В малой столовой палате трапезничали чинно. Разговоры велись негромкие, здравицы не возглашались. Слуги в красных кафтанах бесшумно ступали по войлочному ковру, несли на серебряных блюдах жареных уток. Огромный осётр покоился среди Ломтиков овощей, горкой чёрных жемчужин лежала рыбья икра.
– Прости, дорогой гость, что не сумел подобрать сотрапезников, – обратился князь Всеволод Юрьевич к сидевшему по правую руку Чахрухадзе. – Из всех я один по-гречески говорю, и придётся тебе со мной поскучать, другие не сумеют принять участие в нашей беседе.
Не нужно было обладать разумом мудреца, чтобы уяснить смысл сказанного: «Ты, мол, дорогой гость, прибыл к нам без посольских грамот, потому принимаем тебя, как гостя, не как посла. А если есть что сказать, говори без опасений, никто другой не поймёт».
– Моё сердце преисполнено великой благодарности к государю, – склонил голову Чахрухадзе. – О радушном приёме, оказанном мне во Владимире, надеюсь поведать во всех подробностях царю царей Грузии солнцеликой Тамар.
– Про деяния царицы наслышаны. Печётся она о пользе государственной, хозяйство наладила крепкое, взрастила военную мощь. Соседние страны нападать опасаются, сами в опаске живут. Ладным ли оказался помощником для царицы второй её муж?
«Князь тонкий политик, – обрадованно подумал Чахрухадзе. – Он рассчитал, о чём пойдёт речь, и, первым начав о браках, дал мне понять, что не противится разговору».
Вслух Чахрухадзе сказал:
– Бесконечно тронут добрыми словами, произнесёнными государем. В Грузии царицу Тамар называют «солнцем, затмившим сияние остальных светил». Осетинский царевич Давид Сослани на нашем небосклоне – луна.
– Взошедшая взамен закатившейся, – без усмешки проговорил князь.
Наступила трудная часть разговора, и подбирать слова Чахрухадзе начал с осторожностью.
– Мало найдётся в мире витязей, чтобы превзошли отвагой и доблестью князя Гиорги Русского, – сказал он после непродолжительного молчания. – Однако брак заключён был поспешно. Царица Тамар, лишившись отца, уступила настойчивым просьбам вельмож, хотя её чуткое сердце восставало против необдуманного союза. Царица Тамар и князь Гиорги остались друг другу чужими. Несмотря на многие достоинства князя Гиорги, с жёсткими чертами его характера царица цариц примириться не захотела. Последовало расторжение брака.
– Нравом племянник повторил отца. Во всём был велик князь Андрей Юрьевич, сводный мой брат. Только одно неприемлемым было – гордая самовластность. Хотел, чтобы всё по единой его воле свершалось, страшен делался от возражений. Как же случилось, что отосланный три года назад в Византию племянник дважды в нынешний год являлся с войсками? В западных землях крест целовали ему на верность. В кутаисском дворце венчали на царский престол.
– Царица Тамар усмирила заблудших и неразумных мудрым и ласковым словом. Там же, где разум оказался бессилен, заговорили мечи, – смущённо сказал Чахрухадзе. Выходило, что князь Савалт за своими лесами далёкими знал о восстании, усмирённом с немалым трудом. – Коронация князя Гиорги произошла против права, действия не имела. Бунт потерпел поражение. Главари в знак раскаяния явились с верёвкой на шее и молили милостивую царицу сохранить им жизнь. Когда этим летом князь Гиорги отважился на вторую войну, то, кроме кучки воинов, переданных ему азербайджанским правителем, у него под началом никого другого не оказалось.
– За развод с племянником царицу не осуждаю, – проговорил Всеволод Юрьевич. – Руководствовали её поступком государственные интересы. Но и на Руси князю Юрию не уготован удел. Владимирским княжеством я владею по праву и закону, согласно завещанному. От права не отступлю. Много тому примеров, как дядья с племянниками кровавые войны вели. Мой отец, великий князь Юрий, прозванный Долгоруким, бился за Киевский стол с сыном старшего брата, Изяславом Мстиславовичем. Отец царицы Тамар также с племянником сражался кровопролитно и, победив, поспешил противника обезвредить. Царевича заключили в темницу и выкололи глаза. Вон боярин Михаил Борисович воротился недавно из западных стран, – князь кивнул на сидевшего по левую руку тучного человека в златотканом кафтане.
Чахрухадзе давно стало казаться, что вельможа прислушивается к их беседе и князь знает про это.
– Сказывает Михаил Борисович, что английский король Ричард, прозванный Львиное Сердце, отправился впереди войск в крестовый поход на Восток против неверных. Так меньшой его брат только того и ждёт, чтобы погиб благородный Ричард или в плену оказался. Королевич тогда престол для себя отберёт в ратоборстве с племянником. Я князю Юрию зла не желаю, пусть, однако, живёт на чужбине и не искушает судьбу. В русских землях я раздора не допущу, достаточно натерпелись лиха. Раздор изнутри подтачивает государство, как ржа точит меч или плуг.
– Великую истину вымолвил государь. Внутренние войны истощают страну. В единстве – крепость и сила.
Острая тема пошла на убыль. Главное было произнесено и услышано: князь занят устройством своего государства, зла племяннику он не желает, но и не порушит из-за него добрососедские отношения. Полки поднимать на Грузию не собирается.
«Судьба князя Гиорги легче пушинки на весах его беспокойства», – подумал Чахрухадзе.
Слуги обнесли гостей просоленными хрящами и разварными грушами, наполнили кубки янтарным, пенистым квасом.
– Один песнотворец пристыдил нас, князей, что за мелкими распрями забываем про общие для Руси нужды, – усмехнулся вдруг князь. – Песнотворец сам не раз в походах копья ломал, так, верно, про эти дела понимает.
Князь назвал имя поэта-воина. Чахрухадзе не разобрал, переспросить не решился.
– Про «честь», да «хвалу», да «хулу за бесчестье» песнотворец сказывает, что ни слово, а за поиски для одного себя славы осуждает сильно. «Слава, – говорит, – должна принадлежать неделимо всей Руси – нашей родине, всему русскому оружию. Сплачивайте, князья, воедину силу разрозненную».
– Замечательную мысль провозгласил поэт, – живо откликнулся Чахрухадзе. – Как называют его сочинение?
– «Слово о полку Игореве» называют. Про неудачный поход Игоря Новгород-Северского там сказывается-поётся, и слава возглашается всему храброму воинству. Если интерес появился, передам тебя доброписцу Кузьме, пусть покажет, над чем сидит день-деньской и по ночам возжигает светильник. Ещё при убиенном брате, Андрее Юрьевиче, затеял Кузьма летописание и собирательство книг. По моей воле продолжил братнино начинание. Ныне одних греческих книг скопилось в палатах несколько сотен.
Князь поднялся. Все, кто сидел за столом, вскочили, принялись кланяться, благодарить.
– Благодарю государя за великую честь и интереснейшую беседу, – поклонился Чахрухадзе вместе с другими.
– Ступай, дорогой гость, огляди наше книжное богатство. Меня же не обессудь, что трапезу покидаю. Дела ждут. Отмерены они полной мерой на каждый день.
Князь удалился. Слуги в красных кафтанах провели Чахрухадзе в просторное помещение с тремя слюдяными оконцами. Князь не напрасно упомянул о «книжном богатстве». На полках, столах, на крышках больших сундуков – повсюду лежали книги. Большие и малые, оплетённые в кожу поверх деревянных дощечек, с застёжками из меди или серебра, в золочёных окладах.
Худой высокий старец в тёмном одеянии, наподобие рясы, сидел перед подставкой для книг, сгорбившись и скрестив на груди руки. Седые волосы, перетянутые через лоб ремешком, свисали вдоль впалых щёк длинными прядями. Это и был Кузьма.
Увидев вошедшего Чахрухадзе, Кузьма поднялся, низко, но сдержанно и с достоинством поклонился.
– Княжий слуга упредил, что гость высказал пожелание рассмотреть Владимирский свод. Работа, однако, не завершена. – Кузьма указал на книгу, раскрытую на подставке, придвинул для гостя резное кресло. – По велению князя Всеволода Юрьевича затеяно свести в единую книгу-свод события, записанные по разным летописям, и расположить в должном порядке, какое за каким следовало. Прежде чем свод пополнить, я рассказ одного летописца сверяю с тем, как о том же другая летопись повествует. Сверку делаю, чтобы правду не обойти, по кривой дорожке не углубиться.
– На многие годы, должно быть, рассчитан великий труд.
– Что я не успею, выученики довершат.
– Вернее сказать – продолжат. История народа, как и сам народ, никогда не придёт к завершению.
Чахрухадзе занял предложенное кресло, не спеша, с удовольствием тронул желтоватый с ворсинками лист пергамента, перевернул несколько страниц. Перед глазами потянулись ровные строки чётких, чуть угловатых букв, схожих с греческими. Как военачальники впереди полков, торжественную поступь абзацев открывали большие красные буквицы в венке из трав и цветов. Книга была лицевая, снабжённая цветными рисунками – миниатюрами с изображением лиц, принимавших участие в действии. Быстрые, подвижные фигурки разрывали мерный бег строк. Мчались кони, взмахивали мечами всадники, трубачи, уперев руку в бедро, трубили в длинные трубы, охотники натягивали тугие луки, стремглав убегали звери. Внезапно всё замирало. Возникал величавый храм или ступенчатый трон с недвижно сидевшим властителем.
– Князь Андрей Юрьевич Боголюбский, великий государь, возвеличивший Владимир, – сказал Кузьма. Он увидел, что взгляд гостя задержался на странице, где шло повествование о возвышении Владимира. Миниатюра изображала Андрея Юрьевича в великий для него час. Князь восседал на троне торжественно и неподвижно. С плеч ниспадала мантия, скреплённая возле ворота драгоценной застёжкой. В руке был зажат вознесённый вверх меч – знак княжьей власти и неодолимого могущества.
– Отъезд младшего сына Андрея Юрьевича на княжение в Новгород, – пояснил Кузьма содержание следующего рисунка.
– Князя Гиорги, первого мужа царицы Тамар?
– На Руси его зовут Юрием, как деда звали.
Разговоров о князе Гиорги на сегодняшний день Чахрухадзе хватило с избытком. Он откинул назад десять или более страниц. Увидел женщину, склонившуюся над гробом. Женщина плакала. Маленький беглый рисунок передал неутешную скорбь с такой выразительностью, что казалось, даже складки просторного одеяния струятся наподобие слёз.
– Чьей вдовьей печалью наполнил летописец страницу?
– Безвременно скончался князь Изяслав Мстиславович, двоюродный дядя Юрия, Гиорги, по-вашему. Смерть в одночасье случилась, никто не ждал. У гроба рыдает супруга князя, царевна Русудан из Обез. Года в жёнах не проходила, как оказалась вдовой. Неутешным, сказывали, было её горе.
– Русудан, тётка царицы Тамар? – спросил Чахрухадзе.
– О ней речь.
– Не может быть. Всем известно, что царица Русудан была супругой хорасанского владыки.
– Выходит, что по второму разу в Хорасан замуж выдали. – Кузьма отыскал на странице нужные строки, переложил про себя на греческий, вслух произнёс:
– Князь Изяслав Мстиславович взял из Обез в жёны себе царёву дочь. Год указан тысяча сто пятьдесят четвёртый.
– В тот год я только родился, помнить не мог.
– Память книжья прочней человеческой. Записанное – вечно живёт. Однако я слышал, что гость любопытствует разузнать о походе Игоря Новгород-Северского. В тысяча сто восемьдесят пятом году был поход.
Кузьма раскрыл летописный свод на последних исписанных страницах, далее следовали незаполненные листы.
– Это – князь Игорь, – указал на рисунок Кузьма. – Он на коне и ранен в левую руку. Стрелы мечет брат его Всеволод. «Яр туром» его называют за безудержную отвагу. Но не буду сбивать тебя с чувства словами. Смотри.
Летучие чёрные линии и разноцветные пятна – красные, зелёные, жёлтые – складывались в фигуры воинов, одержимых битвой. Сражались пешие, бились и на конях. Над головами реяли стяги: русские с крестом, половецкие с рогатым полумесяцем. Копья молниями прорезали желтоватую поверхность листа, стрелы висели чёрными тучами. Быстрые сцены, словно увиденные на скаку, следовали одна за другой и собирались в единое действо. Длился бой, смертный, жестокий. Чахрухадзе стало казаться, что можно расслышать лязг мечей, вскрики раненых, треск ломавшихся копий. Но вот и последний рисунок. Он отличен от остальных. На прежних действие происходило, на этом к действию лишь готовились. Два знатных воина собрались вскочить на коней. Один ухватил лошадь за холку, другой вдел ногу в левое стремя. Правое поддерживал коленопреклонённый оруженосец и, что удивительно, не столько оказывал помощь своему господину, сколько стремился привлечь внимание к стременам.
– После того как князей неудача постигла, в тот же год ударил по струнам вещий воин-песнотворец, и услышала его Русь.
Кузьма указал узловатым пальцем на рисованные стремена:
– Великой храбростью отличались воины княжьих дружин.
Песенные строки Кузьма проговорил по-русски. Слов понять Чахрухадзе не мог. Но звуковой лад он расслышал.
Движение строк напомнило мерную рысь: скачет отряд, тешатся всадники удалой, воинской песней.
– Одно плохо, – по-гречески продолжил Кузьма. – Захотели Игорь и брат его Всеволод помериться силами с половецким войском в особицу, не созвав остальных. Возжелали князья дойти до края степей, зачерпнуть шеломами воду из Дона. В одиночку идти – общее дело порушить, полки, как скошенную траву, под копыта вражьей конницы положить. Так и вышло. В первом бою князья победили. По второму разу возле реки Каялы сошлись. Половцев собралось видимо-невидимо. Тьма. Перед несметной ратью одним, без подмоги, как устоять?
Чёрная земля под копытами костьми была засеяна и кровью полита: горем взошли они по Русской земле.
Однако неладное произошло, – спохватился Кузьма. – Я в увлечении заговорил на языке гостю чужом.
– О, продолжай, пожалуйста. Стихи воздействуют на душу подобно музыке. Но скажи, кого воспевает поэт – князя Игоря?
– Нет, не одного Игоря, – подумав, ответил Кузьма. – Хотя много о нём сказывается-поётся: как решил единолично в поход идти, как бился вместе с дружиной, не пожелав спасения одному себе, в плен попал и бежал из неволи. Супруга его, дочь Ярослава Осмомысла Галицкого, вымолила князя у солнца, Днепра и ветра. Песнотворец величает её ласково Ярославной, по имени отца, по отчеству.
– Значит, взоры поэта прикованы прежде всего к страждущей и верной супруге?
– Нет, не к одной Ярославне. Набатом прогремели слова, что вложил песнотворец в уста Святослава, великого князя Киевского. Обратился великий князь к двенадцати русским князьям с призывом. Никого из могучих князей не забыл. У Всеволода Юрьевича Владимирского дружины способны Волгу вёслами расплескать. Дон шеломами вычерпать. Если выставит Ярослав Осмомысл Галицкий все полки, то покрепче железных ворот преградит дорогу врагу.
Кузьма перевёл дыхание.
Вновь указал на рисунок с чётко обозначенными стременами.
– Чтобы гостю понятно было, так я скажу: песнотворец устами великого князя призвал всех князей вступать в стремя для дальних походов одновременно. Вместе – не порознь действовать. Слово, песнотворцем произнесённое, помчалось по всей Руси, как огонь на ветру. Стремя сделалось знаком единства, в летопись перешло.
– Как замечательно ты сказал: «Слово поэта – огонь на ветру». Великим смыслом наполнено сказанное, до конца дней в душе сохраню. Так, значит, главный герой – Киевский князь?
– Нет, не он.
– Кто же тогда, если не Игорь, не супруга его княгиня и не великий князь?
– Сама земля Русская, от края её и до края. К ней все чувства обращены. Песнотворец обернулся соколом или орлом, под облака взмыл, увидел земли бескрайние, реки могучие, города устроенные, немеренные леса. Он заглянул зорким оком во времена стародавние, минувшие. Возвернулся в сегодняшний день. Увидел, что люди нуждаются в мире, земля родная – в защите. Ещё он увидел, что земля со своим народом единым дыханием живёт, единой болью болеет, единой ликует радостью. Птицы и звери удерживали князя Игоря от необдуманного похода. Небо грозу наслало, солнце затмилось средь бела дня. Не послушался князь. На чужбине звери и птицы враждебными стали. Дождь не струями водяными – стрелами пролился. Степная трава копыта коня опутывала, когда князь уходил из неволи. Вот мчатся Гзак с Кончаком, половецкие ханы, по следу за Игорем. Притихла степь, притаились птицы, одни змеи-полозы переползают с места на место.
«По-о-лозы по-о-олзали», – протянул Кузьма последнюю строку.
По-настоящему, гусельным перезвоном сопровождаться был должен песенный сказ.
Заворожили Чахрухадзе звуки-звоны. Взяли в плен мерные строки, то и дело менявшие поступь, созвучные друг с другом слова. Он покинул книгохранилище с желанием прочитать поэму, переложенную от первой до последней строки на грузинский язык, как были переложены греческие и арабские книги или персидская поэма «Вис и Рамин».