Тайная история красок

Финли Виктория

Глава 3

Белый

 

 

В то утро молодой американский художник с мудреным именем Джеймс Эббот Макнейл Уистлер был несколько бледен. Ну да, как сказал один из его приятелей без малейшего сочувствия, «он же рисовал эту девицу в белом целые дни напролет». В западной культуре женщина в белоснежном одеянии часто воплощает чистоту; понятное дело, что и сам белый цвет стал символом непорочности. Хотя, например, в Китае и Японии белый ассоциируется с болезнью и даже с похоронами, это цвет смерти и траура. Кстати, для некоторых белил это вполне справедливо, но не будем забегать вперед. Возможно, у Уистлера голова кружилась именно из-за белой краски, которую он использовал, когда рисовал платье модели и светлую драпировку за ее спиной, хотя ярко-рыжие волосы девушки и призывно распахнутые алые губы тоже играли не последнюю роль.

Белую краску можно сделать из мела, цинка, бария, риса, морских окаменелостей и еще много из чего. Голландский художник Ян Вермеер, на картинах которого мы видим особый светящийся белый, разработал собственный фирменный рецепт: он добавлял в краску алебастр и кварц, крошечные кристаллики которого отражали свет, создавая блики. В 1670 году художник создал портрет молодой женщины, сидящей за клавесином; кстати, этот инструмент еще называли вирджинал (от «virgin» — дева, барышня), поскольку чаще всего на нем играли юные барышни. Мыслями девушка витает где-то далеко, и чтобы, глядя на ее мечтательное выражение лица, зрители не засомневались, уж не хочет ли она расстаться с девственностью, Вермеер поместил над ее головой Купидона. Самое восхитительное в картине — это свет. Комната с белыми стенами залита необычным прозрачным светом, струящимся через окно. Благодаря частицам белил и непревзойденному мастерству великого художника возникает ощущение, будто воздух на картине дрожит, и зритель легко верит, что девушка мечтает оказаться подальше от опостылевшего родительского дома.

Самые замечательные, хотя и самые убийственные в прямом смысле слова белила делают из свинца. В течение многих веков европейские художники отводили свинцовым белилам важное место в своей палитре, часто именно с их помощью готовили грунт для будущей картины или, смешивая их с другими пигментами, создавали полутона и световые блики, а также подчеркивали глазные яблоки, чтобы глаза на портрете выглядели как живые. В натюрмортах голландцев свинцовые белила повсюду. Вот поблескивает серебряный кувшин, оскалилась собака, переливаются гранатовые зернышки, сочатся кровью внутренности убитого оленя. Неважно, изображает художник красоту или уродство, — сияние нужно везде.

Белая поверхность отражает лучи всего спектра, но при этом за видимой чистотой скрывалась черная сердцевина, по крайней мере в случае со свинцовыми белилами, ставшими причиной отравления многих художников, рабочих на фабриках, женщин, использовавших это средство в погоне за красотой, и даже детей, которых привлекал странный сладковатый привкус. Вообще-то о ядовитых свойствах прекрасной белой краски писали еще римляне, но почему-то никто не принимал угрозу всерьез.

Так, Плиний в своей «Естественной истории» описал популярные среди римлян благовония и притирания, в том числе и свинцовые белила, отметив, что можно отравиться, если употребить их внутрь, правда, не упомянул о побочных эффектах, возникающих, если свинцовые белила попадут в организм через поры кожи или через дыхательные пути в виде пыли. Во времена Плиния самые лучшие белила производили на острове Родос, и историк описал способ их приготовления: рабочие клали листы металла на емкость с уксусом, в результате химической реакции получался карбонат свинца белого цвета. После этого белила растирали в порошок, из которого формировали тонкие лепешки и высушивали их под палящим летним солнцем. Сейчас свинцовые белила производят по той же технологии, которую описал Плиний: металл плюс кислота равняется краска. Кстати, самое радикальное изменение в рецептуре предложили голландцы во времена Рембрандта. В производстве задействовали новый элемент, причем настолько тошнотворный, что все подмастерья в художественных мастерских буквально приходили в ужас, когда белая краска заканчивалась.

Голландский метод производства белил состоит в следующем. В глиняные горшки, на дно которых наливали немного уксусной кислоты, помещали тонкие листы свинца, свернутые в спираль, после чего подмастерья расставляли горшки друг на дружку в несколько этажей и закапывали их в тот самый секретный ингредиент — свежий лошадиный навоз. При гниении навоза выделяется не только тепло, способствующее испарению кислоты, но и углекислота, которая совместно с уксусной кислотой обуславливает переход металлического свинца в углекислую соль, в результате чего на поверхности пластин образуется толстый белый налет; его-то впоследствии счищали и измельчали. Комнату, где стояли горшки, запирали на три месяца, по истечении этого срока подмастерья наверняка кидали жребий, выбирая несчастного, которому предстоит неприятная миссия. Правда, зато этот бедолага, по крайней мере в первый раз, становился свидетелем настоящего чуда. За три месяца гниющий вонючий навоз, уксус и ядовитый металл вступали в реакцию, и в результате на сером металле появлялись белоснежно-белые хлопья. Это одно из маленьких чудес, которые происходят в коробке с красками. Непостижимым образом (сами понимаете из чего) вдруг получалась конфетка.

Ральф Майер в своем «Руководстве для художника», в главе, посвященной свинцовым белилам, предостерегал: «Не глотайте их и ни в кое случае не дышите свинцовой пылью». А с 1994 года свинцовые белила запрещены к продаже и использованию на всей территории Евросоюза, кроме специально оговоренных случаев. Компания «Винзор энд Ньютон», специализирующаяся на выпуске красок, объявила, что свинцовые белила «будут продаваться в ограниченных количествах только в ряде стран, причем строго в упаковках, недоступных для детей; в магазинах они выставляются в закрытых витринах или же отпускаются продавцом из шкафа», и порекомендовала художникам перейти на титановые белила, настолько непроницаемые, что входящий в их состав пигмент используют и для производства корректирующей жидкости. Как водится, нашлись недовольные этим запретом. В марте 2001 года я познакомился с мастерами, вручную расписывающими фарфор на всемирно известной фабрике «Споуд» в Мидленде. Прошло всего три месяца после того, как им запретили использовать краски на основе свинца. Художники жаловались, что «другие краски не такие живые и яркие». Клэр Бистон, проработавшая на фабрике шестнадцать лет, заявила, что рискуют работники, а никак не покупатели: «А мы постоянно сдаем анализы крови и всегда следим за здоровьем». Она привела в пример коллегу, который недавно вышел на пенсию: этот человек целых пятьдесят два года по пять дней в неделю расписывал готовые изделия ядовитой краской, однако сейчас пребывает в добром здравии. Клэр, как и многие другие художники, готовы рисковать ради результата.

 

Смертельная бледность

Коварнее всего свинцовые белила вели себя, когда их применяли для косметических целей. В 1870 году косметическая компания Джорджа Лэйрда опубликовала в модных нью-йоркских журналах рекламу в виде комиксов. На первой картинке молодой человек спрашивает у дядюшки, как звали «ту приятную юную особу, вокруг которой вились все завидные кавалеры». На следующей картинке мы видим и саму красотку под руку с каким-то джентльменом с густыми бакенбардами. У нее загадочный вид, хотя, возможно, это просто гримаса боли от невыносимо узкого корсета. Дядюшка соглашается, что дама необыкновенно мила, и добавляет: «Но вот молода ли она — это уже другой вопрос». Выясняется, что прелестнице как минимум лет сорок пять и секрет ее популярности, по слухам, кроется в использовании тонального крема с говорящим названием «Цвет юности» (производство компании Джорджа Лэйрда). Дядюшка предупреждает племянника: «Но это строго между нами». Вообще-то ему стоило бы предупредить молодящуюся дамочку, поскольку красота в итоге выйдет ей боком.

Мэгги Анджелоглу в своей «Истории косметики» рассказывает о печальной участи одной домохозяйки из Сент-Льюиса, которая, купившись на рекламу, приобрела сразу несколько тюбиков чудо-средства. Она щедро мазалась «Цветом юности» и в 1877 году умерла от отравления свинцом. Разумеется, бедняжка была отнюдь не первой жертвой. Вообще-то свинцовые белила добавляли в различные благовония и притирания еще в Древнем Египте, в них безоговорочно верили римлянки, их использовали японские гейши — выбеленные лица красиво контрастировали с зубами, которые по тогдашней моде чернили с помощью уксуса. Но даже в XIX веке, когда о ядовитых свойствах свинца уже стало известно, свинцовые белила непременно присутствовали на туалетном столике каждой уважающей себя дамы, независимо от цвета ее лица.

Женщины и сегодня кладут свою жизнь на алтарь красоты: доводят себя до истощения диетами, заставляют пластических хирургов подтягивать кожу так, что она чуть не лопается. Намного ли страшнее смерть от отравления свинцовыми белилами? О, это коварный яд: в начальной стадии, как и при чахотке, отравление свинцом делает жертву более привлекательной. Женщины начинаются казаться бесплотными существами, почти ангелами, но это ловушка, а когда откроется правда, уже может быть слишком поздно.

Я прочла книгу о ядах и представила себя одной из жертв моды XIX века. Если бы я каждое утро старательно наносила «Цвет юности», то сначала ощутила бы легкую апатию, которую, скорее всего, списала бы на слишком тугие корсеты. Затем у меня бы началась бессонница, отчего щеки стали бы впалыми и бледными. Однако кавалеры викторианской эпохи сочли бы меня обворожительной, поскольку идеалом женской красоты того времени считалась мертвенная бледность. Девушка должна быть бледной как мел, но при этом миленькой, этакая Белоснежка. Потом меня перестали бы держать ноги, я все больше времени проводила бы в постели, как страдающая от чахотки героиня известной оперы. На этой стадии пришлось бы выбирать одежду с длинным рукавом, чтобы спрятать крошечные синие прожилки на запястьях — это свинец накапливается в тканях. По крайней мере, под платьем никто не заметит такие же прожилки и на щиколотках. Меня давно уже мучают запоры, а теперь к ним прибавится мучительная рвота, а вскоре я не смогу мочиться. Да, я знаю, звучит не слишком аппетитно, но это лишь цветочки, поскольку постепенно разрушатся почки и появятся симптомы, которые мягко описывают термином «поведенческие аномалии». Мучения умирающего от чахотки ничто по сравнению с агонией женщины, втиравшей в щеки свинцовые белила в огромных количествах. Интересно, в какой момент я бы заподозрила, что что-то не так?

У этого заболевания есть два названия: плюмбизм (по названию химического элемента — плюмбум) и сатурнизм, поскольку свинец традиционно ассоциируется с Сатурном, а людей, рожденных под покровительством этой планеты, обычно отличает мрачность. Популярным лекарством в то время был литр молока, который следовало выпивать ежедневно. В начале XX века французский токсиколог Жорж Пети провел целый день на фабрике по производству свинцовых белил и составил отчет о мерах предосторожности, которые там предпринимают. Рабочим трижды в день выдавали молоко: в шесть утра, в девять утра и в три часа дня. Казалось бы, типичный эффект плацебо: дескать, даем вам одну белую субстанцию, чтобы свести к минимуму вред от другой белой субстанции. Но на самом деле в молоке содержится прекрасное натуральное противоядие — кальций, так что употребление молока было наиболее эффективной защитной мерой до внедрения на производстве респираторов. Кроме того, рабочие растирали вручную свинец рядом с открытым огнем, чтобы восходящий поток теплого воздуха уносил частицы свинцовой пыли.

 

История скелетов

Свинец не только ядовит, он еще и не особо стабилен при использовании растворителей на водной основе. Когда Ченнини описывал эту «сверкающую» белую краску, то предупреждал, что ее по возможности стоит избегать, поскольку со временем она почернеет. Известно много случаев, когда художники пренебрегали этим советом, и в итоге карбонат свинца при взаимодействии с сероводородом образовывал черный сульфид свинца. Однако самый поразительный пример, наглядно иллюстрирующий подобный процесс, я наблюдала на картинах, сделанных за шесть столетий до Ченнини, в священных пещерах Дуньхуана в западном Китае.

Сегодня Дуньхуан — это отдаленный городок в провинции Ганьсу, в тысяче восьмистах километрах от начала Шелкового пути в городе Сиань (примерно час на самолете). Если бы не знаменитые пещеры, о Дуньхуане никто бы и не вспомнил, но в VIII веке в этом крошечном оазисе посреди пустыни Гоби бурлила жизнь. Дуньхуан был одним из самых оживленных городов в Китае, полным купцов, монахов и попрошаек. Здесь Шелковый путь разделялся на южную и северную ветви, поэтому Дуньхуан прославился на всю страну изысканной кухней, отличными рынками, и, что особенно важно, любой из жителей и гостей Дуньхуана имел возможность улучшить свою карму, пожертвовав деньги на создание фресок.

Пещеры Могао расположены в двадцати километрах от Датуна. Путь к ним лежал через пустыню, где сейчас обнаружены многочисленные захоронения.

В наши дни китайское правительство рекламирует пещеры Могао как своего рода художественную галерею, настоящую жемчужину в пустыне, поскольку стены пещерного храмового комплекса богато украшены фресками, но тринадцать веков назад это было священное место. Одно время там насчитывалось около тысячи пещер, фрески на стенах которых датируются V–XI веками. Большинство фресок оплатили люди, пытавшиеся вступить в сделку с богами, частенько при заключении подобных соглашений оговаривались условия: «Обещаю оплатить роспись новой пещеры, если благополучно доберусь с караваном до Кашгара/если у меня родится сын/если мне достанется наследство». Но часть пещер, разумеется, расписывали исключительно из высоких побуждений, и те фрески, которые олицетворяют торжество духовности над приземленными интересами, вышли лучше всего.

Еще в 1970-х пещеры посещали лишь некоторые счастливчики. Питер Хопкирк в своей книге «Заморские дьяволы вдоль Шелкового пути», вышедшей в 1979 году и посвященной набегам на древнекитайские города, описал, как случайно оказавшиеся в этих краях туристы и ученые на свой страх и риск лазали по хлипким помостам из пещеры в пещеру, при свете факелов разглядывая, как на потолках на лазурном фоне порхают небожительницы, прекрасные небесные танцовщицы аспары, или же оживает в картинках история о том, как Будда Шакьямуни накормил своей плотью тигрицу, чтобы та смогла выкормить погибающих от голода тигрят.

Сейчас пещеры превратились в подобие мотеля. Им снаружи придали квадратную форму, оштукатурили, а входы закрыли металлическими дверьми с номерами, как в отелях. Молодые девушки-экскурсоводы в коротких бирюзовых юбочках ходят туда-сюда с факелами в руках, показывая всем туристам одни и те же десять пещер. Каждый год маршрут меняется, чтобы сохранить фрески. В летний день в тесных пещерах жарко, как в сауне.

Похоже, девушке, которая сопровождала нашу группу, работа надоела настолько, что она даже не заходила с нами внутрь, а потихоньку дремала, прислонившись к двери, пока самостоятельные туристы переходили из одной пещеры в другую. Но ее скука не была заразной, поскольку, стоило грязной двери открыться, за ней оказывалась настоящая сокровищница, праздник для глаз. Мы любовались на будд, нарисованных ярко-малахитовой краской, вокруг голов которых светились нимбы голубого цвета, а иногда даже из сусального золота, там, где драгоценный металл не успели отколупать перочинными ножиками белогвардейцы, бежавшие в Китай от большевистского режима в 1920-х. Нам пришлось подсуетиться, чтобы осмотреть хотя бы половину фресок, потому что экскурсия выглядела так: пара слов гида, щелканье фотоаппаратов, после чего туристов выгоняли на свет божий.

Из некоторых пещер меня приходилось буквально вытаскивать силой, настолько там было красиво, другие же откровенно разочаровали, причем среди последних оказались и разрекламированные образцы буддийского искусства династии Северная Чжоу (557–581): они напомнили мне смешные детские рисунки, выполненные нетвердой рукой. В пещере № 428 неизвестный художник изобразил на фреске восемнадцать бодхисатв, которые походили на негатив мультяшных скелетов: черные кости, конечности и животы контрастировали со складками одежды и головными уборами. Возникало впечатление, будто фреску расписывал первоклассник. Пещера № 419 и вовсе полна странных черноликих святых, а в пещере № 455 фрески выполнены исключительно в темно-синих, черных и белых тонах и напоминают нигерийский текстиль, а не буддийское искусство. Интересно, что же случилось? Неужели это особый стиль эпохи Северная Чжоу, а может, более поздние художники внесли свои коррективы, выполнив роспись поверх исходной фрески? Да ничего подобного, причина совсем в другом.

Ченнини предупреждал, что при росписи фресок нельзя использовать свинцовые белила, хотя он также призывал отказаться от золотисто-желтого аурипигмента, киновари, медной лазури и свинцового сурика, который получается при нагревании свинцовых белил, а заодно и от зеленой яри-медянки. Вообще-то художники, писавшие фрески в пещерах Дуньхуана и пользовавшиеся всеми вышеназванными красками, еще легко отделались. Большинство картин сохранили ту же яркость красок, что и тысячу четыреста лет назад. Наиболее значительный ущерб нанесен там, где свинцовые белила или красный сурик вступили в контакт с сероводородом и окислились. Между прочим, еще в 320 году нашей эры китайский алхимик Ко Хун писал, что невежественные люди отказываются верить, что белила и сурик есть продукты трансформации одного и того же элемента, так же как не могли они в свое время поверить, что мул рождается при скрещивании лошади с ослом. Те странные существа в пещере № 428 изначально были белокожими, кроме того, мастера добавили несколько штрихов суриком, чтобы сделать лица чуть более реалистичными, но с течением времени розоватая кожа почернела и подурнела, ну совсем как в жизни.

 

Жизнь за краски

У местных жителей, правда, есть своя версия происхождения красок. История весьма драматическая. Тут тебе и безвыходное положение, и божество, явившееся во сне, чтобы предложить рискованное решение, и юная невинная дева, готовая пожертвовать собой ради искусства. В 1980-х годах легенду, относящуюся к VIII веку, записал китайский антрополог Чэнь Юй. В VIII веке в Могао многие ехали попытать счастья, среди прочих был и вдовец по фамилии Чжан с дочерью-подростком. Чжан считался одним из самых талантливых художников в Китае и прославился прекрасными изображениями дев-аспар, которые парили в бирюзовых небесах, словно направляемые дыханием Будды. Правитель по фамилии Цао услышал о мастерстве Чжана и его дочери, которая вовсю помогала отцу, и повелел расписать очередную пещеру, поставив единственное условие — работу необходимо закончить ко дню рождения Будды, то есть к восьмому апреля. Чжан согласился. Дни напролет они с дочерью балансировали на мостках, создавая прекрасные образы, но настоящей жемчужиной должно было стать изображение богини милосердия Гуаньинь.

И тут произошла катастрофа. Закончились краски. Не было ни белой для изображения тела Будды, ни зеленой для шелковых лент, ни голубой для одежд его спутников, ни красной охры для лика, ни черного, чтобы нарисовать путь к просветлению. Вообще-то обычно проблем с красками не возникало. Дуньхуан — одна из важнейших остановок на Шелковом пути, и на рынке постоянно торговали и киноварью, и малахитом, и аурипигментом, которые могли понадобиться художникам. Но в тот год в Могао стеклись сотни художников, и все они спешили закончить работу к одной и той же дате. Красок не осталось.

Чжан и его дочка прекрасно знали, какое наказание грозит им, если не поспеть к сроку. Цао славился своей жестокостью и нетерпимостью. Бедняги не представляли, как быть, и вот однажды ночью девочке приснилось, что она стоит на вершине горы неподалеку от Дуньхуана, а вокруг краски всех цветов радуги. Однако всякий раз, когда юная художница пыталась взять краски в руки, те выскальзывали, а потом вдруг рядом возникла та самая богиня Гуаньинь, которую они с отцом рисовали на стене пещеры, и сообщила, что в долине полно красок, но, чтобы достать их, нужна смелость, и показала глубокий колодец в горах, скрытый за белыми песками и черными скалами. Богиня сказала, что в колодец может спуститься лишь девственница, потому что чистые краски может добыть только тот, кто чист душой.

На следующий день девочка с отцом и двумя помощниками отправились в поход за красками. Девочку опоясали веревкой и спустили в колодец, но на полпути узел развязался, бедняжка полетела вниз и разбилась. Убитый горем отец взглянул вниз и увидел, что в колодце забил новый источник всех цветов радуги: это были краски, о которых он так долго молился. Черная и красная, зеленая и синяя, и драгоценная белая — все они били фонтаном из волшебного колодца.

Разумеется, эта легенда — прекрасный образчик конфуцианской нравоучительной истории о том, как человек принес себя в жертву ради общества, но из нее следует также, что местные жители задавались тем же самым вопросом, что и искусствоведы, — откуда взялись все эти чудные краски?

 

Похождения Ландона Уорнера

Наша девушка-экскурсовод заметно оживилась в пещере № 16, где в начале XX века прошли реставрационные работы, в результате чего некоторые из будд стали похожи на телепузиков. Но экскурсовод говорила не об этом. Она махнула рукой в ту сторону, где стояла статуя Будды в окружении троих слуг (хотя их вообще-то должно быть четверо), и загадочным тоном сообщила:

«Одной нашей статуи не хватает. — Потом выдержала драматическую паузу и добавила: — Ее украл американец».

«Американец» — это молодой археолог по имени Ландон Уорнер, который, получив грант от Гарвардского университета, в 1925 году приехал в Дуньхуан. Уорнер отправился за тридевять земель, рискуя жизнью, поскольку в тот момент китайцы относились к иностранцам крайне негативно, ведь 30 мая 1925 года английская полиция расстреляла участников антиимпериалистической демонстрации в Шанхае. Деньги на экспедицию, кстати, выделили именно потому, что гарвардские ученые хотели узнать происхождение красок Дуньхуана. Были ли это местные краски или их везли издалека? Менялся ли состав красителей с течением времени? История красок — это история древних торговых путей, и людям, спонсировавшим Уорнера, не терпелось узнать ее.

Разумеется, видные гарвардские специалисты хотели получить в обмен на деньги что-то более конкретное, вроде трофеев, которые европейцы в больших количествах вывозили из Китая. К примеру, английский археолог венгерского происхождения Марк Аурель Стейн начал вывозить культурные ценности еще в 1907 году, когда, приехав в Дуньхуан, узнал, что один из монахов случайно обнаружил потайной ход в библиотеку, битком набитую древними манускриптами, включая древнетюркскую «Книгу гаданий» и древнейшую в мире печатную книгу «Алмазная сутра». В итоге Стейн увез с собой около восьми тысяч рукописей. Брал все, что попадалось под руку, от буддийских сутр до писем с извинениями за пьяный дебош, учиненный накануне. Итоги этой экспедиции взбудоражили ученую общественность Европы, а самому Стейну даровали в 1912 году рыцарский титул. За Стейном буквально по пятам следовали известный полиглот француз Поль Пеллио, русский ученый Петр Козлов и несколько японцев, которые собирали материалы по поручению некоей загадочной секты. Каждая экспедиция прихватывала с собой «сувениры», являющиеся ныне ценными экспонатами и гордостью различных национальных музеев, однако фрески иностранцы не трогали.

А вот Уорнер покусился и на фрески, срезав несколько. Не будем осуждать молодого ученого. Во-первых, это был единственный способ привезти домой образцы красок, во-вторых, археолога шокировало то, что за несколько лет до этого банда белогвардейцев буквально исписала все стены пещеры, и потому Уорнер решил спасти шедевры от вандалов, сам став вандалом. Но главная причина заключалась в другом: не мог же он после стольких месяцев лишений приехать с пустыми руками и провалить возложенную на него миссию.

Но одними фресками дело не ограничилось. Покидая Дуньхуан, Уорнер увидел в одной из пещер коленопреклоненного бодхисатву. Красота скульптуры пленила археолога, и он прихватил заодно и статую, завернув ее в одеяла, овечьи шкуры и белье: «Хотя на обратном пути я постоянно мерз, зато меня грела мысль о том, что мои теплые вещи сохранят краски в первоначальном виде». Разумеется, речь идет о той самой отсутствующей скульптуре из пещеры № 16. Пустое место, где она когда-то стояла, теперь обязательно показывают всем туристам, чтобы объяснить: «сердце Китая разбито» (как гласит надпись на китайском), поскольку коварные иностранцы украли из пещеры их произведение искусства, чтобы узнать больше об истории красок.

 

Белый и еще белее

Рутерфорд Геттенс, химик-эксперт Художественного музея Фогга, куда прибыл украденный бодхисатва, называл свинцовые белила «самым важным красителем в истории европейской живописи».

Он пришел в восторг, обнаружив толстый слой этой же краски на драгоценной скульптуре. Он, как и многие искусствоведы, высоко ценил свинцовые белила, поскольку возможность рентгенографического исследования старинных полотен зависела от того, насколько щедро художник использовал их при подготовке холста. Рентгеновское излучение — это электромагнитные волны, тот же свет, только меньшей частоты, поэтому способный проникать, хотя и в разной степени, почти во все вещества. Одним из первых рентгеновских снимков стало изображение кисти руки фрау Берты Рентген, супруги Вильгельма Конрада Рентгена, с обручальным кольцом в виде непроницаемой полоски на пальце. Свинцовые белила достаточно плотные и видны на рентгеновских снимках лучше, чем, скажем, охра. Возьмем, к примеру, картину знаменитого венецианского художника XVI века Тициана «Диана и Актеон», на которой изображено, как богиня Диана отомстила подглядывавшему за ней во время купания охотнику. Она превратила юношу в оленя, и охотник сам стал жертвой: его загрызли собственные собаки.

С помощью рентгеновских лучей мы узнаем, что Тициан испытывал затруднения, когда рисовал несчастного Актеона. Пытаясь изобразить момент превращения человека в оленя, он постоянно вносил коррективы, накладывая один слой краски за другим, пока наконец не добился желаемого эффекта.

Как сказал сотрудник Национальной галереи Вашингтона Майкл Скалка, реставраторам редко удается заполучить полотно, которому пятьсот лет, в первозданном виде, поскольку все они либо повреждены, либо подвергались в ходе истории реставрации: «Раньше реставраторы работали очень грубо, вовсю пренебрегая этическими нормами. Они считали, что вправе сделать с картиной все что угодно: оттереть краску, изменить одежду или другие детали. В наши дни специалисты, напротив, стараются сохранить картину такой, какой ее создал автор, не добавляя ничего от себя». С помощью рентгена искусствоведы могут отследить прошлое картины. К примеру, в Национальной галерее хранится полотно «Пир богов» Джованни Беллини. Исследование с помощью рентгеновских лучей показало «вмешательство» еще двух художников: Доссо Досси и Тициана, который изменил лесистый пейзаж, составлявший фон сцены, дорисовав горы. Разглядывая рентгеновские снимки, легко проследить стадии создания картины, кроме того, можно сделать поперечное сечение и проанализировать состав красок. По словам Скалки, «это как слои породы в геологии, тут без науки не обойдешься».

Да, свинцовые белила помогают при рентгенографическом исследовании старинных полотен, но, если они так вредны, почему же многие художники использовали их? Разумеется, уж не для того, чтобы облегчить жизнь искусствоведам будущего. Ответ прост — раньше не существовало никакой достойной альтернативы. На самом деле в Европе свинцовые белила активно использовали в смешанной технике акварели, и художники полностью отказались от них только в 1780-х, а в масляной живописи свинцовые белила продержались аж до Первой мировой войны, когда были изобретены титановые. Вплоть до 1920-х годов производители красок вовсю экспериментировали, смешивая цинковые и свинцовые белила, чтобы сохранить консистенцию, уменьшив при этом токсичность. А в промежуток между двадцатыми (когда на рынке появились титановые белила) и семидесятыми годами XX века (когда свинцовые белила перестали использовать в промышленных масштабах) дома часто красили смесью цинковых, свинцовых и титановых белил.

Существовали еще костяные белила, которые изготавливали из костей ягнят, но при соединении с масляными красками они заметно тускнели. Кроме того, белую краску получали из ракушек, яичной скорлупы, мела и даже жемчуга. Гилберт Кит Честертон, который был не только талантливым прозаиком и эссеистом, но и весьма одаренным художником, вспоминает курьезный случай. Как-то раз он отправился на Ла-Манш рисовать мелками прибрежные скалы, и вдруг оказалось, что закончился самый важный мел — белый. Он, чертыхаясь, чуть было не вернулся в город и тут со смехом понял, что у него буквально под ногами тонны мела.

Японцы и китайцы очень любили жемчужные белила, которые мы находим на многих картинах, однако считалось, что самый лучший белый — это бумага. Европейцы часто использовали меловые белила при росписи фресок. В начале XIX века английский химик сэр Гемфри Дэви отправился в Италию изучать настенную живопись в Помпеях. С тех пор как в 1748 году там начались систематические раскопки, большинство студентов, приехавших учиться в Европу, включали Помпеи в программу тура по Старому Свету для завершения образования. Посетителей немало удивляли сюжеты фресок, украшавших стены почти каждого зажиточного дома в этом обреченном античном городе: уставшие боги, благоухающие сады и масса эротики. Но Дэви интересовало лишь то, какими красками нарисована вся эта красота. Знаменитый химик расстроился, выяснив, что в Помпеях применяли меловые белила, а не свинцовые, хотя «из сочинений Теофраста Парацельса, Витрувия и Плиния известно, что в ходу тогда были именно свинцовые белила». На самом деле античные рисовальщики сделали верный выбор: меловые белила не изменяют состав, и, в отличие от свинцовых, их можно со спокойной душой применять даже в сочетании с аурипигментом. Это плюсы. Но есть и минусы: меловые белила выглядели слишком прозрачными при использовании в масляной живописи и не давали той текстуры и блеска, что свинцовые. Кроме того, белила изготавливали из олова и серебра, но вряд ли на них стоило переводить ценные металлы — эти белила плохо смешивались с маслом и темнели на солнце. Изначально такие краски применяли средневековые книжники, но после изобретения печатного пресса в 1456 году использование подобных белил постепенно сошло на нет.

В 1780 году два француза начали искать менее коварную белую краску. Речь идет о Бернаре Куртуа, французском химике, ассистенте в Академии Дижона, и Луи Бернаре Гитоне де Морво, который известен как химик-новатор. После принятия тринадцатью штатами Декларации о независимости Европу захлестнула волна социальной активности. Впоследствии оба химика горячо поддержали идеи Великой французской революции, и Гитон де Морво даже сократил свою фамилию, отказавшись от «де Морво», а пока что ученые направили свой пыл на изобретение новой краски. Свинцовые белила изготавливают бедняки, которые при этом травятся, так не пришло ли время найти замену?

Эксперименты длились два года. При соединении недавно открытого элемента бария с серой получалась не ядовитая, но довольно стойкая краска, которой в 1924 году дали название «бланкфикс», то есть «постоянные белила». Но барий был довольно редким, да и художникам не понравилось то, что баритовая краска слишком прозрачная, поэтому они вернулись к оксиду цинка, который греки использовали как антисептик. Результаты первых экспериментов оказались многообещающими: цвет получался красивый, кроме того, новые белила впитывали ровно такое количество масла, чтобы получилась густая масляная краска. Проблема заключалась в стоимости. Свинцовые белила стоили меньше двух франков за фунт, а цинковые — в четыре раза дороже. Никто не хотел их приобретать.

И тогда ученые решили прекратить свои опыты — их замысел с треском провалился. Куртуа вернулся к производству селитры, а Гитон де Морво пытался доказать, что вес металлов увеличивается при нагревании. Оба они, скорее всего, и думать забыли о своей мечте изобрести новую безопасную краску, однако идея витала в воздухе, и в итоге ее подхватил родной сын Куртуа, тоже Бернар. Юноша подавал большие надежды, и со временем из него получился выдающийся ученый. Как и отец, Куртуа-младший прославился своими опытами с белым порошком (только в его случае это был морфин), а в 1811 году создал собственную краску — ярко-алый пигмент из двуйодистой ртути. Полагаю, получив новое соединение, Куртуа вспомнил о том, как мальчишкой играл среди пробирок в лаборатории, а отец тут же рядом пробовал новую краску.

Цинковые белила тоже ждало большое будущее, хотя Гитон де Морво на это даже не рассчитывал. К 1834 году компания «Винзор энд Ньютон» уже вовсю продавала цинковые белила под названием «китайские», хотя продавцы и признавались, что краска эта не имеет к Китаю никакого отношения. У новых белил появилось много противников. В 1837 году химик Бахофнер раскритиковал «китайские белила», которые, по его мнению, не отличались стойкостью, как и свинцовые, и предложил в качестве альтернативы «фламандские». Руководители компании, господа Винзор и Ньютон, пришли в ярость и написали конкуренту открытое письмо, опровергая его обвинения и приводя в качестве доводов результаты экспериментов, в ходе которых выяснилось, что хваленые «фламандские белила» чернеют. Результаты того же самого процесса я видела на стенах пещер Дуньхуана. А тогда Винзор и Ньютон с плохо скрываемым превосходством писали: «Данное вещество ведет себя как соль свинца. Выдержки из ваших собственных работ избавили нас от необходимости напоминать о том, насколько неуместно предлагать художникам столь вредную краску».

Оксиду цинка дали множество самых поэтичных имен, например «дымчатый», «цинковые цветы», «философская шерсть» (так как алхимики получали это вещество в виде рыхлого порошка, похожего на состриженную шерсть) и «кровавый белый», поскольку природная форма оксида цинка (цинкита) имеет красноватый оттенок из-за присутствия марганца.

 

Белый дом и белые домики

Сегодня в Англии и Уэльсе свинцовыми белилами разрешено красить только здания, находящиеся под охраной государства, и то лишь снаружи; в прошлом опасную краску выбирали как наиболее долгоиграющую, потому что более дешевый известковый раствор приходилось обновлять каждый год. Но и у известковой побелки были свои преимущества.

К примеру, в начале XX века в Гонконге считали, что это лучшая профилактика чумы, так что местная полиция регулярно заглядывала с проверкой в беднейшие кварталы, желая удостовериться, что тамошние лачуги достаточно белые.

Британская компания «Фэрроу энд Болл» прославилась тем, что оттенки их красок имели определенные исторические коннотации. К примеру, «чартвелльский желтый» повторял цвет любимой скамейки Уинстона Черчилля в его поместье Чартвелл в Кенте.

Но наибольшей популярностью пользовалась именно фирменная линейка белых красок. Компания изначально занималась смешиванием красок для реконструкции исторических памятников, но дела ее быстро пошли в гору, и вот уже «Фэрроу энд Болл» вышли на международный рынок. Оказалось, что тысячи людей хотят, чтобы стены их гостиных были тех же оттенков, что и в старинных британских особняках. Чаще всего покупатели просто скупали то, что стояло на полках, но некоторые выдвигали весьма специфические требования. «Какое из них было самым странным?» — поинтересовалась я, когда мне довелось посетить фабрику в Дорсете. Как признался директор компании Том Хелм, странных заказов у них предостаточно, и продемонстрировал мне образец, который получил несколько дней тому назад, — это была крошечная частичка красной краски, всего миллиметр в диаметре, которую отскобли от стены исторического здания. Хелм сказал, что специалистам фабрики пришлось использовать спектрометр, чтобы определить оттенок.

Разумеется, современные технологи используют иные ингредиенты, чем их коллеги в эпоху короля Георга, поскольку многие красители теперь запрещены законом, к примеру все те же свинцовые белила или краски на основе хрома, а некоторые, скажем прусская синь, довольно нестойкие. Вместо этого применяют другие пигменты, иногда натуральные, иногда синтетические, чтобы добиться того же визуального эффекта. Как заметил Хелм: «Сейчас покупатели хотят, чтобы цвет стен со временем не менялся, а раньше люди знали, что это неминуемо».

Компания «Фэрроу энд Болл» особо гордится экстравагантными названиями своих красок. К примеру, один из оттенков, полученный в 1930-х годах гениальным дизайнером Джоном Фаулером, признанным королем английского декора, носил поэтическое название «солома под дождем», а название краски «мертвая рыба» никакого отношения к смерти не имеет, просто по-английски «dead» («мертвый») означает еще и «матовый». Как пояснил Хелм, «иногда при использовании цинковых белил поверхность получалась излишне блестящей, и требовалось делать ее матовой с помощью скипидара». Когда он предложил матовую краску с таким названием, сотрудники Агентства по охране исторических памятников заявили, что никто не станет покупать ее, однако они ошиблись: «мертвая рыба» оказалась лидером продаж.

В последние годы жители Туманного Альбиона испытывают ностальгию по старой доброй известке, которую многие компании сбросили со счетов. «К 1970-м годам мы уже позабыли, что такое известковая штукатурка, а потом вдруг спохватились, что стоит использовать именно ее, если хочешь, чтобы стены дышали, и теперь ее покупают все чаще и чаще», — вспоминает Хелм.

Почти сто тонн известкового раствора ушло на то, чтобы «задышал» самый известный дом белого цвета, и получилось очень стильно. К 1800 году, когда открыли новую президентскую резиденцию, в молодом тогда еще Вашингтоне только о ней и говорили. Это был самый величественный особняк Америки, и рабочих постоянно отвлекали зеваки, которые стекались посмотреть, как идет подготовка к открытию. Франкмасоны, которые составляли костяк отцов-основателей США, решили, что президентский дворец нужно отстроить в классическом стиле, а потому и выкрасить его следовало в белый цвет, как лучшие образцы архитектуры Древней Греции, которые их так восхищали. Правда, не существует однозначного мнения, был ли Белый дом белым с самого начала, но к 1814 году резиденция определенно побелела.

В то время никто и не догадывался, что греческие храмы на самом деле вовсе не белые, а изначально были выкрашены в нежные пастельные тона. Только в середине XIX века ученые пришли к выводу, что классическая греческая архитектура в принципе не предполагала белых поверхностей. Фризы и карнизы дорических колонн раскрашивали в красный и синий цвета, а ионические капители покрывали позолотой. Эти новые сведения общественность порядком расстроили. Огюст Роден бил себя кулаком в грудь и с пылом заявлял: «Я сердцем чувствую, что никаких других цветов, кроме белого, не было!» Историк Фабер Биррен, который занимался в том числе и теорией цвета и в 1950-х годах предложил использовать телефонные справочники желтого цвета, чтобы облегчить монотонную работу операторов, приводит следующий анекдот. «Два археолога пришли в греческий храм. Один забрался на карниз, а второй кричит: „Ты видишь там какие-нибудь следы краски?“ А услышав утвердительный ответ, кричит еще громче: „Тогда немедленно спускайся!“»

Американцы, хотевшие, чтобы их Белый дом был неоклассическим воплощением лучших европейских традиций, иногда даже перебарщивали. Когда Джордж Вашингтон в 1797 году, уже не будучи на тот момент президентом, впервые посетил место будущей резиденции, то увидел белоснежные ионические колонны, на верхушках которых буйным цветом цвели махровые розы. Он тут же написал специальным уполномоченным, отвечающим за строительство: «Мне кажется, вкусы несколько изменились». Почти две тонны свинцовых белил ушло на отделку внутренних покоев, а часть стен по моде того времени покрасили желтой охрой, прусской синью и свинцовым суриком. В июне 1801 года новоиспеченный президент Джон Адамс впервые посетил Белый дом. Если увиденное его и поразило, то он не подал виду, лишь пожаловался, что в комнатах нет обоев и колокольчиков для слуг, каминные полки просто ужасны, а также отсутствует огород.

 

Идеальные белила

На картине Джеймса Уистлера, которая ныне висит в Национальной галерее в Вашингтоне, мы видим девушку в белом платье на фоне белого занавеса и с белой лилией в руке. У нее довольно смуглая кожа (видимо, модель, на свое счастье, не пользовалась модным тональным кремом «Цвет юности»), а по плечам струятся рыжие волосы, точь-в-точь того оттенка, что так любили современники Уистлера прерафаэлиты. Белизна ослепляет, но при этом возникает интересный оптический эффект. Если сфокусировать взгляд на картине, то внезапно на передний план выступают два цветовых пятна. Разумеется, одно из них — лицо женщины, а второе — морда волка, поскольку в ногах модели художник поместил звериную шкуру.

Впервые картину представили зрителям в Лондоне в 1862 году. Сначала она называлась «Женщина в белом», но поскольку Уилки Коллинз двумя годами раньше опубликовал свой знаменитый роман с таким же названием, подобное совпадение несколько смутило публику. Художник притворился, что ему все равно, и в итоге оказалось, что это был верный маркетинговый ход: после выхода книги в моду вошли белые платья, белые сумочки, белые лилии и даже так называемые «белые» вальсы, так что и картина наверняка нашла бы своего покупателя.

Спустя десять лет, когда все отчетливее слышались жалобы, дескать, модель даже отдаленно не напоминает героиню романа Коллинза, художник решил дать своему творению новое название — «Симфония в белом № 1». Но картину словно сглазили, и на Уистлера обрушился целый шквал критики со стороны лондонских искусствоведов. К примеру, Филип Гилберт усомнился, какая же это симфония в белом, если на полотне присутствуют и другие оттенки — желтый, коричневый, синий, красный и зеленый. В ответ Уистлер заметил: «Неужели этот тип полагает, что симфония может быть из одной ноты? Ну и глупец!» Правда, Уистлера критиковали не только за эту картину. Стоя сегодня перед его полотном «Ноктюрн в черном и золоте. Падающая ракета», сложно вообразить, что изображение фейерверков тогда, словно бомба, взорвало мир искусства. Известный критик и теоретик искусства Джон Рёскин в 1878 году раскритиковал работу и отозвался об авторе в крайне пренебрежительном и даже оскорбительном тоне, написав, что «наслышан о безрассудстве кокни, но впервые видит, чтобы самодовольный хлыщ просил двести гиней за право выплеснуть банку краски в лицо зрителя». Уистлер даже подал на Рёскина в суд. И хотя художник выиграл процесс, судебные издержки полностью разорили его.

Во времена Уистлера, как и на протяжении долгих веков до него, необычно, да что там необычно — скандально было изображать модель на белом фоне, если сама она одета в белое. Свинцовые белила в основном использовали для грунтовки холста, чтобы поверхность казалась более блестящей, кроме того, их смешивали с другими пигментами, дабы притушить тон, а еще с помощью белил рисовали блики. В качестве фона чаще использовались темные тона, или же на заднем плане рисовали пейзаж или интерьер. Однако, скажем, в индуистском искусстве Индонезии принято было изображать главных персонажей именно на светлом фоне, чтобы подчеркнуть их значимость. Индонезийские художники могли раздобыть и свинцовые, и меловые белила, но считали их слишком грубыми, предпочитая изготавливать свои собственные — из камней.

В городе Убуд на индонезийском острове Бали полно художественных мастерских. В местечке, где любой турист готов купить в качестве сувенира расписной кусочек рая, почти все жители — художники. Большинство используют акриловые краски и безжалостно передирают сюжеты друг у друга, и даже некоторые так называемые «классические» полотна здесь были нарисованы недавно и искусственно состарены. Но в менее популярном уголке острова, в небольшом городке под названием Камасан, несколько художников до сих пор пишут картины по старинке, сдерживая наступление акриловых красок. Я отправилась туда на поиски одной старушки-художницы, которая, будучи сторонницей традиционного подхода к живописи, при этом активно борется с предрассудками. Вообще-то изначально цель моего путешествия была несколько иной. Я услышала, что Ни Маде Сучиарми владеет секретом изготовления белил по собственному рецепту, и надеялась увидеть процесс.

Мастерская в традиционном стиле располагалась прямо в доме. На циновке художница аккуратно разложила все необходимое: маленькие цветные камушки в коробочках. Рядом стояли небольшие пиалы, уже покрывшиеся пятнами от времени, с красным и желтым порошками, а также лежали связка самодельных угольных карандашей из тонких обугленных прутиков, обернутых полосками хлопковой ткани, и несколько ракушек каури. Единственным намеком на современность была пара простых грифельных карандашей, поскольку нарисованные ими линии, как объяснила Сучиарми, легче стереть, чем угольные. Никаких белил я не увидела.

Тут же лежали некоторые из ее картин — цари демонов и танцующие боги. Художница показала мне одно из полотен, на котором изобразила известную легенду из «Рамаяны». Правитель демонов Равана похитил прекрасную Ситу, а ее муж Рама заключил союз с обезьяньим королем, и они отправились спасать красавицу. В итоге добро побеждает зло, и свет торжествует над тьмой. Черные рисунки на белом фоне символизировали этот дуализм. Сучиарми создавала свои картины, где каждая деталь продиктована традицией, а каждый цвет что-то значит, в том стиле, к которому в Индии, где он зародился, перестали прибегать аж два века назад: на белом фоне, словно в комиксе, разворачивается сюжет истории. Хотя скорее это напоминает все же не комикс, а традиционный индонезийский театр теней, несмотря на засилье телевидения, по-прежнему пользующийся в Индонезии большой популярностью. В Индии такие картины можно увидеть разве что в музеях, а на Бали традиция жива и по сей день.

Я встала, чтобы рассмотреть получше, что делает художница. Она тоже поднялась с места, желая продемонстрировать мне детали. Холсты, как объяснила Сучиарми, из хлопка, а перед началом работы их еще нужно особым образом подготовить. Я встрепенулась:

— С помощью белил?

Но пожилая художница решительно покачала головой:

— Нет. С помощью рисовой пудры, высушенной на солнце.

Я поняла, что, в лучших традициях сказок и эпосов, мне придется подождать. Сначала нужно увидеть другую белую краску. Сучиарми позвала свою семидесятилетнюю сестру, на два года старше, чем сама художница, и та проводила меня через двор в темную комнатушку, которую назвала «кухней художника», и показала, как с помощью ракушек каури втирает в холст рисовую пудру, пока та не проникнет в волокна ткани и поверхность не станет совершенно гладкой. Да, нелегко приходится художникам. Чтобы подготовить холст к рисованию, сначала нужно несколько часов тереть его каури.

Затем мы вернулись к Сучиарми, которая сидела на полу и толкла в чашке красный порошок. Умению подготавливать краски она научилась еще в детстве и справлялась с этой задачей на «отлично». А что поделать? Когда Сучиарми была маленькой, ей пришлось не просто доказывать свои способности, но и выступать в защиту всех женщин, поскольку считалось, что представительницы слабого пола не могут быть художниками и нечего соваться на эту исконно мужскую территорию. Когда девочка заявила о своем желании, отец — один из художников, расписывавших потолки во Дворце Справедливости в Кланге в 1938 году, еще при голландцах, — ответил решительным отказом. Но к счастью, упрямая дочка не послушалась.

— Я молча рисовала в своей комнате и к девяти годам стала настоящей художницей. — На самой первой картине Сучиарми изобразила медитирующего Арджуну, одного из основных персонажей индуистской мифологии, а на второй — восемь монахов. — Я показала рисунки своему учителю, и ему понравилось.

Родители очень сердились и сокрушались, ну почему их непутевая дочь не желает ткать или танцевать, как все нормальные девочки.

— А мне не нравилось ни то, ни другое, мне нравилось рисовать. Я вообще во многом подражала мальчишкам, даже дралась.

Видимо, дралась девочка неплохо, поскольку в конце концов все-таки отвоевала себе право рисовать. Единственный брат Сучиарми умер, остались только она и три сестры.

— Я заняла место брата, и в итоге родители смирились, рассудив, что я могу выполнять все мальчишеские обязанности и научиться секретам рисования и изготовления марионеток для театра теней.

Возможно, слово «секреты» напомнило художнице о цели моего визита. Она внезапно поднялась с места.

— Вы, наверное, хотите увидеть мою фирменную белую краску?

Я кивнула. Сучиарми повела меня через двор к деревянному сарайчику. Звякнули ключи, и дверь со скрипом отворилась. Здесь в грубо сколоченных деревянных ящичках лежали небольшие камушки светло — кремового цвета, самые крупные размером с кулак, остальные намного меньше.

— Это моя самая ценная краска.

Мы присели на корточки рядом с ящичками. Я провела рукой по одному из камешков, он оказался на ощупь почти маслянистым, а Сучиарми тем временем рассказала, откуда они взялись. Это остатки того, что привезли из-за моря много лет назад, задолго до ее рождения. Моряки приплывали с острова Целебес, который сейчас носит название Сулавеси. Одни говорят, что они были рыбаками, другие утверждает, что якобы пиратами. Но так или иначе, эти белые камушки мореплаватели использовали как балласт, чтобы поддерживать осадку судна. Добираясь до Серангана, к югу от Бали, они высыпали камешки у берега, а их место занимали новые грузы.

Вот что рассказала Сучиарми:

— Чаще всего эти камни просто выкидывали, но для меня это настоящая драгоценность.

Трудно сказать, кто из ее родных впервые узнал о камнях, но уже в детстве вместе с отцом девочка плавала на Серанган, взяв лодку напрокат, чтобы пополнить запасы и заодно полюбоваться жившими там редкими морскими черепахами. В середине 1980-х власти построили мост между двумя островами, чтобы удобнее было добираться до храма на Серангане, и камушки исчезли. Художница растирает их в порошок, потом смешивает с кальцием и добавляет связующий элемент из шкур яков, так называемый животный клей, который привозят в Джакарту из Гималаев. Тут Сучиарми замолчала, решив, что и так сказала уже достаточно, а потом лицо ее приняло озорное выражение:

— Кое-что я все же утаю, это мой секрет.

Пока мы шли через двор в студию, она показала мне на старое высохшее дерево:

— Раньше я закапывала камушки тут, чтобы никто не украл, но… Возраст, сама понимаешь. Память подводит, не помню, где что спрятала, так что пришлось перенести их в сарай.

Ну и ну! Получается, она продемонстрировала мне весь свой запас белой краски. Словно прочитав мои мысли, старушка добавила:

— Молю бога, чтобы их хватило на оставшуюся жизнь, поскольку другой краской рисовать не хочу.

Возможно, это и есть ответ на вопрос, почему же художники, несмотря ни на что, столь упорно продолжали использовать свинцовые белила. Уистлер, к примеру, мог бы перейти на цинковые и при этом чувствовал бы себя куда лучше. Но он упрямо рисовал свинцовыми белилами и отмахивался от доброхотов, предлагавших другие краски, заявляя, что они не достаточно непроницаемые, или давая какое-то иное логическое объяснение. Но скорее всего ответ куда проще — художник просто чувствовал, что это все не то, и логика тут ни при чем. Дело вовсе не в консистенции и не в том, что краска впитывает не то количество масла, какое нужно.

Когда мы стоим перед законченным полотном, то оцениваем композицию, цвет, перспективу, а также эмоции, которые оно вызывает у зрителя. Но что испытывает художник, творя в своей мастерской, пропахшей скипидаром? Наносит ли он краски механически или задумывается об их текстурах? Разумеется, все здесь очень индивидуально. Творчество — это процесс на уровне ощущений, когда время отходит на задний план, и именно возможность нанести крошечный мазок и качество цвета, который получается в результате, а не потенциальная угроза для жизни становятся решающими при выборе красок. И недаром Джеймс Элкинс в своей книге «Что такое творчество» проводит параллели между мастерской художника и лабораторией алхимика: «Художник, макая кончик кисти в краску и глядя на свою палитру, знает, чего хочет добиться взмахом этой самой кисти».

 

Девушка в белом: постскриптум

При первом взгляде на «Симфонию в белом» героиня кажется воплощением невинности, но потом оказывается, что это вовсе не так. Да, модель по имени Джоанна Хиффернан на картине выглядит скромной, почти ангелом, но сам Уистлер называл ее «огненной Джо», и к моменту создания картины они уже несколько месяцев состояли в любовной связи, а зиму 1861 года провели в Париже в мастерской, принадлежавшей одному из друзей художника. Роман бурно развивался, несмотря на попытки матери Уистлера и других живущих в Америке членов семьи помешать их отношениям. Хотя у двадцативосьмилетнего живописца от свинцовой пыли кружилась голова, но он не переставал флиртовать со своей любовницей-ирландкой, даже создавая ее портрет. А оскал зверя у ее ног своеобразная шутка — Красавица и Чудовище; а может быть, таким образом Уистлер пытается сказать зрителю: «На первый взгляд она воплощенная невинность, но присмотритесь повнимательнее. На этой самой шкуре мы предавались любовным утехам».

Французский реалист Гюстав Курбе крайне отрицательно отзывался об этом полотне и пренебрежительно называл его «спиритическим сеансом». Однако спустя четыре года Курбе и сам упал в объятия «огненной Джо», так что, возможно, он просто был не слишком-то объективен в своей оценке.