Вечером, в восемь сорок пять, на Леноксе был фрак, белый галстук-бабочка, запонки с буквами SPQR, черный жилет и в довершение — черные туфли из лакированной кожи, до блеска начищенные мальчишкой, который приходил раз в неделю. Суда на всех парах неслись в Новый Свет, коммерсанты придирчиво отбирали товар на фабриках Йоркшира, укладчики, звеня молотками, вгоняли костыли, и железные дороги становились все длиннее, чтобы сегодня вечером в центре мироздания — Лондоне — Ленокс стоял у зеркала, готовясь к выходу в свет. Но к стыду ли его или к чести — ни о чем подобном он не думал.

Костяшкой указательного пальца он в последний раз постучал по галстуку-бабочке и легко сбежал вниз. Перед домом уже виднелся заложенный экипаж, но Ленокс вопреки обыкновению не заторопился; он еще раз просмотрел бумаги, аккуратной стопкой лежавшие на столе, спрятал их в коричневый кожаный портфель, облачился в макинтош и только тогда, напутствуемый Мэри, вышел. Случай был особенный.

Члены общества «SPQR», что означало «Сенат и народ Рима», собирались в клубе «Будлз» в просторной зале с окнами на обе стороны. Встречи происходили раз в два месяца, иногда реже, но никогда чаше. Из семи или восьми клубов, к которым принадлежал Ленокс, «Будлз» считался самым престижным, но в нем Чарлз бывал реже всего. Основал этот клуб предок Ленокса, бывший в начале восемнадцатого века премьер-министром Великобритании, маркиз Ленсдаун. Теперь в «Будлз» собирались люди не столь заметные, как в прежние времена, когда Красавчик Бруммель заключал здесь последнее пари перед бегством во Францию, а герцог Веллингтон ужинал в компании двух-трех избранных друзей, надежно защищенный от докучного внимания восторженных толп. Местоположению клуба можно было позавидовать: Сент-Джеймс-стрит, двадцать восемь, — и попасть туда было непросто. Дни, когда клуб из демократической причуды назвали в честь всеми любимого официанта, остались в далеком прошлом.

— Мистер Ленокс, — приветствовал его на пороге Тимоти Квечес, сам по себе достопримечательность, и широко распахнул дверь.

— Спасибо, Кворум! — Почему-то к швейцару прилипло это имя. — Я первый?

— Последний, сэр, за исключением одного.

По особому ударению на слове «одного», Ленокс понял, о ком идет речь. Перескакивая через две ступеньки, он взбежал на второй этаж и с улыбкой открыл дверь в хорошо знакомую комнату, где за круглым столом сидели пятеро.

— Ждем седьмого, как поведал Кворум?

Все поднялись ему навстречу, окружили и, улыбаясь, по очереди пожали руку. Одних Ленокс встречал только здесь, с другими виделся почти каждый день, но все без исключения были его близкими друзьями. К любому из них он мог в любой момент прийти за пониманием и поддержкой. В клуб входили семеро: сам Ленокс; принятый по его рекомендации молодой Джеймс Хилари, член Парламента, пришедший сегодня на свое третье собрание; сэр Джон Бичем, лишь немногим старше Хилари, инженер, подающий огромные надежды ученик Изамбарда Брюнеля; Томас Уэфт — добрый, застенчивый, бедный и очень одаренный (к чести общества, доходное место в управлении военно-морских сил выхлопотал для него член «SPQR»); лорд Хеллам — изобретатель и ученый с властным характером, многим внушавшим ужас (по его рекомендации Мак-Коннелла приняли в Королевское общество); шестой — Френсис Чарлз Гастингс Рассел, представитель либеральной партии и член Парламента от Бедфордшира, специалист по сельскому хозяйству, потомок основателя SPQR, будущий девятый герцог Бедфордский.

Десять минут спустя пришел седьмой член клуба: Эдвард, принц Уэльский, наследник английского престола. Хотя интерес к античности возник у него позже — а членов «SPQR» объединяла любовь к римской истории, — он ревностно занимался в колледже Крайст-Черч, а кроме того, дружил с Френсисом Расселом. То, что по знаниям принц уступал всем присутствующим, не имело значения: перед ним открывались любые двери, как бы плотно ни были они закрыты для денежного мешка или человека, облеченного властью — но властью обычной. Несмотря на искреннюю доброжелательность, Эдвард сохранял едва заметную дистанцию. Других интеллектуальных занятий в его жизни не было: остальное время он, несмотря на свой брак с принцессой Александрой, веселился в обществе женщин и друзей.

— Марий, — обратился к принцу будущий герцог и первым пожал ему руку.

Одно из незыблемых правил «SPQR» гласило: имена несущественны. В эти несколько часов Уэфт и принц — Аврелий и Марий — пожимали друг другу руки как равный равному. Ленокса здесь звали Юлий, и когда принц подошел к нему, царственные губы шевельнулись:

— Итак, Юлий, как движется оксфордское дело?

— Неплохо, — опешив на мгновение, сказал Ленокс.

— От всей души желаю удачи. Это все-таки Англия…

Они начали встречу ритуальным бокалом вина с медом — римским напитком, который шеф-повар «Будлз» готовил заранее. Рассел произнес традиционные слова:

— Джентльмены, рад снова приветствовать вас в нашем маленьком клубе! Сегодня вечером мы чествуем давно ушедших в небытие за ту радость и мудрость, которые они внесли в нашу короткую жизнь. Выпей со мной сейчас и будь моим другом вечно!

На ужин подавали суп, рыбу, стейк и, наконец, знаменитый апельсиновый десерт «Будлз», сочетавший бисквит, апельсины, лимоны и взбитые сливки, — с бокалом шампанского это было восхитительно. Предмет их общего интереса за столом старались не затрагивать — главные темы полагалось обсуждать после застолья. Пока же говорили о политике, лошадях, общих знакомых, охоте и крикете, о книгах и жизни присутствующих. За десертом каждому надлежало высказать похвалу и восхищение в адрес сидящего слева. Кратко, искренне и остроумно говорил Ленокс об инженере Бичеме, а сам выслушал панегирик от Уэфта.

Но вот пришел долгожданный час — час бренди. Чувствуя свою почетную миссию, расстегнув манжеты и удовлетворенно вздыхая, они пригубили славный напиток, сопровождаемый славной речью. Сегодня был черед Уэфта, и молодой эрудит в красках и образах поведал им о роли сплетни во втором заговоре Катилины (Уэфт был большой поклонник Цицерона). Речь заслужила бурные аплодисменты и столь же бурное обсуждение. Даже принца заинтересовала небольшая деталь в истории сената, и все отметили безусловную уместность его вопроса. Ленокс поспорил с Уэфтом о переводе одной строчки из Саллюстия, и присутствующие в целом приняли его сторону, хотя Уэфт остался при своем мнении.

Хеллам достал приобретенную им на аукционе чрезвычайно редкую римскую монету и открыл повестку дня заявлением, что дарит ее обществу «SPQR». Последовала череда тостов, подарок встретили с большим воодушевлением.

— Серебряная дидрахма с изображением императора Клавдия, — авторитетно заявил Хеллам (он считался знатоком в таких вещах). — Видите, край неровный, а вот — Клавдий на квадриге. Мои гости из сорок шестого года нашей эры. Редчайшая из античных монет.

— Где же мы будем ее хранить? — спросил Хилари.

— Если дворец для этих целей подойдет, я могу взять на себя ее хранение и доставку. Буду привозить на каждое собрание, — предложил принц, с достоинством повернув к нему голову.

Никто не возразил, хотя Хеллам заметно пал духом: по правде сказать, они много и с энтузиазмом обсуждали возможную коллекцию «SPQR», и основной спор разгорелся из-за места: Оксфорд или Кембридж — где будет храниться пока еще не существующий архив.

Потом Рассел внес предложение ограничить число единовременных членов общества восемью, сделав исключение лишь в том случае, если наследник кого-нибудь из присутствующих — сын или внук — продемонстрирует интерес к римской истории и необходимые знания, чтобы быть принятым в союз.

Тут мнения разделились. Фракция в составе Ленокса, Хилари и Бичема предлагала повысить квоту до, скажем, двенадцати (но ни в коей мере не делать выполнение квоты обязательным). «Что, если появится сразу два достойных кандидата?» — говорили они. Рассел настаивал на том, что психологическая совместимость важна ничуть не меньше, чем знания, и что стань союз больше, узы дружбы, которыми все они так дорожат, ослабнут. Принц, Хеллам и Уэфт разделяли обе точки зрения, однако Уэфт склонялся к позиции Рассела, Хеллам — к противоположной, а принц решил воздержаться. Рассел, который рассчитывал на то, что решение будет принято единогласно, сперва досадовал, затем смирился и пошел на компромисс, приняв за максимум девять человек. Число определилось после того, как все признали, что найти трех достойных кандидатов им не удастся за всю жизнь. Впрочем, добавил Уэфт, у них и сейчас ни одного подходящего кандидата на примете нет, да и в ближайшем будущем вопрос вряд ли возникнет. Зато все остались довольны дискуссией, затянувшейся на еще один бокал бренди, и о потраченном времени никто не сожалел.

Заключительное слово сегодня произносил Ленокс. Это право давалось каждому по очереди. Вообще-то речь представляла собой не что иное, как тост за продолжение взаимной дружбы. Ленокс вынул и положил перед собой листок бумаги из коричневой папки.

— Джентльмены, — сказал он, — каждые два месяца мы встречаемся здесь, чтобы восславить любимую нами античность. Да позволено мне будет назвать эти шесть вечеров счастливейшими в году. Чтение древних авторов — Вергилия, Полибия, Тацита, Овидия — для меня занятие ежедневное и, стало быть, не редкость. Редкость — оживленные умные беседы с близкими по духу людьми. Редкость — наша непринужденность в краткие часы общения. Редкость — это счастливая возможность, дарованная нам. Как заметил еще Марк Аврелий, жизнь скоротечна, но она сама по себе — счастье и везение. Поднимем же бокалы за то, что наши скоротечные часы осеняет дух веселья и дружбы!

Раздавшиеся аплодисменты означали торжественное, твердое и неподдельное одобрение — все подняли бокалы. Во мраке ночного города маленькое окно их комнаты светилось, как огонь маяка.