С рассвета белые облака недвижно лежали на дальних вершинах. После полудня клубящийся поток потянулся вниз.

– Хлынет дождь, пригонит мальчонку обратно, – сказала тётушка Этери.

Дождь хлынул долгий и яростный. Струи громко били по крыше, словно хотели ворваться в дом.

– Ты кто?

– Я – Михейка. Микаэл моё имя.

– Стой, где стоишь, порога не переступай. Как пролез?

– По сточной трубе. Да ты сама кто такая, чтобы расспросы вести? – Михейка в любое мгновение готов был ринуться вниз и скрыться.

– Я-то хозяйка, а что за змея вползла в крепость по трубам, это ещё надо выяснить. Я тебя задержала.

– Сама зачем взгромоздилась на стол, мышей испугалась?

– Какие мыши? Слышу, орудует кто-то внизу, захотела в оконце на помощь позвать, да любопытно стало.

Девчонка, не намного старше Михейки, стояла на столе и держалась рукой за оконную нишу, расположенную под потолком.

– Ладно, заходи, – сказала она строго. – Вижу, что оружия при себе не имеешь, а я имею. Помни про это.

Девчонка спрыгнула на пол, и тут Михейка увидел, что глаза у неё синие, как камень сапфир.

– Ты Нино?

– Смотрите, и в крепость он лаз отыскал, и меня знает.

– Ещё бы не знать. Первое, я и есть тот раненый, которого ты под деревом обнаружила. Второе, Липарит об одной тебе думает, камни называет твоим именем. Раньше камни как назывались? «Ночная звезда», или «Гневное око», или «Отблеск луны в полнолуние». Теперь называются «Мерцхали Нино».

Нино опустилась на лавку, перекинула за спину косы.

– Тебя послали, чтобы ты рассказал мне об этом? – спросила она с вызовом.

– Ничего не послали. У Липарита своё здесь дело, у меня, на особь, своё. Узник в Верхней содержится. Можешь свести меня с ним?

Нино расхохоталась. Кровь отхлынула от лица мальчонки. Губы скривились. Белыми пятнами проступили скулы.

– Думаешь, если узник, то непременно враг. Какой он враг, если нет у нас войска. Родины, дома, родных – ничего у нас нет.

Нино оборвала смех.

– Я потому, – сказала она тихо, – что сама взаперти сижу. Мне ли другим помогать? Да и не пошла бы я против отца. Он в крепости главный, за всё в ответе. Заточён твой узник в верху южной башни, во двор не выходит. Вот и весь сказ.

– Какая на нём вина, что так крепко держат?

– Тайный он узник. Заточён по приказу амирспасалара. Сам отец ничего другого не знает.

– Понятно, – Михейка потёр кулаками виски. – А тебя за какую провинность заключили вместе с горшками?

В нишах и на лавках вдоль стен стояли кувшины с мыльными жидкостями и благовонными умащениями.

– Маленький, чтобы понимать.

– Я в пять лет заглянул первый раз в глаза смерти. Запамятовал, когда значился в маленьких.

– Не ты один. Ладно, скажу: замуж идти неволят.

– Ух ты! – присвистнул Михейка. – Липариту тогда погибель. Да чего дожидаться? Бежим. Вис за Рамином через трубы сбежала. Сток сухой. Вниз ползти – не вверх взбираться. Мигом в ущелье окажемся.

Михейка потянул Нино к спуску в подвал.

– Пусти, – вырвалась Нино. – Названый отец мне родных отца с матерью заменил, когда их порубили сельджуки. Мне ли забыть о доброте и опозорить его дом?

Михейка хотел возразить, но опустил голову и промолчал. В сказанном заключена была правда.

– Ты обо мне не печалься, – сказала Нино. – Меня до поры закрыли, пока выправляют поломанную у раковины трубу. Выправят – выпустят. Остаться без бани не пожелают.

– В другое место запрут.

– И в другом продержат не целую вечность. Всё равно не вырвут согласия на ненавистную свадьбу. Понял?

– Понял, передам, кому надо. Ты же узнику поклонись.

– Об этом молчи. Ступай. В крепости больше не появляйся, первая подниму крик.

– Мир стоит до рати, а рать до мира, – произнёс Михейка. Такими словами князья на Руси предлагали друг другу покончить с усобицей и заключить мир.

Михейка выбрался из бани тем же путём, каким проник.

Громада южной башни висела над самым высоким обрывом. Стены из булыги и бутового камня поднимались на высоту в сорок локтей. Навесные бойницы отсутствовали. Башня слепо помаргивала узкими щелями, прорезанными на верхних ярусах. Кровлю обегал зубчатый венец.

«Евсю закрыли на четвёртом ярусе, на третьем расположились воины. В бойницы ласточка с трудом пролетит», – прикидывал Михейка. Он поднялся на противоположный склон и занял место в кустах против башни. Мысли потекли невесёлые. Как Михейка ни прикидывал, как ни считал, башня никаким расчётам не поддавалась. Подкоп сквозь толщу скалы не пробить, кровлю не разобрать, с воинами в одиночку не справиться. «Вся надежда на господина Шота, если захочет противоборствовать самому амирспасалару».

Михейка раздвинул кусты и выпрямился в рост. Нужно было подать Евсе знак, чтобы он знал и надеялся. Только как это сделать? По-грузински крикнуть – стража поймёт. По-русски – Евсю выдать, навлечь на него новые беды. Времени на раздумья оставалось в обрез. С гор наползали тучи. Земля и небо притихли, как бывает перед большим дождём. Хлынет дождь – сквозь ливень звукам трубы не пробиться, не то что крику. И тут Михейка запел. Он затянул без слов, одним голосом, любимую песню Юрия Андреевича о подвигах Добрыни, неустрашимого богатыря. Из бойницы на верхнем ярусе выпал камушек, потом ещё и ещё один.

Евся услышал. Он принял сигнал.

Вестники шли по грузинской земле, трубя в трубы и созывая народ. «Радуйтесь, люди – апхазы, грузины, раны, кахи и месхи! Мощью своей, силой духа и разумом царь царей Тамар одолела врага. Храбрые рати сокрушили все вражьи крепости, прошли по городам и селениям и захватили большую добычу». Люди слушали, плакали и ликовали. Рыдали в голос, оплакивая погибших. Радостными возгласами приветствовали победу.

«Осенённые счастьем Тамар, малочисленные победили многочисленных! – продолжали вестники. – Витязи царя царей показали себя по-обычному. Они рассеяли неприятеля, как соколы куропаток, как барсы джейранов. Они обратили сельджуков в бегство и доставили превозносимой изо дня в день Тамар несчётное множество людей и коней».

«Лев по когтям узнаётся, а Тамар по делам, – записал в тетради придворный историограф Басили. – Кто пожелает знать, пусть посмотрит города, крепости и земли, принадлежавшие султанам и ею взятые, пусть узнает о наложенной дани».

Караваны с богатым грузом потянулись в Тбилиси. Были в тюках золото в слитках и драгоценная утварь, были уборы из жемчуга и каменьев, аксамит и виссон, шёлк и парча, затканная золотой и серебряной нитью. Были шлемы и сабли испытанные, кольчуги из мелких стальных колец, посеребрённые щиты. В сосудах из золота и серебра благоухали смолы алойных деревьев.

Поверх тюков, ларцов и корзин лежала добыча главнее всех прочих – знамёна, отнятые у врага.

В память победы царица цариц раздавала захваченные богатства. Каждого, кто отличился в бою, нашла её щедрость. Наградой вельможам служили земли, крепости и селения. Воины из простых получили звание азнауров. Неимущие сделались сильными. Сильные укрепились, стали ещё сильней и богаче.

Радовались, веселились, охотились, пировали. Ходили слухи о предстоявших состязаниях, о раздаче новых наград.

В самый разгар веселья из дальних странствий возвратился Чахрухадзе. Он отсутствовал достаточно долго, чтобы многие при дворе успели забыть о нём. Но тот, кто знал и любил его умную речь и пылкие строфы, обрадовался его приезду, как собственной удаче.

В честь поэта-скитальца Закарэ Мхаргрдзели устроил пир. Сам Давид Сослани почтил дом амирспасалара своим присутствием. Но государь пробыл недолго. Едва начали обносить третьей переменой, он пожелал счастливого пирования, распрощался и ушёл. Всем было известно, что супруг царицы цариц называл пиры «самым пустым расточительством времени».

Пировали весело. Время расточали бездумно.

«Тяжелее горы лежали на столах сокровища и богатства, казна и драгоценности, и легче соломинки были заботы пирующих», – сказано в поэме о Вис и Рамин.

За окнами, обращёнными к Мтквари, висела непроглядная тьма. В пиршественном зале царил яркий день. Семь светильников спускались на цепях с потолка, как семь планет. Бронзовый шар в мелкой резьбе висел в середине и излучал сияние, наподобие солнца. На стенных изразцах отсвечивали золотые, лучистые звёзды.

Разместились за столом без чинов. Вельможные азнауры сидели рядом с поэтами и учёными. Знатность рода ставилась высоко, талант и знания, однако, ценились не меньше.

После ухода Давида Сослани резное хозяйское кресло с высокой спинкой оставалось пустым. Закарэ сидел среди остальных гостей, рядом с почётным гостем. В день возвращения Чахрухадзе передал слово в слово свою беседу с великим князем Савалтом, и амирспасалар остался доволен. За дружеским столом разговор протекал иначе. Чахрухадзе-поэт рассказывал о чудесах, увиденных за лесами.

– Как многие непосвящённые в истину, я представлял северные русские земли дикими и неприветливыми. Я ожидал увидеть шалаши с земляными крышами, в беспорядке разбросанные в лесу. Но стоило лишь вступить в речные ворота Владимира, как нелепость подобных вымыслов сменилась чувством восторга при виде красивого и разумно устроенного города. Храмы поспорят величием с константинопольскими. Дома горожан удобны и основательны. Русские строят жилища из брёвен, так как считают, что в каменных строениях трудно дышать.

– Русские правы, – засмеялся Закарэ и повёл рукой в сторону курильниц.

Вдоль туфовых стен с изразцовыми плитами выстроились бронзовые барсы, лошади, петухи. Сквозь узорные прорези, наподобие пятен на шкуре или разводов перьев, тянулся тонкий смолистый запах и освежал сгустившийся под каменным потолком воздух.

– Что превыше всего поразило твоё воображение? – спросил Шота. Он сидел по левую руку от Чахрухадзе и не сводил с рассказчика тёмных без блеска глаз.

– Поразила грамотность жителей. Даже женщины из простонародья умеют читать и писать. Много тем для размышлений предоставила также рыцарская поэма о походе против степных орд, и, насколько я мог расслышать музыку незнакомого языка, рассказ ведётся взволнованным и высоким слогом. Подобно птице, парит поэт над страной; он видит дальние дали и прозревает толщу ушедших лет, чтобы великие деяния предков постоянно служили примером ныне живущим. Саму неудачу похода поэт использовал для призыва к сплочению и единству.

– Возымел призыв действие? – с усмешкой спросил Закарэ.

– Несомненно, мой господин. Доказательством явился новый поход, собравший под свои знамёна почти всех владетельных русских князей. «Слово поэта – огонь на ветру» – так сказал владимирский историограф.

– Великие слова. Они достойны, чтобы их повторяли! – воскликнул Шота. – Назови нам имя русского собрата-поэта.

– Увы, не сумел спросить. Знаю только, что он спасалар во время войны, поэт и учёный во время мира. Список поэмы мне передали как дар великого князя Савалта.

– Поэма в Тбилиси и ты об этом молчишь?

– Поэма молчит в Тбилиси, Шота, и нужен второй Саргис Тмогвели, пересказавший нам «Вис и Рамин», чтобы поэма заговорила.

Слуги внесли сациви из кур, с толчёными орехами, наполнили чаши. Загремели, загромыхали тимпаны, тонко повела шестиствольная флейта – ларчеми, запели трёхструнные пандури. В зал ворвались танцоры. Понеслись, закружились в вихревой пляске. Замелькали кинжалы, принялись разить плечи и грудь. Светлой молнией нож летел через спину и замирал на ладони танцора. Слуга в тёмном шёлковом ахалухе с трудом пробился сквозь пляску, напоминавшую яростный бой. Неприметной тенью он приблизился к амирспасалару, что-то тихо проговорил. Амирспасалар поднялся и вышел.

Танцоров сменили плясуньи, стремительные и лёгкие, словно ласточки. Запели певцы.

Пир шёл своим чередом, и не предвиделось конца веселью. Звенели чанги – грузинские арфы. Ларчеми и пандури заливались многоголосно. Шут в колпаке с петушиным гребнем дурачился и дразнил гостей. Семь бронзовых светильников обливали светом золотые блюда и чаши в каменьях, кубки из расписного египетского стекла и кувшины грузинской работы с высокими лебедиными горлами, в чеканных узорах.

Тяжелее горы лежали на столах сокровища и богатства. Но верно ли, что легче соломинки были заботы пирующих?

В закрытой от постороннего взора палате Закарэ ожидало письмо. Гонец вручил его слугам как спешное. Закарэ сломал печать, развернул скатанный в трубку лист. Бумага не содержала ни единого знака. Закарэ поднёс лист к курильнице с тлевшими углями. От тепла проступили чёрные буквы, нанесённые раствором нашатыря. Сообщение было столь же коротким, сколь и неприятным: «Гиорги Русский в Византии не появлялся. След разыскать не удалось».

«Поистине, тяжесть забот иногда тяжелее горы», – подумал Закарэ. Он сжёг донесение на жаровне. К гостям вернулся с ясным взором и безмятежной улыбкой.

– Пусть извинит меня мой господин, что докучаю в час отдыха и веселья, но гложет меня забота, чёрную тучу которой способен рассеять только амирспасалар, – такими словами встретил его Шота.

– Какие у поэта заботы? – Закарэ догадался, что разговор получится не из приятных и попробовал свести всё к весёлой шутке. – Мысль не укладывается в слова или слова не подчиняются заданному размеру? Только я всего лишь жалкий спасалар. Полки должным образом выстроить – за это возьмусь. Выстроить в ряд слова, увы, не сумею.

Шота шутки не поддержал.

– Мне случайно стало известно, что человек, спасший мне жизнь, заключён в крепость Верхняя, неподалёку от Тмогви. Ряды из слов не понадобятся. Одно слово амирспасалара способно вернуть узнику волю и снять тяжесть с души поэта, – произнёс Шота твёрдо.

– Откуда у тебя подобные сведения?

– Я сказал: «Мне случайно стало известно».

Улыбка сохранилась на мужественном, красивом лице амирспасалара. Только взор сделался твёрже стали.

– Забудь, что узнал, забудь об этом человеке.

– Моя просьба обращена теперь не к амирспасалару, а к близкому другу.

– Шота Руставели в скором времени займёт пост верховного казначея и получит кресло в дарбази. Плохой из него выйдет сановник, если он не усвоит простую истину: у дружбы нет власти над делами и тайнами государства.