Арфа Ветров

Фьюри Мэгги

После страшного катаклизма, полностью изменившего лицо Земли, народ магов утратил Талисманы Власти, забыл их историю...

Пройдя множество испытаний, волшебница Ориэлла обрела Жезл Земли. Но, чтобы помочь людям в их борьбе с темными силами, необходимы еще два талисмана — Арфа Ветров и Пламенеющий Меч.

 

Глава 1. МЕЖДУ ДВУМЯ МИРАМИ…

«Ну что за безрассудный меченосец!» — проворчал Владыка Мертвых. Прекрасно зная, что происходит в любой момент в любом уголке его царства, он мог бы легко остановить воина, но вместо этого просто стоял и, скривив губы, насмешливо — хотя и не без некоторого уважения — глядел, как эта отважная и упрямая тень снова и снова пытается ускользнуть от него.

Ровесница самого времени. Дверь, Соединяющая Миры, была сделана из твердого словно камень и почерневшего за многие века дерева.

Поморщившись, Форрал коснулся изуродованной резьбы, украшавшей массивные створки, — то поработал его меч, когда он в прошлый раз пытался пройти этим путем. Разъяренный собственным безрассудством, ставшим причиной его бессмысленной гибели, снедаемый страхом за Ориэллу, он не обращал тогда внимания на такие вещи. Мертвым категорически запрещалось возвращаться к живым, но какое ему дело до всяких дурацких запретов! Воин думал лишь о своей любимой волшебнице и о ее — нет, об их! — еще не родившемся ребенке.

В припадке ярости он снова и снова обрушивал свой меч на тяжелую дверь (Форрал всякий раз удивлялся внезапному появлению меча именно в тот момент, когда в нем возникает необходимость), но вскоре, хотя и был всего лишь тенью, окончательно выбился из сил. И только тогда, прислонившись лбом к холодному дереву, оплакивая Ориэллу, воин нашел ответ. Если нельзя отворить Двери Смерти силой, то любовь, если она достаточно сильна, может это сделать.

Дверь отворилась сразу же, едва он коснулся ее, выкрикнув имя любимой. Форрал вышел, и тут же его окутал серебристый туман, который застилал глаза — однако и укрывал тоже. Хотя воин уже знал дорогу, но не был уверен, что ему позволено будет идти. Форрал презрительно пожал плечами: «Разве такие пустяки удержат меня, Ориэлла?» Он вспомнил их последнюю встречу в Городе Драконов. Тогда она была такой печальной и изможденной, на щеках у нее виднелись следы слез, а под рваным дорожным плащом трогательно выпирал живот. Форрал сам едва удержался от рыданий. Если бы только можно было обнять ее, прижать к груди, утешить… Сознание собственного бессилия разрывало сердце. В ту ночь он сделал единственное, чем мог ей помочь: привел ее к Жезлу Земли, но даже это крошечное вмешательство разгневало тогда Смерть, владыку этого мрачного края.

Чем ближе подходил воин к концу заросшей тропинки, начинавшейся от Двери, тем быстрее рассеивался туман, и когда он вышел в долину, серебристая пелена уже едва доходила до щиколоток. С единственным желанием остаться незамеченным Форрал ступил на знакомую дорогу, вьющуюся между холмами. Иногда путь к Водоему Душ казался коротким, но чаще — нескончаемым.

— Я приказываю тебе, Форрал, — остановись! Повинуясь рефлексам, воин послушно отскочил в сторону и тут же выругался. Перед ним возникла фигура сутулого старца в сером плаще с капюшоном, с посохом в одной руке и с каким-то чудным фонарем в другой. Фонарь светился странным серебристым светом. Видение выглядело вполне безобидно, но Форрал знал, что это не так.

— Пропусти меня! — Он взялся за меч.

— Уж не думаешь ли ты использовать его против меня? — послышался дребезжащий смешок, и от глухого свистящего голоса Форралу стало холодно. — О безрассудный воин, неужели ты так никогда ничему и не научишься? Сколько ни старайся, тебе не вернуться назад! Что толку постоянно тревожить ее? Да она и сама прекрасно справится, поверь мне. — Зловещий голос вдруг сделался обманчиво тихим, словно убаюкивающим. — Оставь свои бесплодные попытки, так будет лучше для всех. Тебе нельзя долго находиться здесь, между Мирами. Возвращайся туда, откуда пришел, и соглашайся на перерождение. Только так ты можешь вернуться к Ориэлле.

— Лжец! — Форрал сплюнул; он был слишком разъярен, чтобы рассуждать здраво. — Ты просто хочешь от меня избавиться! Что толку в твоих дурацких перерождениях?! Я ее не вспомню, и она меня не узнает. Не хватало мне еще появиться перед ней в виде какого-нибудь отродья!

— Ага… — Голос Смерти зазвучал искушающе:

— Есть ребенок, но что это за ребенок? Подумал ли ты о той жизни, что носит под сердцем Ориэлла? А что, если..?

— Что?! — зарычал Форрал. — Да это отвратительно!

— Послушай, — уговаривал старик. — На краткий срок, отпущенный смертным, ты вновь любил бы ее и сам был любимым, а может быть, даже вспомнил и свою прежнюю жизнь — такие вещи случаются…

На мгновение Форрал едва не поддался соблазну: ему так отчаянно хотелось вернуться к ней… Но тут он подумал о той муке, которая ждет его, если он действительно вспомнит.

— Никогда! — вскричал воин. — Я был этой девушке вместо отца, я был ее любовником — и будь я проклят, если после этого стану ее сыном!

— Довольно, довольно, мой воинственный друг — ты прошел испытание!

— Испытание? — Форрал с раздражением увидел улыбку, мелькнувшую под темным капюшоном. — Какое еще испытание? Что ты строишь из себя громовержца?

— И тут же поперхнулся и поспешно отпрянул, ибо Призрак вдруг стремительно вырос и, заслонив собой звезды, угрожающе навис над ним.

— Форрал! — загремел леденящий голос. — Не часто видел я смертных, которые не устрашились бы меня, и твое мужество будет вознаграждено. Но никогда не забывай, кто я такой!

Призрак Смерти вновь уменьшился до человеческих размеров, и Форрал еще раз невольно охнул.

— И никогда не верь, что Смерть не милосердна, — тихо добавил старик. — Вы с Ориэллой и ваш друг Анвар задали мне задачу, и она по-прежнему ждет решения. Однако теперь каждый из вас встретился со мной и подвергся испытанию. Поверь, у всех у вас есть надежда.

Для Форрала это было уже слишком — он устал от того, что с ним постоянно играют в какую-то загадочную игру.

— Если ты закончил, — проворчал он, — то иди своей дорогой и не мешай мне больше. Пожалуйста. Я должен увидеть Ориэллу!

Смерть тяжело вздохнул:

— Ты по-прежнему настаиваешь? Ну хорошо. Ты увидишь ее, но я не позволю тебе вмешаться снова!

Древний лес чернел на холме, скрывая свои тайны. Форрал уверенно направился вперед, веря, что любовь поможет ему пройти и здесь, как отворила она Дверь, Соединяющую Миры, но Призрак Смерти отстранил его — жуткое прикосновение!

— Позволь, я сам, — с насмешливой вежливостью сказал Владыка Мертвых. — Твое присутствие, Форрал, оскорбляет их священную сень, не говоря уж о твоей неприличной спешке.

Повернувшись к роще, старик трижды поклонился, и деревья расступились, открывая тропу. Вступив под мрачные своды, Форрал скорее почувствовал, чем услышал их сердитый шепот. Вызвав в своем сердце образ любимой, Форрал твердо сказал себе, что не боится идти. Он хорошо помнил этот похожий на звездное небо водоем в самом сердце рощи — безмятежная гладь в окружении мшистых берегов, наделенная жуткой силой, отражающая в своих глубинах все миры Смертных. Воин нетерпеливо рванулся вперед: он давно уже знал, что, коснувшись поверхности Водоема Душ, можно перенестись в мир Ориэллы.

— Постой! — Голос Призрака стал резким. — Прежде чем ты приблизишься к воде, я еще раз напомню тебе: ты только наблюдатель! Тебе не позволено возвращаться и не позволено вмешиваться. И если увиденное причинит тебе боль

— ну что ж, ты был предупрежден!

— Хорошо! — проворчал Форрал. Встав на колени, он заглянул в темную воду

— и, как обычно, непроизвольно отпрянул, увидев открывшуюся перед ним бездонную, полную звезд Вселенную. Но отступать было поздно. «Ориэлла, — подумал он с тоской, — Ориэлла, любовь моя…» На мгновение ему показалось, что он падает вниз — бесконечное падение среди бесконечных звезд. Потом воды прояснились, став зеркалом — нет, живой картиной! Пейзажи и люди сменялись как в гигантском калейдоскопе вечности, и вот наконец перед Форралом возник мир, знакомый до боли в сердце.

***

Боан ждал. Он ждал уже много дней, упрямо оставаясь, подобно часовому, у хребта на границе пустыни. Однако он был не один: рядом всегда находился либо одноглазый Элизар, бывший наставник Арены, либо Язур — храбрый молодой воин, покинувший своего принца, чтобы присоединиться к странному отряду Ориэллы. Всегда, всегда стерегли они евнуха, озирающего безлюдную пустыню, ни на минуту не оставляя его одного. Им хитростью удалось заставить Боана покинуть свою Владычицу, а теперь… Теперь он уже не в состоянии вернуться за ней, ибо они не отпустят его.

Ему было горько. Все думают, что если он молчит — значит, глуп. Все, кроме его возлюбленной Ориаллы. Своей добротой она заслужила его преданность, и вот теперь он бросил ее умирать в пустыне вместе с друзьями — Анваром и Шиа, огромной черной кошкой, чей разум превосходил человеческий.

Хотя Элизару пришлось как следует стукнуть по голове, чтобы забрать от магов, Боан все же винил себя. Он бросил свою госпожу и теперь, после смертоносной песчаной бури, вынужден посмотреть правде в глаза: Ориэллы больше нет, она сгинула в раскаленной пустыне, и от нее остались лишь белые кости, обглоданные жадными и острыми, как нож, частицами алмазного песка.

И все же вопреки очевидности и здравому смыслу он еще цеплялся за какую-то надежду. Только эта надежда не давала ему просто убежать в пустыню, заставив товарищей использовать оружие, чтобы остановить его. Почему-то он верил, что Ориэлла вот-вот появится на горизонте среди сверкающих песков, и это придавало ему сил не поддаваться на уговоры. «Наверное, я действительно дурак, — подумал Боан, — дурак, потому что позволил убедить себя им — Элизару, Язуру, Нэрени — и поверил их хитрым речам».

«Если она вернется, то вернется, Боан, и мы не в силах ни помочь, ни помешать этому».

«Если кто и способен выжить в этом аду, так это они с Анваром».

«Меньше всего Ориэлла хотела, чтобы ты пропал ни за что».

А теперь уже поздно. Боан беззвучно рыдал, закрыв лицо руками, и сетчатая повязка, защищающая глаза от слепящего солнца пустыни, стала мокрой от слез.

Неожиданно чья-то рука мягко коснулась плеча гиганта. Обернувшись, он увидел Нэрени, жену Элизара, и услышал ее голос, в котором тоже звучали слезы.

— Мы уходим, Боан, нет больше смысла задерживаться тут. Элизар говорит…

— Внезапно она охнула и судорожно вцепилась ему в плечо. — Боан, постой! Они идут! Идут!

Первой кинулась к евнуху пантера Шиа, с которой он был как-то таинственно связан. Восторженно урча, она накинулась на него, и, несмотря на свою огромную силу, гигант был в мгновение ока повержен на землю, и Шиа принялась радостно облизывать ему лицо. Но, услышав, что его зовет Ориэлла, Боан не выдержал. Спихнув с себя столь бурно приветствовавшую его Шиа, он устремился вниз, по крутому склону — туда, где простиралась Пустыня Сокровищ.

Ориэлла, спотыкаясь, шла навстречу, поддерживаемая Анваром, своим другом и тоже волшебником. Вид у нее был изможденный, исцарапанное тело покрывал толстый слой блестящей пыли, а одежда превратилась в лохмотья. Со слезами на глазах евнух заключил ее в свои могучие объятия. Больше всего хотелось ему объяснить, что Элизар и Язур насильно заставили его бросить волшебницу в пустыне, сказать, как он тосковал, а после той ужасной бури уже отчаялся увидеть ее, но вместо этого Боан лишь крепче сжимал объятия, а за него говорили его глаза.

— Дай же мне вздохнуть! — охнула Ориэлла. Она смеялась и плакала, а лицо ее сияло от радости. — Милый, милый Боан, как я рада снова тебя видеть!

— А он очень рад видеть тебя, — неслышно подошел к ним Язур, и голос его, как обычно, был тихим и мягким. Под глазом у юноши багровел синяк, но он счастливо улыбался. — Ты и не представляешь, госпожа, сколько с ним было хлопот с тех пор, как мы расстались! Чтобы заставить этого здоровяка покинуть тебя, пришлось его оглушить, а потом мы с Элизаром попеременно караулили это чудовище, чтобы он не сбежал искать тебя. А когда началась буря, он совсем обезумел. — Язур потрогал синяк под глазом и грустно улыбнулся. — Хвала богам, вы явились вовремя. Кажется, он вышиб Элизару все зубы.

— Ну, положим, не все, а только несколько, — распухшими губами возразил тот. — И они мне еще пригодятся!

— Хорошо еще что именно Язур получил в глаз, — поддел его Анвар. — У тебя же нет запасного!

Элизар положил тяжелую руку на плечо высокому голубоглазому магу:

— Клянусь Смертью, Анвар, я бы с радостью отдал единственное око, лишь бы снова увидеть вас, живых и невредимых. Что ты на это скажешь?

Его товарищи разразились смехом.

— Тогда бы ты все равно ничего не увидел, старый дурень! — добродушно хихикнула Нэрени. — Кончай болтать и веди их в лагерь. — Она повернулась к магам:

— Идемте, мои дорогие, вам нужно помыться, отдохнуть и поесть чего-нибудь горяченького.

Евнух взял Ориэллу на руки и понес вверх по песчаному склону под сочувственные причитания Нэрени, а Язур и Элизар, все еще улыбаясь, помогали усталому ан» вару. Боан со своей драгоценной ношей ступал очень осторожно, ибо Шиа, подружившаяся с ним после бегства из Тайбефа, крутилась у него под ногами, терлась о них и урчала от удовольствия.

Впереди возвышался узкий горный хребет, поросший колючим кустарником и какими-то незнакомыми сочными, мясистыми растениями; кое-где попадались низкорослые чахлые сосенки, которым удалось выжить несмотря на смертоносные песчаные бури.

По ту сторону хребта лежала лесистая долина, простиравшаяся до новых предгорий.

Боан пересек плато по тропе, проторенной среди колючек, так бережно держа Ориэллу на своих могучих руках, словно она могла рассыпаться. Потом он снова спустился вниз и, пригибаясь, чтобы не задевать головой ветвей, вошел в лес.

Этот лес, стоящий почти у самого края пустыни, постоянно вел тяжкую борьбу за существование.

У здешних сосен и кипарисов был мрачный и негостеприимный вид, но после засушливых и бесплодных казалимских земель даже они казались раем. С приходом весны по склонам устремились животворные потоки талой воды, образуя в ложбинах, защищенных деревьями, небольшие озерца. Но сезон изобилия влаги был недолог, и голубые, ярко-розовые, снежно-белые и солнечно-желтые цветы спешили устлать землю пестрым живым ковром, над которым сосредоточенно гудели пчелы и вились беззаботные бабочки. Аромат цветов смешивался со свежим запахом молодой зелени, и дышалось здесь легко и приятно.

Простодушный Боан, который до этого не видел ничего, кроме бесплодного Казалима, считал сей благоухающий зеленый край капризом природы и, слушая восторженные восклицания Ориэллы, изнывал от нетерпения показать ей все чудеса этого необыкновенного места.

Наскоро устроенный лагерь располагался на берегу одного из бурных потоков, размывшего землю у корней огромной сосны. Дерево не упало лишь потому, что прочно зацепилось за соседнее, и ветки его, склонившись до самой земли, образовали надежное укрытие.

— Это — на время, — сказал Элизар, когда Боан опустил Ориэллу на землю у входа в этот естественный шатер. — Слишком близко от воды, — пояснил он, аккуратным домиком укладывая растопку для костра, — да и затопить может. Надо бы разбить нормальный лагерь подальше в лесу — Язур отыскал там неплохое местечко, — но мы решили никуда отсюда не двигаться, пока оставалась надежда на ваше возвращение. — Элизар поглядел на евнуха и улыбнулся. — Да и Боан бы нам никогда не позволил.

Нэрени, уже приступившая к стряпне, отогнала мужа от костра:

— Пойди принеси воды, Элизар! Бедняжки ведь все высохли, как тараньки, да и полечить их надо. И куда я подевала этот бальзам? А ты, Язур, неси мясо того оленя, что застрелил утром, Боан тебе поможет. И захватите заднюю ногу для Шиа, а еще лучше обе: она, поди, изголодалась.

Наблюдая за ними, Форрал радовался счастливой встрече Ориэллы с друзьями. Боан улыбался во весь рот, а невысокий Язур весь светился от счастья, не говоря уж об Элизаре и его проворной толстушке Нэрени.

Услышав про лагерь, меченосец удовлетворенно покивал. Здесь они наконец отдохнут после тяжелых испытаний и лишений, отъедятся и подготовятся к дальнейшему путешествию. Даже лошади лопали траву так, словно хотели наесться впрок, и это явно шло им на пользу.

Мужчины быстро соорудили шалаш, Нэрени собирала ягоды, Язур с Элизаром охотились на диких кабанов и оленей, а у Боана вдруг открылся талант ставить ловушки на кроликов. Следя за их достижениями, Форрал уверился, что здесь Ориэлла в безопасности — по крайней мере на время.

***

— ..Итак, мы предаем тело брата нашего, мага Браггара, Огню, а душу его — Богам… — Верховный Маг Миафан скороговоркой бубнил заупокойное заклинание, и в голосе его не чувствовалось никакого уважения к магу Огня, чьи обгорелые останки покоились на большом каменном алтаре в храме на вершине Башни магов в Нексисе. «Пустая трата драгоценного времени, — раздраженно думал про себя Миафан. — Этот недалекий и неуемный властолюбец вечно лез куда не надо и ничем не заслужил таких почестей».

— И да пребудут с ним наши молитвы и благословения. — Он отбарабанил последние слова и, скривив губы в презрительной усмешке, поднял свой жезл. Яркое пламя озарило пасмурное небо, и морозные узоры на камнях алтаря растаяли. Не дожидаясь, пока тело Браггара сгорит, Миафан зашагал к лестнице, ведущей вниз, внутрь башни. Проходя мимо Элизеф, мага Погоды, он пристально посмотрел на нее и с удовольствием отметил, как съежилась под его взглядом волшебница. Похоже, ее ледяное высокомерие исчезло вместе с красотой.

Верховный Маг улыбнулся жестокой улыбкой. Используя Чашу Жизни, он сделал так, чтобы эта женщина подурнела и состарилась. А Элизеф очень тщеславно относилась к своей внешности, и нельзя было придумать лучшего наказания за то, что она пыталась погубить Ориэллу, создав фантом ее погибшего любовника, Форрала. Правда, хитрость ее все равно провалилась, и в результате ответного удара Ориэллы погиб Браггар.

В глазах волшебницы Миафан разглядел скрытую холодную ненависть и подумал, что впредь с ней следует держаться настороже. Конечно, до поры до времени она будет покорна, но ведь это не навечно.

И, не обращая больше внимания на Элизеф, Верховный Маг, пошел своей дорогой. Дел еще по горло. Когда он увидел в магическом кристалле Ориэллу и Анвара, благополучно миновавших пустыню, то сразу понял, что время не ждет. Их надо перехватить, пока Ориэлла не восстановила свою магическую силу и пока Элизеф еще не оправилась. Вокруг ничего не подозревающих беглецов уже плелись сети. Его марионетка, глуповатый юный принц, должен будет встретиться с крылатой девушкой в лесу, лежащем за пустыней, а Миафану придется управлять его душой, чтобы обеспечить послушание.

Но прежде всего следовало увидеться с Черным Когтем, Верховным Жрецом Крылатого Народа.

Миафан досадовал, что из-за церемонии сожжения Браггара ему не удалось использовать крышу храма для темного обряда с использованием некротической магии Чаши Жизни; это дало бы возможность заглянуть очень далеко. Чтобы получить силу, необходимую для внематериального путешествия в Аэриллию, цитадель Крылатого Народа, потребуется не одна человеческая жертва. Однако, с мрачным удовлетворением подумал Миафан, сейчас чертовски холодно, чтобы заниматься колдовством на улице, а смертными все равно придется жертвовать.

***

— Во имя Неба, где этот проклятый Верховный Маг? — заорал Черный Коготь, глядя на безответный кристалл. — Ответь мне, бесполезный булыжник! Я требую разговора с Миафаном. — Разозлившись, он пнул подставку, и камень полетел на пол. Жрец предпринял отчаянную попытку предотвратить падение, но кристалл выскользнул из его пальцев и разбился на кусочки.

— Нет! — завопил жрец и, бухнувшись на колени, стал судорожно собирать осколки, оглашая палату проклятиями. Как мог он так глупо уничтожить единственное средство связи с союзником? И почему же Миафан не отвечал на его вызов? Он злобно посмотрел на стены, словно хотел добиться ответа от них. Переговорить с Миафаном просто жизненно необходимо. Убийственная зима, с помощью которой Верховный Жрец держал в руках Крылатый Народ, неожиданно пошла на убыль.

Черный Коготь встал, отряхнул черные крылья и быстро подошел к широкому сводчатому окну. Может быть, он все-таки обманулся? Но нет: на остроконечных крышах звенели капелью сосульки, а с верхушки королевского замка прямо на его глазах обрушилась глыба ноздреватого снега. Привлеченный голосами на улице, Черный Коготь высунулся из окна. Крылатые люди сновали туда-сюда между башнями, со смехом уворачивались от падающего снега и своей очевидной радостью приводили Верховного Жреца в бешенство.

Черный Коготь был так занят собственными переживаниями, что не обратил внимания на зловещий грохот над головой, и большущий снежный ком, свалившись с крыши, угодил ему прямо между лопатками так, что перехватило дыхание. Снег забился под воротник его жреческой мантии и таял там, щекоча кожу между крыльями, куда он не мог дотянуться.

— Клянусь всевидящими очами Иинзы, я этого не вынесу, — завопил Верховный Жрец, прыгая и выгибая шею, пытаясь избавиться от снега. — Да где же этот чертов Миафан!

Захлопнув окно, Черный Коготь уже в который раз проклял угасание магической силы, постигшее его народ после катастрофы. Несколько часов провел он над волшебным кристаллом, отчаянно пытаясь проникнуть мыслью за многие мили, отделявшие его от Миафана. В результате у него только разболелась голова и он лишился драгоценного камня. Чтобы создать новый, потребуется много времени, а до тех пор он может и вовсе лишиться власти над Крылатым Народом.

Черный Коготь давно отчаялся вернуть своей расе былое достоинство. До катастрофы крылатые маги были одним из четырех великих народов, наделенных волшебной силой и призванных Богами хранить мировой порядок. Прежде чем утратить свою силу после страшной войны магов за главенство, его народ повелевал стихией Воздуха. Вместе с чародеями-людьми, магами Земли, они опекали птиц и всех существ, чьей стихией был воздух, и властвовали над погодой вместе с Левиафанами, могущественными магами Воды.

Утрата былого величия с каждым годом все сильнее угнетала Верховного Жреца. Воспоминание о нем пробуждало не гордость, а боль. На его взгляд, даже в древности Крылатый Народ не смог полностью развернуться. «Почему, — ворчал он про себя, — мы так и не обрели полной власти над нашей стихией? И Погоду и Воздух приходилось делить со всякими земными колдунами или с этим патетичным Морским Народом, ни с того ни с сего вообразившим себя „Совестью мира“?! И не то чтобы Черный Коготь забыл, что все стихии, равно как и силы, их контролирующие, взаимосвязаны и одинаково необходимы в устройстве мира — просто он был чересчур патриотичен.

В юности Верховный Жрец был большим идеалистом. Неизвестные родители сразу после его рождения отдали сына в сакральный приют при Храме Иинзы — обычная участь нежеланных детей. Но если другие, приняв свою судьбу, становились послушными будущими жрецами, Черный Коготь всегда жаждал большего. Высокородные женщины отвергали его, а других он презирал сам. Худой, длинный, с неприятной внешностью, снедаемый честолюбием, недооцененный наставниками, он сам пробивал себе дорогу к власти и вопреки всему выделился среди учеников, так как слишком хорошо учился, чтобы не быть замеченным.

Конечно, в своем одиночестве Черный Коготь тосковал о семье, которую потерял, и о заботе и теплоте, которых никогда не знал. Не имея никаких сведений о своих родителях, он воображал себя незаконнорожденным отпрыском королевской династии и каждую ночь в своих фантазиях достигал власти над Крылатым Народом и, восстановив его былое величие, завоевывал себе господство в мире, который всегда отвергал его.

И вот однажды, когда наставники, не потерявшие надежды взрастить в душе юноши священническое смирение, заставили его убирать в храме. Черный Коготь, благодаря своим амбициям ревностно выполняющий любые поручения, обнаружил дневник Инкондора.

В этом не было сомнений. Молодой, заносчивый, всеми проклятый маг, один из виновников ужасной Катастрофы, чье имя у Крылатого Народа стало табу, оставил послание к потомству в темной, запретной нише за алтарем. Черный Коготь случайно нашел его, а жрец уже тогда считал, что случайностей в жизни не бывает.

Инкондор был бесстрашен и безжалостен в своих притязаниях; он был уникальным созданием, не понятым низшими существами, окружавшими его. Жадно читая дневник по ночам в своей тесной, сырой келье, Черный Коготь пришел к очевидному заключению, что послание это, прошедшее через века, было предназначено специально для него, он-то и есть настоящий Инкондор, рожденный вновь, чтобы наконец воплотить мечты в действительность.

Осторожный стук прервал его размышления. Выругавшись, жрец распахнул дверь с такой силой, что едва не сбил гостя с посадочной площадки. Тот поспешно увернулся от очередного кома снега, брякнувшегося с навеса над крыльцом, и Верховный Жрец узнал Сигнуса, воина-жреца, который, впрочем, предпочитал воинской стезю целителя. Черный Коготь презрительно усмехнулся — по крайней мере он верный последователь, а знахарское знание ядов подчас бывает весьма полезно.

— Владыка, — с порога выпалил Сигнус, — королева Пламенеющее Крыло скончалась.

Сердце Черного Когтя забилось веселее. Ну наконец-то! Ждать пришлось долго, но сейчас эта новость как нельзя кстати.

— Я иду! — ответил он и в тот же момент ощутил некий безмолвный сигнал, заставивший его вернуться в покои. И Верховный Жрец так и ахнул: на противоположной окну стене один из полированных каменных блоков вдруг засветился тусклым светом, и перед ним возникло резко очерченное знакомое лицо Миафана.

Черный Коготь с облегчением вздохнул.

— Я приду сразу как смогу, — сказал он Сигнусу. — А до тех пор меня нельзя беспокоить ни по какому делу. Ясно? — Он захлопнул дверь перед самым носом озадаченного вестника и тщательно запер ее.

— Миафан, где же ты? — Верховный Жрец был слишком взволнован, чтобы прибегать к безмолвным формам ментального общения. — Снег тает! Моя зима кончается! Что..?

— Заткнись, Черный Коготь, и слушай. — Немая речь Верховного Мага была едва внятной, чувствовалось, что он ослаблен. — На моего мага Погоды, на Элизеф, напали эти перебежчики…

— На нее напали? Она ранена? А она может восстановить зиму? — не утерпел жрец.

— Конечно, если хочет жить. — На мгновение в голосе Миафана появилась твердость стали. — Я займусь этим, как только вернусь. Но ближе к делу. Как там эта ваша королева?

Черный Коготь улыбнулся.

— Умерла, — довольно ответил он. — Яд сработал прекрасно.

— Великолепно! Тогда, не теряя времени, бери власть.

Мой дурачок принц обстряпал все лучше некуда. Принцесса заманит наших беглецов в замок Инкондора — в смысле ловушки ты это прекрасно придумал — и, если они оплошают, все пройдет как по маслу. Скоро ли ты будешь готов? — Изображение улыбнулось с таким зловещим торжеством, что у Черного Когтя похолодела спина.

— Буду готов? — удивленно переспросил он. — Но королева умерла буквально только что, и у меня не было времени…

— Тогда не теряй его. Черный Коготь. Им потребуется несколько дней, чтобы достичь замка, и ты успеешь все подготовить. Крепко держи в руках город, а остальное предоставь мне. Пусть твои воины будут наготове и ждут моего указания. Да, и вот еще: не знаю, что там с твоим кристаллом, но исправь это как можно скорее. Такая связь, как сейчас, требует большей энергии, а мне нужно поберечь силы и время для других дел. — С этими словами он исчез, предоставив жрецу созерцать пустую стену и возмущаться про себя.

Наконец он снова пришел в себя и открыл окно. В комнату ворвались звуки, сразу успокоившие его раздражение, — люди оплакивали Пламенеющее Крыло, королеву Небесного Народа. Черный Коготь слегка улыбнулся и, придав своему лицу приличествующее скорбное выражение, решительно направился к двери. Дел было очень много, а времени мало. Он вышел на посадочную площадку, расправил свои черные крылья и полетел к замку королевы.

***

Темнота. Темнота и запах конского пота стали постоянными спутниками Паррика, с тех пор как его с товарищами захватили всадники Ксандима. Старый кавалерист по привычке выругался, но как-то вяло, даже запас его сквернословия, казалось, был близок к истощению. Беспомощного и слепого, его везли как мешок с дерьмом на одном из знаменитых ксандимских «зверей», что было страшным унижением для любого конника. Он насквозь промок, его мучили ярость, тоска и страх. С этими людьми он мог говорить только через Мериэль, но та была не в себе и к тому же ненавидела Паррика. Он не мог поручиться, что она правильно переведет его слова, даже если эти дикари захотят выслушать пленника.

Паррик услышал, как позади страшно кашляет Элевин. Видно, застарелая болезнь обострилась во время тяжкого путешествия. «Старику, пожалуй, не выжить», — подумал Паррик. Насколько ему было известно, Элевин находился в тех же условиях, что и прочие, — связанный, с кляпом во рту и повязкой на глазах. Неизвестность томила Паррика. «Куда эти негодяи нас везут, — думал он, — и сколько еще это будет продолжаться?»

Бывший начальник кавалерии уже горько раскаивался в своем безрассудном решении отправиться на поиски Ориэллы. Да и как можно найти ее в этой враждебной пустыне? Надо было побольше разузнать об этих краях у Яниса, атамана дружественных повстанцам Ночных Пиратов, что вели контрабандную торговлю с Южными Царствами! И зачем он только напросился на этот корабль! Паррик снова выругался и плюнул бы, если бы не кляп. Суеверный капитан Идрис, доставивший их сюда, и так долго колебался, брать ли с собой волшебницу, а Мериэль подлила еще масла в огонь своим дурацким высокомерием и злостью. А какое дело капитану до того, что она так обращается со всеми смертными? Всю дорогу корабль трепали бури, и когда сломалась мачта, Идрис тут же высадил их всех на ближайший берег и отплыл восвояси, даже не задержавшись для ремонта.

О Боги, какой же он, Паррик, глупец! Форрал, его прежний командир, был бы до крайности возмущен. Начальник кавалерии бросил друзей, чтобы отправиться в эту дурацкую экспедицию, и доверил командование купцу, не имеющему военного опыта! «О Боги, что я натворил!» — с тоской подумал он. — Удастся ли им найти владычицу Эйлин? Поможет ли она нам? Конечно, — успокаивал он сам себя. — Все же она — мать Ориэллы. Верховный Маг погубил Форрала и предал ее дочь. Значит, она должна быть на нашей стороне. Если бы я еще и нашел Ориэллу…

Лошадь тем временем все продолжала везти его куда-то. Паррик, кавалерист по призванию, нашел некоторое успокоение в ее ритмичной поступи. Эх, хорошо бы увидеть этого коня, провести рукой по гладким бокам, похлопать по крупу… А уж сидеть на нем, быть хозяином его благородной мощи! Похоже, он способен обогнать ветер. Успокоенный острым конским запахом, убаюканный однообразным покачиванием, Паррик задремал, и ему приснилось, что он скачет верхом на ветре.

Его разбудил леденящий душу крик совы. Слух воина был обострен из-за невозможности видеть, и Паррик даже расслышал шелест крыльев улетавшей птицы. Должно быть, еще ночь: из-за повязки не пробивается свет, и свежо тоже по-ночному. Хорошо еще, хоть дождь перестал! Паррик сосредоточился, пытаясь с помощью своих чувств, развитых многолетним воинским опытом, получать ответ, которого ему не могло дать зрение. Ага, местность изменилась. Аромат луговых трав сменился запахами леса; ну да, вот и ветер зашелестел в листве. По положению тела лошади, по тому, как напряглись ее мускулы, он понял, что она поднимается в гору.

Стук копыт ясно говорил о том, что дорога вымощена камнями. Потом Паррик услышал голоса тех, кто взял его в плен, и лошадь остановилась. Ксандимцы обменялись приветствиями на своем певучем языке, и не надо было понимать слова, чтобы уловить в их тоне любопытство и изумление. Паррик как будто различил неясный свет факелов. Потом лошадь недовольно фыркнула и снова стала взбираться по каменистой дороге. Командир кавалерии приготовился к встрече со всадниками Ксандима. Куда бы их ни везли, ясно было, что скоро они будут на месте.

 

Глава 2. ЭФИРОВИДЕЦ

За высокой горой, на обширном плоскогорье, заросшем побитой морозом травой, гулял ветер, и в шепоте его можно было расслышать немало тайн. Там, в самом сердце Ксандима, по роскошному благоухающему летней порой лугу (теперь это время, казалось, ушло навсегда) струился бурный поток, вытекавший из мрачного ущелья, где лежали родовые могильники Ксандима. Только ради погребальной церемонии приходил сюда Народ Всадников, и только Эфировидцу было известно сакральное место этого ущелья — огромная скала, похожая на остроконечную башню причудливой формы, стоящая в самом конце узкой долины.

В незапамятные времена кто-то выдолбил ее вершину так, что образовалась открытая всем ветрам площадка с каменной крышей, поддерживаемой четырьмя маленькими столбиками. Она называлась «Палата Ветров», и к ней вели узкие опасные ступеньки, вырубленные в склоне горы, от которых к скале был перекинут зыбкий веревочный мостик. Только Эфировидец мог отважиться на такой рискованный подъем — да, впрочем, только Эфировидцу и была в том нужда.

Пронизывающий ветер рвал туманный покров, укрывающий Чайма, и швырял юноше в лицо пригоршни снежной крупы. Он сидел, ежась от холода, на каменном полу палаты и силился сосредоточиться, отвлечься от ярой непогоды, напоминая самому себе, что он — Эфировидец Ксандима, наделенный благословенным (или проклятым) даром видеть больше других и понимать вести, приносимые ветрами. А нынешняя буря несла куда больше вестей, чем простой ветер. Воздух, измученный лютой непогодой, был полон великих знамений в этот час.

Очередной яростный порыв ветра обрушился на продрогшего и промокшего Чайма, и молодой ясновидец отшатнулся: словно огромная тень черных крыльев мелькнула над его головой. Он узнал этот принесенный северным ветром Темный образ, что не раз посещал его в ночных кошмарах, с тех пор как установились эти необъяснимые холода. Глаза, излучавшие беспощадный холод вечной зимы, смотрели прямо на него и светились в темноте, а серебристые, словно ледяные, волосы и жестокая насмешливая улыбка на безжизненно-прекрасном лице, казалось, дразнили. Морозный взгляд рассеянно скользнул по лицу юноши; наверное, она не видела его, но взор ее ранил, словно лезвие. Несмотря на то, что он был укрыт тенями и туманом, Чайм содрогнулся. Если бы она обнаружила его…

Юноша вжимался в каменный пол, стараясь получше укрыться своим теневым покровом, пока темная, тускло светящаяся тень не унеслась в горы. Он знал: сегодня ночью что-то произойдет, ведь не зря же какая-то сила заставила его забраться в это холодное гнездо и пережить жуткое свидание со Снежной Королевой. Повернувшись спиной к злому северному ветру, Эфировидец уставился своими близорукими глазами на горы и вдруг почувствовал, что взгляд его словно магнитом притягивает Юг.

Будто струя ледяной воды обдала голову. Близорукие карие глаза Чайма преобразились в блестящие ртутные, и к юноше пришло Второе Зрение.

Непроглядная ночная тьма прояснилась, и снова стало светло. У Чайма перехватило дыхание, и он зажмурился. Хоть это происходило с ним с детства, он так и не смог привыкнуть ко всем этим глупым переменам. Темные горы превратились в полупрозрачные призмы, а ветры стали стремительными потоками серебристого света.

Видение притягивало юношу. Закусив губу, он попробовал подавить страх, напомнив себе о кувшине вина, который ждет его, когда он спустится и покинет это жуткое место. Из прошлого, из безоблачного детства, до Чайма как наяву донесся голос «бабушки: „Поешь мяса, внучек, а потом можешь взять соты с медом“. Как обычно, после этого страх отступил, и Чайм улыбнулся. Какой строгой она была, какой мудрой, какой сильной! Величайшая Эфировидица в истории Ксандима. Не дрогнув, приняла она когда-то это бремя — и вот теперь его приходится нести Чайму, ее наследнику… Юноша открыл глаза и направил свое Второе Зрение вперед, за горы.

Тело Эфировидца осталось на скале, дух же его пустился вдогонку ветрам, вслед за видением. Внизу проплывали горы, светящиеся как драгоценные камни. Искры обжигали глаза, каждая горела ярко, каждая имела живую душу. О Богиня, это, должно быть, Аэриллия, цитадель Крылатого Народа. Он слишком далеко.., сам того не ожидая. Вот снова горы, за ними лес, а там — сверкающие пески пустыни…

И новое видение поразило Эфировидца, новое столкновение с таинственными силами смутило его душу. Злой дух был похож на темное, извивающееся облако, а далеко на юге, за горами, оказались еще двое — но других. Исходящий от них свет был ясен и чист — свет любви и добрых стремлений. И вдруг он исчез. Его поглотила тьма, могучая темная сила, источавшая ненависть, злобу и беспощадное вожделение. С пронзительным криком Чайм бежал — черная волна едва не поглотила и его. Каким-то чудом его смятенному духу удалось вернуться в тело, и Чайм плакал от страха, пока темное видение не рассеялось.

Не скоро потрясенный Эфировидец решился поднять голову. Он с опаской осмотрелся — но воздух был чист, ветры не несли ничего. И самое замечательное — не несли вестей о смерти.. Однако юноша понял, что получил предупреждение. Те существа, наделенные магической силой, от которых исходил ясный свет, — они пока живы. Но что станет с ними, когда тот, Темный, настигнет их, как он только что видел? Чайм должен помочь им, вот почему сегодня ночью его так влекло сюда.

Однако вскоре взволнованность юноши сменилась унынием. «Как же я могу им помочь? — сказал он вслух по обыкновению людей, привыкших быть наедине с собой. — Я ведь даже не знаю, кто они и что у них за цель… Но узнать это надо — если хватит смелости!»

А буря все не унималась, и от этого видение было очень трудно контролировать. Существовала вероятность узнать гораздо больше, чем хотелось бы. Такие вещи опасны, но надо было рискнуть. В Ксандиме один Чайм знал причину этой мрачной зимы, сковавшей землю, но ему, конечно же, никто не верил. Юноша понимал, что, если не помешать Снежной Королеве, это будет означать конец свободы его народа, впрочем, как и других тоже. Сам по себе, разумеется, он бессилен ее остановить, но если бы каким-то образом удалось помочь тем светлым силам…

Повернувшись лицом навстречу буре, Чайм вытянул руки так, чтобы нити ветров наматывались на пальцы, и направил на них свое Второе Зрение. Они вспыхнули и засветились серебристым светом. С великой осторожностью взял он эти светящиеся нити и начал бережно сплетать их между собой, пока наконец на его ладонях не возник блестящий серебристый диск. Эфировидец вгляделся в это зеркало своими ртутными глазами и увидел вереницу образов, быстро проходящих перед ним, сменяя друг друга.

Вот Снежная Королева с ее холодной, мертвенной красотой, вот — Черный дух: глаза его — горящие камни, и весь мир в цепях у его ног… Вот лес за горами. Вот падает одинокая башня и мелькает тень убегающего прочь волка. А вот и те, светлые — высокая женщина с золотисто-рыжими волосами (видно, она ждет ребенка) и с нею рядом голубоглазый мужчина; а над ними реет тень воина, защитника и хранителя…

И снова лес, далеко на севере лес, пробудивший в душе Чайма противоречивые чувства — и страх и надежду, и острую боль утраты. Он увидел Пламенеющий Меч, тот, что означал конец зла — но и конец Ксандима.

Потом возник человек с длинным, худым лицом. Лицо его было молодым, несмотря на седину в темных волосах, а хитрые серые глаза бегали — Шианнат, проходимец и смутьян. Шианнат, несколько лун тому назад дерзнувший бросить вызов Фалихасу в борьбе за власть, и никто не знал, где он сейчас. Потерпев поражение, он был изгнан из племени и бежал в горы со своей сестрой Искальдой, что вызвало особый гнев Хозяина Табунов Фалихаса, — ведь эта девушка была его невестой.

— Шианнат? — Зеркало помутилось, и от изумления Чайм едва не лишился возможности наблюдать дальше. Неужели он тоже тут замешан? — О славная Богиня, — пробормотал юноша, — какое, во имя твоей милости, он может иметь к этому отношение? — Чайм сосредоточился и вновь увидел ту женщину с огненными волосами, окруженную волшебной радужной аурой. Черный протянул к ней руку, но вдруг между ними возник образ Шианната, и Черный не смог схватить ее. Женщина потянулась за мечом — тем, что означал гибель Ксандима…

— Нет! — завопил Чайм. Его Зеркало растаяло туманным облачком, а сам он без сил упал на самый край площадки, не замечая смертельно опасной близости бездны. Второе Зрение со страшной ясностью открыло ему смысл этого видения. Только светлые могут остановить надвигающееся Зло, но цена за это — гибель всего Ксандима.

Противоречивые чувства терзали ясновидца. Истина была безжалостной: победят ли черные силы, или потерпят поражение — Ксандим все равно обречен. Рыдая, он повернул голову на север, туда, где простирались его родные земли.

Чайм забыл, что по-прежнему смотрит на мир своим Вторым Зрением. Мускулы юноши напряглись, удерживая тело, а дух его устремился на крыльях Второго Зрения вдаль, вслед за новым видением, по плоскогорью, по горам и долинам, по тропе, проторенной у подножия утеса, пока.., пока…

— О Ириана, покровительница животных! — в изумлении воскликнул Эфировидец. Там, у каменной твердыни Ксандима, он увидел пленников. Это были чужестранцы из-за моря! Мужчина и женщина, одетые, как воины, седовласый старец, упорно цепляющийся за жизнь, и еще… О Богиня, еще одна.., одна из тех сил — так почувствовал юноша, хотя и не мог понять, из темных она или же из светлых: туман помешательства скрывал это от его Второго Зрения.

И все же Эфировидец понимал, что эти чужеземцы как-то связаны со светлыми силами. Но понимал он также и то, что их как чужестранцев, попавших в Ксандим, немедленно казнят. Но они же не должны умирать — иначе погибнут светлые, и, стало быть, видение говорит, что надо их спасти!

Однако легко сказать — спасти! Для этого нужно уговорить Хозяина Табунов, а Чайм знал, что не пользуется таким же уважением, как его бабка. Юноша поморщился. Все помнили ее уже дряхлой, но она отлично показала себя в боях с казалимцами. Сам-то он никогда не сможет совершить подобного — его обычное зрение слишком слабо, и он будет убит, прежде чем заметит врага. «Эх, Чайм,

— горько подумал юноша, — ты смешон, оттого и живешь один в пещере, словно зверь лесной. Никто тебе не поверит, все будут только смеяться, как уже бывало не раз».

И все же следовало попытаться, и не теряя времени. Поглядев на небо, Чайм понял, что близится рассвет. Отбросив сомнения, молодой Эфировидец стал осторожно спускаться, ведомый по этому опасному пути лишь своим слабым зрением, Второе Зрение оставило его. Когда до земли оставалось всего несколько футов, он сорвался и угодил прямо на кучу мелких камушков, заработав несколько синяков. Не дав себе времени отдышаться, Чайм вскочил и торопливо зашагал по узкому ущелью, спотыкаясь, падая, поднимаясь, и снова спотыкаясь о камни или корни, пробираясь через сугробы. Он знал: не идти ему нельзя. Надо помочь светлым силам, надо успеть спасти чужеземцев. И юноша побежал — да так, как никогда еще не бегал прежде.

Наконец Эфировидец миновал рощицу в дальнем конце долины, а затем и сторожевые камни, служившие ей воротами. Выйдя на просторный луг, он вздохнул с облегчением. Теперь не нужно беспокоиться, как бы не сломать ногу на неровной земле. На плоскогорье юноша мог двигаться гораздо быстрее.

Для стороннего наблюдателя метаморфоза, произошедшая с ним, заняла лишь мгновение, но для самого Чайма время словно выросло вместе с его телом. Кости и мышцы обрели эластичность, удлинялись, наливались силой, и в какой-то момент, неуловимый, как переход от бодрствования ко сну, на месте юноши оказался гнедой конь с косматой гривой.

Чайм переступил с ноги на ногу, наслаждаясь своим новым обликом, силой конского тела, богатством запахов, которые он теперь воспринимал, и тем, что слышит теперь даже тихий шелест ветра в траве и треск веток в лесу, оставшемся позади. Поле зрения стало шире, чем человеческое, но качество его осталось таким же. Правда, богатство и тонкость других чувств с лихвой возмещали эту потерю. Замешательство, вот что плохо! Он недовольно фыркнул. Твои мысли превращаются в лошадиные, и чем дольше остаешься в этом облике, тем больше риск вообще потерять способность думать по-человечески. Ну да хватит терять время! Там, на другом конце лугов, ему снова предстоит вернуться в человеческий облик, чтобы спуститься по крутой горной тропе, а пока можно сберечь время, а заодно и насладиться радостью бега. Эфировидец стрелой понесся вперед, состязаясь с ветром.

На севере, в краю, недосягаемом из обычного мира, стоял на горе чертог Лесного Владыки, с башнями, похожими на деревья, окруженный огромными садами. Обманчивое спокойствие царило здесь, настороженная тишина. На одном из горных склонов, в углублении, поросшем папоротником, лежало чистейшее озеро, питаемое серебристыми потоками, стекающими со снежных вершин.

***

Фея Озера сидела у самой воды, расчесывая свои длинные каштановые, чуть тронутые сединой волосы. Огромный олень осторожно наблюдал за ней из чащи на противоположном берегу и воображал, что сам остается незамеченным, пока она с улыбкой не взглянула на него.

— Ты предпочитаешь этот облик, о Владыка? — Голос феи был низким и мелодичным.

Разочарованный, Хеллорин вышел из укрытия, вновь приняв свой дивный человеческий облик. Теперь лишь призрачные очертания ветвистой оленьей короны над его челом напоминали, что он не просто маг или смертный (кстати, Владыка Фаэри был сильнее и тех и других). Хеллорин пошел к Эйлин через озеро, и от его ног, обутых в сапоги из мягкой кожи, по воде не пробежала даже слабая рябь.

— У магов всегда был острый глаз, — похвалил он ее. — Многих смертных охотников обманывал я с помощью этого облика.

Волшебница рассмеялась:

— Еще бы, — и могу поклясться, что с помощью своего теперешнего — и многих смертных девушек тоже! Хеллорин рассмеялся и церемонно поклонился.

— А что еще мне оставалось? — ответил он. — Должны же Фаэри в конце концов поддерживать свою репутацию. Усевшись рядом с ней, он сказал уже гораздо серьезнее:

— Не ожидал найти тебя здесь, фея. Не утомило ли тебя неустанное созерцание? Эйлин нахмурилась:

— Нет, не утомило, Владыка. Для меня это единственный способ узнать, что происходит во внешнем мире. Но я страдаю, ибо вынуждена лишь созерцать, вместо того чтобы, как я того страстно желаю, быть там, где так нужна моя помощь.

Хеллорин, услышав в голосе ее сдерживаемые слезы, устремил на волшебницу взгляд своих похожих на звезды глаз.

— Но, кажется, это не единственная причина твоих страданий? Что-то еще гнетет тебя, Эйлин, не так ли? Фея Озера кивнула:

— В твоем магическом окне я вижу долину, вижу Нексис и все северные земли, но нигде я не вижу Ориэллы! Изо дня в день я напрягаю волю, устремляю мысли к дочери, но нигде не могу ее найти. — Она всхлипнула. — Я сижу здесь, в Запредельном Мире, как в клетке, и даже не могу узнать: жива ли она? Но ведь если ее нигде нет — значит, она умерла?

Волшебница зарыдала, и сердце Владыки Лесов преисполнилось сострадания. После того, как не стало Адрины из рода магов, матери д'Арвана, печаль была постоянной спутницей Хеллорина, и он понимал, что творится в сердце Эйлин. Владыка Фаэри положил руку ей на плечо.

— Мужайся, — сказал он. — Быть может, твои страхи напрасны. Если ты не видишь в окне образа своей дочери, это скорее всего значит лишь то, что она отправилась за океан, в южные земли.

Эйлин вздрогнула.

— Что?! — вскрикнула она, негодующе глядя на него. — Ты хочешь сказать, что это твое дурацкое окно не показывает того, что делается за морем?

Хеллорин с трудом удержался от улыбки: его позабавил этот внезапный переход от огорчения к гневу и то, как быстро она позабыла про любезный тон. Немного же нужно народу магов! Но как она в эту минуту напоминает Адрину!

— А ты хочешь попробовать заглянуть туда? — тихо спросил он.

Волшебница Земли покраснела.

— Конечно, — ответила она, и тут же поправилась:

— Я хочу сказать, конечно, нет! Откуда мне знать, что такое эти южные земли? Я думала, твое окно — просто обычное магическое зеркало, я сосредоточенно думаю об Ориэлле и, будь она хоть на краю земли, тут же вижу ее. — К изумлению Хеллорина, фея вдруг порывисто обняла его, смеясь и плача одновременно. — О Боги, у меня вновь появилась надежда. Я уже почти поверила, что…

Уже много лет Хеллорина не обнимала ни одна женщина, ни из какого народа. Потеряв Адрину, он и сам не стремился к этому. Эйлин поглядела на него, и их глаза встретились; потом волшебница отвела взгляд.

— Ответь мне, — произнесла она, и уху Владыки Фаэри голос ее показался неестественно напряженным, — отчего в твоем окне нельзя увидеть то, что происходит за океаном?

— Соленая морская вода — помеха для Древней магии Фаэри, — помолчав, ответил Хеллорин. — И ваши предки, фея, использовали ее себе во благо, а нам

— во зло.

—  — Как так? — вновь нахмурилась она, и Хеллорин с досадой подумал, что тревоги давно минувших дней могут омрачить их дружбу. Он вздохнул:

— Забудь мои слова. Стоит ли сейчас ворошить древние дрязги и несправедливости?

— Я хочу знать! — резко ответила Эйлин и добавила уже мягче:

— Если наши предки причинили вашему народу несправедливость, то кому, как не их потомкам, исправлять содеянное? А ведь я — единственный маг, с которым ты можешь поговорить…

Поняв, что гнев волшебницы направлен не на него, Хеллорин собрался с духом и заговорил. Он рассказал ей то, о чем Фаэри никогда не рассказывали магам: о том, каким был мир в незапамятные времена, пока не были еще созданы Волшебные Талисманы и чародеи не добились господства над другими народами, что владели Древней магией. С широко раскрытыми глазами слушала фея Озера его рассказы о могучих каменных гигантах — Молдай, живших в равноправном союзе с Маленьким Народцем — гномами, которые ютились по склонам гор и служили великанам глазами и ушами в этом мире.

— И когда чародеи пожелали лишить Молдай силы, они не придумали ничего лучшего, как изгнать гномов в северные земли, лишив их таким образом возможности общаться с Молдай, жившими на Юге. — В голосе Хеллорина зазвучала горькая усмешка. — И решили они, что будет справедливо использовать море для этой их цели. И нашелся некий Молдан, безумный великан, который похитил Жезл Земли и использовал его волшебную силу, чтобы расколоть материк, отделив Север от Юга, хотя прежде они были связаны воедино. В тот черный день море затопило сушу, соединявшую страны света, и многие погибли — и смертные, и маги.

Эйлин нахмурилась:

— Я этого не знала. Столь древние предания не вошли в нашу историю.

Хеллорин горько рассмеялся:

— Истинно говорят, что знания — это жизнь, и отвергающий их — обречен. Разве не знаешь ты, о фея, что безумный Молдан, единственный из своих северных собратьев, остался в живых? И разве тебе неведомо, что он и поныне живет, скованный чарами, в плену горы, на которой Волшебный Народ воздвиг свою цитадель?

— Как? В Нексисе?! — ошеломленно воскликнула Эйлин. — О Боги, если Миафан узнает…

— Да, мы должны молить их, чтобы этого не случилось. — Верховный Маг однажды уже поставил мир на грань гибели, преступно вызвав из небытия Нихилим, а Молдан, безумный от природы и веками копивший злобу, безусловно, пожелает утолить жажду мести к заточившим его.

Этот Молдан, все время, оказывается, находившийся где-то под Академией, настолько пугал Эйлин, что она почла за лучшее переменить тему.

— Ты сказал, что мои предки использовали море против Молдан, — напомнила волшебница, — но при чем же здесь Фаэри — Лесной Народ?

Хеллорин пожал плечами:

— Все очень просто. Когда Молдан создал море на месте прежней суши, обнаружилось, что соленая вода служит препятствием для Древней магии. Но после этой катастрофы чародеи убедились, что силы древних существ и духов стихий чересчур импульсивны и разрушительны, чтобы оставить нас в вашем мире.

Они объединились и создали Волшебные Талисманы, чтобы изгнать нас. Но этого им показалось мало, и в придачу они лишили нас наших скакунов. — Лицо Владыки Лесов озарилось грустной улыбкой. — О, что за звери это были! Сильные, полные огня, быстрые, крепкие, неукротимые в битве! Воистину они могли» обогнать ветер. — Хеллорин вздохнул, погрузившись мыслями в седую древность. — Я помню, как зимой, при полной луне, мы проносились по земле как метеоры, а рядом — наши огромные псы, такие, как мой Барод… Смертные прятали скот и дрожали в своих постелях во время нашей дикой охоты. Потерять коней для нас значило потерять свободу. То ли маги это понимали, то ли они хотели сами приручить наших коней.., как будто это можно сделать! Во всяком случае, они забрали их у нас и отправили за море — туда, где наша волшебная сила действовать не могла. Мы едва успели наложить последнее, отчаянное заклятие — и потеряли их навсегда.

— А какое это было заклятие? — еле слышно спросила Эйлин.

— Чтобы наши драгоценные скакуны не достались магам — да и смертным тоже,

— мы наделили их способностью превращаться в людей. Они могли — да, насколько мне известно, и поныне могут — менять облик по своей воле. Пока мы в изгнании, у нас нет возможности вернуть их, да и потом могут возникнуть всякие трудности — ведь Фаэри не в состоянии пересечь море, да и кто знает — может, сами они слишком сильно изменились за долгие годы… — В голосе Владыки Лесов звякнул металл. — Поистине, Эйлин, если по милости Волшебного Народа мы навсегда лишились коней, то вам не хватит веков, чтобы расплатиться за это!

Этих слов, в которых звучала старинная вражда, оказалось достаточно, чтобы разрушить хрупкое единение, возникшее между волшебницей и Хеллорином. Эйлин поникла, и вечер вдруг показался ей невыразимо мрачным. Владыка Лесов тут же пожалел о сказанном, но было уже поздно.

— Кстати, о расплате, Владыка, — нарушила гнетущее молчание Эйлин. — Я давно уже хочу кое о чем тебя спросить.

Хеллорин с любопытством кивнул:

— Спрашивай, о фея.

— Помнишь, много лет назад я попросила тебя найти мою дочь и моего воина, пропавших во время метели?

— Да, фея, прекрасно помню — то была наша первая встреча.

— Ты сказал тогда, что Фаэри ничего не делают даром… Ты сказал…

— «Помни, что это не последняя наша встреча, — процитировал Хеллорин. — Мы увидимся вновь, и тогда я потребую вернуть долг».

Эйлин вздрогнула:

— Но почему ты сказал именно это? И откуда ты знал, что мы увидимся вновь? Ведь пожелай я нарушить слово, мне достаточно было бы просто никогда не вызывать тебя!

— Однако ты и не вызывала, — мягко напомнил Лесной Владыка. — На сей раз меня призвал мой сын д'Арван.

— Как бы то ни было, теперь я снова у тебя в долгу — ты спас мне жизнь. Но не жестоко ли с твоей стороны держать меня в неизвестности? Как бы хорошо со мной ни обращались, все-таки я пленница и не могу быть в покое, не зная, чего ты потребуешь от меня!

Хеллорин вздохнул:

— Я понимаю твое беспокойство. Эйлин. Рано или поздно долг возвращать необходимо, наши законы не обойдешь. Я не мог пощадить даже собственного сына и его возлюбленную, за свою помощь обязав их неусыпно хранить Пламенеющий Меч. Но пока, увы, я и сам не могу сказать, что потребуется от тебя. Это не жестокость, а просто словно часть моей судьбы, которую я еще не могу предвидеть. Когда мы встретились впервые, я ненавидел Волшебный Народ и даже не знал, что у меня есть сын. Ты попросила помощи, и сначала я намеревался использовать тебя, чтобы отомстить твоему народу… Но, — Хеллорин развел руками, — я не смог. Боюсь, что, когда придет время, долг потребую не я, а некая высшая необходимость.

— Я поняла лишь одно, — с вызовом ответила Эйлин, — что в наших с тобой отношениях очень мало доверия ко мне с твоей стороны и никакого доверия к тебе — с моей. — Она встала и, не оглядываясь, зашагала прочь.

***

С тех пор как Миафан колдовством обратил ее в дряхлую старуху, Элизеф постоянно мерзла. Вот и сейчас она сидела, закутавшись в плащ, у пылающего камина, но хотя тело ее дрожало от холода, ненависть волшебницы росла и бушевала подобно этому пламени. Элизеф не желала более влачить столь отвратительное существование.

— Не думай, что выйдет по-твоему, Миафан! — проскрежетала она и мутным взглядом уставилась на роскошный белый ковер, усыпанный осколками: после того, как Верховный Маг наложил на нее это гнусное заклятие, волшебница разбила у себя в покоях все зеркала.

Осторожно, чтобы не пораниться, Элизеф нащупала на ковре свой посох. Руки слушались плохо. Проклиная все на свете, она налила себе вина, с горечью подумав, что пытается найти сомнительное утешение в пьянстве — а ведь именно за это она в свое время беспощадно высмеивала Браггара.

Браггар! Элизеф одним глотком осушила бокал и тут же снова его наполнила. Маг Огня был глупцом и заслужил свою участь, однако почему же ей так часто вспоминается его почерневшее от дыма лицо? Почему ее сухая старушечья кожа словно наяву ощущает прикосновение его медвежьей лапы?

«Браггар любил тебя! А кто полюбит тебя теперь, старая карга?»

О ненавистная и неотвязная мысль! Элизеф задохнулась от ярости, и бокал, повинуясь ее магической воле, отлетел к стене, а рубиновое вино расплескалось по белой поверхности, словно густая кровь.

— О Боги! — Элизеф закрыла лицо руками. — Встань! — Тут же выругала она себя. — Поддавшись страху, ты упустишь свою единственную возможность.

Взяв с полки другой бокал, Элизеф наполнила его и стала ждать, сидя у камина. Он должен прийти с минуты на минуту. Он следит за ней, и если она хочет вернуть себе молодость, то должна быть готова к предстоящему поединку, от которого зависит все.

Внезапно, дверь распахнулась, со стуком ударившись о стену.

— Ты, проклятая изменница! Чем это ты тут играешь, во имя Богов?

Элизеф вскочила, лихорадочно соображая, как вести себя с разгневанным Миафаном. Верховный стукнул кулаком по столу, и камни, заменявшие ему глаза, засветились багровым светом — Даю тебе минуту, чтобы начать восстанавливать зиму в Аэриллии, иначе я испепелю тебя!

Пришло время действовать! Усилием воли Элизеф уняла предательскую дрожь и приняла беспечный вид.

— Испепелишь? А что мне до этого? Не воображай, что я дорожу жизнью в этой гадкой оболочке! Худшее, на что ты способен, ты уже сделал!

— Ты так считаешь? — рявкнул Миафан, и Элизеф скорчилась, словно низвергнутая в преисподнюю. Пламя объяло ее, и кожа начала трескаться и задымилась. Волшебница сжала кулаки так, что кровь брызнула из-под ногтей, и стиснула зубы, чтобы не закричать, потому что вопль разорвал бы ей рот.

«Это лишь иллюзия, иллюзия, — уговаривала она себя. — Но… О, какая ужасная боль!»

— Восстанови зиму! — донесся сквозь мучивший ее кошмар рев Миафана, и Элизеф задрожала, борясь с искушением повиноваться этому голосу: ставкой была вся ее жизнь. «Я должна выстоять, должна!» — твердила она, как заклинание, чувствуя, что вот-вот сдастся. О Боги, в чьих силах вынести подобные страдания? Разум ее помутился, дух метался, пытаясь вырваться из клетки сжигаемой заживо плоти — и вдруг что-то изменилось.

Словно гигантская карусель закружила Элизеф, и зрение ее раздвоилось. Она видела пламя, охватившее ее тело, видела злорадную ухмылку Миафана — но видела все это как будто откуда-то сверху. Понимая, что ей нельзя отвлекаться на новые иллюзии, иначе она не сможет противостоять боли, колдунья закрыла глаза — и внезапно ее осенило. Если даже с закрытыми глазами она видит, что происходит внизу, значит, ее душа сделала попытку покинуть бренное тело, чтобы избежать мучений! Старческий мозг почти забыл о таком способе, но инстинкты сработали верно. Элизеф громко рассмеялась и, собрав последние силы, выскользнула из своей физической оболочки.

О благословенное облегчение! Наслаждаясь прежде всего отсутствием боли, волшебница торопливо восстанавливала свои внутренние силы. Внезапно послышался яростный вопль, и пламя погасло. Поглядев вниз, волшебница увидела бледного от ярости Миафана, который стоял над ее бесполезным телом и изрыгал проклятия.

К Элизеф вернулась радостная уверенность. Ее душа была не старой и не уродливой — она была молодой и сильной. О, если бы остаться в астральном теле навсегда!.. Однако без мистической силы, получаемой такими, как Миафан, через кровь смертных жертв, маги не могут долго существовать вне их земной оболочки, и Элизеф уже чувствовала, что слабеет. Пора было возвращаться, но волшебница медлила: так приятно позлить Миафана, на глазах у которого тают последние шансы на восстановление столь необходимой ему зимы! Элизеф улыбнулась, удовлетворенная своей маленькой местью, но тут же содрогнулась при мысли, что снова придется возвращаться в тело старой карги. «Это ненадолго», — успокоила она себя и, закрыв глаза, нырнула в свою земную оболочку.

Открыв глаза, Элизеф посмотрела на Миафана. Тот молчал, и волшебница на мгновение подумала: хорошо бы все-таки вернуть ему обычные глаза, а то по этим проклятым камням никогда не поймешь, что у него за душой! Однако чем бы ни была вызвана пауза, Элизеф не замедлила ею воспользоваться.

— Твоя месть свершилась. Владыка, и разве тебе не довольно этого? Я бросила вызов твоему могуществу и была наказана! Однако не забыть ли нам прошлое? Ведь я все же нужна тебе. Предлагаю сделку, Миафан: моя молодость в обмен на твою зиму. Мы должны доверять друг другу к нашей общей пользе!

— Я скорее положу в постель змею, чем снова доверюсь тебе! — Миафан сплюнул, и волшебница подавила улыбку. Понимая, что другого выхода у него нет, она молча ждала, пока он остынет. Однако Верховный Маг сдался на удивление быстро, и Элизеф с беспокойством подумала, что же такое случилось во время его беседы с Верховным Жрецом Небесного Народа.

— Хорошо! — со злостью бросил Миафан. — Но помни: еще раз вмешаешься в мои планы — и с помощью Чаши Жизни я вышвырну тебя так далеко из Мира живых, что даже Боги тебя не отыщут! — сосредоточившись, он вскинул руки, и Элизеф ощутила слабость во всем теле и сильную боль в распрямляющихся костях, потом по ее старушечьему телу разлилось тепло, и оно вновь стало наполняться силой и здоровьем молодости.

Горячая кровь, словно терпкое вино, заструилась по жилам, наполняя дряхлые мышцы новой силой, и Элизеф проворно вскочила на ноги, сбросив на пол теплый плащ:

— Благодарение Богам! — ликующе воскликнула она.

— Лучше благодари меня, — ответил Миафан. — И считай, что тебе повезло, ибо пока я действительно нуждаюсь в твоей помощи.

— Я готова помочь тебе всем, чем могу, Владыка, — сказала Элизеф, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно искреннее.

Каменные зрачки уставились на нее долгим, тяжелым взглядом.

— Ну, ладно, там видно будет. Для начала ты возьмешься за одно дело, которое прежде я думал поручить Браггару. Но раз уж он погиб по твоей вине, тебе придется выполнять его работу. По крайней мере на какое-то время это удержит тебя от всяких вольностей!

Элизеф налила вина себе и Миафану. Верховный Маг, не благодаря, взял свой бокал, сделал маленький глоток и продолжал:

— Я хотел, чтобы Браггар выяснил причины исчезновения Ангоса и его людей. Похоже, они погибли, а между тем Ангос согласно последним донесениям выслеживал повстанцев в районе Долины. Я подозреваю, что в этом деле замешана Эйлин, а может быть, еще и Д'Арван.

Элизеф непроизвольно сжала кулаки, услышав имена тех, кто убил ее любовника Деворшана, но рядом с гневом гнездился и страх. Она считала Д'Арвана слабовольным и неопасным существом, но фее Озера удалось одолеть мага, который был гораздо моложе и физически крепче, чем сама Элизеф. Видимо, она явно недооценивала силу Эйлин. Колдунья поежилась, и тут ей в голову пришла другая мысль: не хочет ли Миафан с помощью очередного коварства избавиться от нее?

— Ты считаешь, мне надо отправиться в Долину? — тихо спросила волшебница.

— Нет! — отрезал Миафан. — Используй интриги, уловки, действуй через шпионов. В таких делах ты знаешь толк. Но в любом случае ты должна выяснить, что происходит в Долине. Я бы, конечно, послал тебя туда, но ты нужна здесь, чтобы поддерживать зиму в Аэриллии. Однако скажи: возможно ли уберечь от самых сильных бурь южную часть гор?

Элизеф недоверчиво посмотрела на него. Что он там опять затевает? Она сосредоточилась, пытаясь припомнить, что по этому поводу говорилось в древних фолиантах, утраченных при разрушении Купола Погоды.

— Кажется, да. Гряда расширяется на юге страны Крылатого Народа, и если осторожно обращаться с ветрами, то горы, как естественное препятствие… А что?

— Элизеф, если ты думаешь, что я посвящу тебя в свои планы сразу после твоего предательства… — гневно начал Миафан, но волшебница поспешно перебила его.

— Владыка, прошу тебя! Я раскаиваюсь. Я хочу загладить свою вину, но как я могу помочь тебе, не зная, в чем дело?

— Когда придет время, ты все узнаешь. Пока же тебе достаточно и того, что Ориэллу можно успешно заманить в ловушку, если она попадет в южную часть гор. Ты ведь поможешь в этом, не так ли? — Голос его стал зловеще-ласковым.

— И помни, Элизеф, я в любой момент могу снова лишить тебя молодости.

Колдунья с невинным видом посмотрела ему в глаза.

— Клянусь, больше в этом никогда не возникнет нужды… — солгала она. — Отчего ты не веришь мне, ведь заманить Ориэллу в ловушку — в наших общих интересах. — Элизеф отвернулась, чтобы не выдать себя улыбкой. «А когда ты захватишь ее, Миафан, — подумала она, — тогда посмотрим».

 

Глава 3. ПАДЕНИЕ ЧЕРНОЙ ПТИЦЫ

Ориэлла отдыхала на сложенных одеялах, наслаждаясь ароматом хвои и смолы. Шиа дремала рядом. Ее израненные лапы были обработаны бальзамом. Голову она положила на колени Ориэлле. По другую сторону от волшебницы спал крепким сном измученный Анвар. «Он заслужил отдых», — подумала девушка. Юноша спас их обоих во время битвы с Элизеф, проявив себя великолепно для мага, не прошедшего полного курса обучения.

Ориэлле не хотелось вспоминать о том, что самоотверженная преданность Анвара коренится в чувстве более глубоком, чем дружеское. Память о Форрале была еще слишком свежа. И все же она предпочла остаться с Анваром, нежели последовать за тенью убитого возлюбленного… Чувствуя себя виноватой, девушка покачала головой; но когда она пригладила волосы Анвара и поправила одеяло, закрыв ему плечи, взгляд ее был нежен.

Ребенок у нее в животе шевельнулся, видимо, потревоженный волнением матери, и она мысленно стала успокаивать сына Форрала.

«Разве ты никогда не отдыхаешь? — безмолвная речь Шиа звучала резко, но волшебница уловила в ней оттенок беспокойства. — Зачем тебе лишние заботы, Ориэлла? Детеныш имеет на тебя право, это так, но тот, другой, о котором ты тревожишься, умер, и ты уже ничем не можешь помочь ему. — Волшебница вздрогнула от этих слов, и тон Шиа стал мягче; в нем даже появилось что-то похожее на усмешку. — Что до Анвара, то о нем тебе нечего беспокоиться. Силы его растут. Он будет ждать».

«Я не просила его об этом», — возразила Ориэлла. «Он будет ждать — просила ты его об этом или нет». Ориэлла вновь задремала и разбудил ее аромат поджариваемого мяса. Анвар уже проснулся и теперь помогал Нэрени готовить. Толстушка хлопотала весь день, услав Элизара и Боана в лес за съедобными клубнями, которые можно испечь в золе, и за всякими ягодами и травками для приправы к жаркому из оленины. Видя эти приготовления, Язур вызвался пойти на рыбалку. Он вернулся почти к самому ужину, но с пустыми руками, а на все упреки Нэрени отвечал:

— Что я мог поделать? Не клюет, и все. Ориэлла с Анваром обменялись веселыми улыбками. Замечательно все же, что они снова вместе. Внезапно, пораженная каким-то неясным предчувствием, Ориэлла спросила:

— А где же Черная Птица?

— Наверное, опять охотится в лесах, — ответила Нэрени. — Конечно, она приносит нам всяких птиц, но я так волнуюсь! А вдруг ей встретится какой-нибудь опасный зверь?

— Нашла о чем волноваться! — расхохотался Элизар. — Если она наткнется на волка или, скажем, на медведя, то просто улетит, и все.

— Верно, — согласилась Ориэлла, в глубине души удивляясь отшельничеству Черной Птицы.

Крылатой девушке было неудобно на колючих еловых ветках. Горные вершины на севере еще горели под лучами заходящего солнца, а в лесу уже наступили сумерки. Черной Птице было тоскливо. Она помнила долгие дни в своих родных горах и никак не могла привыкнуть к ранним сумеркам этих проклятых низин. На глаза навернулись слезы. Ну разве это охота — летать среди колючек и зарослей! Девушка тосковала по открытым небесным просторам, по радости быстрого полета и захватывающему чувству погони. Там, на своей утраченной родине, она охотилась только ради удовольствия и сразу же отпускала пернатых пленников. Она и не догадывалась тогда, что значит жить в изгнании и все время голодать и быть начеку, но теперь ей это было хорошо известно.

Девушка проклинала Черного Когтя, из-за которого она, законная принцесса Крылатого Народа, вынуждена была в страхе бежать. Его надо остановить, и во имя Божества Неба Иинзы она должна это сделать! На товарищей по пустыне полагаться нечего, но есть один, который не подведет. Вспомнив о Харине, Черная Птица невольно почувствовала вину. У Небесного Народа мужчина и женщина соединяются на всю жизнь, и ее сородичи будут оскорблены тем, что она сошлась с человеком. Но он был так добр с ней… Стоило Черной Птице подумать о Харине, как настроение ее сразу улучшилось. Ничего, она еще покажет всем — и Ориэлле, которая не слушала его мольбы о помощи, и Анвару, который пробудил в ней такие надежды…

Черная Птица готова была размышлять об этом хоть до утра, однако урчание в животе напомнило ей, что пора сосредоточиться на охоте. Держа камень в руке, она осторожно и терпеливо вглядывалась в сумеречный лес. В кустах что-то зашуршало, и Черная Птица швырнула камень. Увидев вылетевшего из укрытия фазана, она, подобно ястребу, бросилась за ним и, схватив его так, что перья полетели, привычным движением свернула ему шею.

— Неплохо, моя золотая! — тихо, но явственно произнес внизу знакомый голос. Черная Птица похолодела. Наконец-то! Она не видела Харина несколько дней, а без него ей было так одиноко! Разгоряченная погоней, Черная Птица, не обращая внимания на ветки, поспешила на голос возлюбленного.

Чертыхаясь, Харин выбрался из кустарника и отряхнул волосы от листьев и мелких веточек. Эта поляна была так упрятана в лесу, что только летунья могла легко ее найти. Сумерки наступили слишком быстро, и ему пришлось пробираться почти в полной темноте. «Ну ничего, лишь бы дело того стоило, прах его побери», — подумал он.

— Харин? — Сверху послышались шорох и треск веток, и тут же Черная Птица приземлилась с ним рядом. Принц разрывался между влечением к странной и непривычной красоте девушки и естественной неприязнью к спариванию с существом, не принадлежащим к людям. Потом он услышал внутренний голос, подгонявший его; «Торопись, глупец, пока она ничего не заподозрила».

Харин застонал, борясь с предательски растущим желанием. Все началось с тех пор, как, попав в лес, он услышал этот Толос, получивший власть над его душой. Иногда принц сомневался: верно ли он поступает, слушаясь этого Голоса, но тот сулил ему возможность вернуть отцовский трон и отомстить Анвару, а перед таким искушением Харин не мог устоять.

«Ну, как же ты медлишь? — вновь услышал он Голос. — Возьми ее, ей и самой это нужно. А нам нужно ее послушание!»

К своему ужасу, Харин шагнул вперед, хотя и не собирался этого делать.

Черная Птица непонимающе смотрела на возлюбленного: сегодня Харин был какой-то странный. Во вьющихся черных волосах местами появилась седина, которой она раньше не замечала, а лицо казалось неожиданно постаревшим. Горящими глазами он уставился на нее, и впервые девушка почувствовала смутный страх в обществе возлюбленного.

— Пора! — сдавленно прохрипел Харин и, прежде чем Черная Птица успела ответить, схватил ее и повалил на землю, придавив тяжестью своего тела. Ни улыбки, ни поцелуя, ни ласковых слов! Крылья задевали за кусты, и несколько черных блестящих перьев исчезли в густой траве. Рванув на девушке тунику, он сграбастал ее грудь, заглушая протесты жадными поцелуями, а потом грубо раздвинул ей ноги коленом.

— Харин, не надо!

Выругавшись, казалимец ударил ее, и она замолчала. По щекам ее потекли слезы. Харин решил добиться своего силой. Черная Птица задохнулась от боли.

— Нет! — завизжала она, изрыгая проклятия на языке Небесного Народа, и вцепилась ему в лицо своими острыми когтями.

Харин дернулся, и на щеках его остались глубокие царапины.

— Дикарка! — прохрипел он. И снова поцеловал ее, на этот раз нежно, и кровь капнула девушке на лицо. — Прости меня, — шептал принц, — мы так долго были в разлуке, а ты так хороша…

С этими словами он просунул руку ей между ног, и Черная Птица взвизгнула от удовольствия.

— Я ненавижу тебя, не-на-а-вижу, — тянула она, а ритм их телодвижений все убыстрялся. — Я убью тебя! О! — В момент наивысшего наслаждения ее когти впились ему в спину.

Наконец они отпустили друг друга, оба задыхающиеся, оба в ссадинах и синяках, и Харин почувствовал себя так, словно только что очнулся от какого-то кошмара.

Дрожащими пальцами принц убирал прилипшие к заплаканным щекам волосы и целовал милое лицо, покрытое синяками.

— Бедняжка, прости меня, если можешь, — пробормотал он, и Черная Птица, обессиленная порывом страсти, которая обрушилась на нее, просто кивнула. Харин вновь изменился — словно только что с ней был кто-то другой, но вот появился настоящий Харин и спас ее от унижения, и девушка была благодарна за это. Где ему знать, подумала принцесса, что она просто вынуждена простить его. У Крылатого Народа пары составляются навечно, и теперь для нее все решено.

Но недаром Черная Птица была принцессой. Она провела пальцами по исцарапанному лицу Харина и слегка улыбнулась, довольная, когда он вздрогнул.

— Мы квиты, — ответила она, и взгляд принца прояснился.

— Ведьма, — проворчал он.

— Поделом тебе! — Это была одна из любимых фразочек Нэрени, и, услышав собственные слова. Черная Птица встрепенулась. — О Иинза! Нэрени давно заждалась меня!

Улыбка исчезла с лица Харина, а потом вновь появилась, словно солнце выглянуло из-за туч, но теперь в ней было что-то зловещее, как в тот момент, когда он решился взять принцессу силой… Черная Птица изогнула когти, но принц не сделал никаких угрожающих движений. Он лишь сказал:

— У меня для тебя сюрприз, принцесса. Маги вернулись невредимыми, и Нэрени собирается закатить по этому случаю пир.

— Пир? — вскричала Черная Птица. — Мое королевство гибнет, а никто из них пальцем не шевельнет, чтобы мне помочь…

— Тихо! — Харин поцелуем заставил ее замолчать. Проклятье, как же она легковерна! — Эта компания тебе уже ни к чему, мое сокровище. Твой час настал. Знаешь, у меня есть могучий союзник, и, если мы заманим Анвара с Ориэллой в ловушку, он охотно поможет тебе спасти Небесный Народ.

— Буду надеяться… До сих пор никто не хотел мне помочь, — с горечью сказала Черная Птица, и Харин усмехнулся в темноте. Как все-таки легко ею управлять!

— Уговори своих приятелей уйти в горы, к Крепости Инкондора, к древнему сторожевому посту вашего народа. Если они будут там до того, как Ориэлла восстановит свою волшебную силу, мои люди легко смогут застать их врасплох.

Черная Птица подумала о Нэрени и замялась.

— Харин, обещай мне, что им не причинят вреда.

— Обещаю, дорогая. — В темноте не было видно лживых глаз Харина. Муж Нэрени предал его, и этот перебежчик Язур, и тупица Боан тоже. Все они заслуживают смерти, и Нэрени вместе с ними! Принц снова наклонился к девушке, погладил по волосам и нашел своими губами ее губы…

Взмыв над деревьями, Черная Птица устремилась домой, а Харин, все еще улыбаясь, на ощупь стал пробираться к своему лагерю.

Добравшись до него, он моментально поднял своих людей и развил бурную деятельность.

— Все оставшиеся воины пусть немедленно отправляются на север — я их догоню, — распорядился принц. — А вы, — обратился он к слугам, — оставайтесь здесь и соберите как можно больше припасов. Крылатые люди придут забрать то, что вы приготовите.

Озадаченные столь резкой переменой в планах, его родные с опаской взирали на своего принца и перешептывались за его спиной. С тех пор как караван достиг леса, Харин стал сам на себя непохож и порой даже разговаривал сам с собой, думая, что его никто не видит. Более того, он якшался с этими крылатыми монстрами, а это было совсем уже из рук вон. Вел он себя тоже чрезвычайно странно. Разбив лагерь, он почти сразу же услал большую часть своих воинов куда-то на север, нагрузив коней всевозможными припасами, и сопровождал их, конечно же, один из этих крылатых. При себе принц оставил лишь небольшую охрану, а теперь собирался и вовсе покинуть своих подданных. Однако казалимцы привыкли повиноваться, а Харин был их принцем — и он обещал вернуться за ними, и людям приходилось этим довольствоваться. Они вздыхали, но подчинялись.

***

Ксандимцы не имели пристрастия к постоянным жилищам. «Как хорошо, — подумал Чайм, — что народ почти незнакомый со строительством, даром получил готовую крепость». Никто не знал, кем и когда она построена. Прародительница Эфировидца утверждала, что ее создателем был какой-то могучий народ из-за моря, но Чайм в этом сомневался. Хотя, конечно, загадочные строители и впрямь должны были обладать огромной силой — недаром эта твердыня простояла столько столетий невредимой.

Неприступная крепость являлась продолжением огромной отвесной скалы и, выступая вперед, образовывала квадрат с заключенным в нем обширным внутренним двором, а основные жилые помещения примыкали к утесу; причем значительная их часть находилась внутри самой скалы, где были прорублены бесконечные коридоры и бесчисленные комнаты. В случае необходимости эта твердыня могла бы вместить весь народ Ксандима, но самое удивительное заключалось в том, что все сооружение, и внутренняя и внешняя его части, было монолитным.

На зеленом горном склоне чуть ниже крепости были разбросаны несколько других зданий, но поменьше. Поросшие мхом и лишайником, они выглядели обломками скалы, упавшими вниз, но Чайм-то знал, что это вовсе не валуны. Домишки имели подземную часть и, как и сама крепость, казалось, были связаны с горной коренной породой. Там были двери, отверстия в крыше, впускающие свет и выпускающие дым; были как бы вырубленные в стенах и полу скамейки, полки, ложа. Их происхождение, как и происхождение самой крепости, оставалось загадкой, но люди Ксандима давно уже воспринимали эти постройки как часть ландшафта. Если не было сильной непогоды, они вообще мало заботились о готовых домах.

Ксандимцы были подвижным и стремительным народом. Они любили простор и предпочитали раздолье широких равнин тесной стабильности поселков и каменных домов. В человеческом облике они охотились, ловили рыбу, собирали ягоды и съедобные растения, торговали, а в конском обличий в изобилии находили пищу у себя под ногами. У них был свой письменный язык, но они редко пользовались такими тонкостями; они любили рассказывать истории, чем длиннее, тем лучше, и петь песни. История и искусство Ксандима, к вящей досаде Чайма, бытовали в основном в устной форме, и он был уверен, что большая часть забывается, а то, что остается, искажается.

Мокрый, запыхавшийся, весь в синяках, Эфировидец добрался наконец до массивных, с аркой, ворот крепости. Здесь ему было неспокойно, словно за ним наблюдали невидимые глаза. Юноша тревожно поглядел на возвышавшуюся перед ним громаду. В обманчивом предвечернем свете фасад здания, с его окнами, башнями, и балконами, показался подслеповатому Чайму похожим на лицо почтенного старца. Впервые он спросил себя, почему ему ни разу не пришло в голову посмотреть на крепость с помощью Второго Зрения. Но только Богине известно, что тогда открылось бы ему, а сейчас Чайму было не до опасных опытов.

Прежде всего его интересовали чужестранцы-пленники. Здесь ли они уже? Его видения были точны по смыслу, но ничего определенного не говорили о времени событий. И хотя Чайм и был Эфировидцем, он не настолько пользовался доверием Хозяина Табунов, чтобы быть допущенным в темницу. Если можно спасти чужаков, то только после суда, когда они станут более доступны. Кроме того, следует сначала побольше о них узнать. К счастью, у него есть способ выяснить что нужно, если, конечно, они уже здесь.

Примерно в это время сменялся караул. Ксандимцы, люди вольнолюбивые, не очень жаловали формальности, в том числе и в этом деле. Чайм вздохнул. Похоже, придется иметь дело с обоими караулами сразу. Подойдя ближе, юноша узнал старшего стражника Галдруса, дородного, туповатого детину, и сердце у него упало. Галдрус, бедный умом и воображением, получал большое удовольствие, дразня близорукого Эфировидца. Однако стража уже заметила Чайма, так что оставалось только идти вперед. Юноша, стараясь выглядеть как можно увереннее, подошел к воротам, у которых чесали языки несколько караульных.

Как он и ожидал, его не оставили в покое.

— Вылез из своей норки, а, кретеныш, — под одобрительный смех товарищей начал Галдрус. Чайм стиснул зубы.

— Дайте пройти, — сказал он тихо. — У меня неотложное дело.

— О! У тебя — неотложное дело? А что за дело, Чайм? Может быть, отдать свое барахло в стирку?

Чайм решил не обращать внимания на насмешки. Конечно, его одежда грязная и мятая — но как же еще можно выглядеть после опасного спуска с горы? Проклиная себя за то, что покраснел, Эфировидец поднял голову и с решительным видом вошел в ворота — и тут же упал, споткнувшись о древко копья.

— *-0-ох, прошу прощения, о Великий, — паясничал Галдрус, изобразив на лице комический ужас. — Пожалуйста, не превращай меня в какую-нибудь ужасную тварь!

Под хохот стражей Чайм поднялся, потирая ушибленную коленку. Щеки его пылали. Скорей бы убежать отсюда!

«Ты что, хочешь так это и оставить?»

Чайм обернулся, не понимая, кто нашептал ему эти слова. Караульные тряслись от смеха — конечно, это не они. Да и голос был глубже и, так сказать, старше, чем у любого из них.

Галдрус заметил его колебания.

— Что такое? — спросил он с вызовом. — Ты чего-то хочешь, Чайм? Может, спросить, как пройти в баню? — Он зажал пальцами нос, и его дружки снова захохотали.

«Прими их вызов, дурак. Если ты сейчас уйдешь, они будут мучить тебя до конца дней твоих».

«О Богиня, — подумал Чайм, — ведь только сумасшедшие слышат голоса!» Он уже хотел бежать внутрь крепости, но услышал вдруг:

«Останься здесь и покажи им!»

Это был уже не шепот, а рев. Казалось, даже часовые должны были услышать его, но нет! Они как ни в чем не бывало продолжали отпускать свои дурацкие шуточки. И Чайм понял, что время пришло. Этот голос, кому бы он ни принадлежал, был прав. Буря уже утихла, но Чайму было вполне достаточно и легкого ветерка. Юноша сосредоточился и овладел Вторым Зрением. Ухватив руками кусок воздушного потока, он придал ему форму отвратительного, зловещего призрака и швырнул его прямо в смеющиеся физиономии.

Галдрус с воплем рухнул на колени. Некоторые, побледнев от страха, схватились за оружие, другие бросились было бежать, но словно приросли к каменной площадке. Чайм засмеялся и, прежде чем вопли у ворот привлекли внимание тех, кто находился в крепости, рассеял жуткое видение, освободив поток ветра.

Стражники медленно приходили в себя. На их лицах Эфировидец видел смесь злости, неприязни и унижения. Улыбаясь, он спокойно прошел в крепость, и тут Второе Зрение оставило его, а с ним ушло и пьянящее чувство торжества. Месть была сладка, но сейчас он испытывал стыд. Ведь дар ему дан не для того, чтобы пугать людей. Может быть, он и проучил их сегодня, но зато и друзей не приобрел.

«Вздор, маленький ясновидец! Они никогда не стали бы тебе друзьями. Они боялись твоего дара, потому и дразнили тебя, но сегодня ты научил их уважать его, и это к лучшему».

— Кто ты? — воскликнул Чайм, привлекая внимание прохожих. Ответа не было, и он понял, что ожидать его не приходится. — Ладно, будь что будет, — проворчал он. — Сейчас не время для любопытства. Прежде всего надо найти пленников.

Очутившись внутри крепости, Чайм невольно вздрогнул.

О Небо, Как он ненавидел эти места! От страха его прошиб пот. Эта огромная каменная масса давила, рождая чувство беззащитности, кроме того, в этом каменном мешке, разлученный с ветрами, Чайм мог рассчитывать лишь на свое первое, слабое зрение. Здесь, в освещенных факелами бесконечных коридорах, всегда было почти безлюдно. Даже Хозяин Табунов нечасто бывал в крепости, а большинство жителей Ксандима за всю свою жизнь ни разу сюда не захаживали.

Воины, и те охраняли крепость по очереди, ибо никто не хотел торчать тут постоянно. Однако сейчас из-за этой зловещей зимы ксандимцам пришлось перевести детей, стариков и больных под защиту мощных стен цитадели.

Детские шумные игры и беготня по коридорам в замкнутом пространстве казались почти оглушительными. Дедушки и бабушки время от времени повышали голос, чтобы утихомирить их, тем более что и без того было трудно ориентироваться в этом лабиринте, но их ворчание только еще больше усиливало шум.

Новость о чужестранцах уже распространилась по Ксандиму, и люди сгорали от любопытства. Многие пришли в крепость, чтобы увидеть чужаков, и поглазеть на суд, который должен, как говорили, состояться завтра утром. Из обрывков разговоров Чайм понял, что чужестранцы уже здесь и сидят в темнице, ожидая решения Хозяина Табунов.

Пару раз свернув не туда, Чайм с чувством большого облегчения добрался наконец до своих комнат и поморщился от затхлого запаха. Последний раз он был здесь несколько месяцев назад, и с тех пор тут никто не прибирался. На полу лежал толстый слой пыли. Чайм тяжело вздохнул. Бабушка такого бы, конечно, не допустила! Чайм опять вздохнул. Ее комнаты находились на внешней стороне крепости, там были окна, пропускавшие дневной свет и свежий ветер, а он должен довольствоваться темной норой в толще горы. Но по крайней мере отсюда ближе к темнице, а сейчас важно именно это. Если удастся найти их, то удастся и узнать кое-что о светлых силах, а может, и о том, какое отношение к этому имеет Шианнат Изгой.

Эфировидец со стыдом вспомнил, что и сам участвовал в изгнании опального воина и его сестры. Чайма тогда заставили сделать так, чтобы ветры не переносили их имен, и они навсегда исчезли бы из памяти народа.

Хозяин Табунов особо наказал Искальду, свою нареченную, покинувшую его ради брата. Это было жестокое наказание. Хотя все ксандимцы обладали способностью превращаться из людей в коней и наоборот, но детей могли зачать только в человеческом обличий. Существовало древнее заклинание, известное только Эфировидцам, которое позволяло навсегда оставить жертву в конской ипостаси, и Хозяин Табунов настоял на том, чтобы такое заклятие было наложено на Искальду, дабы она не могла никогда иметь ребенка.

Чайм отвлекся от неприятных воспоминаний. Хотя ему было стыдно за тот поступок, но, предаваясь раскаянию, он не становился ближе к пленным чужакам.

Юноша стал ощупывать гладкую стену в поисках щели. Хотя здание представляло собой монолит, трещины в стенах все-таки имелись. Ага, нашел! Ощутив слабую тягу, что-то вроде легчайшего ветерка, Чайм направил чудесное Второе Зрение на струящуюся нить и устремился за нею. Дух его, покинув тело, словно угорь, проскользнул в щелку и, несомый воздушным потоком, отправился странствовать по лабиринту тончайших ходов. Он следовал за всеми изменениями потока, пока наконец после нескольких ложных попаданий в пустые палаты или камеры его терпение не было вознаграждено: Чайм почувствовал вибрацию воздуха от голосов, говорящих на чужом языке. Торжествующий дух Эфировидца проскользнул в щель и очутился в самой глубокой части темницы, лицом к лицу с чужестранцами из его видения.

***

Мериэль без остановки расхаживала взад-вперед по узкой камере. Темнота была хоть глаз выколи. Это они привели ее сюда, обрекли на муку в этой подземной могиле, где дверь заперта и опечатана заклинанием. Они — Элизеф и Браггар! Целительница сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Теперь они возымели власть над нею — они и те слепые, полоумные твари, которые убили Финбарра.

— Я знаю тебя, Миафан, — прошипела Мериэль. — Ты не обманешь меня! Даже здесь, во мраке, я вижу все! Я вижу, как ты корчишься от боли, я вижу темные пятна, словно ожоги, на твоей голове — хотя еще темнее твоя душа! Я вижу ребенка в утробе Ориэллы — чудовище, которое ты создал, демона, которого я должна уничтожить…

***

За свою бурную жизнь бравый кавалерист убедился, что все тюрьмы похожи друг на друга. Паррику, в юности не раз сидевшему в гарнизонных каталажках, были хорошо знакомы и влажные каменные стены, и чадящий факел, и вонючая, полная паразитов солома в углу. Но, благодарение Богам, они все-таки вместе. Будь он в заточении один, ему, вынужденному гадать о судьбе товарищей, пожалуй, стало бы страшно. Однако сейчас товарищи были рядом, хотя вид у них был малоутешительным. Лицо Сангры, все грязное, в кровоподтеках, было мрачно-сосредоточенным, Элевин кашлял кровью, а Мериэль… О Боги, хоть бы она перестала метаться! Словно помешанная, волшебница что-то непрерывно бормотала о смерти и тьме. В ярости и тоске Паррик забыл об опасности, грозящей ему самому, и думал лишь о страданиях своих товарищей.

— Выпустите меня отсюда! — заколотил он в дверь, хотя знал, что это бесполезно. — Будьте вы прокляты, дайте мне с кем-нибудь поговорить! — Он повернулся к Мериэль:

— Ты ведь говоришь на их языке? Так скажи им ты, сука! Скажи, что мы не враги.

«Это правда?» — вдруг спросил тихий голос, и трудно было понять, откуда именно он исходит.

— Великий Чатак! — выдохнула Сангра. — Мне что — мерещится?

Паррик разинул рот. Холодная темница как будто стала еще холоднее, подул освежающий ветерок, и в углу появился молодой человек, вполне обычного вида, если не считать того, что сквозь него была видна стена и горящий факел на ней.

Паррик отступил, чувствуя, как волосы шевелятся на голове, во рту у него пересохло. Призрак? Обычно он с пренебрежением относился к подобному вздору, но после Ночи Видений в Нексисе его отношение ко всякой чертовщине стало иным. По спине его пробежали мурашки, и он инстинктивно потянулся к мечу, но меч у него отобрали.

— Кто такие светлые силы? — требовательно спросил призрак, и Паррик удивился еще больше. Слова звучали на его родном северном языке, но по движению губ незнакомца он понял, что тот явно говорит на чужом наречии, и, стало быть, слова неизвестного чудесным образом преобразовывались в воздухе и становились понятными. Однако видение продолжало говорить, и Паррику пришлось сосредоточиться на беседе.

— Мне надо знать, — настаивал призрак. — Что за злые силы несут на крыльях северного ветра гибельную зиму?

— Это Верховный Маг Миафан.

Паррик с облегчением вздохнул: наконец-то Мериэль вернулась к реальности! Сверхъестественное — родная стихия магов, и тут от волшебницы больше толку, чем от него.

Призрак нахмурился.

— Кто такой Верховный Маг Миафан?

Кавалерист с радостью предоставил целительнице объяснять, кто такой Миафан, но, к сожалению, призрак не удовлетворился рассказом о коварстве Владыки Волшебного Народа.

— Я услышал рассказ о темных силах? — настырно продолжал он. — Но кто такие светлые силы, те, которым вы должны помочь?

Паррик наконец решился заговорить.

— Не знаю, как насчет светлых сил, но я появился здесь, чтобы найти госпожу Ориэллу. — Он посмотрел на Элевина, но старик был слишком беспомощен, чтобы говорить, и пришлось кавалерийскому начальнику взять на себя нелегкое бремя объяснений. Сидя в чужеземной темнице и рассказывая какому-то привидению про свою дружбу с Форралом, про Ориэллу, носившую ребенка Форрала, про то, как командир был убит Миафаном. Паррик не мог отделаться от чувства нереальности происходящего. Сбиваясь, он поведал, как Ориэлла и ее слуга Анвар бежали из Нексиса и, очевидно, направились на юг, а они с Ваннором сколотили отряд повстанцев, и потом он, Паррик, очертя голову решился искать Ориэллу.

Когда он закончил, заговорила Сангра:

— Ну, вот мы и ответили на твои вопросы. Почему бы тебе теперь не ответить на наши? Кто ты? Как проходишь сквозь стену? И почему…

Но видение уже исчезло.

Возбужденный дух Чайма возвращался в свою комнату, следуя за воздушными потоками сквозь трещины в стенах. Хоть он ничего не узнал насчет Шианната, но все же услышал большую часть того, что хотел. Теперь он понял все, что касалось темных и светлых сил, и еще более утвердился в мысли, что надо спасти этих чужестранцев от своих соплеменников. Но как?

Занятый своими мыслями, Эфировидец не следил за дорогой и не сразу понял, что давно уже должен был попасть в свои комнаты. Он внезапно осознал, что заблудился в бесконечных трещинах и не имеет ни малейшего понятия, где теперь находится и как вернуться в свое тело.

 

Глава 4. НОВОСТИ ИЗ ВАЙВЕРНЕСС

Когда Миафан вновь отправился на юг, Элизеф испытала большое облегчение. Хотя отсутствовал только его дух, без вездесущей мрачной фигуры Миафана в Академии стало как-то веселее, и волшебница Погоды смогла немного передохнуть. Она сидела в тишине своих покоев и беспокойно ощупывала собственное лицо. Кожа снова стала гладкой и шелковистой, и Элизеф пожалела, что разбила все зеркала. Как приятно было бы сейчас взглянуть на свое привычное личико, а не на старую уродливую морду! Благодарение Богам… Хотя при чем здесь Боги? Она сама спасла себя — вернее, ее мудрость.

Однако Элизеф поспешно выполнила свое обещание и восстановила зиму, что было не так уж и трудно, хотя ее храм и был разрушен во время битвы с Ориэллой. Чтобы восстановить заклинания и привести их в действие на вершине Башни магов, где недавно были преданы огню останки Браггара, потребовалось совсем немного времени, и она, не торопясь, пошла вниз, наслаждаясь вновь обретенной силой и молодостью, а также покоем, воцарившимся в башне. У палат Миафана она задержалась. Там, внутри, лежит сейчас беспомощнее тело, пока дух его далеко на юге ищет способы захватить Ориэллу.

Элизеф задумчиво стояла у дверей. Искушение было так велико… Но едва она потянулась к замку, руку обдало неприятным холодком, и Элизеф разглядела легкое мерцание, означающее отвращающее заклятие. С проклятием отдернув руку, она вытерла ладонь о юбку. Надо было это предвидеть. Старый волк, конечно, не доверяет ей, как и всем прочим, и не оставил свое тело незащищенным. Интересно, что за заклятие наложил он на двери и какая судьба ожидала бы ее? Наверное, что-то совершенно невообразимое. Теперь, когда Миафан овладел Чашей…

Вздрогнув, Элизеф поспешно пошла дальше. Следующий этаж принадлежал Ориэлле. Элизеф толкнула тяжелую дверь и вошла. Все здесь оставалось так же, как в ту ночь, когда Анвар бежал со своей любовницей. Элизеф поморщилась от запаха плесени. Воздух был затхлым, в пустом холодном камине осталась старая зола, диванные подушечки обгрызли мыши, повсюду была пыль и паутина.

Колдунья улыбнулась. Если Миафан добьется своей цели, скоро такое же запустение воцарится и в душе Ориэллы. «Хорошо, что я не убила тебя, мерзавка! — подумала она. — Миафан заставит тебя испытать страдания, которые хуже, чем любая смерть!» Она повернулась и, не оглядываясь, вышла, и на этот раз отправилась к себе.

Пока Элизеф колдовала наверху, одна из немногих оставшихся прислужниц, оборванная девчонка с тощим лицом, делала уборку в ее покоях. Когда Элизеф вошла, девчонка бросила на нее испуганный взгляд и слегка присела в знак почтения, зажав в руке тряпку.

— Я.., я приготовила вам ванну, госпожа, — прошептала она. — Надеюсь, я все сделала хорошо.

Девка и в самом деле довольно неплохо поработала. На полу не осталось ни одного осколка, мебель была тщательно вычищена, а бокалы и напитки убраны на место. Винное пятно на стене исчезло, а в камине пылал огонь. Элизеф одобрительно кивнула. Наконец-то! Хоть кто-то умеет работать. Отправив девчонку на кухню распорядиться насчет ужина, Элизеф вошла в ванную и снова была приятно удивлена. В железной печке горел огонь, в ванне плескалась теплая вода, а на полочке лежали мыло и флаконы с душистыми протираниями. Рядом с печкой висело чистое полотенце. Колдунья была в восторге. Ее горничная погибла в ту ночь, когда Миафан вызвал Нихилим, чтобы расправиться с Форралом, и с тех пор, из-за недостатка рабочих рук в Академии, Элизеф обходилась без прислуги. Но эта девчонка, видно, способная… Элизеф улыбнулась. «Может быть, удача возвращается ко мне», — подумала волшебница. Снимая платье, которое носила в старушечьем облике, она поморщилась, вспомнив, как это было ужасно, и, скомкав его, швырнула в печку и закрыла дверку.

Погрузившись в теплую ароматную воду, Элизеф вновь почувствовала тоску по Деворшану. Ей остро не хватало мага Воды. Следуя ее наставлениям, он становился все более искусным — ив магии и в постели — и служил великолепным орудием в руках Элизеф, покуда не погиб, когда Миафан послал его убить Эйлин. Однако теперь Верховный дал ей возможность установить убийцу, и Элизеф не собиралась продать. Но Долина окружена тайной и это весьма опасное место. Как же туда проникнуть? Нежась в воде, колдунья начала обдумывать новый план.

Через некоторое время, обновленная телом и душой, Элизеф вернулась в спальню и облачилась в белый свободный шерстяной халат. Вызвав теплый ветерок, чтобы хорошенько высушить волосы, она стала расчесывать серебристые пряди. Мрачные зимние тучи не могли сразу вернуться на свое место над Нексисом, и пока небо было ясным, а закат окрасил развалины белого Купола Погоды в кроваво-красный цвет. «Словно кровь Браггара», — подумала Элизеф и, вспомнив о своем поражении и позоре, злобно прошипела:

— Ну погоди, Ориэлла! Я еще отомщу тебе! Топазовый солнечный свет сменился сапфирно-аметистовыми сумерками, и, к облегчению Элизеф, темнота наконец скрыла развалины во дворе Академии.

— Госпожа Элизеф, вы здесь? — В дверь спальни робко постучали.

— Как ты смеешь меня беспокоить? — Распахнув дверь, колдунья увидела знакомую девчонку в старом тряпье.

— Но, госпожа, ваш ужин… — пролепетала она и вскрикнула, потому что Элизеф ударила ее по лицу.

— Не смей со мной пререкаться, оборванка! — прошипела колдунья.

Девчонка сжала кулачки, и в глазах ее вспыхнуло негодование. Элизеф удивленно подняла брови: похоже, она недооценила эту девицу. А хорошо было бы подчинить такую своей воле.

— Как тебя зовут, дитя мое?

— Инелла, госпожа.

— Скажи-ка, Инелла, почему я не видела тебя здесь раньше?

— Откуда же мне тут взяться раньше?

Элизеф снова захотелось ударить девчонку, но она сдержалась. Повиновение и страх — хорошие вещи, но кроме них ей нужна и преданность. Волшебница изобразила на лице улыбку:

— Ты голодна, дитя мое? Девчонка кивнула, пожирая глазами блюда на подносе. Усмехнувшись, Элизеф наложила себе изрядное количество тушеного мяса и вареных овощей, но оставила достаточно, чтобы накормить голодную девчонку. Взяв себе одно пирожное, она оставила другое для Инеллы и вручила ей поднос.

— Вот, дитя мое. Отнеси это в какой-нибудь укромный уголок и поешь. Похоже, Джанок держит тебя на скудном пайке — такая ты тощая. Кстати, напомни мне с утра, чтобы мы заменили это твое тряпье на что-нибудь более достойное.

Пощечина, судя по всему, была уже забыта, и взгляд девочки выражал искреннюю признательность.

— О госпожа, большое спасибо! — Принимая поднос, девочка вновь присела, и Элизеф поспешила подхватить его, прежде, пока блюда не посыпались на пол.

— Ну, иди, — сказала она, — кушай свой ужин, да скажи Джаноку, что впредь ты будешь моей личной горничной.

Когда девочка ушла, бормоча слова благодарности. Элизеф впервые, с тех пор как Миафан превратил ее в старуху, с удовольствием поела. Ужин был так восхитительно не похож на похлебку и кашу, а пока у нее был беззубый старушечий рот; Элизеф не могла есть ничего другого. Однако еще большее удовольствие, чем еда, колдунье доставила мысль, что она вновь получит послушное орудие, поработив девчонку своим фальшивым обаянием. Элизеф была уверена, что маленькая горничная может быть весьма полезна — со смертными всегда так бывает.

Закатные лучи окрасили Долину в живописные цвета. В сверкающих водах озера весело плескался Единорог, вздымая тучи серебристых брызг. Д'Арван с улыбкой любовался им. Зверь был великолепен — самое красивое создание, которое ему случалось видеть, — и он один мог любоваться им, но Д'Арван с легкостью отдал бы эту привилегию за возможность увидеть прежнюю Мару. Он вспоминал ее сердечный смех, чувство юмора, природный здравый смысл и душевную щедрость; он словно наяву видел перед собой ее стройное, гибкое, загорелое тело, и темные волосы, аккуратно уложенные или, наоборот, расплескавшиеся на подушке…

***

Д'Арван стряхнул с себя эти грезы, словно Единорог — воду, выходя на берег. Д'Арван обнял его за шею, и на мгновение оба они — маг и волшебное существо — забыли о своем изгнании. Сколько еще суждено им нести это тяжкое бремя, будь оно проклято? Они с Марой точно выполняли все, о чем говорил его отец. Лесной Владыка. Его волшебство, усиленное, судя по всему, Древней магией Фаэри, не допускало в Долину смертоносную зиму Элизеф, так, что она сверкала, подобно одинокому изумруду среди скованных смертельным холодом окружающих равнин. Огромный кратер от края до края был заполнен деревьями-сторожами, которые обеспечивали укрытие и пищу врагам Верховного Мага. Д'Арван и волчья стая феи Озера оберегали Долину и ее жителей от опасных вторжений, а Мара бдительно охраняла озеро и деревянный мост, ведущий на остров, где хранился легендарный Пламенеющий Меч, который в глубокой древности был выкован Народом Драконов, Меч, ставший главным из Древних Талисманов, наделенных волшебной силой.

Д'Арван вздохнул. Если бы не этот проклятый Меч… Но роптать было бесполезно. Пока за ним не явится Единственный, для которого он создан, как было предсказано в древности, они с Марой вынуждены пребывать в изгнании.

Маг снова задал себе вопрос: кто же может быть этим Высшим Существом? Хорошо, конечно, надеяться, что он окажется на их стороне, но ведь это может быть кто угодно! А вдруг им окажется Миафан? При одной мысли об этом Дорван похолодел.

Мара.., точнее, Единорог, — ткнула его носом в живот так, что маг покачнулся.

— Конечно, — сказал он, — я понимаю тебя. Я тут размышляю о всяких глупостях, а ты хочешь в последний раз поглядеть на нашего друга Харгорна, прежде чем он уйдет.

Стемнело. Вокруг было тихо, только лягушки квакали в камышах. Д'Арван поднял посох феи, и деревья расступились перед ним, почтительно кивая верхушками. Маг и Единорог пошли по открывшейся тропе и вскоре исчезли в темном лесу, точно были персонажами сновидений.

Лагерь повстанцев находился неподалеку от озера. Хотя Д'Арван и Единорог были невидимы для смертных, они остались среди деревьев, неподалеку от опушки. Д'Арван пару раз заходил в лагерь и был обескуражен, обнаружив, что беглецы смотрят прямо сквозь него. Невидимость и без того обрекает человека на одиночество, а тут тебе еще все постоянно об этом напоминают.

Но и невидимый, Д'Анвар сделал для Ваннора и его людей достаточно, как и просил отец, и мог гордиться собой. Начал он еще задолго до их прибытия, и сделал все, чтобы у беглецов не было необходимости рубить живые деревья. Он позаботился и о шалашах для лагеря; и о том, чтобы каждый день у повстанцев было достаточно валежника из дальних пределов леса — Д'Арван переносил его поближе с помощью особого заклинания, которому научила юношу Эйлин за время его недолгого ученичества.

Если люди Ваннора собирались куда-то, перед ними тут же возникала тропа. Орешники и плодовые деревья, которых много было поблизости от озера, он заговорил так, чтобы они давали ранний урожай, и хотя сам остров и личный сад Эйлин оставались запретными, Д'Арван вызвал оттуда множество коз и птиц, позаботившись о том, чтобы их легко было найти.

Молодой маг улыбнулся, вспомнив, какими растерянными были повстанцы сначала и как быстро они освоились. Конечно, именно Дульсина, эта грозная домоправительница Ваннора, первой заметила, что им кто-то помогает и покровительствует, и не замедлила этим воспользоваться. Конечно, Д'Арван дал им гораздо лучшее убежище, чем катакомбы Нексиса!

С большой неохотой вынужден был Ваннор нарушить эту лесную идиллию. Однако им требовалось знать, что происходит во вражеском стане, а также увеличить собственные силы за счет новобранцев из внешнего мира, а для этого кто-то должен был вернуться в Нексис. К явному сожалению Мары, Ваннор выбрал Харгорна.

— Ты уверен, что ничего не забыл? — спросила старого воина Дульсина, и Ваннор, сидевший рядом на бревне, слегка улыбнулся, увидев гримасу на лице ветерана.

— Во имя Богов, Дульсина! — запротестовал Харгорн. — Я собирался в походы, когда ты еще цеплялась за юбку матери. Конечно, я все взял.

Ваннор, заметив знакомое ехидное выражение на лице Дульсины, с любопытством наклонился вперед.

Ветеран вздохнул, подняв глаза к небу:

— Да, фляга с водой, смена одежды, одеяло, кремень, кресало… — Он перечислил все свои вещи, включая сапоги и спрятанные в них кинжалы. Так. Плащ… Что же еще?

С милой улыбкой Дульсина достала из кармана платья небольшой, но туго набитый кошелек.

— А деньги? Или в Нексисе ты надеешься заработать на ужин пением? Я слышала, как ты поешь, Харгорн, и не советую тебе на это полагаться.

Ваннор, который и выделил это серебро из личных запасов, разразился смехом.

— Семь кровавых демонов! — с чувством воскликнул воин и повернулся к смеющемуся купцу. — Это ты виноват, ведь она — твоя домоправительница!

— Как это я? — возразил купец. — Ты ее привел, на себя и пеняй. К тому же я давно уволил ее, да она не уходит. Дульсина фыркнула:

— Да уж, уволил, а через неделю прибежал и умолял вернуться, потому что дом разваливался прямо на глазах. — Теперь пришел черед Харгорна смеяться над смущением Ваннора. — И так всегда, — продолжала Дульсина, обращаясь к воину. — Он прямо жить без меня не может.

— Успокойся, — проворчал Ваннор, обнимая ее за талию, — иначе я вобью в тебя уважительное отношение ко мне — а, впрочем, это давно уже следовало бы сделать!

На Дульсину эта угроза явно не произвела никакого впечатления.

— Да прекрати же смеяться, женщина! — рявкнул Ваннор.

— А ты прекрати валять дурака, — хихикнула Дульсина и убежала, прежде чем он нашелся, что ответить, — Ты всегда оставляешь за ней последнее слово? — спросил Харгорн.

— Я знаю ее уже больше двадцати лет и еще ни разу не переспорил, — заметил Ваннор, глядя на свою домоправительницу, которая проверяла содержимое мешка Фионала на другой стороне поляны. — И при всем том я бы не колеблясь доверил ей свое состояние, детей и жизнь. Честно признаться, не знаю, что бы я делал без нее, и очень рад, что она уговорила тебя тайком привезти ее сюда. Только не говори ей об этом.

Харгорн рассмеялся:

— Я знал, что ты образумишься. По крайней мере так уверяла Дульсина, — простецкое лицо купца приняло грустно-задумчивое выражение и воин подумал: «Как жаль, что он все еще сохнет по этой хитрой сучке, на которой его дернула нелегкая жениться! Ведь ясно же, что Дульсина ему очень нравится, да и она, судя по всему, давно в него влюблена. А Баннору как раз и нужна такая милая, умная, рассудительная бабенка, а не какая-то стервозная Мельникова дочка вдвое моложе, которую интересует только его состояние». — Харгорн вздохнул. Бедная Дульсина тратит свою привязанность на этого глупца, который не умеет оценить ее. Ох, будь он, Харгорн, лет на десять моложе…

Но тут появился Фионал, и вид у него был явно обиженный.

— Ваннор, — пожаловался лучник. — Дульсина высыпает все из моего мешка. Скажи ей, чтобы она прекратила!

Фионал должен был отправиться к Ночным Пиратам в качестве вестника. Ваннор хотел дать знать своей дочери, что они в безопасности, и еще попросить Яниса связаться с Харгорном в Нексисе, где у контрабандистов есть тайный агент. После бегства повстанцев Миафан наводнил город патрулями, и если Харгорн найдет желающих бежать (а Ваннор был уверен, что найдет), то надо заранее договориться, чтобы контрабандисты вывезли их по реке. Однако сейчас юный лучник, очевидно, не был расположен отправляться в дорогу.

— Неужели ты не мог как следует уложить все это, Фионал, — отчитывала его Дульсина, — а не пихать как попало. — Она держала в руке скомканную тунику лучника, которую выудила с самого низа.

— Подумаешь, помялась! Я должен был сделать новые стрелы, и мне некогда по часу возиться с каждой тряпкой. Дульсина вздохнула:

— Если все складывать правильно — вот так, то останется больше места для еды. Ты же почти ничего с собой не взял!

Фионал тоже вздохнул, как человек, не желающий вступать в бесполезный спор.

— По дороге я могу настрелять себе зайцев и птиц. — Молодой лучник по праву гордился своим искусством, но на Дульсину его слова не произвели должного впечатления.

— А разве ты забыл, какая там зима? На болотах осталось мало дичи, да у тебя и времени не будет охотиться.

Даже густая борода не могла скрыть, как покраснел Фионал, и Дульсина успокаивающе погладила его по руке.

— Ничего, — сказала она, — ты просто недоглядел. Я принесу тебе еще какой-нибудь провизии.

Ваннор и Харгорн с сочувствием поглядели на лучника.

— Понимаю, тебя, дружище — сказал купец. — Но что поделаешь, она всегда права.

Из своего укрытия Д'Арван с грустью наблюдал за этой сценой. Мало того что уходит Харгорн — так еще и Фионал! Когда Ориэлла впервые привела Д'Арвана в гарнизон, они с лучником сразу же подружились, ибо для одного стрельба из лука уступала только его любви к Маре, а для другого — вообще была главным делом жизни.

Когда Верховный Маг захватил всю власть в Нексисе, Д'Арван очень боялся за судьбу Фионала и с огромной радостью обнаружил его целым и невредимым среди повстанцев, искавших убежища в Долине. Уже здесь-то маг сумел бы защитить своего друга, но представить себе, как он бродит по этим вымерзшим болотам, подстерегаемый столькими опасностями… Впрочем, Фионал — парень уравновешенный, рассудительный, хорошо владеет мечом и несравненный лучник. К тому же он великолепный следопыт, едва ли может заблудиться, из-за чего Ваннор, надо думать, его и выбрал. Все это Д'Арван хорошо понимал, но все же волновался. Если бы он мог покинуть Долину и пойти вместе с другом… Но это значит оставить Мару, да к тому же они с Единорогом все равно не могут уйти отсюда. Они несут сторожевую службу и обязаны выполнить свой долг.

Внезапно Д'Арван почувствовал какое-то беспокойство среди соседних деревьев. Слившись с лесом, он принял тревожный сигнал от зеленой стражи. Здесь чужие! На границе люди, которые хотят войти в Долину.

Он повернулся к Маре:

— К мосту, любовь моя, и быстрее!

Единорог исчез в мгновение ока, а Д'Арван направился в противоположную сторону, к границе леса, проверить, кто такие эти чужаки.

***

— Исчезла? Что значит — исчезла?

Тарнал попятился, увидев ярость Ваннора. И без того ему еле-еле удалось попасть в это лихое место. Сначала их с Реманой прижала к дереву стая волков самого жуткого вида, а потом это самое дерево вдруг подняло корни и отбежало в сторону! Когда Тарнал, наконец решился открыть глаза, волки исчезли, а перед ними открылась широкая тропа, ведущая к чудовищному кратеру. Юноша вздохнул и подумал, что Янис, конечно, заслуживает проклятия, но даже встреча с волками не так страшна, как необходимость сказать Ваннору, что его дочь исчезла.

— О чем там думал этот Янис?! — бушевал Ваннор. — Как это Занна могла взять и незаметно ускользнуть? И я, дурак, положился на полусумасшедшего недоумка! Ну а ты… — Он переключился на Реману:

— Я думал, ты за ней приглядишь, доверил тебе ее…

Ремана зажмурилась, и Тарнал снова вздохнул.

— В тот вечер я был на дежурстве, — вмешался он. — Я и не думал, что она… И потом, она так обошлась со мной… — И умолк под испепеляюще-презрительным взглядом Ваннора.

Теперь пришел черед Реманы выручать молодого человека.

— Она уже однажды выкинула такую штуку, еще до вашего приезда. Но поверь, Ваннор, никому и в голову не приходило, что она вновь это проделает. Но Занна поссорилась с Янисом, потому что ей казалось, что он плохо вам помогает, а может, еще и потому, что он не захотел взять ее с собой на юг. В тот день он вышел в море, и никто не знал, что между ними произошло, и Занна тоже не сказала ни слова, даже виду не подала. А в тот же вечер убежала. Но если уж Тарнал виноват, то я — тем более. Ведь это я научила ее ходить под парусом и показала, как выйти из пещеры. Янис все еще в южных морях, он ничего и не знает… О Боги, Ваннор, прости меня! Дульсина, ты напрасно на меня понадеялась. — В глазах у Реманы стояли слезы. — Она оставила записку о том, что произошло и что собирается делать. Она собралась в Нексис, Ваннор!

Купец хранил каменное молчание. Тарнал предпочел бы, чтобы тот ударил его, а не стоял, глядя на него как на пустое место. Выйдя вперед, Дульсина взяла несчастного отца за руку;

— Ваннор, не суди их слишком строго. Ты ведь знаешь Занну — она вся в тебя. Если ей что пришло в голову — ее не остановишь.

— И поэтому я должен считать, что все хорошо? — зло спросил Ваннор, повернувшись к Дульсине. — Им надо было лучше за ней следить. Она…

— Но теперь уже ничего не поправишь — перебила его Дульсина. — И вопрос в том, что нам делать дальше. Руганью, знаешь ли, Занну не вернешь.

— Ты права. — Ваннор явно почувствовал облегчение от того, что можно заняться каким-то делом. — Харгорн, план меняется. Теперь мы идем в Нексис вдвоем.

— Ваннор, ты с ума сошел! — вскрикнула Дульсина. — За твою голову назначено вознаграждение. Тебя узнают… А как же повстанцы? Ты их предводитель.

— Проклятие! Пусть выберут нового — и все дела! — Видно было, что Ваннор не потерпит возражений. — Дульсина, собери мне сумку. Ты, Фионал, как и намечено, идешь в Вайвернесс. Да возьми у этих дураков пару пони, хоть какая-то от них польза будет. — Он бросил презрительный взгляд на Тарнала и Реману. — И привези сюда моего сына. Здесь, с Дульсиной, он будет в безопасности!

— Но… — начал Фионал.

— Не спорь со мной! — рявкнул Ваннор. — Дульсина, где мешок? Чего ты ждешь, женщина?

Когда Дульсина, знавшая, что сейчас купцу лучше не перечить, поспешно удалилась, Тарнал подошел к Ваннору и заявил:

— Я хочу пойти с тобой.

Ваннор бросил на него мрачный взгляд:

— Со мной? После того, что ты натворил? Да уж, застенчивым тебя не назовешь. Прочь с моих глаз! Видеть не хочу ни тебя, ни твоих приятелей-пиратов.

Когда путешественники попрощались с товарищами и ушли по тропе, открывшейся перед ними, Д'Арван закрыл глаза, чтобы не видеть, как они вновь отправляются навстречу опасностям. Конечно, он мог бы легко остановить их; сыну Владыки Лесов не так уж трудно было изменить тропу, чтобы она в конце концов снова привела их в безопасные места. Но юноша знал, что этого делать нельзя. Каждый должен сыграть свою роль в общей борьбе против Миафана, и Д'Арвану оставалось только молиться о счастливом возвращении своих друзей.

Харгорн вытер рукавом хлюпающий нос и настороженным голосом проворчал:

— Проклятие, я и забыл, как здесь, оказывается, холодно!

Фионал должен был вскоре расстаться с ними и отправиться в Вайвернесс. Ремана и Тарнал последуют за ним, когда немного отдохнут, но Ваннор запретил лучнику их ждать. Жаль, конечно, что не удалось привести сюда лошадей. Впрочем, в такое голодное время лошади становятся редкостью. Большую часть их, наверно, уже съели, и им придется с купцом топать в Нексис на своих двоих.

Перед тремя путниками расстилалась унылая промерзшая пустыня, местами поросшая орляком и вереском. Когда он вышли из леса, деревья за ними сомкнулись так плотно, точно хотели прижаться друг к другу, чтобы было теплее.

Лучник кивнул, но вместо обычной улыбки на этот раз у него вышла гримаса.

— Да, было нетрудно все это забыть. — Он нахмурился и повернулся к Ваннору, но тот упорно хранил угрюмое молчание. — Харгорн, как по-твоему, кто был нашим добрым гением там, в Долине? Может быть, мать Ориэллы? Но почему же она сама нам не показалась? Ветеран покачал головой:

— Не знаю, приятель. Хотя, помнится, Ориэлла говорила, что мамаша у нее — с причудами. Так, значит, ты думаешь, это сама фея нам покровительствует?

— Но кто же еще, если не она?

— Одним Богам известно… Но, говорят, что твой приятель-волшебник с бедняжкой Марой тоже здесь. В последнее время я часто о них думал.

— Д'Арван и Мара не стали бы скрываться, — негодующе возразил Фионал. Харгорн вздохнул:

— Может, и так. Только странные дела творятся в этом Доле, приятель. Пока ты там, об этом как-то не думаешь, но потом, когда выйдешь оттуда… — Он подмигнул молодому лучнику. — А все же любопытно узнать, что там такое творится и куда делись Мара с Д'Арваном? Паррик на нашем месте не стал бы спокойно сидеть, уж он бы обязательно чего-нибудь разнюхал! О Форрале я уж молчу!

Фионал усмехнулся:

— Ну, вот, теперь ты и сам об этом заговорил. Если уж на то пошло, так это твой долг узнать, что сталось с твоими друзьями.

— Молодец! — Харгорн похлопал его по плечу. — Давай-ка сделаем то, что положено, а потом вернемся в Дол и разузнаем что к чему, чтобы уж раз и навсегда покончить с этим.

— Решено. — Они ударили по рукам, словно заключили сделку.

— Ну, ладно, — весело сказал Харгорн. — Чем скорее мы разойдемся, тем скорее вернемся, чтобы выполнить уговор. Будь осторожен, Фионал, и не старайся перепортить всех девок у Ночных Пиратов!

Даже в сумерках было заметно, как покраснел лучник, и Харгорн улыбнулся. Женщины были у Фионала больным местом.

— Дайте мне только шанс! — ответил лучник. — Удачи тебе, старый негодник. И не выпивай всего пива в Нексисе!

Обменявшись такими напутствиями, оба воина, старый и молодой, разошлись в противоположных направлениях, чтобы отправиться через темную, холодную пустыню каждый к своей цели. Ваннор шагал рядом с Харгорном, по-прежнему погруженный в молчание.

Харгорн поудобнее пристроил на плече свой тяжелый мешок и двинулся вперед уверенным шагом тренированного человека, побывавшего во многих тяжелых походах. Он торопился, стремясь до рассвета пройти как можно больше. Хотя после расправы с Ангосом враги не появлялись в Долине, Харгорн опасался, не патрулируются ли сейчас эти пустынные земли. Воины редко доживают до пятидесяти двух, и Харгорну едва ли бы это удалось, будь он лишен здравого смысла и понимания того, что одинаково важно знать, как избежать неприятностей и что делать, если это не удалось.

Состояние Ваннора тоже внушало опасения. Ветеран искоса посмотрел на купца. Это его невыносимое молчание — естественная реакция на пережитое: за короткий срок бедняга потерял сначала жену, а потом и любимую дочь. Однако Харгорна больше беспокоило то, что будет делать купец, когда первое потрясение пройдет.

И все же, хотя ветеран тревожился о Ванноре и о сумасбродной девчонке, которой угрожала опасность, его подбадривала перспектива наконец-то заняться настоящим делом. Он не доверял легкой жизни в Долине под покровительством какой-то таинственной силы — сидя там, много не навоюешь. Пусть нас защищают, думал он, но здесь мы выведены из боя так же, как если бы были в плену.

Хорошо еще, что он нашел единомышленника в Фионале. В Долине следовало быть осторожным и держать свои сомнения при себе. Кто-то оказывал помощь изгнанникам, но этот кто-то не хотел, чтобы его обнаружили, а в такой ситуации лучше не распускать язык. Правда, Паррик или настоящий командир вроде Форрала, конечно, не стал бы сидеть сложа руки, а хотя бы попытался проникнуть в тайну.

И, конечно, так же бы поступила Мара… Да, и о ней тоже тревожился Харгорн. Он бы многое отдал, чтобы узнать, что приключилось с девушкой. Он помнил ее с того времени, когда она, застенчивая и неопытная, впервые появилась в гарнизоне прямо с родительской фермы на юге. С тех пор он с уважением и симпатией следил «за ее успехами. Если она пришла-таки в Долину вместе с Д'Арваном (а Мара всегда доводила дело до конца), то куда же она делась? И где сам молодой маг? Что с ними случилось? „Черт с ним, с Ваннором, — подумал ветеран, — а до этого я докопаюсь“.

 

Глава 5. ДУША КАМНЯ

Бесспорно, угощение, удалось Нэрени на славу. Как обычно, она готовила изумительные вещи из того, что было под рукой. Сочное мясо было обильно приправлено ароматной зеленью, а между тем это соблазнительное кушанье было приготовлено всего лишь из мяса дикого козла, мха и луковиц некоторых цветов. Боан вернулся в лагерь с распухшим от укусов лицом, но принес соты с медом, а в придачу — несколько крупных форелей. Нэрени бросила на Язура мрачный взгляд.

— Так, значит, не клюет? — едко осведомилась она, но, к счастью для воина, в этот момент приземлилась Черная Птица, подняв при посадке тучи пепла, дыма и пыли. Нэрени заголосила, опасаясь за сохранность своих кулинарных шедевров, но тут же замолчала, увидев, в каком состоянии вернулась ее любимица.

— Что за чертовщина, Черная Птица, что случилось? Нэрени бросилась на помощь принцессе, но та мягко отстранила ее и с улыбкой повернулась к магам.

— Клянусь Иинзой, я рада вас видеть.

— Что с тобой. Черная Птица, уж не ударилась ли ты о дерево?

Поймав на себе проницательный взгляд волшебницы, Черная Птица поняла, что надо быть осторожной. По пути в лагерь она немного помылась и почистилась в лесном ручье, но понимала, что ее синяки и помятый вид могут вызвать вопросы. К счастью, Ориэлла сама подсказала ответ.

— Ты очень проницательна, — с невеселой улыбкой ответила принцесса. — Нэрени была права, в потемках летать опасно. Птица шарахнулась. — Она показала на искалеченного фазана. — А я в темноте не рассчитала скорости и, как ты верно заметила, налетела на дерево.

Как и надеялась Черная Птица, дальнейших расспросов не последовало, так как Нэрени тут же засуетилась, готовя горячую воду, бальзам и чистую одежду. Крылатая девушка порадовалась, что удалось так удачно выкрутиться. «Ты и не знаешь, Ориэлла, — думала она, — что я и в самом деле рада твоему возвращению: ведь теперь я могу добиться того, чего хочу сама!»

За едой разговор неизбежно зашел о будущем. Элизар начал излагать свой план строительства более надежного лагеря, на новом, лучшем месте, которое нашел Язур. Ориэлла внимательно слушала.

— Твоя мысль мне по душе, — сказала она, когда Элизар закончил. — Хоть я и не люблю задержек, но нам надо хорошо подготовиться к походу в горы. Лошадям нужен отдых, да к тому же у нас их мало, ведь своих мы с Анваром потеряли во время песчаной бури. Кроме того, нам нужно еще запастись едой и, может быть, как-то раздобыть одежду потеплее…

— К чему спешить, Ориэлла? — вмешалась Нэрени. — По-моему, лучше подождать, пока ты не родишь.

— Что? — уставилась на нее Ориэлла, и Анвар затаил дыхание.

— А ты об этом и не подумала? — Нэрени явно была поражена. — Как же так? Уж не хочешь ли ты рожать прямо на снегу? Осталось меньше трех лун. Ты ведь можешь подождать — ради ребенка?

Ориэлла сильно побледнела, и Анвар, не спускавший с нее глаз, почувствовал сострадание. В самом деле, он совсем забыл об опасности для ребенка. О Боги, им с таким трудом удалось выжить в пустыне, а теперь еще и это. Он понимал, что волшебнице необходимо снова бросить вызов Миафану, но ведь ребенок — последнее, что связывает ее с Форралом. Анвар посмотрел на остальных. Язур и Элизар кивнули, подтверждая согласие с Нэрени, и только Боан, всегда переживавший за свою любимую госпожу, выглядел растерянным и подавленным.

Ориэлла сказала:

— Миафан знает, где мы находимся. — В голосе ее звучала неуверенность. — Он может попытаться напасть на нас.

— Может, ты и права, — возразил Анвар, который слишком хорошо помнил последнее столкновение с Верховным Магом, чтобы говорить об этом хладнокровно. — Но пока все обходилось, и мы должны хорошенько взвесить оба варианта. Если ты сейчас отправишься в горы, то, конечно, поставишь ребенка под удар. — Раздираемый сомнениями, он отвернулся, борясь с самим собой. — Я хотел бы посоветовать тебе подождать, однако с каждым днем шансы Миафана растут. Я готов помочь тебе, чем могу, но окончательное решение, конечно, за тобой. И я поддержу тебя, что бы ты ни решила.

Форрал, сидящий у Водоема Душ, стиснул зубы от злости и боли. Этот глупец пошел по неверному пути. «Ну что ты за тряпка? — пробормотал он. — Будь я там, я бы…» Но что бы он сказал Ориэлле? Бедняжка, как трудно ей сделать выбор между необходимостью защитить ребенка и необходимостью идти на север, чтобы вступить в борьбу с Миафаном.

Как воин, Форрал хорошо знал, что такое долг, но глубокая и тревожная родительская любовь к ребенку, пусть пока и неродившемуся, была ему незнакома, и на мгновение он даже ощутил постыдную радость, что решение зависит не от него. Но как же поступит Ориэлла? Он опять уставился на неподвижную воду, горя нетерпением вновь увидеть свою любовь.

Ориэлла была подавлена и не знала, на что решиться. Черная Птица, опасаясь упустить момент, решила поторопить события.

— Ориэлла, — начала она, — безопаснее всего было бы уйти отсюда как можно скорее.

— Что ты имеешь в виду? — нахмурившись повернулась к ней Ориэлла. Летунья тяжело вздохнула. Она обещала Харину использовать эти сведения, только если не будет другого выхода, но, кажется, такой момент наступил.

Помедлив, она сказала:

— Сегодня, пока охотилась, я кое-что обнаружила — Харин и его люди стоят лагерем неподалеку, на северной окраине леса.

— Что? — с тревогой переспросила Ориэлла. — Харин здесь? Откуда ты знаешь? Ты ведь не видела его.

— Это наверняка принц, — поспешно сказала крылатая девушка. — Кто еще может носить одежду, похожую на твою? Анвар выругался:

— Что ты за дура, Черная Птица! Почему же ты раньше молчала? Если Харин обнаружит нас…

— Это невозможно, — с надеждой сказала Нэрени. Анвар поморщился:

— Я бы не стал проверять. О Боги, только этого еще не хватало! Отправиться в горы — значит подвергнуть опасности Ориэллу и ее ребенка, а оставаться здесь опасно для всех нас.

Черная Птица поняла: вот он, решающий момент!

— Анвар, — мягко сказала она, — все, может быть, не так плохо, как кажется. Есть одно место в горах, сторожевая башня, построенная моим народом в давние времена, когда там проходили границы нашего королевства. По земле отсюда, кажется, дней пятнадцать — двадцать пути. Укрепление надежное, построено на века. Там нам не страшны ни враги, ни стихии, и к тому же поблизости есть роща — значит, будут дрова. И если мы успеем дойти за эти пятнадцать — двадцать дней, то и ребенку там будет безопаснее, чем в лесу.

В глазах у Ориэллы зажегся свет надежды, и Черная Птица почувствовала себя виноватой. «Подумай о Харине, подумай о своем народе!» — твердила она себе, но смотреть магам в глаза и спокойно отвечать на их вопросы — кажется, это самое трудное дело в ее жизни.

— А как быть с едой? — спросила волшебница. Крылатая девушка пожала плечами. Хорошо, что они с Харином заранее все обдумали.

— В горах еще можно будет охотиться — куропатки, козлы, зимние зайцы, — а в дорогу мы возьмем отсюда все, что можно унести. Небольшой запас можно оставить здесь, и если вдруг еда кончится или не будет дичи, я всегда смогу слетать сюда за провизией.

— И кстати, — добавила Нэрени, — рожать в четырех стенах куда удобнее, чем в лесу! Ориэлла кивнула:

— Да я и не возражаю. Только как быть с лошадьми? Наших мы с Анваром потеряли, а если брать достаточно еды, чтобы продержаться, то понадобится вьючная лошадь, а то и две.

Все посмотрели друг на друга, и, когда Черная Птица стала уже опасаться, что придется все решать самой, вдруг выручил Язур. Хитро подмигнув друзьям, он сказал:

— Мы ведь можем украсть их у Харина. Не сейчас, конечно, — пояснил он, предвидя возможные возражения. — Пока нам совсем ни к чему, чтобы люди принца прочесывали лес в поисках пропавших лошадей. Но почему бы не сделать это прямо перед уходом, послав на разведку Черную Птицу и Шиа?

Ориэлла улыбнулась.

— Молодец, Язур. — Она повернулась к крылатой девушке. — От всей души благодарю тебя. Черная Птица.

В этот вечер все улеглись очень поздно. Из-за Харина было решено выставить дозорных, и Элизар. Язур, и Боан настояли на том, что дежурить будут только они втроем, чтобы Ориэлла с Анваром могли хорошенько выспаться после испытания в пустыне. А начиная со следующего дня Шиа и Черная Птица установят за казалимцами слежку, на случай если те появятся вблизи лагеря.

С колоссальным облегчением Ориэлла улеглась наконец рядом с Анваром в одном из шалашей, но даже сейчас мысли о деле не давали ей покоя.

— Как ты думаешь, скоро ли мы сможем отправиться в путь? — спросила она Анвара. Юноша пожал плечами:

— Кто знает? Наши друзья хорошо поработали, но сделать предстоит еще много.

— А пока кто-то должен следить за Харином и его людьми, чтобы мы могли быть уверенными, что нас не застанут врасплох, — задумчиво сказала Ориэлла.

Анвар пожал плечами.

— Лес велик, а Черная Птица говорила, что их лагерь — на, северном краю. Похоже, они собираются идти на север, так что едва ли станут возвращаться сюда. — Он нахмурился. — Что-то не нравится мне во всей этой истории. Почему они вообще до сих пор еще здесь? Харин намного опередил нас и захватил все снаряжение, которое было в Диаммаре. Так что для похода в горы у них есть все. Чего же они мешкают?

Ориэлла почувствовала неприятное покалывание между лопатками.

— Анвар, а может, они караулят нас? То есть они же знают, что Язуру с лошадьми удалось удрать, и значит, мы вполне могли выбраться из Диаммары?..

Анвар покачал головой:

— Будь это засада, в лесу было бы полно разведчиков. И потом, они не дураки и, конечно же, напали бы утром, когда мы только-только вышли из пустыни. Остальные отвлечены нашим возвращением, а мы, понятное дело, не способны к сопротивлению — очень удобный момент.

— Сказать по правде, я и сейчас еще не в состоянии защищаться, — зевнула Ориэлла. — Я слишком устала.

— Бедная старушка, — поддразнил ее Анвар.

— Действительно, бедная, — проворчала волшебница, но все же рассмеялась.

***

Форрал тяжело вздохнул, страдая от своего положения. Он старался быть как можно великодушнее к потерянной любви, но бывали минуты, когда их с Анваром растущая близость казалась ему изменой. И тогда воину было очень горько, а тоска и боль в сердце становились просто невыносимыми.

— На его месте должен быть я!

Рука воина потянулась к зеркальной поверхности…

— Довольно.

Владыка Мертвых положил руку ему на плечо, и Форрал вздрогнул от холодного прикосновения.

— Ты уже видел достаточно, — строго сказал Призрак. — Разве я не предупредил тебя, что увиденное причинит тебе боль? Пойдем. Ты знаешь теперь, что Ориэлла в безопасности пока — так будь доволен и предоставь живым беспокоиться о себе.

Форрал готов был горячо возразить, но тут он вспомнил Ориэллу, лежащую рядом с Анваром. Воин уговаривал себя, что его интересует только ее безопасность, но старец был прав. Сейчас у нее все в порядке, и дальнейшее наблюдение слишком смахивает на шпионство, а это оскорбительно для них обоих. И Форрал, с болью вспоминая годы, проведенные с Ориэллой, с трудом дал увести себя прочь.

***

Ориэлле все труднее было бороться со сном, но наконец она заснула. То ли воспоминания о битве в пустыне, то ли бурный день и холодная ночь, то ли чересчур острые блюда Нэрени были виноваты, но этой ночью волшебнице приснилась Элизеф. А может быть, дело было совсем в другом.

Волшебница Погоды стояла на крыше Башни магов и, воздев руки к ночному небу, заклинала тяжелые тучи, собравшиеся над городом, призывая бурю. В одной руке она держала длинное сверкающее ледяное копье. Снег кружился вокруг нее, неотличимый по цвету от ее волос, развевавшихся на ветру. Холодно-прекрасное лицо Элизеф исказилось. Она встала на низкий парапет и вдруг с диким воплем бросилась вперед, подхваченная бурей, и — устремилась на юг. Она неслась на ледяных крыльях бури через океан, через земли Ксандима

— к горам…

Ориэлла проснулась, вздрогнув, как от дурного предчувствия.

***

— Глупости! — резко сказала она себе. — Это только сон. И разве Элизеф не погибла?

Одинокий дух Чайма в испуге заметался по лабиринту трещин. Что же случится с его телом, если он не найдет дороги назад? Может быть, оно погибнет? Или кто-нибудь зайдет, решит, что он умер, и…

***

«Брось! Твои домыслы просто смешны!»

Когда в первый раз Чайм услышал этот таинственный голос, он чуть с ума не сошел, но сейчас все было по-другому. Никогда в жизни юноша не был так рад поговорить хоть с кем-нибудь. Он спросил умоляюще:

— Кто ты? Где ты? Можешь ли ты помочь мне выбраться отсюда?

«Будь ты внимательнее, тебе не понадобилась бы моя помощь. Но так как ты, кажется, единственный из вашего мелкого народца, кто способен слышать меня, я, так и быть, помогу тебе. И пусть это послужит тебе уроком — будь поосторожнее впредь. Следи за моим светом, маленький ясновидец, и следуй за ним».

Обрадованный, Чайм сосредоточился, внимательно вглядываясь в серебристые потоки движущегося воздуха, и с удивлением увидел, что один из них вдруг отделился от прочих. Засияв золотистым светом, этот поток устремился в трещину справа от Чайма. Эфировидец бросился за ним сквозь все новые и новые щели, и наконец его заблудившийся дух достиг знакомой пыльной и грязной комнаты — его собственной.

Измученный, но счастливый, вернулся наконец Эфировидец в свое тело. Растирая себя дрожащими окоченевшими руками, он вдруг вспомнил, что не поблагодарил своего спасителя.

— Ты еще здесь? — нерешительно спросил он — все же несколько странно беседовать с пустотой.

«Я всегда здесь, и тебе незачем разговаривать вслух. Говори безмолвно, ты ведь умеешь это делать».

— Я.., я хотел бы поблагодарить тебя за то, что ты спас меня. Не знаю, как ты нашел дорогу, но…

«Как же мне не знать дороги? — насмешливо перебил голос. — Хотя, когда смертные ползают туда-сюда внутри моего тела…»

— Внутри чего? — разинул рот Чайм и услышал в ответ хохот.

«Неужели вы, люди, настолько забыли древние Знания и предания, что даже не помните, где обитаете? Разве теперь в мире никто не знает о Молдай?

Я — Басилевс, маленький Эфировидец, — живая душа этой твердыни.

Время течет медленно для Молдай, точнее сказать, время в вашем, смертном понимании не действует для этих древних существ из живого камня. День для них подобен мгновению, но все дни сливаются воедино в неизменной вечности. Молдай глубоко укоренились в земле, а головам их в шапках из сверкающего снега служат короной звезды. Древнейшие из древних, перворожденные, Молдай не моложе, чем кости земли. Они явились на свет во время родовых мук этого мира и до сих пор живы, хотя тела их рассечены на части более мелкими, бездумными существами».

— Я с трудом могу в это поверить! — Стремясь быть более вежливым в беседе со столь обширным существом, Чайм обращался к комнате в целом. — Ив самых дерзких снах не мог я увидеть, что буду разговаривать со зданием.

«Я — не здание. То, что вы называете зданиями — не более чем куски мертвого камня, вами же нагроможденные один на другой. Но я и мои братья — живые существа, и мы приняли этот облик по своей воле».

От гнева Басилевса стены задрожали и мелкая пыль посыпалась с потолка. Эфировидец поспешно извинился — он уже понял, что его новый собеседник до крайности обидчив, Воистину сегодня удивительный день! Сначала — то видение, где впервые перед Чаймом явились светлые силы, потом — чужестранцы, а теперь

— еще одно диво. Голова у юноши кружилась. Он поковылял на кухню, чтобы чего-нибудь поесть. Ведь он не ел со вчерашнего вечера, а путешествия его были далекими и быстрыми — как обычные странствия, так и те, с помощью Второго Зрения. Вернувшись в комнату, усталый Эфировидец уснул, но, проснувшись, сразу вспомнил о чудесном разговоре с Басилевсом.

Что хорошо в мысленном общении — можно одновременно разговаривать и есть. Жуя хлеб с сыром, Чайм спросил:

— Ты говорил о своих братьях — значит, ты не один? «Конечно. Все горы вокруг — Молдай. Твое невежество удивительно, особенно если вспомнить, что ты нередко бываешь еще в одной части моего тела».

Чайм тут же вспомнил Палату Ветров и нахмурился.

— Но как это может быть? Нельзя же находиться и тут и там одновременно?

Басилевс вздохнул.

«Подними руку, — велел он, — твоя рука — часть твоего тела или нет?»

— Ну, конечно, часть.

«Хорошо. Теперь подними вторую. Вот видишь, у тебя две руки, и обе отделены друг от дружки и могут двигаться отдельно, но каждая из них — часть твоего тела. Я живу во всем Пике, Обдуваемом Ветрами, а корни горы, как и самого Молдана, уходят глубоко в землю! И крепость, и башня — все это мое тело, так же, как и те маленькие жилища на склоне».

— Вот как? — Эфировидец давно уже интересовался загадочными сооружениями.

— Но зачем ты их создал? Они в самом деле — жилища, как и выглядят? И для кого же они?

В ответ на Чайма обрушилась такая волна скорби, которую не в силах выносить душа смертного. Обхватив голову руками, юноша застонал, на миг пожалев о своем любопытстве, а Молдан проскрежетал: «Надо рассказать об этом, иначе не будет конца страданиям!» Голосом, исполненным печали, поведал он Эфировидцу о гномах. Маленьком Народе, без которых Молдай не знали полной жизни. «Они были нам как братья, и для них создали мы жилища из наших костей. Мы заботились о них, мы, могучие и мудрые, но неподвижные великаны. А они заботились о нас — возделывали нашу землю и отваживали людей — разрушителей камня. Достигнув зрелости, каждый из них отправлялся странствовать по свету и возвращался — если, конечно, возвращался — с богатыми дарами, с преданиями о героических деяниях, с рассказами о могущественных странах». Молдан помолчал. «И так продолжалось веками — пока не вмешались чародеи, те, кого вы называете Силами!»

Чайм насторожился. Опять Силы? Едва ли это простое совпадение. А Басилевс продолжал:

«В гордыне своей чародеи создали Жезл Земли. Эти мелкие создания безрассудно вторглись в область Высшей Магии, а заодно и в нашу жизнь!»

Здание содрогнулось от ярости Молдана, и Чайм тоже задрожал — от страха.

— А что сделали вы? — спросил он.

«А что же мы могли сделать? Нашими устами были гномы, и мы послали их к чародеям с протестом. Но те сказали, чтобы мы не лезли в чужие дела. А потом… — Дрожь пробежала по каменным стенам. — Потом наступил самый черный день в нашей жизни. Чародеи начали опыты со своим Жезлом, и тогда Габал, самый могущественный из нас, нашел способ овладеть его силой. Он использовал Жезл, чтобы выйти за пределы своей каменной плоти, и стал великаном — в человеческом образе, но величиной с гору. — Басилевс вздохнул. — Но сила Жезла Земли пошла ему не впрок. Он обезумел и стал опасен. Он пожелал создать препятствие между нами и чародеями. В то время Север и Юг были единой землей, но Габал переломил кости земли и создал бездну на месте некогда прекрасной и плодородной страны. — Голос Басилевса стал тихим и очень грустным. — Тысячи жизней унесла морская вода, и я надеюсь, Габал почувствовал боль за каждую из них. Конечно, он был наказан. Объединившись, чародеи вернули себе контроль над Жезлом Земли и с его помощью одолели Габала. Они создали для него самую надежную тюрьму. Они возвели у себя в городе искусственную каменную гору, с башней на вершине и заточили безумный дух Габала, запечатав его в мертвом камне. Потом они явились сюда и разрушили его тело, без всякой надежды на восстановление».

— Стальной Коготь? — воскликнул Чайм, вспомнив о Горе Страданий, лежащей недалеко от Пика, Обдуваемого Ветрами. Ни один ксандимец не осмеливался появляться там. Легенды гласили, что тот, кто провел ночь на Стальном Когте, вернется сумасшедшим, если вообще вернется. Да и одним своим видом гора могла устрашить кого угодно. Чайм не раз слышал, что какой-то катастрофой она была разворочена почти до самого основания и лишь три огромных обломка, словно когти, вздымались к небесам.

«Ты прав, — ответил Басилевс. — Стальной Коготь — останки Габала, некогда самого сильного и прекрасного из нас… Но чародеям этого показалось мало!

Они изгнали за море гномов — наши глаза и уши, единственных, кто (кроме, конечно, самих чародеев) мог понимать нас, — так, чтобы те не смогли вернуться. Чародеи услали их под землю и наложили на них заклятие, благодаря которому они гибнут, если выходят на свет. А без них мы обречены на вечное одиночество, на сон наяву. Но сейчас у нас вновь появилась надежда, потому что мир меняется. Недавно мой дух пробудился, и я смог связаться с тобой, хотя и не ты тому причиной. Жезл Земли снова явился в мир. Я чувствую, что он где-то рядом. Эти чародеи опять замышляют что-то, не будь я Басилевс. Не знаешь ли ты чего-нибудь об этом, маленький Эфировидец?»

Чайм нахмурился.

— Кажется, знаю. Прошлой ночью мне было видение, а сегодня в наших землях объявились чужестранцы… — И он кратко рассказал Басилевсу обо всем, что произошло.

«Конечно, — согласился тот, выслушав Чайма. — Это не могло быть случайным совпадением. И ты думаешь, ваши вожди казнят этих чужаков?»

— Конечно. Таков закон.

«Тогда нам следует побыстрее спасти их».

— И ты можешь помочь? Например, открыть какой-нибудь выход из темницы?

Базилевс вздохнул:

«Увы, чтобы сделать такой ход, нужно слишком много времени, да к тому же и пленников там уже, кажется, нет».

— Как! — воскликнул Чайм. — Ведь их должны казнить не раньше завтрашнего дня!

«Ты потерял счет времени. Ты долго искал темницу и еще дольше возвращался. А потом ты заснул, еще до нашей первой беседы. По вашим понятиям, завтра уже наступило, и чтобы их спасти, надо очень поспешить, хотя, боюсь, уже слишком поздно».

 

Глава 6. СТАЛЬНОЙ КОГОТЬ

В отличие от узкой и мрачной Долины Мертвых, плоскогорье было царством простора и света. С южной стороны оно постепенно переходила в скалы и ущелья, окружающие Пик, Обдуваемый Ветрами, и в другие горы, а на севере постепенно понижалось, сменяясь зелеными долинами, за которыми открывалось бескрайнее море. Это пространство между горами и равнинами, где гуляли ветры, не принадлежало ни небу, ни земле и считалось храмом, где Богиня предается миросозерцанию. Для ксандимцев же оно стало Местом Испытаний и Правосудия. Только здесь, в воздушном замке Богини, перед лицом ее величественного творения, племя могло решать вопросы жизни и смерти.

Сейчас, холодной зимней ночью, в предрассветный час, плоскогорье выглядело жутко и таинственно. Немного в стороне от зловещих камней, охранявших вход в Долину Мертвых, посреди луга стоял человек, словно бросая вызов буре. Это был мужчина среднего роста, лысый, если не считать тронутых сединой волос на затылке. Его зоркие глаза смотрели сурово и гордо, а тело оставалось таким же сильным и мускулистым, каким было в юности, когда он впервые добился права на главенство, победив в ритуальном поединке. Звали его Фалихас, и был он Вождем и Хозяином Табунов народа Ксандима.

Он неподвижно стоял у священных камней, ожидая прибытия пленников, а на почтительном расстоянии от него собралась толпа любопытных, желающих увидеть суд над чужестранцами. Священное место внушало им почтение, и они тихо перешептывались, греясь у костров, пламя которых из-за сильного ветра стелилось по земле. Тени плащей, развевавшихся на ветру, были похожи на тени крыльев хищных птиц, и лишь иногда среди них мелькали маленькие светлые полоски браслетов или костяные или каменные бусы, вплетенные в косы.

Отдельно стояли, степенно переговариваясь, старейшины, мужчины и женщины, мудрые, даже если и не старые. Каждый из них имел голос в Совете, но окончательное решение выносил сам Фалихас. Они присутствовали здесь согласно закону и обычаю, хотя в этом случае их совета не требовалось. Дело было ясным: чужаки в Ксандим не допускались, а наказанием за вторжение служила смерть. Только и всего.

Фалихас вздохнул и поплотнее закутался в плащ. Он сам виноват, что мерзнет здесь, вместо того чтобы спокойно спать в своей постели. Старейшины возражали против этого суда, ибо считали его потерей времени, и только он, Фалихас, настоял на неукоснительном соблюдении закона, что и привело всех их сюда. Хозяин Табунов был убежден, что для блага народа следует твердо придерживаться обычаев, но и не подозревал, что это вновь вызовет у него болезненные воспоминания о последнем суде.

В памяти его возникло лицо Искальды. Бледная, с дикими глазами и спутанными волосами, стояла она тогда перед ним на этом самом месте, и лицо ее было похоже на окаменевшую маску вызова. Она отреклась тогда от человека, осудившего ее любимого брата на изгнание, и Фалихас вновь почувствовал бешенство, вспомнив того, кто привел его любимую Искальду к такому концу. О Шианнат! Почему я не убил тебя, когда имел такую возможность!

Увы, законы Ксандима предполагали смертную казнь только для чужестранцев. Один ксандимец мог убить другого лишь в ритуальном поединке за звание Хозяина Табунов, а Шианнат уже прошел это испытание, и по закону его нельзя было повторить. Но этот предатель не смог проиграть достойно, и в злобе своей он всеми средствами старался подорвать власть Вождя, а в результате страдал весь народ. Ничего не оставалось, как лишь изгнать его, но сердце Фалихаса возмущала мысль, что этот смутьян доселе жив и бродит где-то в горах. А Искальда — жива ли она еще? Помнит ли она свое существование в человеческом облике? А может быть, она умерла от холода или ее съели волки, а то и Черные Призраки, обитающие высоко в Горах? Неужели от любимой остались лишь обглоданные кости на дне пропасти?

Бормоча проклятия. Хозяин Табунов постарался отогнать мрачные видения. Какая теперь разница, жива ли его бывшая нареченная или погибла? Она ведь отвергла его. Но с того дня, когда боль и ярость заставили Фалихаса обречь Искальду на жизнь в облике животного, он не раз чувствовал вину и раскаяние и признавался себе, что, будь у него возможность исправить содеянное, он бы непременно ею воспользовался. Но такой возможности не было, и Фалихас скорбел.

За тяжелыми тучами взошло солнце нового дня, и плоскогорье озарилось тусклым, слабым светом. Охрана привела наконец связанных пленников и заставила их встать на колени на промерзшую землю.

Фалихас, радуясь возможности отвлечься от тяжелых мыслей, оглядел чужестранцев. Они производили странное впечатление: маленький человек, вид которого был, однако, весьма вызывающим, рослая девушка-воин, чье роскошное тело обещало бездну наслаждений, но глаза были подобны ножу, и тяжело, может быть, даже смертельно больной старик. Но особое внимание Фалихаса привлекла костлявая женщина с безумным взглядом, от которого становилось холодно. Он отвел глаза, чтобы не видеть ее, и, собравшись с силами, заговорил.

— Вы обвиняетесь во вторжении на наши земли, — начал Хозяин, подумав, что лучше было бы вызвать сюда этого несчастного Эфировидца, чтобы тот переводил пленникам слова Вождя. Но, по правде сказать, с тех пор как Чайм произнес слова заклинания, навсегда превратившего Искальду в лошадь, Фалихас не выносил подслеповатого ясновидца. Конечно, он понимал, что несправедлив к нему — ведь Чайм только выполнял его желание, но это, увы, никак не влияло на чувства Хозяина Табунов. Да и какая разница, ведь эти чужаки все равно через несколько часов будут мертвы — и так ли уж важно, поймут они, за что наказаны, или нет?

Подняв голову, он продолжал повторять старые как мир слова., — Как ты смеешь! — услышал он вдруг шипящий голос, перебивший его декламацию. Это заговорила та, безумная. Откуда она знает язык Ксандима? Ее горящие глаза сверлили Фалихаса, а голос звучал все пронзительнее…

Когда запыхавшийся Чайм появился на плоскогорье, там царило смятение. Хозяин Табунов с перекошенным от злости лицом стоял в окружении старейшин, которые дико жестикулировали и кричали во все горло. Что тут случилось? Сколько Эфировидец ни напрягал свое слабое зрение, он нигде не видел пленников. Неужели их уже казнили? Или им как-то удалось бежать? «Милостивая Богиня, Покровительница Зверей, — бормотал Чайм, — не допусти, чтобы я опоздал». Вид у Вождя был такой, что нечего было и думать с ним говорить. Вместо этого Чайм подошел к иссохшему старцу, который стоял в сторонке и с живейшим интересом наблюдал за всей этой суетой. Дернув его за рукав, юноша спросил:

— Что случилось?

— А, молодой Эфировидец! Ты не видел суда? Ты пропустил интересное зрелище! Хозяин Стад начал произносить приговор, как вдруг его перебила эта тощая ведьма и потребовала, чтоб их немедленно пропустили через наши земли, хочешь верь, хочешь нет! — Старец сосредоточенно нахмурился, вспоминая слова сумасшедшей. — У нее, мол, на юге дело, которое нельзя откладывать из-за каприза банды дикарей.

— Что? — в ужасе вскричал Чайм.

— Это так же верно, как то, что я здесь стою; — Старец был явно доволен произведенным эффектом. — Та здоровая, красивая девка все толкала ее, чтобы она заткнулась, а тот маленький крутил головой, словно ушам своим не верил. И тут эта ведьма вдруг заявляет, что если наш Хозяин Табунов ее задержит, то она проклянет его до конца дней. Ну, тут старейшины расшумелись, как растревоженные осы, но Вождь быстренько всех утихомирил, и чужестранцев повели на Стальной Коготь, чтобы оставить на Поле Камней, на съедение Черным Призракам… Эй, куда же ты?..

Но Чайм уже бежал что было сил к своей Долине. К счастью, охрана не решится вести пленных коротким путем, через могильники. Он должен успеть…

Поле Камней на самом деле было вовсе даже не полем, а удивительно ровной площадкой в горах, сплошь усеянной валунами с плоской верхушкой, по-видимому, жилищами, хотя ксандимцы никогда не использовали их в таком качестве из-за слишком большой высоты и чересчур сурового климата. Вожди нашли им гораздо более мрачное применение: в плоские верхушки камней были вделаны цепи с кандалами, и к ним приковывали чужестранцев, захваченных в плен (обычно казалимцев-грабителей), оставляя их в жертву страшным Черным Призракам гор.

Суровое это место, отмеченное проклятием смерти, находилось на одном из горных отрогов, там, где Пик, Обдуваемый Ветрами соединялся с соседним. Стальным Когтем (место это было также известно в Ксандиме, как «Драконий Хвост»), Горная порода здесь, как и на самом Стальном Когте, была словно кем-то разрушена, так что из-за многочисленных глубоких трещин трудно было добраться до другой вершины. Но ксандимцы и не стремились попасть на Стальной Коготь, посещаемый этими жуткими. Черными Призраками, питающимися человеческим мясом. Что до самих Призраков, то они могли пройти везде, где им заблагорассудится.

Путь Чайма лежал через его Долину, так что он завернул в свою пещеру за еще одной туникой и плащом потеплее (ведь выше в горах было холоднее). Кроме того, он прихватил несколько одеял и фляжку с крепким питьем, связал все это в узел и с помощью веревки укрепил его на спине. Потом взял посох с острым железным концом для подъема по ледяным склонам и отправился выручать чужестранцев.

Путь, о котором знал только Чайм, шел мимо веревочного мостика, ведущего в Палату Ветров. Надо было пройти по скользкому уступу до мостика, а за ним начиналась глубокая расселина, незаметная с плоскогорья, и уже по ней можно было выйти на главную тропу, которая вела к отрогу. Для Чайма, с его близорукостью, это было очень тяжкое испытание. К тому же теперь горные тропы были очень скользкими, но даже они были для него предпочтительнее, чем путь через темную расселину, среди крутых каменных стен, где приходилось по пояс в снегу продираться сквозь заросли карликовых елей, цепляющихся корнями за трещины в камне, Наконец Эфировидец, уставший, замерзший, с ноющим телом, выбрался из расщелины и, как и ожидал, обнаружил, что самое трудное еще впереди.

Едва он вышел из узкого ущелья на скользкую, открытую тропу, как сразу же ощутил на себе силу бушевавшей непогоды. Слева перед ним высился крутой, заснеженный склон, без единого деревца, а справа… Чайм вздрогнул. Об этом лучше было не думать: один неверный шаг — и он рухнет с этого склона, не отвесного, но все же очень крутого, прямо на острые камни внизу. Впервые Эфировидца одолели серьезные сомнения: а стоит ли так рисковать ради каких-то чужестранцев? И все же… Выругавшись, Чайм вонзил в лед острый конец посоха и сделал первый робкий шаг по опасной тропе.

Ему показалось, что прошла целая вечность, пока он не оказался там, где крутая тропа резко свернула налево, огибая какой-то черный камень. Чайм с радостью заметил, что и по другую сторону тропы появились валуны — хоть какая-то защита от падения Наконец тропа стала уже, и он услышал голоса, доносимые ветром с Поля Камней.

Благодарение Богине! Несмотря на то, что ему пришлось двигаться очень осторожно, Чайм все же оказался на Поле Камней прежде, чем конвой, приведший туда пленников, пошел назад. Меньше всего ему хотелось встречаться с ними и объяснять, что он тут делает. Он сошел с тропы и притаился среди валунов. Теперь оставалось лишь молиться и ждать, чтобы эти мясники не заметили его.

Но и конвой не имел никакого желания задерживаться, опасаясь Призраков. Снова пошел снег и закружилась поземка. Скоро Чайм услышал скрип шагов на снегу, а потом появились и сами стражи, проклинавшие скользкую тропу и ворчавшие чисто по-солдатски.

— Из-за этого Хозяина с его треклятым законом мы тут себе шеи переломаем!..

— Надо было просто зарубить их на плоскогорье. Если бы знать…

— Ну, эту девку жалко протыкать мечом. Лучше чем-нибудь еще. Если бы не собачий холод, можно было бы позабавиться с ней.

Узнав голос Галдруса, Чайм с трудом удержался от пожелания ему сорваться вниз на обратном пути. Когда они отошли достаточно далеко, он вылез из своего укрытия, но тут же замер, услышав вопли и проклятия. О Богиня, неужто Призраки явились так быстро? Дрожа не только от холода!, Чайм дождался, пока звуки затихнут, и пополз вперед, но довольно медленно, опасаясь появляться сейчас на Поле.

Паррик лежал на плоском камне, бессильный и беспомощный. Ледяные кандалы обжигали руки и ноги. О Боги, он и представить себе не мог, что бывает такой холод! Кавалериста приморозило к камню, и в этой смертельной стуже его злость на ксандимцев постепенно уступила место отчаянию, Конечно, гнев давал силы для борьбы, но как, скажите на милость, бороться, когда ты прикован и примерз к камню?

К соседним камням были прикованы его спутники. Сангра чуть позади, и ее не было видно, а Мериэль — совсем рядом, и ее тощая фигура то и дело появлялась из снежных вихрей. Паррик опять разозлился. Он уловил смысл того, что она говорила ксандимцам, и понял, что именно колдунья привела их к такому печальному концу. Если бы она дала ему возможность самому поговорить с правителем, объяснить, что они просто случайно забрели на их землю, что не хотели ничего дурного и скоро уйдут, все было бы в порядке. Но вместо того чтобы перевести приготовленную Парриком речь, Мериэль разразилась тирадой в лучших традициях этих магов, вроде той, из-за которой их возненавидели на корабле Ночных Пиратов, с чего и начались все неприятности. Ее дурацкая спесь погубила их всех!

Слева от него лежал Элевин, он не двигался и, кажется, даже не кашлял. Паррик боялся, что это тяжелое восхождение доконало старика.

— Нас всех прикончит этот зверский холод. — Кавалерийский начальник и не замечал, что говорит вслух. Вдруг от соседнего камня донесся визгливый смех.

— О нет, глупый смертный, тебя прикончит не холод! Тебе уготовано кое-что другое. Я слышала, о чем говорили стражники. Здесь обитают демоны, Паррик, Черные Призраки, и ты принесен им в жертву вместе со всеми своими жалкими приятелями. Но только не я! — И едва она успела это сказать, ее кандалы вдруг вспыхнули ослепительным светом и рассыпались в прах. К радости Паррика, Мериэль вскочила на ноги, но его ликующий возглас тут же оборвался, потому что она повернулась к ним спиной и побежала прочь. Через минуту волшебница скрылась в снежной пелене, и лишь ее насмешливый крик донесло ветром:

— Пропадайте здесь, проклятые смертные! А меня им не взять!

Паррик в бессильной ярости разразился проклятиями.

— Вернись, проклятая сука! — завизжала Сангра, и снова наступило молчание, только ветер продолжал завывать на Поле Камней.

«Пусть Чатак проклянет тебя», — подумал Паррик. Он и раньше считал, что от нее можно ожидать чего угодно — волшебница все-таки, да еще и сумасшедшая вдобавок, — но все же предательство Мериэль пронзило его сердце, ибо теперь у них не осталось никакой надежды. И чего он, старый дурак, потащился на юг! Теперь ему никогда не найти Ориэллу… И хуже того, заодно он обрек на смерть Сангру и Элевина. Одинокий и несчастный, Паррик закрыл глаза и заплакал, пока, к своему ужасу, не обнаружил, что слезы замерзли, и он не может открыть глаз. «Ну, ничего, — подумал Паррик, — я хотя бы не увижу, как придут эти Призраки». Но теперь он попал в гораздо худшее положение, ибо ничего не видел, и воображение его разыгралось.

Вдруг послышался какой-то странный шум, все ближе, ближе.., словно некое огромное существо пробиралось меж камней, готовое вцепиться в его беспомощное тело… Оно уже близко, оно рядом! «О Боги, нет!» — в ужасе вскрикнул Патрик, и тут кто-то коснулся его.

— Нет! — заорал он снова, бессильно гремя цепями.

— Все в порядке, — услышал он слова на его языке, и в то же время как будто бы на чужом. — Я — Чайм, я пришел спасти вас.

— Чтоб ты пропал, полоумный, — истерически завизжал Паррик. — Я думал, что явились эти проклятые Призраки!

— Прошу прощения, — ответил тот же голос, и Паррик почувствовал у себя на лице чье-то теплое дыхание. Чайм дул ему на веки, чтобы те оттаяли. Когда Паррик смог открыть глаза, он уже пришел в себя настолько, что почувствовал неловкость за свою вспышку. Однако все мысли тут же вылетели у него из головы при виде кругленького, молодого человека с каштановыми волосами. Это был тот самый призрак, что посетил их в темнице, но на этот раз во плоти.

После всего, что случилось сегодня, кавалерийский начальник был сам не свой. Подслеповато щурясь, призрак начал шарить по земле, и почему-то вид его добродушно-глупой физиономии еще больше разозлил Паррика.

— Что тебе от нас нужно? — рявкнул он ни с того ни с сего. Перестав улыбаться Чайм резко поднялся на ноги, и Паррик увидел у него в руке камень.

Чайм с размаху ударил по одному из наручников, и пленник закричал, потому что железо врезалось в руку. Хотя все тело его онемело настолько, что сейчас он не чувствовал боли, он знал, что пошла кровь, и понимал, что потом будет дьявольски больно.

— Они не замкнуты, болван, — зарычал Паррик.

— О! — Чайм не стал тратить время на извинения, а вместо этого рукояткой кинжала стал разжимать железный браслет, погнутый его ударом.

— Ну да ладно, — сказал он, когда наконец это ему удалось. — Все равно, Призраки, кажется, уже нашли нас.

— Что? — Когда освободилось второе запястье, Паррик вскочил, отчаянно пытаясь схватить ножные кандалы непослушными окоченевшими пальцами.

— Не мешай. — Отстранив его руки, Чайм быстро освободил ноги Паррика от цепей. — Стой и не шевелись, приятель, они — перед тобой.

В ужасе Паррик повернул голову и, проследив за взглядом Чайма, в нескольких шагах увидел двоих — но не Призраков, а огромных, устрашающего вида кошек. В горле у него пересохло: у зверюг были огромные, словно ятаганы, когти, большие, белые клыки и блестящие шкуры. Одна из них была совсем черной, а вторая — черной с золотыми подпалинами. Их горящие глаза казались загадочно-проницательными, словно это были разумные существа. Они угрожающе зарычали, и у Паррика перехватило дыхание.

— Знаешь, — тихо, доверительно сказал Чайм, — мне кажется, они нечто большее, чем просто животные, и ради нашего спасения будем надеяться, что я прав.

И тут, к ужасу Паррика, Чайм точно с ума сошел. Наступая на Призраков с устрашающим видом, он вдруг начал водить руками в воздухе, словно развязывая невидимый узел. Обе кошки тотчас встрепенулись, их желтые глаза расширились, шерсть поднялась дыбом, и внезапно с жуткими воплями они унеслись прочь, точно смерть гналась за ними по пятам.

— Я был прав! — рассмеялся Чайм. — Надо иметь воображение, чтобы испугаться иллюзии. Паррик в изумлении смотрел на него.

— Зачем ты меня спас? — прошептал он. — Чего ты от меня хочешь?

— Спроси лучше об этом у Богини, — ответил Чайм. — Сам я знаю не больше тебя. Однако нашей Покровительнице Зверей вы зачем-то понадобились, и она явила мне видение, которое и привело меня сюда.

— И вовремя, провалиться мне на этом месте! — донесся от соседнего камня слабый голос Сангры, и Паррик с Чаймом улыбнулись.

— Ну вот. — Молодой человек снял со спины мешок, развязал узел и вручил Паррику фляжку, в которой, к его великой радости, оказалось что-то весьма похожее на спирт. Огненная струя обожгла ему глотку.

— Ох! Хорошо! — выдохнул Паррик, и, видя, что Чайм уже освобождает от оков Сангру, накинул на себя одно из принесенных молодым человеком одеял и пошел помогать Элевину.

— ..тропам до моего дома… В общем, от моей бабушки я научился многому, в смысле лечения травами. Может, все же удастся спасти его. Мне трудно просить вас об этом, но если бы кто-нибудь уступил ему одеяло…

Паррик с сомнением поглядел на Сангру. Бледная и дрожащая, она прислонилась к валуну, словно едва могла держаться на ногах. Да он и сам чувствовал себя не намного лучше.

— Проклятие! — воскликнула Сангра и, сбросив с себя одеяло, отдала его Чайму. — Пошли! Надо убираться отсюда, пока мы все не замерзли до смерти!

Когда они заворачивали в одеяло находившегося в беспамятстве Элевина, Чайм, вдруг нахмурившись, спросил:

— А где еще одна ваша спутница, эта сумасшедшая? Паррик помрачнел и пожал плечами.

— Забудь о ней, — только и сказал он.

Вскоре Чайм понял, что вынести отсюда больного старика будет очень нелегко. Его спутники и сами были ослаблены и изнурены, да к тому же еле двигались от холода. Пару раз у него чуть сердце не оборвалось, когда чужестранцы оступились на скользкой тропе, угрожая разбиться вместе со своим лишившимся чувств товарищем.

Целую вечность они как мухи ползли по заснеженному склону, причем пока двое с трудом несли неподвижное тело старика, третий отдыхал. Однако, несмотря на то что они в основном опускались вниз, Чайм вскоре обнаружил, что заботиться о старике так или иначе придется ему, потому что двое других отдыхали все дольше и останавливались все чаще. Они совсем не умели ходить в горах, и Чайм встревожился еще больше. Лицо Паррика было вконец изможденным, а Сангра, казалось, вот-вот упадет. Однако у нее хватило сил дать Чайму затрещину, отчего они едва не упали все вчетвером, когда он, заметив, что кончик носа ее угрожающе покраснел, без предупреждения зачерпнул горсть снега и стал растирать ей лицо.

Когда они наконец добрались до расселины, снова собрались черные тучи, предвещающие обильный снегопад. Чайм остановился, и остальные, словно марионетки, которым перерезали веревочки, также замерли и, положив старика на снег, не в силах двигаться прижались друг к другу.

Чайм не представлял, как в таком состоянии они смогут нести старика по трудной дороге через узкое ущелье, не говоря уже о том, что надвигается буря. Если они не успеют до того, как она начнется, то вряд ли дойдут вообще. Сангра с укором посмотрела на Чайма, выругалась и спросила, едва слышно:

— Далеко еще?

Чайм кивнул, и все трое молча переглянулись. Наконец-то Паррик решился высказать вслух то, о чем думали все.

— Ты уверен, что он не умрет по пути? — спросил он, кивнув на Элевина.

— Думаю, да, — ответил Эфировидец неуверенно. — Но в любом случае, я же не могу удержать бурю, и нам надо как можно скорее добраться до безопасного места.

Кавалерийский начальник снова взглянул на старика, стараясь при этом не смотреть на Сангру.

— А ты уверен, что сможешь спасти его, когда мы спустимся вниз?

На какое-то мгновение Эфировидец заколебался. Своим решением он убьет или старика или их всех. Стоит ли стараться спасти одну жизнь, которая и без того висит на волоске, если в результате могут погибнуть и остальные? И вдруг перед юношей возник образ его бабушки: она бросила на него свирепый взгляд, и Чайм вздрогнул, точно от удара.

— Конечно, я могу спасти старика, и мы донесем его! — сказал он с уверенностью, неожиданной для самого себя, и размотал веревку, которой прежде были связаны одеяла.

— Помоги мне, — велел Чайм. — Тут очень глубокий снег, и если мы не сможем его нести, то придется его волочь, словно санки.

— Не говори глупостей! — возразил кавалерийский начальник. — Толчки и тряска доконают старого беднягу.

Чайм вздохнул. Паррик был прав. Стало быть, остается только одно — то, чего он всячески старался избежать. Преобразиться перед чужестранцами — значит выдать тайну Ксандима… Не говоря уж о том, что среди этих камней можно запросто сломать ногу. Но для спасения старика ничего другого не остается.

— Слушайте внимательно, — сказал он Паррику и Сангре. — Пусть вас не пугает то, что сейчас произойдет. Я собираюсь превратиться… — Чайм понимал, что лучше бы все объяснить как следует, но не находил слов и заторопился, упреждая их вопросы. — Привяжите старика ко мне на спину, и я пронесу его через ущелье. Внизу снова снимете его. Мне потребуется человеческий облик, чтобы пройти последнюю часть пути. — А теперь — отойдите!

Под удивленные, испуганные крики Эфировидец преобразился, и, к ужасу, его конские ноздри остро почуяли запах чужаков. Дикая мысль «что я наделал?» промелькнула у него голове, но он уже выдал тайну Ксандима, и пути назад не было.

Первой оправилась от потрясения Сангра.

— Семь кровавых демонов! — выкрикнула она и повернулась к Паррику. — Чего ты стоишь, открыв рот! Помоги мне поднять старика и привяжи его. Если ты и понимаешь в чем-нибудь, так это в лошадях!

Обратный путь по расселине оказался для Чайма кошмаром. Он не привык возить грузы, и, хотя старик по конским меркам почти ничего не весил, Чайму с непривычки было нелегко поддерживать равновесие на скользкой тропе, особенно если учесть, что ему приходилось еще и заботиться чтобы Элевин мог дышать. К тому же непогода его угнетала, и он постоянно боролся с инстинктивным животным побуждением сбросить ношу и убежать. Еще на полпути по дну узкого ущелья Чайм, несмотря на мороз, покрылся потом.

— Ну, ну, успокойся, — услышал он ласковый голос Сангры. — Скоро все будет хорошо. Скоро мы дойдем. — Она похлопала его по шее и ласково коснулась носа. Чайм вскинул голову и удивленно фыркнул, но голос девушки помог немного успокоиться, а прикосновение ее было удивительно приятным.

— Сангра, ты что, сдурела? — услышал Чайм громкий, тревожный шепот Паррика. — Он ведь не конь, понимаешь?

— Сейчас он конь, — просто ответила Сангра, и Чайм был благодарен ей за понимание.

Когда они достигли нужного места, Чайм едва нашел в себе силы, чтобы снова превратиться в человека, и, сделав это, упал на снег, дрожа всем телом. Сангра набросила одно из одеял, в которые был завернут Элевин, на плечи Чайма.

— С тобой все в порядке? — спросила она, глядя на него широко открытыми глазами. Он кивнул:

— Спасибо за помощь. В конском облике действительно все чувствуешь по-другому. Паррик покачал головой.

— Это было так невероятно… — начал он, но Чайм перебил его.

— Спроси меня об этом попозже. — Он быстро встал на ноги. — Мы должны спуститься со скалы прежде, чем начнется буран. — На самом деле он плохо представлял себе, как это сделать. Этот скользкий, опасный спуск был тяжел и для него, привычного человека, а как быть с неопытными и смертельно усталыми чужестранцами? Юношей овладело отчаяние. После того, как он проделал такой путь…

«Имей мужество, Эфировидец! Ведь я сам — гора. Делай свое дело, а я сделаю свое. Я не подведу тебя».

— Басилевс! — радостно воскликнул Чайм. Остальные, понятное дело, решили, что он спятил, и лишь угроза угодить в бурю заставила их поверить ему, когда он сказал, что путь будет не таким трудным, как кажется. Чайм взвалил Элевина на плечи и ступил на узкую тропу, пошатываясь под тяжестью старика. Он слышал, как они, страшно ругаясь, поплелись за ним.

Но, как и обещал Басилевс, путь оказался не трудным. Они твердо ступали по тропе, точно поддерживаемые чьей-то огромной невидимой рукой. Чайм почти не чувствовал своей ноши, так как в него влилась часть силы Молдана, однако когда они наконец дошли до скалы, похожей на башню, Эфировидец был как никогда рад снова оказаться дома.

 

Глава 7. КРЫША МИРА

Когда горные вершины за лесом озарились лучами утреннего солнца, Черная Птица поднялась над стоянкой, ловко лавируя среди деревьев. Сверху ей хорошо было видно, чем занимались люди внизу. Элизар с Язуром у воды свежевали двух оленей, а Шиа, неравнодушная ко всему, что касалось охоты, с интересом наблюдала за ними. Из-за деревьев появился Боан, тащивший зайцев, которых он поймал в силки. Нэрени, готовила завтрак у костра и, заметив крылатую девушку, помахала ей. Черная Птица с раздражением отметила, что маги, Ориэлла и Анвар снова куда-то ушли — уже не в первый раз!

Принцесса приземлилась и, тепло поприветствовав Нэрени, вручила ей свою добычу — парочку фазанов и дикую утку.

— А где же маги? — спросила она.

— Наверно, рыбу ловят, а может, за лошадьми отправились. — Взяв птиц, Нэрени протянула ей миску горячего супа. — Честное слово, я так рада, что мы завтра уходим. Мне уже не терпится опять оказаться в четырех стенах!

— И мне тоже, — пробормотала Черная Птица, подумав о Харине. Она так скучала по нему, с тех пор как он отправился к башне! Весь месяц она работала как лошадь, помогая готовиться к нелегкому путешествию в горы: делала вид, что следит за людьми Харина, помогала строить шалаши, ловила птиц и высматривала дичь. Руки у нее загрубели и утратили изящество, словно она никогда и не была принцессой, и при всем том девушка еще находила время помогать Нэрени в бесконечном шитье.

После раскаленной жары пустыни было бы нелегко переносить горный климат, тем более что одежда их была чересчур легкой для столь холодных мест, а приготовленное в Диаммаре для северных экспедиций забрал Харин. Но все же друзьям повезло. На другом краю леса Боан наткнулся на палатки, оставленные людьми принца, и Нэрени, которая берегла как зеницу ока свою шкатулку для шитья, теперь шила на всех новую одежду из мягкой, шелковистой ткани, утепляя ее козьей шерстью, заячьим мехом и пухом диких птиц, которых ловила крылатая девушка.

За этой трудной и утомительной работой Нэрени проводила большую часть времени, и когда выпадала свободная минутка — ей помогала Черная Птица, да и другие тоже, а Боану, к общему удивлению, особенно удавались швы, хотя в его толстых пальцах игла была почти неразличима. Ориэлла же шить не умела вовсе, и хотя нынешнее состояние волшебницы не позволяло ей заниматься более тяжелой работой, она, к раздражению Черной Птицы, всегда находила возможность избавиться от нудного шитья.

Охотники, в том числе и Шиа, всю дичь приносили в лагерь. Часть они съедали, радуясь возможности вознаградить себя за лишения в пустыне, а остальное коптили и вялили для путешествия. У лошадей было свое занятие — щипать сочную травку. Дела шли замечательно.

Дни бежали за днями, как вода в лесных потоках, а нетерпение Черной Птицы все росло, но вот, наконец, маги решили, что пора выступать.

— Ну, пожалуй, хватит, — сказала Ориэлла, поглядывая на кучу форели на берегу озера, и разогнула ноющую спину.

— Но все же это лучше, чем шитье? — поддразнил ее Анвар.

Девушка поморщилась:

— Все что угодно лучше, чем шитье.

— Чем твое шитье, — поправил Анвар. — От него у тебя портится характер, но этого мало: мне приснилось, что сшитая тобой одежда расползается по швам в самый ответственный момент.

— А ты сам-то способен сшить лучше? — в тон ему ответила Ориэлла.

— Ну нет! У нас, магов, талантов много, но рукоделие в их число не входит.

Чтобы избежать отвратительного шитья, Ориэлла уходила ловить рыбу, и под ее руководством Анвар овладел навыками ловли форели, если не в море, то хотя бы в лесных речках. Когда-то давно волшебницу учил этому Форрал, и у Ориэллы сердце сжималось, когда она вспоминала себя в юности, худенькую пацанку, стоящую по пояс в воде и повторяющую каждое движение меченосца, с которого она не сводила восторженных глаз. О, то было счастливое время! Теперь она уже была взрослая и сполна успела испить горькую чашу бед и печалей. Сейчас, когда она склоняется над лесным потоком, рядом наклоняет голову другой человек, со светлыми, а не каштановыми волосами, и его голубые глаза смотрят в основном на Ориэллу, а не на воду.

Анвар уселся на берегу и стал потрошить рыбу.

— Ты пойдешь с нами вечером? — спросил он доверительным тоном, когда она сложила улов в одну плетеную корзинку. Ориэлла знала, что этот вопрос только кажется невинным и разговоры, которые начинались с подобных вопросов, в последнее время нередко кончались размолвками. После того как они благополучно выбрались из пустыни, покровительственность Анвара начала раздражать ее, но при этом Ориэлла хорошо знала свои возможности.

— Как? — с оскорбленным видом спросила волшебница. — Ты хочешь, чтобы я пошла воровать лошадей? Ночью в лесу, в моем положении? — Она улыбнулась, увидев выражение облегчения на его лице. — Чтоб тебя!

— Негодница! — Он бросил в нее рыбой, но Ориэлла ловко перехватила ее в воздухе.

— Ты что? — возмутилась она. — Это же наша еда! А ночью я собираюсь Спокойно спать, так что, когда будете уходить, постарайтесь не шуметь!

— Я поверю тебе, только когда сам это увижу. Ты что, на самом деле так думаешь, Ориэлла?

Волшебница серьезно посмотрела на него:

— Анвар, я могу думать все что угодно. Но какая от меня будет там польза? Быстро двигаться я не могу, не говоря уж о том, чтобы сражаться, если понадобится. А если это ловушка? Тебе так не кажется? Я никак не могу понять, с чего бы это Харину здесь задерживаться? А больше всего меня удивляет, почему нас до сих пор не обнаружили?

Анвар покачал головой:

— Вряд ли это ловушка. Они же не знают, что мы собираемся красть у них лошадей. А если учесть, что наш лагерь сторожат Шиа и Черная Птица, то никто из них не смог бы подкрасться незамеченным. Честно говоря, я не думаю даже, что принц вообще здесь, — Как так? — удивленно спросила Ориэлла.

— Сама посуди. Черная Птица не знала, сколько их было, но когда на разведку ходила Шиа, она сообщила, что половины людей нет, и главным образом

— воинов. Ты знаешь, как мало беспокоился Харин о нашем соседстве. Я думаю, он давно ушел со своими воинами, а челядь оставил здесь, чтобы не мешалась в горах. Кстати, это объясняет, почему они занимаются охотой и собирательством и мало интересуются разведкой.

— О Боги, я об этом и не подумала. Это и вправду похоже на Харина. Если ты прав, сегодняшняя экспедиция должна пройти гладко, но все же… — Она коснулась его руки. — Анвар, во имя всего святого, будь осторожен.

— Само собой. — Он протянул руку, чтобы обнять ее, а Ориэлла с озорной улыбкой бросила ему за шиворот рыбу, которую держала в руке, как раз для такого случая.

***

— Шиа, ты готова? — спросил Анвар, наблюдая из-за кустов за поляной, где маячили темные силуэты пасущихся животных.

— Ты думаешь, я могу быстро передвигаться в этих зарослях? — насмешливо ответила та. — А может, ты хочешь чтобы я распугала этих глупых тварей? — Через минуту до него снова дошли ее слова. — Теперь я на месте. Ты видишь их?

— Они прямо передо мной. На твоей стороне есть какая-нибудь охрана?

Обладая ночным зрением, Анвар вместе с Шиа отправился за казалимскими лошадьми.

— Есть один, — откликнулась огромная кошка, — там, где и говорила Черная Птица. Но этот дурень крепко спит.

— Замечательно! — улыбнулся Анвар. — Приближайся осторожно, чтобы лошади не испугались, и постарайся не разбудить его.

— Ладно, ладно!

Анвар ждал, притаившись в кустах. Он знал, что где-то на той стороне поляны Шиа крадется сейчас к лошадям. Она была с подветренной стороны, и скоро одна из лошадей подняла голову и захрапела, почуяв пантеру. Стреноженные, они не могли обратиться в бегство, но, почуяв опасность, стали жаться друг к другу и, стараясь удалиться от опасного места, переместились от спящего сторожа прямо в руки довольного Анвара.

— Идите сюда, мои хорошие, — шептал маг, осторожно набрасывая веревку на шею первой лошади. При нормальных обстоятельствах они должны были бы бежать от постороннего, но сейчас, в обществе этой огромной кошки, человек означал для них защиту. Анвар тихонько свистнул, и на подмогу ему выскочили из леса Язур, Элизар и Боан. Обрезав путы у четырех лошадей, они повели их через лес в свой лагерь, где все уже было готово к тому, чтобы выйти на рассвете, прежде чем казалимцы обнаружат пропажу.

Анвар шел первым, так как видел лучше других. Операция прошла успешно, но все же смутное подозрение тревожило его. Не слишком ли легко все это было? Что-то здесь не так! И все же он был рад, что они наконец-то выберутся из этого леса.

Тем временем Ориэлла напоследок оглядела лагерь, словно прощаясь с тем местом, которое месяц с лишним служило ей убежищем. Именно сейчас, когда пришло время уходить, ей стало жаль расставаться с этим райским уголком, и дело было не в красоте здешних мест, а в обычном страхе.

С тех пор как она утратила свою волшебную силу, Ориэлла неотступно ощущала свою уязвимость и была слишком изнурена бесконечной борьбой. В ночных кошмарах она постоянно видела всяких чудовищ, ужасные сцены в Нексисе или страдания Крылатого Народа, к которому принадлежала их спутница, и часто просыпалась в холодном поту. К тому же выбор между необходимостью действовать и необходимостью обеспечить безопасность ребенка мучил ее все больше. Сейчас Ориэлла уже ясно осознавала, что это вполне реальное событие, и чувствовала, что любит будущего младенца, любит с такой силой, которая удивляет ее саму. Но никому, даже Анвару, не рассказывала она о своих душевных страданиях и внутренней борьбе и не желала признаться даже себе, что ее страхи связаны с исчезновением магического дара.

И все же Ориэлла не могла больше медлить. Ее долг — противостоять Миафану, а попасть в укрепление, о котором говорила Черная Птица — значит сделать очередной шаг в этом направлении. Независимо от их желания они с Анваром должны идти на север. Она была даже рада, что новости о казалимцах ускорили принятие такого решения; но, Чатак свидетель, волшебница видела очень мало радости в предстоящем путешествии!

Целый день друзья ехали верхом, по извилистым лесным тропам, идущим в гору, пока к вечеру не выбрались на окраину. Увидев перед собой пустынные каменистые предгорья, за которыми возвышались негостеприимные горы, путешественники решили еще одну, последнюю ночь провести в лесу. Воздух уже заметно похолодал, и приятно было посидеть у костра, где готовилось жаркое из зайца и фазана, пойманных накануне. Шиа тем временем расправлялась с куском оленьей туши.

После ужина Ориэлла вызвалась караулить первой, опасаясь заснуть и снова увидеть во сне кошмары. С мечом в руке она уселась у костра и, глядя на огонь, подумала, что сейчас происходит с друзьями и врагами, которые остались там, в Нексисе. С тех пор как во сне волшебнице явилась Элизеф, ей было тревожно, и тревогу эту еще больше усиливали постоянные снегопады в горах. Ведь если Элизеф мертва, то зима, конечно, должна была бы уже отступать. Ориэлла грелась у огня, а вдали вздымались горы, которые, казалось ей, с неприязнью наблюдали за ней и словно ждали ее прихода.

Чем дальше продвигалась вся компания по извилистым дорогам и долинам, сменявшимся перевалами, тем труднее становился путь, тем сильнее и резче чувствовался холод. Бесплодные горные ландшафты, где не было ничего, кроме скал и камней, наводили на путников тоску, и только иногда им попадались зеленые долины, защищенные от беспрестанного ветра скалами. Путешественники с радостью останавливались отдохнуть в таких «оазисах», давая возможность лошадям попастись, а себе — отвести душу после унылооднообразных пейзажей. Но потом приходилось идти дальше, и от мороза тропы становились скользкими, и лошади спотыкались и могли идти только шагом. Путники жили в постоянном страхе, что кто-нибудь свалится. Однажды Боан вывернул плечо, когда его лошадь споткнулась — хорошо еще, что сама она не охромела. Нередко им приходилось подниматься в гору пешком, ведя лошадей в поводу, отчего дорога становилась еще тяжелее, а настроение путников — еще подавленнее.

Всем было нелегко в этом пути по горам. Еда была скудной, и ее явно не хватало, чтобы поддержать силы при подъеме, особенно в такую страшную стужу. Все стали мрачными, и даже добродушный Боан часто хмурился и ворчал. Было заметно, что ему не по душе Черная Птица, хотя он, конечно, не мог объяснить почему. Анвар очень тревожился за Ориэллу. Она исхудала, щеки ее ввалились. Ребенок забирал у матери все силы, так что от волшебницы остались только кожа да кости и еще — живот. У нее было мало сил для разговоров, и теперь она уже не отказывалась от помощи Анвара. По ночам Ориэлла дрожала от холода, хотя рядом лежали Шиа и Боан, а Анвар крепко обнимал ее, согревая своим телом. Юноша очень переживал, что не может помочь ей, и всем сердцем желал положить конец страданиям, которые Миафан причинял его возлюбленной и множеству других живых душ.

На всем протяжении долгого и тяжелого пути, которому, казалось, не будет конца, Анвару не раз приходила в голову одна и та же мысль. Разве необходимо Ориэлле рисковать собой и своим ребенком? Он теперь тоже многое умеет — ведь волшебница усиленно обучала его магии, прежде чем сама утратила волшебную силу, — и сам может вступить в единоборство с Миафаном. Однако поделись Анвар такими мыслями с Ориэллой — и она непременно удержала бы его от подобных храбрых, но неразумных планов. Ведь без недостающих Волшебных Талисманов ни у кого из них не было шансов одолеть обладателя Чаши Жизни, и в лучшем случае дело бы кончилось жестокой войной между двумя равными силами, способной погубить весь мир. Так что Анвар держал свои мысли при себе, но эти навязчивые идеи потихоньку сводили его с ума. Он вбил себе в голову, что таким путем должен искупить свою вину перед Ориэллой, ибо считал и себя виновным в гибели Форрала.

Они ехали уже много дней, когда начался буран. С утра лошади были отчего-то неспокойны, а Ориэлла заметила носящиеся в воздухе снежные дробинки, твердые, обжигающие воспаленную кожу на руках и лице. Они падали на камень, но не таяли. Небо почернело и стало как будто ниже, словно тучи спустились с вершин им навстречу. Ветер усилился, и Черная Птица, парившая над их головами, вдруг приземлилась рядом с уставшими магами.

— По-моему, — сказала она, — нам лучше вернуться назад. Мы приближаемся к перевалу, а там укрыться негде.

Ориэлла выругалась. Вокруг, насколько хватало глаз, был один голый камень.

— Назад, на протяжении целых миль также нет никакого укрытия, — ответила она.

Все переглянулись. Никому не хотелось, чтобы их усилия оказались напрасными. Но прежде чем путники успели прийти к какому-нибудь решению, в воздухе вдруг закружились большие снежные хлопья. Их было так много, что они словно заполнили собою все пространство; стало трудно дышать, и путники перестали различать друг друга.

— Эй, где вы там? — закричал Язур.

Ориэлла протянула руку и вцепилась Анвару в рукав и тут же почувствовала, как он, в свою очередь, сам ухватил ее за запястье. С другой стороны за волшебницу ухватился своей ручищей Боан, и ей оставалось надеяться, что остальные спутники тоже нашли друг друга на ощупь.

Сквозь вой ветра она услышала крик Элизара:

— Соберите лошадей в круг, а сами встаньте внутри. Нелегко было последовать этому совету, вслепую пытаясь совладать с испуганными животными, да еще пальцы на руках занемели от холода. И все же, после нечеловеческих усилий, они оказались под защитой конских тел. По-прежнему находя друг друга на ощупь и боясь сесть, так как можно было уже никогда не подняться, они прижались друг к другу, но безжалостный ветер выдувал все остатки тепла. Собственные ноги Ориэлла уже давно перестала ощущать, а теперь и все остальное тело стало как будто ватным, и волшебница почувствовала, что ее клонит в сон. Она вспомнила детство, когда в такую же метель искала Форрала… Вот она просыпается на теплой кухне, в мамином замке у озера, и видит тревожное лицо воина, наклонившегося над ней…

— Ориэлла, проснись! — Это был голос Анвара, и радостный сон растаял, словно снег… О Боги, опять этот снег! Ориэлла с трудом открыла глаза. Анвар тряс ее за плечо.

— Благодари Богов, что ты жива. Ты ведь заснула, глупая! Если бы я не заметил, как ты падаешь…

— Я видела такой чудесный сон… — простонала Ориэлла.

— Да уж, надеюсь, — мрачно ответил Анвар. — Ведь он бы мог стать последним в твоей жизни.

И только тут до нее дошло, что она снова отчетливо слышит его голос. Ветер улегся. Снег все еще шел, но теперь это был заурядный снегопад, и на несколько ярдов видимость была неплохой, хотя Ориэлла видела вокруг только тот же снег да своих спутников, которые сами настолько были облеплены снегом, что с трудом различались на общем белом фоне.

Самой энергичной оказалась Черная Птица благодаря холодостойкости, свойственной ее народу.

— По-моему, — сказала она, — мы уже довольно близко. Если вы подождете немного, я поднимусь в воздух и уточню, где мы находимся.

Нэрени вздохнула:

— Хорошо бы костерчик развести. Нам всем не помешало бы сейчас съесть чего-нибудь горячего.

Но ей пришлось ограничиться пожеланием. Скудный запас дров, собранный в последней долине, закончился уже несколько дней назад. Но все-таки ждать возвращения Черной Птицы пришлось не так уж долго.

— Я так и думала, — заявила она, приземляясь. — Башня — в конце следующей долины. Мы могли бы достичь ее до темноты, но только… — Лицо ее поскучнело. — Вы, нелетающие, вряд ли способны двигаться с такой скоростью.

Мрачные и молчаливые, путники заставили своих уставших и замерзших коней карабкаться на перевал, по грудь в снегу. Ближе к верхней точке идти стало легче, потому что ветер разметал здесь снег, и лишь тонкий слой его лежал на камнях. Отсюда, сверху, открывалась следующая часть пути, которую им предстояло пройти в ближайшее время. Внизу простиралась заснеженная долина, на которой тут и там темнели густые ели, обремененные снегом и напоминающие утомленных старцев. А вдали угрожающе маячили горы, словно огромные клыки, нацеленные на маленьких человечков, которые отважатся сунуться туда.

При виде этого зрелища у Ориэллы упало сердце. Теперь она поняла, что имела в виду Черная Птица. Весь путь пролегал по глубокому снегу.

— Только этого еще не хватало, — вздохнула она. — Как же мы сможем пробить себе дорогу в такой толще? Шиа, рожденная в горах, оглядела заснеженный склон.

— Лавина могла бы очистить нам путь… Если бы только суметь ее вызвать…

— Что это? — спросил Анвар, и огромная кошка рассказала ему, как в горах иногда огромная масса снега устремляется вниз и ничто не может устоять перед ней.

Он задумался, а потом спросил:

— Ты думаешь, это возможно сделать?

— Да. — Шиа помолчала. — Если найдется кто-то, желаюший рискнуть собой. Опасность отправиться вслед за лавиной очень велика.

— А… — Анвар помрачнел. Но Ориэлла задумалась над словами пантеры. Она спросила:

— Анвар, как ты думаешь, мог бы ты привести снег в движение с помощью Жезла?

Он восхищенно посмотрел на нее:

— Ориэлла, ты умница! Конечно, если ты не возражаешь на время передать мне его. Она пожала плечами:

— Если я стою перед выбором: сделать это или замерзнуть, то такого вопроса просто не возникает. Но Анвар, во имя всех Богов, будь осторожен! С Жезлом шутки плохи, его сила слишком велика, а Шиа только что предупредила, что это дело и без того опасное. Ты должен все хорошенько продумать, прежде чем…

— Знаю, знаю, — заулыбался юноша. — Не волнуйся, Ориэлла, все будет в порядке.

С неспокойным сердцем вручила ему Ориэлла Жезл. Сейчас все было иначе, чем тогда, в пустыне. В тот раз он боролся за свою жизнь, и ее рука помогала ему справиться с необузданной силой Жезла Земли. «Вечно эти мои идеи», — подумала волшебница и на какое-то мгновение увидела Анвара таким, как он, должно быть, увидел ее, когда она только-только обрела этот Жезл. Он словно вырос на глазах, окруженный ореолом власти. Глаза его засветились сапфировым светом, и он подошел к началу спуска в долину, туда, где снег становится глубже.

— Отойдите! — торжественно воскликнул Анвар, и Ориэлла тихонько выругалась. Она понимала, что он сейчас чувствует, — ведь сама испытала подобное опьянение, когда у нее в руках появился Жезл Земли. Поглядев Анвару через плечо, она увидела, что волшебная сила уже начала действовать, потому что весь склон покрылся паутиной зеленых линий. Но ведь Шиа говорила, что достаточно только немного сместить снег наверху.

— Анвар, остановись! — пронзительно закричала Ориэлла.

Силовые линии вспыхнули изумрудным светом, и с шумом, переросшим в оглушительный рев, снег низвергся с горы неудержимой лавиной, так что земля задрожала: и тут же небольшой островок, на котором стоял Анвар, тоже сдвинулся с места и начал сползать вниз. Юноша изо всех сил замахал руками, пытаясь сохранить равновесие, потом раздался отчаянный крик — и он исчез.

 

Глава 8. БАШНЯ ИНКОНДОРА

Земля тряслась, путники глохли от рева лавины. Снежные комья взлетали в воздух, падали и разбивались, осыпая их снегом. Крылатая девушка взлетела, словно испуганная птица, а лошади в страхе встали на дыбы, пытаясь вырваться из крепких «рук евнуха. Одной это удалось, она рванулась вперед — и со страшным, пронзительным ржанием сорвалась вниз. Боан упал на землю, по которой били копыта рвущихся вперед лошадей, а Ориэлла пыталась удержаться, чтобы ее не сбросила собственная лошадь. Внезапно мир безжалостно встал на свое место.

— Анвар! — оглушенная случившимся, Ориэлла попыталась добраться до края, откуда началась лавина, но кто-то удержал ее. Сделав несколько отчаянных попыток вырваться, она поняла, что на руках ее повисли Язур и Элизар.

— Остановись, Ориэлла! — закричал молодой воин, — иначе мы потеряем и тебя!

Когда шум лавины утих, Ориэлла, поддерживаемая друзьями, сделала шаг вперед и с замирающим сердцем посмотрела вниз. Воздух был насыщен мелкими ледяными кристалликами, образующими нечто вроде легкого серебристого тумана, и трудно было различить, что творится внизу. Рядом приземлилась Черная Птица, и вид у нее был подавленный.

— Надо подождать, пока все не уляжется, — сказала она. — Внизу ничего не видно.

— Да погоди ты. Я сама спущусь туда, — ответила Ориэлла.

— Дай-ка я. Я могу быстрее двигаться по скользкому, — вмешалась Шиа. — Держись за мной, дорогая, но будь осторожна. Хватит с нас падений на сегодня.

И Шиа решительно направилась вниз. За спиной Ориэллы поднялись на ноги Боан и Нэрени. Евнух, похоже, был невредим, не считая парочки синяков, и тут же направился к лошадям, а Нэрени помог подняться Элизар. Лицо ее было в слезах, лоб разбит ударом копыта. Но Ориэлла могла думать только об Анваре (хотя звать его она больше не решалась) и, поймав себя на мысли, что Нэрени повезло: она жива, тут же забыла о ней.

Наверху каменистая тропа была почти полностью очищена от снега, а то, что осталось, утрамбовала лавина, образовалась гладкая поверхность. Вздрогнув при мысли о предстоящем спуске, Ориэлла по привычке потянулась за Жезлом и тут же в ужасе замерла на месте. О Боги, ведь Жезл пропал!..

Как можно осторожнее, она стала спускаться вниз. К счастью, Язур оказался рядом, и когда волшебница покачнулась, схватил ее за руку и помог удержаться.

— Осторожно! — воин вручил ей толстую палку, одну из тех, что вырезал для друзей Боан еще в лесу. — Лучше не спешить.

— Но… — попыталась возразить Ориэлла. Язур перебил ее.

— Я понимаю, — печально сказал он. — Но у нас нет другого выхода. Мы должны двигаться медленно, если сами хотим уцелеть. — Хотя Ориэлла сходила с ума от страха за Анвара, не говоря уж о тревоге за судьбу Жезла, она понимала: вниз невозможно сойти иначе, как очень медленно. Видимость была плохой, а тропа — чрезвычайно скользкой. Каждый шаг приходилось делать с осторожностью, а Ориэллу к тому же то и дело перевешивал ее огромный живот.

Пройдя некоторую часть пути, они наткнулись на несчастную лошадь. Вся переломанная, в крови, валялась она в стороне от тропы, и Ориэлла отвернулась, стиснув зубы, не в силах не думать о судьбе Анвара. Язур взял ее за руку. Одного взгляда на его мертвенно-бледное лицо было достаточно, чтобы понять: он думает о том же.

— Может быть, подождать остальных… — нерешительно предложил он.

Волшебница покачала головой:

— Не стоит откладывать.

И как раз в это самое тяжелое мгновение в голове колоколом прозвучали слова Шиа:

«Анвар жив!»

Ориэлла издала радостный вопль, но при этом не устояла на ногах и стала сползать вниз по тропе, таща за собой Язура, и они скользили еще несколько футов, пока не уперлись в каменную стену узкого ущелья, где пролегала тропа. Язур разразился проклятиями, а Ориэлла обняла его:

— Он жив, Язур! Шиа сказала, что он жив! Воин изумленно умолк, потом воскликнул:

— Ну, колдуны! Как же ему удалось уцелеть? Анвар, еще не совсем пришедший в себя, лежал на куче снега, и удивлялся тому же обстоятельству. Шиа с беспокойством осмотрела его и несколько раз ткнула своей большой черной мордой.

— Ничего не сломано? — резко спросила она.

— Кажется, нет… Я могу двигать и руками и ногами.

— Так подвигай ими, пока не замерз!

Со стоном Анвар встал, опираясь на Жезл Земли, который не выпускал из рук, с тех пор как сорвался вниз. Тело его болело, и встать самостоятельно юноше было довольно трудно. Он еле передвигал ноги, и Шиа слегка подтолкнула его.

— Дурак! — прорычала она. — Ориэлла же предупредила, чтоб ты не совался!

— Пантера сверкнула на юношу глазами, и маг погладил ее по густой черной шерсти. Ее немая речь была резкой, но это был не настоящий гнев. Резкость была вызвана пережитым страхом за него. Он понимал, что Шиа рада видеть его живым и вообще невредимым. После падения у Анвара кружилась голова, и он сел на снег, обняв пантеру.

— Я тоже рад тебя видеть, — от души сказал он. Но еще больше юноша был рад увидеть Ориэллу и Язура, чье лицо при виде уцелевшего мага расплылось в улыбке. С размаху хлопнув Анвара по плечу так, что тот пошатнулся, воин тактично удалился помогать Элизару разбираться с лошадьми, оставив двух волшебников под присмотром Шиа. Ориэлла выглядела подавленной, ее исхудавшее лицо смертельно побледнело, и Анвар приготовился к бурной ярости, которую, как и сам считал, на этот раз вполне заслужил.

— Прости, — сказал он, — ты предупредила меня, а я не послушал.

Ориэлла опустилась на колени рядом с юношей. Ей хотелось отругать его, поколотить, закатить истерику, но она не могла. Когда волшебница увидела его, дрожащего, с посиневшими губами, в мокрой и рваной одежде, в синяках, то радость от того, что он жив, поглотила любой гнев. Однако тот жуткий страх за него еще не прошел окончательно, и Ориэлла видела перед собой не лицо Анвара, а холодное и безжизненное лицо Форрала, поверженного Призраком.

Ориэлла, чувствуя, что дрожат руки, решила подавить страх перед новой утратой с помощью напускной живости.

— Я понимаю тебя, — сказала она Анвару. — Мне не следовало забывать о сокрушительной мощи Жезла. Я помню, что испытала в Диаммаре, когда город вокруг меня стал превращаться в руины.

Анвар удивленно посмотрел на нее:

— Но ты же была не виновата. Я уверен, это сработало древнее заклинание Драконов.

— Может, и так, — уступила Ориэлла, — Но я хочу сказать, что в любом случае не смогла бы тогда предотвратить это разрушение, и то, что произошло сегодня, — моя ошибка, Анвар. После того, как ты однажды уже воспользовался Жезлом в пустыне, я думала, ты в состоянии справиться с ним, но, видимо, тогда сила его нашла выход в битве. А когда эта лавина унесла тебя, Анвар… О Боги, я подумала…

Анвар обнял ее за плечи, и Ориэлла поняла, что выдала себя.

— А Шиа сказала, что я сам дурак, — проворчал он. — Зачем корить себя? Ты доверила мне Жезл, но ты и предупредила меня, так в чем же твоя вина? Кстати, этот Жезл, по-моему, спас мне жизнь. Похоже, его сила уберегла меня от самого худшего. Я помню, как быстро я катился… Благодарение Богам, самая опасная часть лавины прошла прежде, чем я начал падать, иначе я погиб бы наверняка. — Анвар вздрогнул и зажмурился.

Ориэлла и думать об этом не хотела.

— Пошли, — сказала она. — Нечего сидеть тут и мерзнуть. Тебе надо переодеться во что-нибудь сухое, и пора идти дальше. Наша единственная надежда выжить сегодня ночью — это суметь добраться до башни прежде, чем стемнеет. — Волшебница помогла магу встать на ноги и, взяв у него Жезл Земли, не оглядываясь, осторожно пошла наверх, туда, где Элизар с товарищами вели по тропе лошадей.

Растерявшись от такой неожиданной перемены и даже слегка обиженный этим, Анвар выругался.

— Боги свидетели, — признался он, — никак не пойму, что она за человек.

Хотя он говорил сам с собой, ему ответила Шиа.

— А я ее вполне понимаю.

— Значит, ты умеешь читать у нее в душе, чтоб мне провалиться! — пробормотал Анвар и заковылял за девушкой. Безутешный Элизар говорил с Ориэллой:

— Мы потеряли еще одного коня, госпожа. Он поскользнулся, и я не смог удержать его.

— Бедняга сломал ногу, — тихо сказал Язур. — Мы должны положить конец его страданиям. — Он вздохнул.

— Ты не виноват, — утешила она его. — На таком спуске этого следовало ожидать. Ты молодец, что собрал хотя бы остальных.

— Что верно, то верно, — мрачно заметил Язур, кивая на изнуренных животных, и Анвар увидел, что одна из лошадей старается не наступать ногой на землю, а у другой разбито колено. — Мы потеряли бы и их, если бы не этот здоровяк Боан. Он сумел удержать лошадей, когда те начали скользить.

Но, увидев Анвара, Элизар тут же воспрянул духом, а Нэрени, вся В крови и синяках, вскрикнула от радости и обняла юношу. Ориэлла стала осматривать лошадей, предоставив Нэрени заняться Анваром, и словно забыла о его существовании.

В нижней части тропы, где еще лежал глубокий снег, путникам пришлось нелегко. Долго пришлось им пробираться сквозь гигантские сугробы, пока они наконец не вышли в долину. Небо потемнело — то ли уже смеркалось, то ли вновь начинался буран. Впрочем, кажется, их ждало и то и другое.

Силуэт башни, стоящей на небольшой скалистой горе, маячил в дальнем конце долины. Ко времени, когда путники добрели до нескольких кривых сосен и над ними нависло мощное здание, опять повалил снег. Чтобы не замерзнуть ночью, они собирали по пути сломанные ветки и навьючили их на усталых лошадей перед последним подъемом по крутой, скользкой тропе.

И вот наконец перед ними выросла древняя башня. Входная дверь замерзла настолько, что Боану пришлось употребить всю силу своих мускулов, чтобы она со скрипом отворилась. Внутри было темно, и путники, не знавшие, что их там ожидает, нерешительно переминались у входа. Язур подергал мага за рукав.

— Анвар, ты не мог бы чего-нибудь зажечь?

Продрогший и изнуренный, еще во власти пережитого потрясения, Анвар не сразу понял, чего от него хотят. Наконец он кивнул и попытался собрать свои силы, чтобы создать огненный шар, но ничего не вышло. Он выругался и, закрыв глаза, попытался снова. Он сосредоточился так, что от напряжения пот выступил на лбу, но все равно ничего не получилось. Он слишком устал для таких упражнений.

— Держи.

Открыв глаза, Анвар увидел, что Ориэлла протягивает ему Жезл Земли. После недавней оплошности он не мог поверить, что она снова решилась доверить ему драгоценный Талисман.

— Ты уверена, что так надо? — За этим вопросом стояли сотни других, но волшебница лишь кивнула и вручила юноше Талисман. Анвар ощутил волшебную силу Жезла, и надежда вновь ожила в его сердце. Он поднял Жезл, и под изумленные возгласы из верхнего его конца с шипением вырвалось пламя, осветив внутренность здания.

Вслед за юношей спутники Анвара вошли в большую круглую комнату, которая оказалась и единственной. Боан снял с одной из лошадей вязанку дров и бросил ее в пустой очаг. Анвар коснулся дров Посохом, и все с восторгом увидели, как мокрые дрова сначала задымились, потом на них заплясал тлеющий огонек, и, наконец, вспыхнуло яркое пламя. Только после этого Анвар погасил огонь, исходивший от Жезла: трудно было отказаться от такого великолепия. Он подошел к Ориэлле и неохотно протянул ей Жезл Земли, но девушка покачала головой.

— Оставь его у себя, — пробормотала она. — Хотя бы на первое время. В моем теперешнем состоянии мне от него мало толку.

О, каким сильным было искушение принять ее предложение, но…

— Нет, — ответил Анвар, — ты нашла его, ты воссоздала его, и он по праву принадлежит тебе. Вскоре ты снова сможешь им воспользоваться.

Но Ориэлла уже повернулась и ушла. Вздрогнув, Анвар осторожно поставил Посох в темный угол, где он не мог причинить никакого вреда.

Вскоре ревущее пламя согрело пустую комнату, и от лошадиных шкур пошел пар. Пока Нэрени, к которой вернулась ее жизнерадостность, изучала запасы, чтобы приготовить какое-нибудь из своих неповторимых блюд, Язур лечил лошадей, а Элизар с Боаном, смастерив факелы, отправились осматривать здание. Вскоре они вернулись и сообщили, что башня состоит из трех этажей: над их комнатой есть еще одно круглое помещение с непрочной лестницей, ведущей через люк на плоскую крышу, а внизу, под полом, находится темница, настоящий каменный мешок.

Ужин прошел в молчании, все так устали и проголодались, что им было не до разговоров. Однако постепенно путники почувствовали себя более или менее отдохнувшими и расслабились — все, кроме магов. Нэрени пришлось заставлять Ориэллу есть; она сидела в молчании, погруженная в собственные мысли. Анвар тоже был не в лучшем настроении и едва отдал дань превосходному ужину. Все уже давно заснули, но Анвару не спалось. Постоянные ссоры с Ориэллой уже начинали злить юношу. Что с ней такое? Ясно же, что она не обвиняет его в случившемся, и хотя он действительно мог потерять Жезл Земли во время жуткого падения, но все кончилось хорошо. Анвар вертелся с боку на бок, пока не прекратил всяких попыток заснуть.

Ориэлла спала неспокойно — ребенок ворочался у нее в утробе. Она проснулась и перевернулась на другой бок. Потревоженная Шиа открыла один глаз и напрямик спросила:

«Все размышляешь?»

Ориэлла вздохнула и уселась на постели. Ей очень захотелось выпить персиковой настойки, которую так любили они с Форралом, и не просто выпить, а напиться как следует, чтобы хоть на время избавиться от раздирающих ее противоречивых чувств, от бесконечных мыслей об этих двух мужчинах, каждый из которых был ей дорог. Между тем Шиа ожидала ответа.

— Ну хорошо, — покорно ответила Ориэлла. — Когда лавина унесла Анвара, я подумала, что он погиб, и испытала такую же боль, как тогда, когда потеряла Форрала. Но я больше никогда не хочу переживать такого! Одного раза больше чем достаточно. — Волшебница сглотнула комок в горле. — Но дело не в этом. Подобная ерунда отвлекает меня от борьбы с Миафаном, а ведь это — наше главное дело. У меня нет времени на всякие пустяки, Шиа. Это может стоить жизни нам всем.

— Ну так попробуй забыть об Анваре. — Шиа немного подумала. — Хотя в такой небольшой компании, как наша, тебе все равно не удастся его избегать. Значит, ты должна или услать его куда-нибудь, или уйти сама.

Ориэлла испуганно посмотрела на пантеру. Как же она справится без Анвара?

— Но это невозможно! Пантера вздохнула:

— И почему вы, люди, все так осложняете? По-моему, если ты перестанешь бороться со своими чувствами, они не будут больше отвлекать тебя. — Шиа взглянула Ориэлле в глаза. — Послушай, дорогая, зачем ты мучаешь себя? Ты полюбила его по крайней мере еще там, в пустыне, хотя я подозреваю, что семена этого были посеяны гораздо раньше. Однако никто не вечен, Ориэлла, и я тоже. Льщу себя надеждой, что тебе будет больно потерять меня, но ты же не откажешься из-за этого от нашей дружбы?

— Конечно, нет!

— Так зачем же заставлять страдать бедного Анвара? К тому же, — добавила хитрая кошка, — вполне возможно, что это он тебя переживет!

Ориэлла громко фыркнула и виновато поглядела на спящих друзей.

— О милая Шиа, что бы я без тебя делала? Ты замечательно умеешь улучшить мое настроение, показав мне мою глупость!

— Вы с Анваром предоставили много возможностей научиться, — ответила Шиа.

— Ступай, поговори с ним. Он сейчас на крыше, — подсказала пантера, и у Ориэллы впервые за долгое время стало легче на душе. Волшебница торопливо побежала к лестнице и была так занята мыслями об Анваре, что и не заметила отсутствия Черной Птицы.

Черному Когтю было неуютно в сосновой роще под башней. Здесь было как-то тесно, не видно неба и даже дышалось труднее. Несмотря на врожденную устойчивость к холоду, он все же дрожал на проклятом зимнем ветру, а из-за неутихающего снега почти ничего не видел.

***

— Не пора ли начать действовать? — спросил он у принца. — Мои воины устали от бесконечного ожидания.

— Имей терпение, глупец, — — прошипел Харин. — Вспомни наш план. Принцесса должна прийти и сказать, что они заснули. И тогда мои люди атакуют башню, а твои нападут сверху. Но помни, Черный Коготь: они мне нужны живыми!

Верховный Жрец нетерпеливо кивнул, с трудом подавляя раздражение. Во имя Иинзы, неужели союзник принимает его за полного идиота? Но страх удержал Жреца от резкого ответа он увидел, что из пустых глаз красавчика принца на него глядят жуткие очи Владыки Волшебного Народа — Харин? — Черная Птица пробиралась сквозь заросли, жалея, что ночь слишком темная: по воздуху было бы легче двигаться Легче и не так больно, подумала она, зализывая очередную ссадину. Сверху она давно бы уже увидела его. Да где же он, во имя Иинзы?

К радости девушки, деревья вдруг расступились, и она вышла на поляну. Черная Птица нахмурилась и раздраженно топнула ногой. Харин обещал ждать ее на поляне около башни, но это, кажется, не та поляна. И все же… Она насторожилась. Вроде бы в кустах кто-то зашевелился? Да, похоже это не дерево, а высокая человеческая фигура.

— Харин? — Черная Птица сделала шаг вперед, и слишком поздно услышала позади шорох. Прежде чем она успела взлететь, кто-то всей тяжестью навалился на нее и прижал к земле, и тут же цепкие пальцы схватили ее за руки, за ноги, за крылья. Она пыталась вырваться, но силы были слишком неравны. Она хотела закричать, но чья-то рука зажала ей рот, а потом заткнула его кляпом и закрепила кляп повязкой. Ей крепко связали крылья, ноги и руки, но еще сильнее сдавила ей сердце ледяная длань страха. «Харин, где ты?» — в отчаянии подумала она.

Вскоре Черная Птица это узнала. Удар сапога перевернул ее на спину, и глаза девушки, полные слез, увидели над собой лицо бывшего любовника.

— Нет! — Голос принцессы был задушен кляпом, но все ее существо вопило от ярости и боли. Принц предал ее!

— Ага… — Сердце крылатой девушки сжалось, когда она услышала знакомый резкий голос, не раз посещавший ее в кошмарных сновидениях. Из-за спины принца выступил Верховный Жрец — Черный Коготь.

— Наконец-то она моя!

Он опустился на колени рядом с ней, и Черная Птица закрыла глаза, содрогнувшись от его прикосновения.

— Пошли, Черный Коготь, еще успеешь наиграться. — Голос Харина был холодным и злым. — Я выполнил свою часть сделки, но теперь надо доделать дело, пока твоя добыча в безопасности.

— Следи за своим языком, когда говоришь с королем Крылатого Народа! — злобно ответил Черный Коготь, но все же повиновался и встал. Черная Птица снова вздрогнула, услышав его последние слова. Король! Но это могло означать только, что ее мать умерла! Когда звук ненавистных шагов умолк, она уткнулась в землю и в отчаянии зарыдала.

***

С большим трудом Ориэлла взобралась по прогнившей, шаткой лестнице на крышу. Анвар спрятался от ветра за полуразрушенной бойницей, и когда волшебница увидела его, мужество едва ее не покинуло. Но юноша повернул голову, как всегда, почувствовав присутствие Ориэллы, и при виде его печального, усталого лица решимость девушки окрепла Она присела на корточки рядом с ним, но слова ее заглушал вой ветра.

— Иди вниз, Анвар! — закричала она — Ты замерзнешь!

В верхней комнате имелся камин и какая-то старая рухлядь, очевидно, служившая мебелью, еще когда здесь была сторожевая башня. Анвар шмякнул о стену старый стул без спинки и бросил обломки в очаг, после чего запалил их, создав огненный шар. Потом он швырнул туда же обломки столика. Увидев его хмурое лицо, Ориэлла невольно попятилась, но первые слова оказались для нее полной неожиданностью.

— Ты последняя дура, Ориэлла, что полезла на эту гнилую лестницу! Если бы ты упала, ребенок мог погибнуть! — Внезапно до него дошел смысл собственных слов, и он отвернулся. — Хотя это не мое дело, — добавил он горько.

Ориэлла глубоко вздохнула и, коснувшись его руки, тихо сказала:

— Анвар, это — твое дело, если ты еще хочешь, чтобы было так.

Какое-то мгновение он просто неподвижно стоял, а потом резко повернулся к ней:

— Что ты хочешь этим сказать? В горле у девушки пересохло.

— Я должна была бы сказать об этом раньше, — с трудом выговорила она, — может быть, когда мы прошли пустыню. И, конечно же, после лавины. Но я боялась. — Голос ее задрожал. — Ох, чтоб тебе! — Ориэлла шмыгнула носом и вытерла его рукавом. Она сделала попытку отойти, но Анвар удержал ее.

— Кажется, я так и не отучу тебя от этой возмутительной привычки. — Лицо его смягчилось; он подвел ее к огню и усадил на пол у очага. Анвар продолжал подкладывать в огонь обломки мебели, а Ориэлла решила продолжать, пока имела для этого мужество. — Я давала тебе понять, что не люблю тебя, но я лгала. Я лгала даже самой себе. Потеряв Форрала, я ни за что не хотела вновь пережить эту боль. А нам угрожает такая опасность…

— Ив этом-то все и дело? Ты боялась, что меня тоже убьют? О любимая… — Он крепко обнял ее, и впервые девушка с радостью ответила на его объятия, наслаждаясь близостью юноши. Но ей следовало сказать ему еще одну очень важную вещь.

Она подняла голову с его плеча и посмотрела ему в глаза.

— Знаешь, — сказала она тихо, — я не могу забыть Форрала. Да если бы и могла, то не захотела бы. Анвар покачал головой:

— А мне и не нужно этого, любовь моя. Форрал был мне верным другом, и я чту его память. Однако после его смерти мы многое пережили, и я хотел бы, чтобы ты пришла ко мне с открытым сердцем, а не терзаемая сомнениями.

Ориэлла погладила его по щеке:

— Да, у меня много сомнений. — Ее руки заскользили ниже по широким плечам юноши, как вдруг странный звук нарушил очарование их близости.

— Анвар, ты слышал?

Люк в потолке распахнулся настежь, и на пол свалился огромный ком снега. Ледяной ветер моментально выстудил комнату! Ориэлла с проклятием вскочила, увидев пару ног, появившихся на шаткой лестнице. Схватив меч, с которым не расставалась, она со всего размаха нанесла удар, чувствуя, как острое лезвие разрубает дерево и плоть. Лестница раскололась, и человек с воплем рухнул вниз. Одна нога у него была отсечена до колена, другая — окровавлена. Ориэлла неуклюже отскочила, проклиная свой огромный живот, и Анвар поддержал ее, чтобы она не упала.

— Крылатый Народ! — воскликнул юноша, оттаскивая волшебницу подальше от крыльев бьющейся в агонии жертвы.

Еще одна фигура появилась в отверстии, фигура крылатого воина, сложившего крылья, чтобы пролезть в узкий люк. Ориэлла хотела обезвредить нового врага, прежде чем он опомнится, но у того уже был наготове меч, и он быстро оттеснил ее, понимая, что в таком состоянии она не может сопротивляться. Ориэлле пришлось уступить, освобождая место для вторжения новых врагов.

Она заметила, что Анвар, увернувшись от мечей, сумел завладеть оружием первого поверженного воина, но все ее внимание было сосредоточено на собственном противнике, и она похолодела, услышав предсмертный вопль. Бросив быстрый взгляд, девушка увидела, как Анвар извлекает окровавленный клинок из груди очередного врага, спустившегося через отверстие, но за ним спрыгнул еще один, отпихнув труп ногой, а потом и третий. Почувствовав, что волшебница отвлеклась, ее противник бросился вперед. Как ни странно, Ориэлла не чувствовала страха и злилась лишь, что он мешает ей прийти на помощь Анвару. Выждав, когда ее враг размахнется пошире, она провела легкую, короткую контратаку, одну из тех, которым научил ее Форрал, и перерезала горло противнику, забрызгав его кровью свое лицо. Свободной рукой она вытерла глаза и, переступая через тело, остановилась, потому что рука мертвеца в предсмертной конвульсии вцепилась ей в ногу.

На Анвара теперь наступали уже двое, стараясь загнать его в угол между дымоходом и стеной. Не в состоянии освободиться и не имея права медлить, Ориэлла переложила меч в левую руку и ткнула ближнему воину меж огромных крыльев с той неумолимой точностью, которой научил ее Паррик. Послышался стон, и второй воин обернулся, поглядет? что случилось с товарищем. Это была его роковая ошибка: он упал, разрубленный клинком Анвара.

Одним ударом Ориэлла отсекла кисть, державшую ее и, бросившись к Анвару, потащила его к двери, потому что через люк уже лезли новые враги. Кто-то уже расширил мечом отверстие в потолке. Маги отчаянно пытались отступить, по мертвым телам пробиваясь к двери. Но когда они оказались там, облегчение волшебницы сменилось ужасом: в нижней комнате тоже слышался шум боя. Они были окружены!

Тут она вспомнила о Шиа, и безумная надежда мелькнула у Ориэллы. Установив с Шиа мысленную связь, она получила ответ — лаконичный, ибо пантера тоже сражалась за свою жизнь. «Боан дерется, Элизар ранен — не могу до тебя добраться».

«Беги, Шиа, — ответила Ориэлла, — бери Жезл и беги!»

«Ты с ума сошла? Я не брошу тебя!»

«Ты должна! Без Жезла нам конец». Секунду длилось молчание, потом Ориэлла услышала:

«Он у меня. Убегаю!»

Перед мысленным взором волшебница на мгновение мелькнула огромная кошка, пробивающаяся на свободу, но вот она вырвалась из башни, и буря скрыла ее следы. В этот момент кто-то схватил волшебницу сзади и оттащил ее от лестницы, а в комнату уже устремлялись новые враги. Сильная рука ухватила Ориэллу за волосы, и она почувствовала у своего горла холодный клинок.

— Бросай оружие! — Ориэлла узнала этот голос, прозвучавший за спиной. Харин! И он заодно с Крылатым Народом? Она задрожала от ярости, и клинок поцарапал ей шею. Задыхаясь от бессильной злости, Ориэлла бросила меч и увидела лицо Анвара, на котором были написаны гнев и отчаяние. Его меч упал на пол, и крылатые воины окружили юношу, сломив наконец его сопротивление. Они прижали его к противоположной стене, и ярость вспыхнула в глазах волшебника. Он собрал свои силы и…

— Не смей этого делать, Анвар! — закричал Харин. — При первой же попытке колдовства мои воины перережут ей горло!

Ориэлла увидела, как погасли глаза Анвара и ярость его сменилась отчаянием. Затем ей самой заломили руки и связали. То же самое проделали и с Анваром.

— Как я рад нашей встрече, дорогая! — насмешливо улыбаясь, Харин подошел к волшебнице. — Благодаря предательству нашей маленькой принцессы отныне вы

— мои пленники.

Приказав убрать кинжал, Харин ударил Ориэллу по лицу. Она не удержалась на ногах, но воины подхватили ее, и поставили на колени.

— Оставьте ее! — закричал Анвар, но тяжелый кулак заткнул ему рот. Принц ударил волшебницу по другой щеке. Голова ее качнулась, и она почувствовала во рту вкус крови.

— Предупреждаю тебя, Анвар, — угрожающе сказал Харин. — Еще одно движение

— и ей придется плохо.

Но это был не голос принца. Сквозь слезы, вызванные болью, Ориэлла вгляделась в него и обмерла. Лицо оставалось все тем же знакомым, красивым лицом Харина, но мрачная злая воля, горящая во взгляде, могла принадлежать только Верховному Магу!

 

Глава 9. ШИАННАТ

Свирепый зимний ветер завывал в ущелье. Казалось, метели не будет конца. Это узкий проход, по обеим сторонам обрамленный отвесными стенами огромной высоты, вел в королевство Небесного Народа. В самом конце его, на вершине холма, была некогда построена сторожевая башня крылатых воинов. Сосновый лес, росший на холме, обеспечивал крепость дровами.

Яростный ветер, подобно хищнику, вгрызался в рукотворный камень, словно желал добраться до маленьких людишек, нашедших себе убежище внутри. С другой стороны холма простиралась заснеженная долина, где тут и там темнели деревья, обремененные снегом и напоминающие утомленных старцев. А над долиной угрожающе высились горы, похожие на огромные клыки, готовые сомкнуться на крепком приземистом здании, имевшем дерзость расположиться у их подножий.

Но человек, который прятался за валунами, в беспорядке лежащими у выхода из ущелья, не обращал внимания на грозные горы. Гораздо больше его интересовали чужеземцы, нашедшие приют в башне. В сером плаще из волчьих шкур он был почти неразличим постороннему глазу на неярко освещенном снегу.

Незаметной была и его белая лошадь, терпеливо стоявшая рядом, неподвижная, словно окружающие сугробы.

Шианнат глядел на башню и без устали ругался про себя. Надо же случиться такому невероятному, такому отвратительному невезению! Это давно покинутое здание было лучшим из его убежищ, единственным местом, где они с Искальдой могли устроиться более или менее удобно во время этой страшной, бесконечной зимы. Ни одно его логово в лесной глуши или в горных пещерах не могло сравниться с этой башней. В лесу в такую погоду было очень неуютно, а в пещерах сыро, и стоило зажечь огонь, как тотчас же поднимался удушливый дым. Они с Искальдой предприняли длинное и опасное путешествие и добрались сюда промокшие, замерзшие, смертельно уставшие, оказывается, лишь для того, чтобы убедиться, что место уже занято.

Уже в который раз проклинал Шианнат незваных гостей. Однако кто же все-таки они такие? Ксандимцы никогда не забираются так далеко на юг, поэтому он и обосновался здесь — он изгнанник, вычеркнутый из памяти своего народа в тот момент, когда молодой олух, полуслепой Эфировидец, произнес заклинание, изгладившее память о нем из всех ветров. Шианнат закусил губу, чтобы не застонать от стыда и душевной боли. О Богиня, подумал он в отчаянии, зачем я тогда затеял все это? Зачем мне вообще понадобилось быть Хозяином Табунов?

Отчего он не такой, как все? Почему он всегда чувствовал себя чужим среди своего маленького народа и был замкнут, в то время как другие ничего не скрывали друг от друга? Не раз его острый ум доставлял юноше неприятности. Он был умнее, и его ненавидели за это. Будь они прокляты! Будь проклята его мать, которая после развода оставила Шианната в прибрежном селении с отцом, хотя детей от прочих своих мужей она взяла с собой в горы. Если бы не это, Шианнат вырос бы вместе со своими братьями, среди своего народа. На деле же когда юноша после смерти отца попал в крепость, он никак не мог там ужиться и постоянно имел столкновения с Хозяином Табунов из-за своего упрямства, пока наконец не решил, что единственный путь избавиться от Фалихаса с его дурацкими правилами и ограничениями — самому стать Хозяином Табунов. Только сестра Искальда, которая любила Шианната, пыталась предостеречь брата от этой безумной затеи, а когда он потерпел поражение, настояла на том, чтобы разделить с ним изгнание.

И вновь боль пронзила сердце Шианната. В Ксандиме смертные приговоры существовали только для чужестранцев и шпионов, и ему выпала гораздо худшая участь. Юношу лишили имени и изгнали его, осыпая камнями и проклятиями. Искальда, отвергнувшая Фалихаса, была при помощи Эфировидца навсегда превращена в кобылу. С трудом удерживаясь от слез, изгнанник взглянул на свою спутницу. О, если бы только избавиться от этих мучительных воспоминаний! Иногда в отчаянии он был на грани того, чтобы убить и себя и ее, — с помощью ли меча или просто бросившись верхом на Искальде в пропасть. Однако ему не хватало мужества, чтобы совершить это.

Кобыла фыркнула и ткнулась носом ему в ладонь. Шианнат вздохнул:

— Знаю, Искальда, я тоже голоден. Пойдем, нам пора.

Неподалеку, в горах, у него было еще одно логово-пещера, не очень-то удобная, но там имелся запас еды на всякий случай, а также запас сухого сена для Искальды, накошенного еще при более человеческой погоде.

В последний раз Шианнат бросил хмурый взгляд на башню, на дымок, шедший из трубы. Будь они неладны! И откуда они тут взялись? Неожиданно юноша засомневался. Если они не ксандимцы то, конечно, не могут знать, что он изгнанник. Если представиться им просто путником, сбившимся с дороги, его наверняка впустят.

Безумная надежда озарила душу изгнанника. После долгого одиночества, когда у него не было других спутников, кроме Искальды, он с новой силой ощутил тоску по людям, по звуку человеческого голоса. На изможденном лице юноши впервые за многие месяцы появилась улыбка, и он взялся за уздечку своей кобылы, чтобы покинуть свое укрытие.

Однако новый звук заставил его» вновь вернуться назад: своим обострившимся за время дикой жизни слухом юноша расслышал хлопанье крыльев в воздухе, где-то с другой стороны долины.

Шианнат поежился, и не только от холода. Разве он стал Эфировидцем, что ему являются всякие знамения? Но когда он снова выглянул из укрытия, над деревьями, окружающими башню, действительно кружили какие-то крылатые существа. Он замер в ужасе. Во имя Райских Полей, откуда здесь взялись эти призраки?

Затем, к своему изумлению, Шианнат увидел воинов — до сих пор они были так хорошо скрыты в лесу, что он их и не разглядел, а теперь бросились к башне. Их грубая, резкая речь была ему хорошо знакома. Проклятые казалимцы! Что им здесь нужно? Юноша снова спрятался за камнями, а крылатые существа исчезли за вершинами деревьев.

Здравый смысл подсказывал изгнаннику, что пора уходить отсюда. Если пришельцы разошлют разведчиков… Но юношу удерживало любопытство и острое желание быть поближе к людям, все равно каким. Если что, Искальда предупредит, а с его знанием местности и при таком снегопаде он запросто сможет уйти от преследователей. Так что Шианнат остался и увидел, как крылатые воины спустились на крышу башни, а казалимские ублюдки, действовавшие с ними заодно, стали выламывать дверь. Так это засада! Шианнат почувствовал жалость к тем, кто находился внутри, независимо от их происхождения.

Язура внезапно разбудил какой-то новый, странный звук. Первое, что бросилось ему в глаза: в комнате явно не хватало народу. Шиа по кошачьему обыкновению улеглась на самом теплом месте, у очага, а Нэрени с Элизаром устроились на куче одеял. Но где же остальные? Он встревожился, но, услышав тихие голоса, доносившиеся сверху, успокоился, догадавшись, где Ориэлла и Анвар. Язур улыбнулся. Пользуются случаем, чтобы побыть наедине, это вполне понятно. Однако где же все-таки Черная Птица? Он уже собрался поискать ее, как вдруг дверь с треском распахнулась и в комнату ворвались воины Харина. Язур обнажил свой меч.

— Вставайте! — заревел он. — Враги!

Сердце его сжалось. Какое низкое предательство! Юноша знал нападавших в лицо: эти люди когда-то были его солдатами, а он — их командиром. Но теперь они враги, и Язур понимал: если Харин его схватит, пощады не жди. Но тут ему пришлось вступить в схватку, и прочие мысли вылетели у него из головы.

Шиа с рычанием вскочила, едва распахнулась дверь. Двое незваных гостей пали под ударами ее когтистых лап еще до того, как Язур успел обнажить меч. Сейчас ее товарищи плечом к плечу защищались от многочисленных врагов, напавших врасплох. Она заметила, что Элизар упал, и хотела броситься ему на помощь, но ее опередил Боан, дравшийся за троих. Нэрени с воплем бросилась на помощь мужу, и через минуту Элизар поднялся, одной рукой держа меч, а другую прижимая к ране в боку. Нэрени, осыпая людей Харина страшными проклятиями, швыряла в них горящие головни.

Пантера направо и налево наносила страшные удары врагам, не делая при этом ни одного лишнего движения. Но врагов было слишком много. В отчаянии она посмотрела на лестницу, которая вела наверх. Где же Ориэлла с Анваром? Почему они не идут на помощь? Мысленно связавшись с волшебницей, она глазами подруги увидела то, что творится наверху. Маги окружены Крылатым Народом! Испугавшись за своих друзей, Шиа начала было пробиваться к лестнице, как вдруг приняла сигнал от Ориэллы, которая требовала, чтобы Шиа бежала.

Она ответила:

«Ты с ума сошла? Я не брошу тебя!»

«Ты должна! Без Жезла нам конец». Шиа зарычала в бессильной ярости и, нехотя выйдя из схватки, бросилась в темный угол, где стоял Жезл Земли. Огромная кошка с отвращением сомкнула челюсти на этой ненавистной колдовской штуке и сообщила:

«Он у меня. Убегаю!»

Хотя ей мешал длинный и неудобный предмет, Шиа решила на пути к выходу уничтожить столько врагов, сколько сможет.

Когда Шиа с Жезлом в зубах ринулась к выходу, Язур инстинктивно бросился вперед, используя возникшее замешательство. Врагов было слишком много, и у того, кто вырвется наружу, больше шансов помочь другим. Размахивая мечом направо и налево, он стал пробиваться вслед за пантерой, уже забыв, что сам когда-то командовал этими людьми. В комнате наступил хаос. Мелькали клинки, и люди, давя друг друга, в панике разбегались от когтей и клыков разъяренной пантеры. Ноги скользили в крови, но Язур дрался отчаянно, и ему удалось пробиться к выходу и вырваться наружу, где господствовали снег, холод и ветер.

Морозный воздух обжег легкие. Толстый слой снега был предательски скользким, и Язур понимал: если он упадет — ему конец, но не рисковал замедлить шаг. За спиной раздался приказ, отданный лучникам. Только не это! Язур споткнулся, но страх придал ему сил, и он побежал зигзагами, словно заяц, преследуемый собаками, чтобы стрелкам труднее было прицелиться. На каждом повороте ноги его скользили, вокруг падали стрелы, и собственная спина казалась юноше на удивление широкой и незащищенной.

Когда это случилось, он не устоял на ногах. Левое плечо жгло, словно огнем, и Язур с криком повалился на снег…

***

Шианнат печально прислушивался к шуму битвы, доносящемуся из башни.

Ему всей душой хотелось бы помочь чужеземцам, но, к счастью, здравый смысл в юноше был очень силен. Он ведь совсем не знал, кто они такие, так зачем же рисковать собой ради них? Но если они беглецы, то разве их судьба не похожа на его собственную?

Внезапно ночная тишина взорвалась воплями, стонами и рычанием. Испуганная Искальда встала на дыбы, и, успокаивая ее, Шианнат не заметил, как из дверей башни выскочила огромная черная пантера и исчезла в лесу. Но когда он снова стал следить за схваткой, то увидел какого-то человека, зигзагами бегущего от башни по направлению к ущелью. В дверях появился казалимский лучник. Боясь криком выдать себя, изгнанник только смотрел, как полетела стрела, поразившая беглеца в плечо.

Тот зашатался, потерял равновесие и упал лицом в снег. Шианнат, затаив дыхание, следил за ним отчаянно, желая неизвестному подняться на ноги. Лучник снова прицелился — стрелять в упавшего было легко. Человек с трудом поднялся, но на этот раз стрела не попала в цель, потому что другая стрела, пущенная Шианнатом, пробила голову лучника.

***

Шианнат выругался и снова спрятался, отбросив лук в сторону. Он сам не понимал, что на него нашло. Ведь это же не его битва. Но только когда раненый доковылял уже почти до того места, где прятался Шианнат, изгнанник понял всю тяжесть своей ошибки. Беглец тоже был казалимцем! Шианнат опустил руку, которую уже готов был протянуть несчастному, и ничем не выдал своего присутствия. Пусть буран и волки занимаются раненым. Пусть окаянные южане выслеживают своего беглеца — может, он уведет их подальше от Шианната.

На лестнице послышались шаги, и еще один из воинов Харина поднялся в верхнюю комнату и поклонился принцу с глазами Миафана.

— Башня захвачена, государь, а принцесса — в руках крылатого жреца. Остальные в темнице, но, к несчастью, пантере и изменнику Язуру удалось бежать. Я готов поклясться, что один из лучников подстрелил его, но тут же потерял из виду из-за метели.

— Не беда. Все равно ему там не выжить. — Принц пожал плечами и легким кивком дал понять воину, что тот свободен. Осторожно переступая через мертвые тела, он подошел к Анвару.

— Ну что, выродок? — проворчал он, — наконец-то я получил возможность избавить тебя от твоей жалкой жизни. Но я не хочу спешить. Я хочу, чтобы Ориэлла была свидетельницей каждой минуты твоих предсмертных мук?

Харин вытащил из ножен кинжал и, подойдя к очагу, раскалил лезвие на горячих угольях, после чего снова приблизился к Анвару и поднес нож к его лицу. Анвар побледнел, не в силах оторвать глаз от раскаленного металла. Лицо его покрылось потом, и в багровом свете казалось, что на нем уже выступила кровь. Миафан приложил лезвие к щеке юноши, и тот со страшным криком рванулся, пытаясь освободиться от своих стражей.

— Миафан, прекрати! — завопила Ориэлла.

— Ага, ты узнала меня! — торжествующе улыбаясь, Миафан убрал нож. Анвар поднял голову и посмотрел на Ориэллу. Щека его была обезображена раскаленным металлом, лицо искажено от боли; говорил он с трудом.

— Не смотри… Не доставляй.., ему удовольствие. «О Боги», — прошептала Ориэлла, чувствуя боль Анвара, как свою. Между тем Верховный Маг снова сунул нож в очаг, с холодным интересом наблюдая за девушкой и злорадно улыбаясь ее слезам.

— Пора платить по счетам, Ориэлла. Помнишь ли ты, как некогда выжгла мне глаза? Довольна ли ты была своей маленькой победой? Теперь я намерен расквитаться с тобой — око за око. Но, конечно, не твоими красивыми глазками, дорогая. — Он снова поднес нож к лицу Анвара, готовясь нанести удар. — Пусть за тебя будет он!

— Оставь его! — в гневе закричала Ориэлла, и воинам едва удалось удержать ее. Один из них заломил ей связанные руки так, что она застонала от боли.

— Прекрати! — бросив нож, Миафан быстро подбежал к воину и злобно оттолкнул его. — Не вздумай причинить ей вред!

К облегчению Ориэллы, боль в руках утихла, и она могла спокойно дышать и, что еще важнее, думать. Она понимала, что возможность выбора невелика и условия сделки могут быть очень скверными. Усилием воли опустившись на колени, она поглядела снизу вверх на Харина и, стараясь успокоить ненависть, охватившую ее при виде глаз Миафана на лице принца, просительным тоном начала:

— Миафан, не надо мучить Анвара, ведь тебе нужна я. Если ты оставишь его в покое, клянусь, я сделаю все, что ты захочешь.

Красивое лицо Харина обезобразилось презрительной усмешкой Миафана, и в глазах его появилось злорадство. Ориэлла похолодела, осознав, как велика сейчас его власть над нею.

— В самом деле? — ехидно переспросил он. — Я и так могу взять все, что захочу, включая жизнь Анвара, равно как и твою. Но мне нужно не только твое тело. — Его голос вдруг стал фальшиво-ласковым, и Ориэлла почувствовала, что ее вот-вот стошнит от его тона. — Мне нужна твоя помощь и твоя сила для осуществления моих дальнейших планов. Если ты предоставишь свою волшебную силу в мое распоряжение, я пощажу Анвара.

После пережитого потрясения Анвар был как в тумане, но зловещий смысл этих слов дошел до его сознания.

— Не надо, — отчаянно закричал он. — Не делай этого, Ориэлла. Не подчиняйся ему!

— Заткните ему глотку! — рявкнул Миафан, и один из воинов с силой ударил Анвара под ребра. Пока юноша хватал ртом воздух, мучительно пытаясь восстановить дыхание, Миафан снова обратился к Ориэлле.

— Ну? Ты согласна?

С угасшим лицом волшебница кивнула.

— У меня нет другого выбора, — тихо ответила она. — Только не мучай его больше! Миафан улыбнулся:

— Весьма разумно. Этот полукровка обеспечит твою преданность, пока не родится ребенок, ибо сейчас уже поздно избавить тебя от него, не подвергая твою жизнь опасности. — Миафан засмеялся, и этот жуткий звук напомнил Анвару Нихилим, убившего Форрала. — Однако это еще не все. — Анвар останется заложником твоего послушания, раз уж Форралово отродье не подходит для этой цели. Ведь когда ты его увидишь, то сама будешь умолять меня покончить с этим жалким существом. Твое дитя проклято, Ориэлла. Я сам уже давно проклял его с помощью Чаши Жизни. Ты носишь в себе чудовище.

Анвар увидел, как страшно побледнела Ориэлла.

— Ты — мразь, Миафан, — выкрикнул он. — Я убью тебя! Клянусь, что убью!

Верховный Маг снова рассмеялся:

— Побереги свои клятвы, Анвар. Ты не в том положении, чтобы мне угрожать. Ты — в моей власти, и ты поможешь мне использовать эту беглянку. С ее будущим ребенком я управился, и теперь мне нужна ее сила. Но, пожалуй, добиться этого будет не так уж трудно, поскольку она перенесла свои чувства с этого болвана-меченосца на тебя. — Он злобно усмехнулся. — Наверно, все дело тут в примеси смертной крови. Она никогда не могла устоять перед искушением осквернить себя с существами этой породы.

От простоты и жестокости плана Миафана Анвар пришел в ужас. Он поглядел на Ориэллу и увидел в ее глазах страшную тоску. Ребенок был последним, драгоценным звеном, связывавшим ее с Форралом. Но он, Анвар, по крайней мере может уменьшить ее страдания. Благодаря ему Миафан имеет власть над волшебницей. Но если его не станет — не будет и этой власти. А Ориэлла, когда силы ее восстановятся, сможет избавить ребенка от проклятия. Страх и боль сменились облегчением и даже надеждой. Пусть он заплатит за это жизнью, но ее гибель будет ненапрасна, если у Ориэллы и ее ребенка появится возможность спастись.

Анвар решился. Если он попытается нанести удар Миафану, то лишь разрушит тело Харина, и к тому же враг в опасной близости от Ориэллы. Но есть другой, отчаянный способ.

Пользуясь тем, что Миафан был целиком занят Ориэллой, Анвар начал медленно, осторожно, с мрачной сосредоточенностью в последний раз восстанавливать свои силы, и глаза юноши засветились мрачным тусклым огнем, когда он направил волшебную силу на себя самого, на саморазрушение. Он почувствовал жар, сердце его страшно забилось, он стал задыхаться. Все его чувства стали замирать, убывая, словно вода… Все окружающее заволокло багровым туманом — следствие разрушительной мощи вызванных им сил. Он не мог удержаться, чтобы не поглядеть последний раз в глаза Ориэллы, прежде чем станет слишком поздно. Ему хотелось, чтобы этот последний, прощальный взгляд сказал ей, что он просит прощения и любит ее.

Это было его ошибкой. Сквозь туман он разглядел, вернее, почувствовал по ответному взгляду, что она все поняла. Поняла и ужаснулась.

— Анвар, не надо! — крикнула Ориэлла. Услышав ее отчаянный крик, Миафан стремительно обернулся. Грубо выругавшись, он нанес Анвару страшный удар кулаком в лицо, и — боль моментально рассеяла силы, которые Анвар собрал с таким трудом. Юноша тяжело осел на руки охранников и, выплевывая изо рта кровь, смутно почувствовал, что тело его вновь возвращается в нормальное состояние. С упавшим сердцем он понял, что упустил единственный шанс. «О любимая в отчаянии, — подумал он, — зачем ты остановила меня?»

Миафан в ярости накинулся на охранников:

— Ослы! Я же сказал, чтобы вы следили за ним! Воины мертвой хваткой вцепились в юношу, сжав его связанные руки так, словно хотели раздавить их. Усилием воли Анвар восстановил контроль над своим сознанием. Миафан в гневе повернулся к Ориэлле:

— Ну, хватит! Какой из него заложник, если этот дурак готов при первой возможности сам убить себя? — Потом он овладел собой. — Кажется, дорогая, придется поставить еще кое-какие условия. Ты знаешь, что в смертном теле я не обладаю волшебной силой. Ты тоже лишена ее, пока не родится твой ублюдок, так что мы с тобой в равном положении. Но Анвар представляет собой постоянную опасность. Поэтому когда волшебная сила вернется к тебе, ты лишишь его способности к магии, как это сделал в свое время я.

Ориэлла уже не могла удержать слезы. Никогда еще Анвар не видел ее такой беспомощной.

— Я согласна, — прошептала она, — если это единственный способ его спасти.

— Нет! — в страхе закричал Анвар. Он вспомнил тот черный день, когда Миафан отнял у него силу, которой он сам за собой даже не подозревал, вспомнил то мучительное отчаяние и чувство полной беспомощности, овладевшее им. Нет, лучше умереть, чем снова пережить подобное.

Но тут юноша заметил решимость, вспыхнувшую в глазах Ориэллы, и мысленно выругал себя за глупость. Конечно, она никогда не сделает ничего подобного. Ослепленный болью и страхом, он не понял, что она ведет отчаянную игру, пытаясь выиграть время и спасти их обоих. На мгновение чувство любви и гордости оказалось сильнее страдания. Несмотря на ужасное сообщение о своем ребенке, она сумела сохранить присутствие духа, и Анвар молил богов, чтобы Миафан ничего не заметил.

— Что ты хочешь с нами сделать, Миафан? — тоном полной покорности спросила Ориэлла, но юноша понял, что она просто хочет отвлечь от него внимание Верховного Мага.

Темные глаза лже-Харина вспыхнули.

— Анвар будет заточен таким образом, чтобы твоя покорность была обеспечена наверняка. Надеюсь, у него достанет ума не устраивать больше всяких штучек с самоубийствами, ибо в противном случае ты заплатишь за его глупость таким способом, который вы оба не можете себе даже вообразить.

Анвар содрогнулся. Миафан знал способ сделать его сговорчивым!

— Что до тебя, — продолжал Верховный Маг, то по рождении ребенка тебя отправят обратно в Нексис. А там ты будешь мне повиноваться — или Анвара четвертуют на твоих глазах. — Он внезапно ухватил ее платье и резко рванул. Взгляд его стал откровенно похотливым, и один из воинов захихикал.

— Не понимаю, чем она тебе приглянулась, Анвар, — насмешливо сказал он. — Особенно сейчас, когда она изуродована, когда ее обрюхатил другой! Я лично предпочел бы подождать, пока она будет в лучшем состоянии, а уж потом овладеть ею. Хотя, быть может, я еще и поделюсь с тобой, если, конечно, ты по-прежнему будешь хотеть ее! — Он помолчал, словно взвешивая что-то в уме.

— Впрочем, почему бы и нет? По-моему, ты не против подержанных вещей. Ты же не воротил от нее нос после Форрала!

Чувствуя мучительную боль и скорбь за стоящую на коленях, оскорбленную и униженную Ориэллу, Анвар бросил гневный взгляд на Миафана и заставил себя презрительно улыбнуться.

— Ты просто ревнуешь! Ведь она воротит нос от тебя самого, не так ли? Однако ни одна твоя пакость не запятнает эту прекрасную даму, ибо она недосягаема для таких, как ты. Подержанные вещи? Кого ты хочешь обмануть, глупец? Если ты силой возьмешь то, чего она никогда не отдала бы тебе по своей воле, то опозоришь не ее, а себя. Ты можешь овладеть ее телом, но тебе не замарать ее души, и для тебя нет места в ее сердце. Что бы ты ни делал, ты уже заранее проиграл!

Во время этой тирады Миафан стоял неподвижно, точно каменная статуя, но Ориэлла, услышав слова Анвара, преисполнилась мужества. Она отвернулась от Миафана и, гордо подняв голову, заговорила, обращаясь к Анвару, словно они здесь были только вдвоем:

— Любимый! Пока у меня есть ты, у меня есть надежда. Анвар ответил ей взглядом, ясно говорящим, что у него на сердце.

— Клянусь, я никогда не покину тебя.

Миафан гнусно выругался и сделал знак воинам. Один из них вытащил меч и с силой ударил Анвара рукоятью по голове. Юноша без единого стона упал на пол.

— Ты же обещал, что ему не причинят вреда! — закричала Ориэлла.

— Неужели? — Лицо Харина было обезображено злобой Миафана, и Ориэлла видела, что эта злоба порождена ревностью. — Я не помню такого. Теперь его здоровье полностью зависит от твоего поведения. — Он поглядел ей в глаза и, злорадно усмехаясь, стал ласкать ее тело. Ориэлла содрогалась от отвращения, но терпела, стараясь все время думать о последних словах Анвара.

Не получив ожидаемого удовольствия, Миафан прекратил свою пытку и, зарычав от злобы, что было силы ударил ее.

— Надеюсь застать тебя в более подходящем настроении, когда я вернусь — ради Анвара, — проворчал он и вышел, а вслед за ним вышли его люди, унося с собой бесчувственное тело Анвара. Стражи Ориэллы бросили ее, связанную, на пол у остывающего очага и тоже ушли, оставив волшебницу наедине с собственным отчаянием.

Сходя по лестнице, Миафан, наслаждался молодой упругой силой, заключенной в послушном теле принца. Он улыбнулся, выбросив из памяти неприятные слова Анвара. Теперь ждать осталось недолго. Ориэлла скоро родит свое чудище, и тогда она будет принадлежать ему, Миафану, а его новое тело обещает такие наслаждения с ней…

***

Язур, шатаясь, брел по ущелью, ослабевший от ран, добиваемый безжалостным ледяным ветром, и уже толком не знал, далеко ли ушел от башни. Левое плечо было залито кровью, но, к изумлению воина, боль в ране утихла; не болели также кровоподтек на голове и небольшая царапина на бедре, которой он прежде, кажется, не замечал в горячке битвы и бегства. Славный, добрый снег, ты успокоил мои страдания!

Когда он спустился вниз, даже картина жестокой резни не омрачила его настроения, хотя где-то в глубине души Миафан ощутил слабый протест Харина. Пантера, видимо, оказалась серьезным противником. Комната выглядела как настоящее поле боя. Воины уносили тела мертвецов и оказывали первую помощь раненым. Миафан пожал плечами. Чтобы стеречь пленников, людей у него хватит, а страдания всяких смертных его не касаются.

Сияя от удовольствия, подошел Черный Коготь.

— Все прошло хорошо, — заявил он. — Принцессу уже отправили в Аэриллию. — Он улыбнулся. — Поистине, когда ты явился мне в первый раз, эта встреча оказалась знаменательной для нас обоих!

— Верно, — рассеянно ответил Миафан, подумав при этом, что, когда он начнет завоевание Юга, ему придется поломать голову, как расправиться с теперешним союзником. Черный Коготь может оказаться опасным противником в борьбе за власть. Ну, а пока…

— Не окажешь ли ты мне кое-какую услугу, Черный Коготь? — сказал он. — Не возьмешь ли ты в Аэриллию и этого жалкого сумасшедшего, чтобы содержать его там под стражей? — Миафан показал на Анвара. — Он — мой заложник.

Черный Коготь пожал плечами:

— О чем речь! Небесный Народ сбережет его для тебя.

— Однако послушай меня, Верховный Жрец! — Миафан вперил в собеседника свой леденящий взгляд. — Я должен предупредить тебя об опасности и об ответственности, которые сопряжены с этим. Анвар — колдун, и побег для него может оказаться легким делом…

— Не беспокойся, друг, — перебил Черный Коготь. — Я изучал старые писания, касающиеся этого вашего колдовства. У нас есть пещера, а под ней — отвесная скала высотой в тысячу футов. Поверь мне, она доступна лишь Крылатому Народу, и если только его колдовство не дает ему возможности летать, он никуда оттуда не денется. Пищу ему можно будет сбрасывать сверху, и ни у кого из моих людей не возникнет необходимости приближаться к нему.

Миафан улыбнулся с облегчением, которое, пожалуй, он не хотел бы показывать.

— Сделав тебя своим союзником, я не прогадал! — сказал он. — Однако ты должен как следует заботиться о моем пленнике, Черный Коготь! Помни, он нужен мне живым — пока!

Что я делаю здесь, на этом снегу? Почему я не могу этого вспомнить? Юноша искал ответа на эти вопросы, ему казалось, что он непременно должен вспомнить что-то важное… Опасность… Разве он не убегает от кого-то? Но к чему так волноваться? Этот дивный снег сам позаботится о нем. Он укроет его, словно толстое, теплое одеяло, как в детстве, когда донимали ночные страхи. Ну конечно, как же он сразу не сообразил! Нужно спрятаться здесь, отдохнуть в этом мягком теплом снегу. Раненый воин опустился на колени и упал на снег, чтобы зима приняла его в свои ледяные объятия.

 

Глава 10. АЭРИЛЛИЯ

Черная Птица вновь оказалась в своей старой комнате в башенке королевского замка, в комнате, где она жила с детских лет. С той бурной ночи, когда она бежала, здесь вроде бы ничего не изменилось. О, каким далеким прошлым теперь это казалось! Вот кроватка, где она, сложив крылья, спала столько ночей, вот теплые коврики на полу, вот туалетный столик из редкого, дорогого дерева, и зеркало из полированного серебра, — все такое знакомое и словно бы уже чужое. Стояла на своем месте и филигранная металлическая табуретка, с мягкой подушечкой, на которой она, бывало, часами сидела у окна, глядя, как бегут облака по небу над горами.

На стене по-прежнему висели старые, потрепанные коврики, которые она так любила и ни за что не хотела заменять другими. На них были изображены крылатые люди, парящие, подобно орлам, над горами и долинами, тогда еще — зелеными. За ними в глубоких нишах нашла принцесса и свои детские игрушки, тоже старые или поломанные, но по-прежнему любимые, выбросить которые не поднималась рука. Единственным нововведением в комнате были толстые железные решетки на окнах.

Черная Птица, еще не оправившаяся от потрясения, вызванного предательством Харина, осматривала комнату словно во сне. Здесь, среди знакомых с детства вещей, ее побег и последовавшие за ним события и в самом деле казались сном. А может, наоборот, то краткое время свободы и было реальностью, а все остальное — лишь гнетущим кошмаром?

Комната осталась прежней, но сама Черная Птица уже не была той наивной девушкой, которая упорхнула отсюда всего каких-то три месяца назад. За это время она повзрослела и даже, пожалуй, успела постареть от перенесенных бед. О Иинза, теперь она изнемогала от ненависти к себе. Как она могла быть такой слепой, такой вероломной, такой подлой со своими новыми друзьями? Она предала бедную Нэрени, которая заботилась о ней, как родная мать, которая доверяла ей. Она непоправимо запятнала себя связью с чужаком, человеком, копающемся в земле, а он выбросил ее, словно мусор. А сейчас, совершив полный круг, она снова очутилась в грязных лапах Черного Когтя, — и, конечно, вполне этого заслуживает.

Королева, ее мать, умерла. Однако из-за всех пережитых ужасов принцесса еще плохо осознавала эту жестокую истину. Пламенеющее Крыло никогда не отличалась добротой, как Нэрени, — в конце концов она была королевой и на ней, лежал груз многочисленных обязанностей. Она вынуждена была дать своей дочери суровое воспитание, чтобы в будущем та была готова нести бремя власти. У Небесного Народа монарх должен править, опираясь только на собственные силы. Но Черная Птица знала, что Пламенеющее Крыло любила ее и проявляла свою любовь как могла. Она гордилась дочкой, и принцесса с отвращением подумала, что порой злоупотребляла этой гордостью. Видит ли мама ее сейчас? Верно ли, что мертвые и в запредельном мире знают о живущих все, как утверждает жрец Иинзы? Черная Птица упала на кровать и разрыдалась.

— О мама, прости меня!

Крылатая девушка плакала долго, пока не иссякли слезы — да и силы тоже. Потом она вытерла мокрое лицо шкурой, служившей покрывалом, и снова оглядела свою комнату, ставшую отныне ее тюрьмой. Ей оставили пищу, но принцессе было не до еды. Она чувствовала себя оскверненной, и никакие слезы не могли смыть с ее души чувство вины. На столе стоял серебряный кувшин с вином. Она налила себе бокал и осушила его одним глотком. Закашлявшись, Черная Птица с горечью вспомнила, что королева-мать никогда не разрешала ей пить спиртное. Но зато теперь она смогла задуматься не только о прошлом, но и о будущем. Скоро сюда явится Черный Коготь — и перед этим ей нужно как можно больше притупить все чувства.

О Отец Небес, сможет ли она когда-нибудь очиститься? Принцесса налила себе еще вина и, взяв с собой бокал, отправилась в ванную комнату, где в мраморном полу была вырезана ванна с отверстием для выпуска воды. Стоит потянуть за шелковый шнурок — и из резервуара наверху польется дождевая и снеговая вода.

Черная Птица выпила вино, отставила бокал в сторону и сбросила свою поношенную, не раз латанную кожаную тунику, ту самую, в которой она когда-то бежала. Она посмотрела на аккуратные швы, сделанные Нэрени, и глаза крылатой девушки вновь наполнились слезами. Принцесса с проклятием отшвырнула одежду прочь и встала под душ. Ориэлла не раз мечтала вслух о горячей ванне, но подобные людские обычаи были чужды Крылатому Народу. Ледяная снеговая вода притупила боль от ушибов, но ничем не могла помочь против душевных страданий. Черная Птица насухо вытерлась и вернулась в комнату. Ей было страшно и противно думать о Черном Когте, который теперь мог сделать с ней все, что ему угодно. Чтобы отвлечься, она принялась приводить в порядок свои перья, время от времени прерываясь, чтобы выпить еще вина. Черная Птица давно не ела, и у нее закружилась голова. Сначала она встревожилась, но потом быстро привыкла и даже стала находить в этом удовлетворение. И тут у нее в голове созрел некий план. Во всяком случае, перед ней забрезжила некоторая надежда избежать назойливого внимания Черного Когтя. По обычаю, небесные люди вступают в брак на всю жизнь, и никто не коснется той, которая уже спала с кем-то.

Черная Птица так погрузилась в свои мысли, что, когда Черный Коготь действительно вошел, она не сразу заметила его, а когда поняла, что он здесь, сердце ее тяжело забилось. Она обернулась. Верховный Жрец молча стоял в дверях, пожирая ее глазами. Позади него, выпучив глаза, застыли два воина-жреца в хромовых мундирах. Свидетели, подумала Черная Птица. Очень хорошо. Если бы не вино, она бы сгорела от стыда за свою наготу, но она смогла перебороть себя и, подняв голову, посмотрела Верховному Жрецу прямо в глаза — самая трудная вещь, которую ей случалось делать в своей жизни.

— Ты опоздал, Черный Коготь, — бросила она ему в лицо. — Не побоишься ли ты опозориться, вступив в связь с той, которая уже осквернена? Твой приятель-заговорщик опередил тебя, Верховный Жрец. Я отдалась человеку, и не один раз, а несколько. — Услышав восклицания ужаса, вырвавшиеся у воинов-жрецов, Черная Птица рассмеялась, но по ответной реакции Верховного Жреца поняла, что все пропало.

— Харин говорил мне об этом, — захихикал Черный Коготь. — Он сказал, моя маленькая принцесса, что ты — способная ученица, и выразил надежду, что обучил тебя достаточно, чтобы скрасить мне долгие зимние ночи в Аэриллии.

Черная Птица задохнулась, точно ее схватили за горло.

— Дура! — презрительно усмехнулся Черный Коготь. — Если бы ты снюхалась с кем-то из Небесного Народа, это еще могло бы изменить положение, хотя, имея в качестве ставки трон, я скорее всего и тогда бы закрыл на это глаза. Но какое значение имеет какой-то человек? Они — не нашего рода. Ты с таким же успехом могла бы отдаться и горному барану!

Войдя в комнату, он подошел к столу и налил себе вина.

— За стыд, похоть и пьянство, — провозгласил он, дразня ее. — Велик ли список пороков, которые ты переняла у этих пресмыкающихся? Впрочем, не важно. Ведь для меня главное — твоя рука, хотя, я думаю, и за твоим телом дело не станет. Женитьба на наследнице трона сделает мои права на царство несомненными, и по традиции ты должна вступить в этот союз девственной — по крайней мере формально. — Он ухмыльнулся. — Как я уже говорил, люди — не в счет, но поскольку брак не может состояться, пока не закончится траур по усопшей королеве, я должен воздерживаться в течение этого срока, хотя предвкушение наслаждения — уже удовольствие.

Сначала Черная Птица оцепенела от ужаса, но когда он начал насмехаться над памятью ее матери, она разъярилась и потеряла контроль над собой. Схватив свой бокал, принцесса выплеснула вино прямо в ненавистное лицо.

— Ты, мерзавец! Ты и пальцем не тронешь меня, пока я жива, клянусь! Скорее ты будешь обречен на вечные муки, чем я выйду за тебя. Среди моего народа есть не только твои прихвостни. Черный Коготь, предатель и узурпатор! И я смогу отомстить тебе…

Тяжелый удар сбил ее с ног.

— Глупая, самонадеянная девчонка. — Черный Коготь укоризненно покачал головой. — Неужели ты думала, что я позволю тебе вновь бежать, чтобы возглавить мятеж? — Черная Птица съежилась под его безжалостным взглядом. Он схватил ее и привлек к себе, играя со своей жертвой, чтобы заставить ее подольше страдать. — Ты знаешь, моя принцесса, у нас есть определенные законы, которые даже тебе не обойти. Кто из нашего народа пойдет за покалеченной королевой?

Он сделал знак своим воинам, и крылатая девушка впервые заметила, что они вооружены увесистыми булавами. Она похолодела от ужаса.

— Нет, — прошептала она, когда жрецы стали приближаться к ней. — Нет!..

Черный Коготь спокойно потягивал вино, наслаждаясь ее криками, а тяжелые железные палки поднимались и опускались, сокрушая хрупкие кости ее крыльев…

***

Впоследствии Анвар мало что мог рассказать о своем воздушном путешествии в столицу Небесного Народа. Он только смутно помнил четырех крылатых воинов, посадивших его в сеть, ночной перелет, помнил размеренное хлопанье крыльев, которое казалось ему бесконечным, помнил тошноту и головокружение от постоянной качки и пронизывающий ледяной ветер, обжигавший лицо подобно раскаленному ножу Миафана. К тому же сильно болела обожженная щека и ныли ушибленные места. Но хотя маг был подавлен, сила гнева, страха и отчаяния заставляла его держаться, поддерживая волю к жизни.

Первым отчетливым воспоминанием Анвара, словно он очнулся от кошмарного сна, была Аэриллия, — увиденная им на рассвете. На несколько мгновений юноша даже забыл о своих бедах, ибо город представлял собою захватывающее зрелище. Небо было покрыто мрачными серо-синими тучами, но в просветы между ними проникали лучи восходящего солнца, придавая горам и городу особый колорит. Отражающие солнечный свет изящные постройки, сияли перед Анваром словно жемчужная диадема, украшающая мрачное чело горы. По мере того как они приближались, Анвар в изумлении разглядывал многочисленные башни и шпили, удивительно искусные постройки, возведенные из необычайно светлого материала, на расстоянии казавшиеся хрупкими, словно фарфоровые. Теперь он понял, откуда взялся светящийся слабым светом камень для постройки Академии. Архитектура Аэриллии была непривычной, но и при этом такой прекрасной, что, несмотря на боль, опасность своего положения и гнетущий страх за Ориэллу, Анвар был заворожен этим зрелищем. Трудно было представить себе, чтобы подобное мог создать зодчий, прикованный к земле. Одни здания, казалось, вырастали прямо из горы, словно кораллы в теплом южном море, где Ориэлла некогда учила его плавать, другие же были похожи на причудливые сосульки, свисавшие с головокружительной высоты, словно грозя вот-вот сорваться оттуда. Рассвет окрасил их в розовые, кремовые и золотистые тона, но внезапно низкие тучи сомкнулись, солнце пропало и город превратился как бы в собственную тень, приобретя темные и холодные цвета, по большей части — различные оттенки серого.

Ветер усилился, и, когда крылатые воины со своей ношей приблизились к городу, Анвар вдруг услышал неприятный, наводящий тоску, резкий звук, похожий на вой, от которого дрожь проходила по всему телу, а сердце сжималось от тоски и страха. Звук этот становился все громче и пронзительнее. Потом облака, скрывающие вершину, снова рассеялись, и Анвар застыл от ужаса, не веря своим глазам.

Там, на вершине горы, высилось огромное, жуткое здание из черного, как ночная тьма, камня. Это асимметричное сооружение было обезображено резьбой, изображавшей демонов с рогами, клювами и с крыльями, словно у огромных стервятников, когтящих трупы. Анвара едва не вырвало, и в то же время он не мог заставить себя отвернуться. Уродливое здание было увенчано пятью кривыми шпилями, вонзавшимися в небо, словно черные когти. Отсюда и исходил тот душераздирающий вой, поразивший Анвара. В каждом шпиле было проделано множество отверстий, похожих на пустые глазницы черепов, куда, словно в ловушки, попадали свободные ветры и производили эти ужасные звуки, словно жалуясь горам на мучения, которым их подвергли.

Потрясенный, маг испытал невыразимое облегчение, когда конвоиры понесли его вниз и страшное сооружение исчезло за скалами. Однако ужасный звук долго еще продолжал преследовать его. Наконец они достигли огромной отвесной скалы с западной стороны горы, и Анвар различил черную пасть пещеры с клыками-сталактитами. Крылатые стражники поплотнее обернули сеть вокруг юноши и на большой скорости устремились прямо в пещеру. Анвар сжался и закусил губу, чтобы не закричать, так как они неслись, как казалось, прямо на острые камни. Проклятие, вход такой узкий! Мы налетим.., на…

У Анвара замерло сердце, когда сеть задела верхний край входа в пещеру. Потом крылатые воины отпустили его, и он продолжал двигаться по инерции, причем был опутан так туго, что едва мог дышать. Юноша ударился о заднюю стену пещеры и на мгновение потерял сознание.

Придя в себя, Анвар услышал какой-то шорох. Крылатые воины стояли над ним, и их наполовину сложенные крылья заполняли всю пещеру, заслоняя свет.

— Ну, как он? — спросил один из них.

Они сложили крылья, и Анвар заморгал, ослепленный ярким светом. Потом он различил над собой чье-то костлявое лицо. Незнакомец быстро кивнул:

— Очухался.

— Тогда нам надо торопиться.

Кто-то просунул лезвие сквозь сеть и перерезал связывающие Анвара веревки. Затем воины один за другим вылетели из пещеры, и, если бы это не было так смешно, Анвар мог бы заключить, что они его боятся, раз предо ставили самому выпутываться из сети. Вскоре шум крыльев смолк вдали.

Анвару, измученному холодом, усталостью, и многочисленными ранами, было очень трудно освободиться из сети самому. Запутавшись в ней, он катался по каменному полу пещеры, рискуя задохнуться. Не раз он отчаянным усилием воли заставлял себя прекратить эти панические движения, от которых он только хуже запутывался, и попробовать найти какой-то другой способ высвободиться. В пещере стоял жуткий холод, но юноша весь взмок от пота, и с каждой новой попыткой, казалось ему, его шансы освободиться тают на глазах.

Внезапно он увидел перед собой очевидное решение и устыдился того, что не додумался до этого раньше. Что сказала бы Ориэлла, увидев, как бился, словно бестолковый заяц в ловушке или какой-нибудь беспомощный смертный, не имеющий способности к волшебству? Вспомнив, что любимая сейчас во власти Миафана, Анвар вновь испытал острую душевную боль. Нет, пока нельзя об, этом думать! Сейчас все силы следует сосредоточить на том, чтобы освободиться!

Однако сперва следовало немного отдохнуть, и лишь теперь Анвар понял, как холодно было в пещере. Усилием воли он постарался не обращать внимания на холод, чтобы сосредоточиться и добиться своей главной цели. С большой неохотой юноша остановился на огне. В этой стихии он не был силен, и к тому же сеть касалась кожи, а после знакомства с раскаленным кинжалом одна мысль о близости огня вызывала у юноши дрожь.

И все же выбора нет. К счастью, ему будет вполне достаточно небольшого огненного шарика. Теперь следовало сконцентрироваться для того, чтобы получить огонь. Анвар был очень ослаблен, но, с другой стороны, чем меньше выйдет огненный шарик, тем меньше опасность пострадать самому. Вытянув шею, Анвар осмотрел свою грудь, на которой в три или четыре ряда лежала сеть. Чтобы освободить руки, нужно убрать все это веревочное хитросплетение.

Лицо юноши приняло то выражение, которое он не раз видел у Ориэллы, когда та составляла заклинания. Обратившись внутрь себя, он сосредоточился, концентрируя свои силы. Наконец в нем затеплилась искра энергии. Усилием воли Анвар направил ее туда, на сеть, покрывающую грудь, и начал подкармливать эту искру, сосредоточив на ней всю силу своей любви к магии.

Через некоторое время он почувствовал запах паленой пеньки, потом пошел дым… А потом Анвар увидел, как ячейки сети почернели, по ним побежал огонек, и они стали лопаться. Анвар мог поздравить себя с успехом (или просто веревки были сухими и трухлявыми?). Внезапно сразу целый участок сети, размером с его руку вспыхнул, и Анвар с воплем снова покатился по полу, надеясь сбить пламя; однако сеть разорвалась, и юноша смог высвободить руки. Огонь почти погас, и теперь он изо всех сил старался прикончить последние остатки его, пока не убедился, что опасность миновала. Ругаясь и смеясь от радости, Анвар сел и начал дрожащими руками освобождать ноги.

Наконец он освободился, но ноги затекли и были как ватные. Анвар подполз ко входу в пещеру — туда, где ветром нанесло небольшой сугроб. Борясь со своим самодельным огнем, он обжег руки — правда, не сильно, но все равно почел за лучшее ткнуть их в снег и подождать, пока пройдет неприятное жжение в ладонях. Потом Анвар положил немного снега на грудь, которую тоже слегка пощипывало.

Покончив с этим делом, Анвар выглянул из своей тюрьмы. Вокруг не было видно ничего, кроме серых облаков и снега. Он не знал, далеко ли отсюда земля, но понимал: раз его заточили здесь, значит, страшно далеко. Впрочем, сначала надо разобраться, что к чему, а потом уже искать выход. Тяжело вздохнув, Анвар отполз внутрь пещеры и тут же понял, что положение его лучше, чем он предполагал. Черный Коготь, очевидно, выслал вестников предупредить о пленнике. В углу стояли два огромных кувшина с водой и изрядная корзина с едой, а у дальней стены был оставлен порядочный запас дров и растопки. Помня недавние неурядицы, Анвар с опаской принялся готовить костер. Поэксперементировав с дымящейся головней, он нашел место, где дым будет вытягиваться из пещеры без ущерба для тепла. Разгоревшийся костер поднял настроение мага. В пещере стало светлее, а потрескивание поленьев хотя бы отчасти заглушало ужасный звук, исходивший из того отвратительного сооружения на вершине. Огонь умел танцевать, его надо было кормить — он напоминал живое существо, товарища. Однако в пещере по-прежнему было довольно холодно, и Анвар сначала не , понимал, зачем его врагам понадобилось столько хлопот просто для того, чтобы заморозить его до смерти. Но потом, более тщательно осмотрев пещеру, он нашел ответ, и этот ответ привел его в ужас. Недалеко от корзины с едой, в темном углу в задней части пещеры, валялись сложенные шкуры, покрытые черным мехом, — раньше юноша не замечал их из-за темноты. С облегчением вздохнув, Анвар протянул руку к ближайшей — и тут же с отвратительным ругательством отдернул ее. Этот густой, мягкий, шелковистый мех был слишком хорошо ему знаком. Эти кровожадные ублюдки хотели, чтобы он укрывался от холода шкурами сородичей Шиа!

— Убийцы, — прорычал Анвар, стукнув кулаком о стену пещеры. — Да лучше тысячу раз замерзнуть, чем… — Но тут Анвар вспомнил Шиа, вспомнил ее преданность и мужество, ее понимание, ее остроумие и грустный юмор, ее красоту и грацию.., ее глаза, полные золотистого света. Шиа, с ее рассудительностью и здравым смыслом, первая сказала бы ему, что самое важное сейчас — спасти свою жизнь. У него не было выбора.

Анвар заставил себя накинуть на плечи одну из шкур, хотя по его собственной коже ползали мурашки, словно на шкуре этой еще горели пятна крови, и ссутулился, будто под гнетом тяжкой вины. Что если это была подруга Шиа? Или ее друг? Или ее детеныш? Усилием воли Анвар отогнал эти мысли. Бедная кошка мертва, и, жертвуя собой, он не вернет ее к жизни. А сам он должен выжить, должен найти способ бежать отсюда, чтобы помочь Ориэлле. Только так можно расквитаться с теми, кто совершил это гнусное убийство, и вернуть долг пантерам, которые своей смертью спасли ему жизнь.

Анвар закрыл лицо руками, удерживаясь от рыданий. До сих пор он был не в состоянии думать об Ориэлле — эти мысли причиняли слишком большую боль, — но напоминание о Шиа повлекло за собой остальные горькие воспоминания. И все же юноша понимал: выжить необходимо. Если он умрет здесь от холода и голода, это не спасет Ориэллу. Анвар вытер лицо рукавом и пошел за очередной порцией дров.

Только теперь маг почувствовал голод и жажду. Возле кувшина он нашел кружку, наполнил ее и выпил, потом еще раз и еще. Утолив жажду, подтащил корзину к костру и принялся изучать ее содержимое. Он нашел какие-то склизкие лепешки, сделанные, очевидно, не из зерна. Да и откуда здесь зерно! Похоже, их пекут из каких-нибудь клубней, подумал Анвар, с жадностью пожирая лепешки. Нэрени тоже делала подобные опыты в лесу.

Была там также жареная козлятина и еще мясо какой-то огромной птицы, копченое и приправленное специями. Ни зелени, ни плодов он не обнаружил, но если Черная Птица рассказывала правду, жестокая зима тянулась слишком долго для такой роскоши. Помимо этого, Анвар нашел козий сыр и, что было лучше всего, флягу с красным вином.

Смешав вино с небольшим количеством воды, юноша согрел его на костре, а затем устроил себе из шкур постель в защищенном от ветра углу пещеры, поближе к огню. Несмотря на жар, заснул он удивительно быстро, и последней его мыслью была мысль о своей любимой, об Ориэлле.

 

Глава 11. СЛОВО БОГИНИ

Ориэлле казалось, что прошли часы, полные тоски и отчаяния. Наконец скрипнула дверь, но волшебница не обратила на этот звук ни малейшего внимания. Что они еще могут сделать? Анвара забрали неизвестно куда, ребенка ее проклял Миафан… Ориэлла вздрогнула, вспомнив, что носит под сердцем чудовище, и окончательно пала духом от безнадежности своего положения. Пусть входят сюда, пусть Миафан делает с ней, что хочет. Хуже, чем было, не будет. Как у нее вообще достало духу надеяться победить его?

От этих печальных размышлений волшебницу отвлек поток громкой брани, адресованной принцу, его подданным, а также его родным вплоть до самых далеких предков. Нэрени! Толстушка ругалась такими словами, которые в обычной жизни заставляли ее краснеть. Ориэлла невольно улыбнулась, и вдруг ей стало стыдно. Если уж у робкой Нэрени такой боевой дух, то как смеет она, волшебница и воительница, предаваться отчаянию?

Нэрени перерезала ремни на руках Ориэллы, и та проворчала ругательство, почувствовав жжение в кистях: кровообращение восстановилось слишком резко. С усилием от крыла она глаза, опухшие от слез. Лицо Нэрени тоже было заплаканным, но в глазах ее горело негодование. Она заключила волшебницу в объятия.

— Ориэлла! Что они с тобой сделали? А твой ребеночек? — В ярости забыв о собственном бедственном положении, Нэрени повернулась к воинам, которые привели ее сюда. — Эй вы! Принесите-ка воды и дров. Да пусть кто-нибудь, починит люк! Если мы в плену, это не значит, что мы должны тут замерзнуть или умереть с голоду! Ну-ка ты, поросенок! Принеси этой бедной даме чего-нибудь поесть!

Один из солдат рассмеялся:

— Мы не принимаем приказов от старой, толстой ведьмы!

Выпучив глаза, Ориэлла смотрела, как маленькая Нэрени, подбоченившись, начала наступать на воина.

— Но вы принимаете приказы от принца, — напомнила она негодующе. — А он ясно сказал, что об этой даме следует заботиться. Ступай, лодырь несчастный, принеси мне все, что надо, пока я не рассказала Его Высочеству о твоем неповиновении.

Солдат побледнел и поспешно отправился выполнять поручение, а Нэрени крикнула вслед:

— Да пришли там кого-нибудь почистить этот свинарник!

Дальше дела пошли быстро. Трупы унесли, потом пришли солдаты и помыли каменный пол. Кто-то принес дров, и вскоре в очаге весело затрещал огонь, и в комнате потеплело. Еще один воин притащил им мешок с едой и теплыми вещами, который Нэрени тут же выхватила у него из рук.

Когда посторонние ушли, Ориэлла с отвращением стянула с себя рваную одежду и завернулась в одеяла, вы тащенные из мешка. Нэрени сделала ей холодный компресс и занялась очагом. Дружеская забота этой женщины заставила Ориэллу на время забыть о своих бедах. К волшебнице понемногу начало возвращаться мужество, которое она старалась укрепить силой воли. Никогда еще Ориэлла не была так близка к тому, чтобы сдаться. Если бы не Нэрени…

Нет, она не имеет права отчаиваться и сдаваться. Ей нужно сохранять ум и хладнокровие, чтобы искать и использовать любую слабость Миафана. Должен быть путь к спасению для них с Анваром. И для ее ребенка тоже! Словно для того, чтобы напомнить о себе, сын Форрала шевельнулся у нее в утробе, и сердце девушки наполнилось любовью и жалостью.

— Не печалься, — зашептала она. — Кем бы ты ни был, ты — мой, и я люблю тебя. Я не позволю этому гаду уничтожить тебя!

При звуке ее голоса Нэрени повернулась к волшебнице и вручила ей чашку дымящейся лиафы.

— Теперь ты выглядишь лучше, — мягко сказала она. — Послушай, Ориэлла, а он не… Когда я увидела тебя, я подумала, что он…

— Нет, — устало ответила волшебница. — Пока нет. Ему не нужны преждевременные роды. Но потом… — Она выпила лиафу, обжигая распухшие губы и, чтобы отвлечься от воспоминаний, о грязных прикосновений Миафана, стала расспрашивать Нэрени об остальных.

Толстушка нахмурилась:

— Твоя так называемая подруга пробилась к дверям и сбежала, а этот трус Язур воспользовался случаем и шагнул за ней.

— Шиа тут ни при чем, — твердо ответила Ориэлла. — Это я велела ей бежать. Жезл Земли — наша единственная надежда одолеть Мпафапа, я ню-га должен был унести его в безопасное место. Не осуждай и Язура за его поступок. Нас окружили многочисленные враги, и что еще оставалось делать? Но что с Элизаром и Боаном?

Ориэлла с беспокойством ждала ответа. Она знала, что Нэрени очень тревожится за мужа.

— Их посадили в темницу, — ответила та дрожащим голосом. — Элизар ранен, но меня к нему не пустили. — Нэрени содрогнулась. — Они повалили меня и хотели изнасиловать, но принц остановил их. Он знал, что я не переживу этого позора, а я нужна ему живой, чтобы ухаживать за тобой. Поэтому его люди не тронули меня. А крылатые забрали с собой Анвара и…

— Что ты сказала? — Ориэлла уронила чашку с лиафой, и та разбилась. Волшебница схватила Нэрени за руки с такой силой, что женщина охнула от боли.

— Крылатые воины забрали с собой Анвара? А куда, ты знаешь?

— Я не уверена, — всхлипнув, ответила Нэрени. — Они говорили на языке Небесного Народа, но упоминали Аэриллию. Потом они посадили Анвара в сеть, подхватили его и улетели. Ориэлла, пусти же, мне больно!

— Нэрени, прости меня! — Ориэлла обняла плачущую женщину. — Ты такая мужественная — не знаю, что бы я без тебя делала. Но я так боюсь за Анвара, ведь я и понятия не имею, где он.

— Понимаю, — вздохнула Нэрени. — Я тоже боюсь за Элизара — он ранен и заперт в этом ужасном месте. Если бы мне хотя бы позволили навестить его!

— Не волнуйся, если Миафан хоть изредка оставляет тело Харина, мы это устроим… — Ориэлла замялась, не зная, как лучше объяснить, что Харин на самом деле не Харин. — Понимаешь, — начала она, — Харин ведь вовсе не Харин…

— Не Харин? — Нэрени улыбнулась, заметив, как удивилась Ориэлла. — Ты думаешь, почему мой народ так боится колдовства? Сказок и легенд об одержимых у нас всегда было полно. Когда Харин спас меня от своих людей, у него был обычный вид, но потом он изменился, и глаза его стали, словно у злого духа. — В голосе Нэрени зазвучал страх. — Принц продал душу демону?

Ориэлла покачала головой:

— Помнишь, я рассказывала тебе про Верховного Мага Миафана, обратившего свою власть во зло? Так вот, он вступил в союз с Черным Когтем и, кроме того, подчинил себе тело Харина. Но без согласия принца Миафан не смог бы этого сделать, поэтому я подозреваю, что он обещал Харину отцовский трон. В душе принц лелеет собственные планы завоеваний, но даже не представляет себе всей глубины коварства Миафана. Он теперь всего-навсего марионетка, танцующая, когда Верховный Маг дернет за веревочку. Не то чтобы я сочувствовала Харину, но твой народ, как и все мы, не избежит страданий, если мы не найдем выхода из этого положения.

— Но как это сделать? — вскричала Нэрени. — Элизар и Боан — заложники, и он убьет их, если мы попытаемся бежать!

— Не знаю, — вздохнула Ориэлла. — То есть — пока не знаю. Анвар тоже заложник, но теперь благодаря тебе я представляю себе, где его искать. Не тревожься, Нэрени.

Главное — не поддаваться страху, а я обязательно что-нибудь придумаю.

Успокаивая подругу, Ориэлла в то же время обдумывала создавшееся положение, как ее учил Форрал. Ситуация была крайне непростая. Магическая власть вернется к ней лишь с рождением ребенка, но успеет ли она что-то предпринять, прежде чем Миафан уничтожит его? И если невозможно освободить Анвара в далекой Аэриллии, то как она вообще может противостоять Миафану? Голова у волшебницы раскалывалась. Столько потрясений за несколько часов! И все же она заставила себя сохранять присутствие духа. Необходимо, жизненно необходимо найти выход.

«Ориэлла!» — в голосе, который раздался у нее в мозгу, звучало отчаяние, словно тот, кто обращался к ней, уже не первый раз пытался привлечь ее внимание. Ориэлла так и подскочила от радости. «Шиа! А я и забыла о тебе!»

«Я так и поняла, — сухо ответила Шиа. — Дура! Я уже целую вечность пытаюсь проникнуть в то, что вы называете своими мыслями».

«Сама ты дура, — не осталась в долгу Ориэлла. — Я ведь сказала, чтобы ты убралась отсюда подальше».

«Я спряталась в надежном месте, а если кто и найдет меня, то пускай молится своим Богам! — Голос пантеры смягчился, и в нем зазвучало беспокойство:

— Как же я могла уйти, не узнав, что случилось с тобой?»

Ориэлла коротко рассказала Шиа о происшедшем. Узнав о коварстве и предательстве Черной Птицы, Шиа злобно зашипела.

«Глупая девчонка! Я никогда ей не доверяла. Недаром Крылатый Народ извечно был нашим заклятым врагом. Но не думай, что я брошу тебя в беде! Чем я могу помочь?»

На мгновение у Ориэллы вспыхнула надежда, но потом она вспомнила про Анвара, заточенного в Аэриллии, и ее оптимизм моментально испарился. Даже если Шиа удастся освободить ее, то Миафан, несомненно, поддерживает связь с Черным Когтем, и Анвара, конечно, убьют много раньше, чем они смогут ему помочь.

Ориэлла вздохнула. Миафан загнал ее в угол. «Нет, Шиа, — ответила она. — У них в заложниках Анвар, и если ты освободишь меня, он умрет. Ты можешь только взять Жезл, и… Во имя Иннора Мудрого! Как же мне это сразу не пришло в голову?» Ориэлла рассмеялась от радости.

«Что — это?» — нетерпеливо переспросила Шиа.

Волшебница с трудом подавила смех, а Нэрени изумленно и огорченно покосилась на нее.

«Шиа, слушай меня внимательно. Мы думаем, что Анвара держат в заточении где-то в Аэриллии. Найди его как можно скорее и отдай ему Жезл Земли. С его помощью он сможет бежать!»

«Это — все?» — едко спросила Шиа. — Я всего лишь должна покрыть зимой в горах тридцать лиг, с этой проклятой колдовской штукой в зубах; потом попасть в неприступную твердыню Крылатого Народа, не потеряв, кстати, Жезла, найти Анвара, если он действительно там, и отдать ему Жезл, полагаясь на то, что ты достаточно обучила его, чтобы он мог спасти положение? Я ничего не забыла?»

«Кажется, ничего, — с улыбкой ответила Ориэлла. — Если кому-то это и по силам, Шиа, то только тебе».

Пантера вздохнула:

«Ну хорошо, если ты сама этого хочешь, я попробую. Но что будет с тобой, пока я буду спасать Анвара?»

Ориэлла с новой силой ощутила всю тяжесть своего положения. «Не знаю, Шиа, — ответила она. — Дело плохо и может стать еще хуже».

«Так давай я вытащу вас. Я знаю, что у меня получится».

Соблазн был велик. Ориэлла подумала об Элизаре и Боане, сидящих в темнице, об угрозе Миафана погубить ее сына и его отвратительных ласках. Но потом она подумала об Анваре. Она погубит его, если поддастся искушению.

«Нет, — упрямо ответила волшебница. — Вызволяй Анвара, Шиа. Тогда Миафан лишится власти надо мной. Он не посмеет причинить мне вред, пока не родится ребенок, а к тому времени ко мне вернется волшебная сила. Сделай, что можешь, а я вынесу все, если Анвар будет спасен».

Шиа снова вздохнула:

«Ну ладно, будь по-твоему. Но у меня сердце болит за тебя. Будь осторожна».

«Обещаю тебе. Но и ты береги себя. Я хорошо знаю, как труден этот путь».

«Если я смогу вонзить клыки в кого-нибудь из этих поганых крылатых, то риск будет оправдан. Прощай, Ориэлла! Обещаю тебе, я спасу Анвара и мы вдвоем вернемся за тобой».

«Прощай, подруга», — прошептала Ориэлла. Но огромная кошка уже исчезла.

В лесу у подножия башни упало старое дерево — не выдержало снежного груза. Шиа осторожно вылезла из ямы, образованной вывороченными корнями, и напряженно всмотрелась и вслушалась, нет ли поблизости врагов; Покинув свое укрытие, она с мрачным юмором подумала, как умно было с ее стороны спрятаться под самым носом у этих глупых людишек. Ориэлла настаивала на том, чтобы Шиа, как это ни больно, покинула ее. Но прежде чем уйти, пантера хотела выполнить кое-какую задумку. Неподалеку от леса были выставлены вражеские сторожевые посты для охраны лошадей и мулов. Шиа подползла поближе, и от соблазнительного запаха у нее потекли слюнки. Она обожала конину, но во время путешествия с Ориэллой была вынуждена воздерживаться от этого лакомства. «Но ведь не за этим же ты здесь!» — напомнила она себе. Шиа осторожно положила Жезл под кустом, где могла легко его найти, и приготовилась к прыжку, но вдруг легла на землю, сердито ворча.

К привязанным лошадям шли два солдата. Ветер дул в ее сторону, так что Шиа слышала каждое слово. Общество Ориэллы научило ее слегка разбираться в человеческой речи, и теперь, прячась в кустах в ожидании подходящего момента, она с интересом прислушивалась в надежде узнать что-нибудь полезное.

— Клянусь Смертью, это нечестно, — жаловался один. — С чего это мы должны тут мерзнуть, когда другие греют задницу у огня?

— Кто-то же Должен присматривать за животными, — возразил второй. — К тому же я с большим удовольствием побуду здесь. Когда я вижу этого небесного Жреца, у меня мурашки бегут по коже.

— Все эти крылатые — поганый народец, — поддержал его товарищ. — И чего принц с ними связался? И если он поймал эту северную ведьму, то почему бы сразу ее и не прикончить? Сейчас мы были бы уже в Ксандиме, вместо того чтобы мерзнуть в этой собачьей глуши. По-моему, Харин просто свихнулся! С тех пор как мы выбрались из пустыни, он сам на себя не похож.

Его приятель поспешно сделал предостерегающий знак:

— Придержи язык, Далзор. Если кто-нибудь услышит твои бунтовские речи, не сносить тебе головы. И вообще, давай наконец разгружать животных. Что, если придет командир, а мы и не начинали? И так холод собачий, а если еще и шкуру будут драть плетьми…

Он начал с дальнего края, закоченевшими от холода пальцами развязывая ремни и опуская тюки на землю, а его приятель, все еще ворча, пошел на другой конец, туда, где была Шиа. Чуя близость пантеры, лошади и мулы вели себя беспокойно.

— Да что это с ними такое? — проворчал Далзор. Когда он приблизился к ближайшей лошади, она повернулась к нему, фыркнула и вдруг бросилась вперед, сбив его с ног. Выругавшись, он попытался встать, но было уже поздно.

Шиа мгновенно бросилась на него и перегрызла горло, опьяненная вражеской кровью. Потом она кинулась к лошадям и мулам. Ужас придал обезумевшим животным сил, и они сорвались с привязи и стали разбегаться кто куда, часть

— в долину, но большинство, как заметила Шиа, — в ущелье. Она все-таки полакомится кониной!

Второй воин, громко крича, побежал за помощью. В башне поднялась суматоха, замелькали факелы, и Шиа с сожалением отказалась от своих планов, касательно второго воина. Она быстро схватила Жезл и стрелой понеслась к ущелью. Шиа позволила людям снять с лошадей большое количество припасов, потому что не хотела, чтобы ее друзья голодали, и в то же время своей вылазкой устрашила врагов. Будь Шиа человеком, она бы радостно улыбнулась. Принц и его люди не смогут выбраться из этих неуютных, холодных мест, и она надеется застать их здесь, когда вернется с Анваром.

***

Внутренний голос говорил, что пора уходить, но ощущение какой-то тайны удерживало Шианната на месте. Почему казалимцы дерутся друг с другом? И при чем тут, во имя Богини, этот недоделанный Крылатый Народ? Так как уже стало ясно, что беглеца никто не собирается преследовать, изгой продолжал прятаться за валунами и наблюдать за башней. Звуки битвы утихли, и через некоторое время улетели крылатые воины, неся сеть с каким-то грузом. Они направились на северо-запад, к Дэриллии. Ага, да у них там пленник! Шианнат покачал головой. Беглецы-казалимцы, беглецы из Крылатого Народа… Что же такое творится?

— Оставь это, Шианнат, — пробурчал он себе под нос. — У тебя есть дела поважнее, например, в тот зверский холод, или — те припасы, что оставили казалимцы на своих мулах.

Суета у коновязи неприятно удивила его. Он ждал, когда шум в башне утихнет и наступит хотя бы временный покой. Шианнат надеялся, что казалимцам, будь они прокляты, понадобится какое-то время, чтобы навести порядок внутри башни, прежде, чем кто-нибудь вспомнит, что лошади не разгружены. Он зло выругался. Похоже, он упустил случай, выпадающий раз в жизни. Что с ним стряслось? Ведь он потерял столько еды!

У Шианната потекли слюнки. Проклятие, неужели он так легко с этим смирится? Воины, охранявшие лошадей, разошлись в разные стороны, и один из них оказался совсем рядом с убежищем Шианната — у зарослей кустарника у подножия ближайшего холма. Теперь надо успеть добежать до этого укрытия, пока воин занят лошадьми, встревоженными без видимой причины… Дождавшись удобного момента, Шианнат оставил Искальду и, пригнувшись, бросился вперед и нырнул в заросли кустарника.

И вдруг затрещали ветки, и откуда-то появилась огромная черная кошка. Рычание, рев, ржание едва не оглушили изгоя. Сердце его бешено забилось. Он схватился за свой лук — и обнаружил, что потерял его в снегу. Обнажив меч, он выскочил из зарослей и в ужасе застыл на месте. Воин валялся мертвый в луже крови с перегрызенным горлом, лицо его было наполовину съедено. Лошади в ужасе разбегались от черного демона с горящими глазами. Шианнат был поражен. Он видел одного из страшных Черных Призраков северных гор. И как назло потерял свой лук! В это время черный зверь бросился к нему. Шианнат инстинктивно отпрянул, понимая, что это бесполезно, но чудовище не обратило на него внимания и, схватив зубами что-то лежавшее под кустом, устремилось к ущелью. У Шианната кровь застыла в жилах. Искальда! Он едва заставил себя поглядеть туда, где оставил ее, но кобылы там не увидел. Вероятно, испугавшись чудовища, она побежала в ущелье, но Черный Призрак кинулся туда же! О Богиня, спаси ее!

Теперь, когда ужасный зверь исчез, люди решились выйти из башни. Но осмелятся ли они спуститься в ущелье, пока эта бестия там? Вряд ли, подумал Шианнат. Ему и самому было не по себе, но у него не было выбора. Несколько лошадей еще метались у коновязи, не в силах оборвать веревки. Изгнанник бросился к двум ближайшим животным — лошади и мулу (оба были еще под поклажей) — и, вскочив в седло, взмахом ножа перерезал веревку. Лошадь попыталась сбросить его, но ни одна обычная лошадь не могла сбросить ксандимца, и Шианнат, хлестнув ее между ушей веревкой, направил лошадь ко входу в ущелье, вознося молитвы Богине, чтобы она позволила ему успеть спасти Искальду.

Шианнат нагнулся, пытаясь различить следы на снегу. Светало, но небо было в серых тучах, а высокие скалы мешали свету проникнуть в ущелье. Разглядеть что-нибудь на снегу было очень трудно, и Шианнат напряг слух в надежде уловить какие-нибудь иные звуки, кроме топота копыт, который разносило гулкое горное эхо. Однако он ничего не услышал. Страх удерживал казалимцев от преследования и гнал несчастную лошадь, которой приходилось тащить за собой перепуганного мула по извилистой тропе, пока впереди не раздался звук, услышав который, юноша похолодел от страха: где-то там, среди скал, отчаянно ржала до смерти перепуганная лошадь.

Устремившись на этот звук, изгнанник обнаружил Искальду в узкой расселине

— боковом ответвлении ущелья. По бокам ее катилась пена, глаза были дикими. Она встала на дыбы и попятилась от приближающейся черной тени.

С трудом справляясь с собственной лошадью, Шианнат потянулся за луком, забыв, что потерял его, когда пантера распугала лошадей. Выругавшись, он хлестнул лошадь, надеясь, что «на рванется вперед, но та всхрапнула и встала на дыбы, боясь одновременно и огромной кошки, и безжалостных ударов всадника. Испуганный мул завертелся на своей веревке и в мгновение ока стреножил и себя, и лошадь. Шианнат едва успел вынуть ноги из стремян, прежде чем лошадь упала. Сам же он вылетел из седла и приземлился на четвереньки прямо перед горящими глазами жуткого зверя.

— Гнилое дерьмо! — Шианнат едва расслышал собственный голос. В горле мгновенно пересохло. Дрожащей рукой Шианнат потянулся к мечу, но пантера угрожающе зарычала, и юноша так и застыл на месте. Неожиданно ужасная тварь попятилась. О Богиня, не могла же она его испугаться!

Пантера снова зарычала, на этот раз немного тише, И потрогала лапой что-то лежащее в тени скалы. Шианнат пригляделся. Похоже, у зверюги есть другая добыча. Он вспомнил воина, бежавшего из башни, и ощутил постыдное облегчение. Если у нее сейчас достаточно еды, может быть, им удастся ускользнуть? Не пора ли пожертвовать казалимской кобылой и посмотреть, нельзя ли вывести отсюда Искальду?

Между тем огромная кошка, по-прежнему стоявшая над раненым воином, издала пронзительный и, как показалось Шианнату, нетерпеливый вопль. Потом она наклонилась и, взяв что-то в зубы, повернулась к изгнаннику. Это оказалась то ли палка, то ли какой-то корень, от которого исходил мерцающий изумрудный свет. Горящие глаза хищницы уставились на Шианнат, изумрудное и золотистое сияние слилось в одно, и у юноши закружилась голова — этот свет словно одурманил его…

Изгнанник открыл глаза. Прижатая к снегу щека онемела; он чувствовал дрожь во всем теле, голова раскалывалась. Но пантеры, благодарение Богине, нигде не было видно. Верная Искальда стояла над ним, раздувая ноздри, — ее беспокоил запах крови. Вторая лошадь, опутанная веревками, лежала на прежнем месте, но мул исчез. О нем напоминал только кровавый след на снегу да мешок, который прежде был на него навьючен.

«Он слишком жилистый. Я бы предпочла лошадь».

Шианнат вскочил на ноги и схватился за меч. Однако голос звучал не извне, а прямо у него в голове!

«Пожалуй, даже ты был бы вкуснее, чем старый, костлявый мул. Но у меня есть причины пощадить тебя. Позаботься хорошенько об этом чужестранце, человек, потому что от этого зависит твоя жизнь!»

Шиа, поморщившись, выплюнула Жезл и снова принялась за мула. Она вовремя сообразила, что с помощью Жезла может обратиться к этому глупому человеку. Но увы, у нее болели зубы, когда эта злосчастная штука проявляла свои магические свойства, и перспектива нести ее несколько дней была крайне неприятной.

Шиа выглянула из своего убежища — небольшой пещеры, образовавшейся оттого, что большой кусок скалы треснул от мороза, упал и разбился. Что там делает этот человек? Замечательно! Он беседует со своей кобылой! Пантера зарычала от злости. Прекрати терять время, безмозглое животное, и помоги Язуру наконец! Она уже хотела было снова взять в зубы Жезл, но тут он оставил лошадь в покое и встал на колени рядом с раненым. Убедившись, что он перевязал Язура и укрыл его одеялом, Шиа снова вернулась к мулу, который на самом деле был вовсе не такой уж жилистый. Теперь ей следовало получше подкрепиться. О Язуре есть кому позаботиться, и, значит, можно отправляться в путь.

…Разъяренный Харин взбежал по ступенькам и рванул дверь так, что едва не сорвал ее с петель.

— Проклятые колдуны! — завопил он. — Что вы сделали с моими лошадьми?

Завернувшись в одеяло, Ориэлла с удивительной грацией поднялась и, высокая и царственная, обратилась к принцу.

— О Харин! — промолвила она приятным голосом. — Я вижу, ты уже вернулся на свое место?

Увидев, как он растерянно захлопал глазами, она поняла, что попала в цель и улыбнулась.

— Не желаешь ли выпить лиафы?

Харин захлопнул дверь перед носом своих ухмыляющихся воинов и заорал:

— Ты зачем околдовала моих лошадей, ведьма?! Ориэлла с трудом подавила улыбку, и от ярости и обиды Харин забыл указания Миафана. Угрожающе замахнувшись, он бросился к волшебнице, но слишком поздно понял свою ошибку. В последний момент она успела перехватить его руку и резко вывернула ее. Кисть пронзила дикая боль, и, потеряв равновесие, Харин ударился головой о стенку.

Насмешливые слова Ориэллы хлестнули его, словно бич:

— Советую быть осторожнее, принц. Миафану не понравится, если ты повредишь его новое тело.

Принц, пошатываясь, подошел к ней. Лицо его было искажено яростью.

— Ты за это ответишь! — выкрикнул он.

— Твой новый хозяин не позволит тебе своевольничать. К сожалению, я хорошо знаю Верховного Мага. Не зли его, иначе пожалеешь об этом, как я сейчас. — В глазах у нее мелькнуло что-то похожее на жалость. — Что он предложил тебе? Отцовский трон? И ты поверил? Ты сам призвал его, несчастный дурак, и вот теперь ты в его власти. Теперь отныне он может распоряжаться твоим телом по своему усмотрению. Не знаю, понимаешь ты это или нет, но ты такой же пленник, как и я.

От этих слов Харин похолодел.

— Ты лжешь! — заорал он. — Мы заключили соглашение. Ты моя пленница, и власти у тебя больше нет. Ты должна знать свое место. Ты должна подчиняться…

— Конечно, Харин, — ласково согласилась Ориэлла. Принц, изумленный ее словами, подозрительно посмотрел на нее.

— Снова ложь! — выпалил он. — Не думаешь ли ты, что я поверю твоим жалким попыткам усыпить мою бдительность и дам тебе возможность сбежать?

Ориэлла рассмеялась ему в лицо:

— Харин, я смотрю, ты еще глупее, чем я думала. Миафан взял Анвара в заложники а у тебя здесь еще Боан и Элизар. Не думаешь ли ты, что я предам Анвара или Нэренилтанет рисковать жизнью Элизара ради меня? Но даже если я пожертвую друзьями, далеко ли я уйду пешком? Если бы я замышляла бегство, неужели я сама распугала бы твоих лошадей?

Харин нахмурился. Как эта женщина умеет все вывернуть наизнанку! Но, несмотря на раздражение, он невольно восхищался ее мужеством. Смог бы он сам так хладнокровно вести себя на ее месте? На мгновение ему стало жаль, что их былой дружбе пришел конец. Почему тогда он не захотел воспользоваться ее волшебством, а теперь согласился принять колдовство худшего рода? Дело в том, признался Харин самому себе, что ему казалось унизительным принять корону из рук женщины. Ориэлла смотрела на него, и взгляд ее был печальным и серьезным.

— Тогда что же ты собираешься делать? — неожиданно мягко спросил принц.

Она красноречиво развела руками:

— Сейчас я ничего не могу поделать.

От этих слов даже принцу стало не по себе.

— Как? Неужели ты позволишь Верховному Магу уничтожить твоего ребенка?

Ориэлла печально покачала головой:

— И я еще спрашивала себя: здесь ли ты сам, пока Миафан владеет твоим телом? — Она пожала плечами. — О Харин, нынешнее положение горестно для меня. Когда-то мы были друзьями, и я помню, скольким обязана тебе. Почему же все так изменилось к худшему?

Против воли Харин был тронут ее печалью. Он уже открыл рот, чтобы как-то оправдаться, — и вдруг словно чьи-то когти вцепились ему в мозг. Его сознание как бы сместилось, и он превратился в беспомощного пленника, загнанного в глубины собственной души, так как Верховный Маг явился вновь, чтобы завладеть его телом.

— Не смей совращать мою марионетку! — гневно прошипел Миафан устами Харина. Ориэлла ничего не ответила, но во взгляде ее появилось отчаяние.

***

Пещера была небольшой, и сейчас, когда в ней оказалось сразу две лошади, да еще и раненый, в ней стало очень тесно. Но по крайней мере трещины в потолке обеспечивали хорошую тягу, а большой камень у входа в случае чего можно было с большим трудом подвинуть, чтобы закрыть пещеру. Впрочем, вряд ли кто в здравом уме рискнет подняться сюда по узкому, опасному выступу. Искальда, уверенно ходившая в горах, с легкостью взобралась по скользкой тропе, но Шианнат едва не сорвался сам, пока доволок сюда раненого и этот проклятый мешок с костями, который казалимцы называют «лошадью». После этого ему пришлось опять спуститься вниз, чтобы уничтожить следы.

Изгнанник вернулся в пещеру смертельно уставшим и еще раз бросил взгляд на ущелье. Слева от него простирались горы и долины, а за горами, на севере, лежали земли Ксандима. Шианнат сплюнул в снег и отвернулся. Справа, из ущелья, донеслись резкие голоса казалимцев.

Вовремя же он их услышал! Собрав последние силы, Шианнат сдвинул камень, закрывая вход в пещеру, и в изнеможении опустился на колени.

У Шианната уже не было сил, но и времени на отдых — тоже. Он на ощупь нашел дорогу к задней стене пещеры. Здесь, как и во всех его убежищах, имелись солидные запасы. В изгнании Шианнат занимался почти исключительно борьбой за выживание. В горах было немало пещер, и в некоторых Шианнат устроил себе пристанища. В каждой из них он сделал запасы сена и зерна для Искальды, собранных в долинах еще давным-давно, когда было лето, а также дров, сушеных ягод и копченого мяса горных баранов. Их шкуры, а также шкуры волков, добытых на охоте, служили ему одеждой. Летом и осенью изгнанник не покладая рук пополнял свои запасы. Труд помогал забыть об одиночестве, а усталость притупляла отчаяние. Однако теперь, с наступлением этой проклятой зимы, пещеры стали единственным средством выжить, и лишь сейчас он понял, какой большой смысл имели его упорство и, как казалось тогда, лишенная особого смысла работа.

Размышляя об этом, изгнанник, наложил дров в очаг, образованный несколькими большими камнями, и с умением, выработанным долгой практикой, развел огонь. Дав лошадям сена, он решил заняться воином, еще не пришедшим в себя. Взглянув на казалимца, Шианнат вновь почувствовал благоговейное изумление.

«Богиня заговорила! Она заговорила со мной!» Эти слова словно музыка звучали в его душе, пока он осматривал раны чужестранца. Он снял с раненого промокшую одежду и завернул его в сухую овчину. Затем осторожно вынул стрелу. Когда Шианнат начал прижигать раны, раскалив лезвие ножа, раненый открыл глаза и начал кричать. Шианнат зажал ему рот ладонью, но тот, корчась от боли, тут же укусил его руку. Однако изгнанник продолжал свое дело, пока крики не затихли. Шианнат не думал, что этот шум привлечет чье-то внимание внизу, но все же вздохнул с облегчением, когда воин снова потерял сознание. Пользуясь случаем делать дело без помех, Шианнат приложил к ране примочку с настоем целебных трав, а потом занялся порезом на бедре.

— Да, приятель, — проворчал он, — пришелся бы удар повыше, и ты бы стал евнухом!

Перевязывая раны, Шианнат наслаждался ароматом целебных трав, заглушившим отвратительный запах паленого мяса. Этот аромат вновь напомнил ему печальный день изгнания. Вслед им летели булыжники, оставляя на теле юноши синяки и ссадины, но когда он поравнялся с камнем, означавшим границу их земли, в воздухе вдруг возник мерцающий свет, и Шианнат увидел перед собой Чайма, ненавистного Эфировидца.

Искальда, еще не утратившая своих человеческих воспоминаний, встала на дыбы и яростно заржала. Шианнат схватил лук и выстрелил, но стрела прошла сквозь тело Чайма, не причинив ему вреда.

— Я сожалею о том, что совершил, — прошептал Эфировидец. Он начертал в воздухе благословение и исчез.

Хотя Чайм и был видением, но узел, который Шианнат нашел у камня, оказался вполне материальным. Там была еда, одежда, а самое главное — мешочки с целебными травами и указаниями по их применению. Хотя изгнанник так и не смог заставить себя простить Эфировидца, у него не раз были причины благодарить Чайма за этот подарок.

Шианнат вернулся от воспоминаний к действительности и приложил холодный компресс к кровоподтеку на виске воина. Этот ушиб мог оказаться самым опасным, но пока оставалось только терпеливо ждать и надеяться на лучшее. «Впервые в жизни, — подумал Шианнат, — моя молитва была услышана». Разве Богиня не явилась ему в образе Черного Призрака гор? Разве она не ниспослала ему испытание? И разве она сама не обратилась к нему с требованием спасти жизнь воина из числа их заклятых врагов? Шианната охватил священный трепет. Может быть, не зря они с бедной Искальдой стали изгнанниками? О Богиня, неужели в этом все же был смысл?

***

Язур с трудом открыл глаза и увидел над собой лицо врага. Так он захвачен ксандимцами! Поборов страх, юноша потянулся за мечом, попытался подняться и громко закричал от боли. Всадник осторожно уложил его и предостерегающе покачал головой.

— Нет. Не надо.

Язур понял эти слова. Все казалимцы, совершавшие набеги на земли Ксандима, немного понимали их язык. Огонь в очаге освещал какую-то пещеру. В пещере пахло лошадьми, но что это за место? И кто этот человек? Судя по одежде и вооружению, это ксандимец, но чем-то неуловимо отличается от тех, кого Язур видел прежде. Кожа его была светлой, лицо — широкоскулым, глаза — серыми, взгляд — настороженным. Кроме того, у незнакомца был нос с горбинкой и черные, слегка тронутые сединой волосы.

Спаситель Язура улыбнулся и протянул ему полную кружку воды. Язур уже знал, что если он пошевелит рукой, то страшно заболит плечо, раненное стрелой. Незнакомец поддержал его голову, а Язур схватил кружку здоровой рукой и жадно осушил. Потом он снова откинулся на теплые шкуры, чувствуя, что страшно ослабел от своих ран. У него было к ксандимцу множество вопросов, но не успел Язур задать хотя бы один, как снова впал в забытье.

Когда он вновь пришел в себя, то сразу почувствовал соблазнительный запах. Незнакомец был тут как тут, и не успел Язур открыть глаза, а он уже протягивал ему миску с бульоном. Он снова осторожно приподнял голову Язура, чтобы тот мог пить, и его нежная заботливость напомнила раненому воину мать, которая так же заботилась о нем, когда он болел в детстве. Мать свела счеты с жизнью, когда ему было пятнадцать, после того как его отец, воин, по приказу царя Ксианга участвовавший в набеге на Ксандим, был убит каким-то ксандимцем.

С проклятием Язур дернулся, не желая принимать пищу из этих ненавистных рук. Бульон пролился на грудь, а плечо пронзила острая боль. Он почувствовал, что кровь сквозь бинт сочится на плече. Бинт? Язур только сейчас обратил на это внимание. Бедро (он помнил, что получил удар мечом, когда бежал из башни) тоже было перевязано. Язур нахмурился. Враг спас его, лечил его, а теперь пытается накормить?

Враг между тем покачал головой.

— Нет, — твердо сказал он, — не надо… — Он произнес непонятные слова и изобразил, как дергался Язур. — Не пленник…

Слово «пленник» Язур узнал, но следующего за ним слова он никогда не слышал. Ксандимец задумался, потом протянул Язуру руку и дружески улыбнулся ему.

Друг? Неужели он хотел сказать «друг»? Язуру и в голову не приходило, что можно подружиться с одним из этих ксандимцев, убийц его отца. Он поморщился и не подал руки, тут же спросив себя, не сделал ли он роковой ошибки. Однако его спаситель снова протянул ему миску с бульоном, и теперь здравый смысл взял свое. «Если я хочу бежать, — подумал Язур, — и помочь друзьям, то прежде всего надо поправиться». Он схватил миску и зло посмотрел на ксандимца, когда тот снова попытался предложить ему помощь. Однако враг оказался превосходным поваром! Язур так жадно накинулся на бульон, что обжег язык. Хотя было противно просить ксандимца об одолжении, но Язур протянул миску за добавкой. Незнакомец, однако, покачал головой.

— Гад! — пробормотал себе под нос молодой воин. Он отвернулся и, закрыв лицо шкурой, притворился, что спит. На самом деле ему нужно было время, чтобы подумать.

В чем дело? Почему этот уроженец Ксандима вопреки своим обычаям заботится о враге? Язур всей душой ненавидел их народ, но представитель проклятого племени спас ему жизнь. Воин беспокойно вертелся, эта загадка не давала ему покоя, да и бедро стало побаливать. А ранили Язура свои, его бывшие товарищи. Проклятие, что за путаница! Не потому ли этот человек спас его? Казалимцы — враги ксандимцев, а он, Язур, — жертва врагов этого незнакомца… Но нет. Даже если он поначалу и не сообразил, кто такой Язур, то потом-то, уже здесь, наверняка должен был признать в нем казалимца. И все же продолжал о нем заботиться. Что за наваждение?

Язуру стало невмоготу. Он открыл лицо и поглядел в глаза своему благодетелю.

— Почему? — спросил он у ксандимца, жалея, что плохо знает его язык. Язур показал на пещеру, на огонь, на перевязанные раны. Незнакомец улыбнулся и снова протянул руку.

— Друг, — повторил он.

Язур был сейчас целиком в его власти, и к тому же этот человек спас его. Заставив себя улыбнуться, он пожал протянутую руку.

— Друг, — согласился он, а про себя подумал: «Пока что друг, ксандимское отродье».

…Вскоре подопечный Шианната снова заснул, но состояние его явно улучшилось, и изгой решил, что теперь можно отдохнуть и самому. Он осторожно встал (потолок в пещере был низкий) и подвигал руками и ногами, чтобы немного размять их. Потом подошел к огню и, заварив чай из сушеных листьев и ягод, поужинал, взяв немного еды из своих запасов.

Искальда тихонько заржала, и Шианнат погладил ее по холке.

— Ну, что ты скажешь о нашем новом приятеле? — спросил он, Кобыла фыркнула, и это было так к месту, что ему пришлось сдержать смех, чтобы не разбудить раненого.

— Да, приятель.., друг.., казалимский ублюдок! Но Богиня велела позаботиться об этом человеке, и Шианнат будет о нем заботиться, пока что будет.

 

Глава 12. «ПЬЯНЫЙ ПЕС»

Все портовые кабачки похожи друг на друга, но «Пьяный Пес» был, пожалуй, самой грязной и опасной забегаловкой в Нексисе. Окна здесь постоянно били во время пьяных драк, и в конце концов их просто заколотили фанерой, а в распивочной вечно воняло дымом и грязью. Пол представлял собой отвратительное месиво из опилок, пропитанных спиртом, а нередко и кровью. Таверна помещалась между портовыми зданиями и складами на северном берегу реки, и одного этого было достаточно, чтобы вызвать у сильного робость, а у благоразумного — желание побыстрее убраться. И даже в этом беспокойном месте «Пьяный Пес» пользовался дурной славой и гордился этим.

Только самые отчаянные осмеливались переступить порог темного и вонючего распивочного зала «Пьяного Пса», а городская стража заглядывала сюда редко. И лишь обитатели «дна», ютившиеся в темных переулках, готовые за пару монет зарезать человека, здесь чувствовали себя как дома. Только несчастные, бездомные, грязные пропойцы, для которых страсть к пиву превратилась в болезнь, постоянно ходили сюда. Только самые опустившиеся, изможденные, увядшие, растерявшие лучших клиентов проститутки пили здесь. Здешними завсегдатаями были только те, кому было нечего терять. И еще — Джарвас. Джарвас сидел в углу у догорающего очага, спиной к стене, у свободного прохода к задней двери. Отсюда недалеко была стойка, и достаточно было махнуть рукой, чтобы человек принес очередную порцию недоваренного, кислого пива. Отсюда хорошо просматривалась вся комната Это было лучшее место в таверне, его место, и права Джарваса на него еще никто до сих пор не оспаривал.

Джарвас отхлебнул еще немного отвратительного пива из грязной кружки и поморщился. От такого пойла, подумал он, и впрямь можно загнуться. Правда, это соображение Джарваса, как и других завсегдатаев таверны, не останавливало. Он был не из тех, кто станет спрашивать себя, зачем ходит сюда. Он знал свой характер и не был склонен к рефлексии. Однако жизнь в городе становилась все хуже, а потеряв брата, Джарвас постоянно пребывал в мрачном настроении. Он приходил сюда, потому что здесь было безопасно — наемники поганых магов сунулись сюда только один раз и тут же пожалели об этом. Он приходил сюда, потому что был здоровенный малый, и хотя сам не искал приключений, но тот, кто имел неосторожность вывести его из себя, обычно расплачивался за это. Посетители таверны старались относиться к нему уважительно, прекрасно зная, что он может быть и хорошим другом, и беспощадным врагом. И( наконец, Джарваса приводило сюда одиночество.

Жизнь нелегка, когда ты уродлив, да при этом еще велик ростом. Джарвас избегал зеркал. Похоже, Боги сотворили его из чего попало и в большой спешке, совершенно не думая о том, что получится. Его руки и ноги были слишком длинными по сравнению с туловищем, а грудь чересчур узкой по сравнению с широкими плечами. О лице лучше и не говорить… Нос чересчур длинный, уши — оттопыренные. Острый подбородок совершенно не гармонировал с широким лбом. У Джарваса были тусклые серо-зеленые глаза, а темные волосы, несмотря на все усилия, вечно казались непричесанными. Мужчины обычно видели в нем угрозу и вызов, а женщины… Ни одна женщина не взглянула на него дважды. При такой внешности трудно ожидать, что у человека будут друзья, но как раз друзья-то у Джарваса были благодаря его душевной щедрости.

Неподалеку от пристани имелось у него и собственное домовладение, состоявшее из двух старых складских помещений и бывшей сукновальни (все три здания примыкали друг к другу). Стояли они на пустыре, на месте бывших трущоб, сожженных по приказу Верховного Мага три года назад, во время Великой Засухи, как потенциальный рассадник чумы. Как раз в то время Джарвас вместе со своим братом Каркасом унаследовал это владение. По правде сказать, Джарвас был удивлен. Его родные тяжким трудом зарабатывали на жизнь, вкалывая на старой барже, и сам он никогда не принимал всерьез рассказов о двоюродном дедушке, который жил отдельно из-за семейной ссоры и будто бы владел недвижимостью где-то на берегу реки. Да и что в этом толку? Кому нужна собственность на том берегу? Раньше, когда порт процветал, когда не было плотин и корабли могли ходить по всей реке, — тогда было совсем другое дело. Но все меняется, и тут уж ничего не поделаешь. Джарвасу было уже под тридцать, когда умер тот двоюродный дед. Сам Джарвас к тому времени уже бросил работу на барже и жил случайными заработками. Потом он начал работать десятником на складе у главы Купеческой гильдии и стал грамотным человеком. Ваннор уважал образование и предоставлял возможность учиться тем, кто хотел.

Купец этот был добрым человеком, несмотря на свою дурную репутацию. Сам в прошлом бедняк, он всегда был готов помочь своим людям устроиться в жизни. Он лично пошел вместе с братьями осматривать наследство, и хорошо сделал. Джарвас с тяжелым сердцем оглядывал заброшенные здания на пустыре, рядом с пожарищем, дырявые крыши, стены, испачканные сажей, окна, похожие на пустые глазницы черепа. Ясно, что двоюродный дед не был богат: эти развалины не стоят ни гроша. Харкас зло выругался, но Ваннор ничего не сказал, а направился к зданию сукновальни и тщательно осмотрел его, осторожно ступая по обломкам камня и дерева.

Джарвас улыбнулся, вспомнив почтенного купца, который несколькими словами изменил тогда жизнь обоих молодых людей.

— Хорошие, солидные постройки, такие не скоро развалятся. Конечно, балки следует заменить, в них завелись древоточцы, но что за здание! Посмотрите, какая прочная кладка, какие толстые стены! Я уверен, и склады такие же. Ну, ребята, вид у вашего наследства сейчас неказистый, но если хотите знать мое мнение, то я скажу так: вам повезло!

Он улыбнулся Джарвасу, выпучившему глаза от удивления. Однако на Харкаса, старшего из братьев, эти слова не произвели никакого впечатления.

— Что ты хочешь этим сказать, достопочтенный? Как такой хлам может принести хоть какую-то пользу?

Ваннор перестал улыбаться и посмотрел Харкасу в глаза.

— Пошевели мозгами, Харкас. Хоть я и член Совета Трех, но не выдам никакой тайны, если скажу, что в нашем городе дела продолжают лишь ухудшаться. Засуха, голод и вызванные этим мятежи должны послужить всем нам уроком. В этом же месте вы будете в безопасности. Стоит только потрудиться как следует, и эти здания превратятся в крепость! А то, что здесь прошел пожар, очень даже неплохо. Зола — это удобрение, ребята. — Он показал на траву, появившуюся на пустыре после вчерашнего дождя. — Вы можете огородить участок высоким забором. Камней тут полно, а на скалах достаточно досок. Балки, конечно, надо заменить, но они еще на многое сгодятся. Водопровод здесь есть, а эти старые красильни, если немного поработать, можно запросто переделать в свинарники. Если выращивать овощи да завести цыплят…

— Прости, достопочтенный, — перебил Харкас. — Ты предлагаешь нам стать фермерами? В сердце этого проклятого города?…

— А почему бы и нет? — весело ответил Ваннор. — Знаете, как я сколотил свое состояние? Благодаря предвидению. Я имел смелость думать иначе, чем мои товарищи, и делать вещи, из-за которых кое-кто утверждал, что я сошел с ума. Но, видят Боги, все это оказалось весьма полезным. Предвидение и воображение

— вот что вам нужно, ребята.

— И еще — деньги! — выпалил Харкас, прежде чем Джарвас успел остановить его. Ваннор усмехнулся:

— О деньгах не беспокойся, Харкас. Я позабочусь, чтобы для начала у вас был кое-какой капитал.

Купец повернулся к Джарвасу и похлопал его по плечу.

— Ты понравился мне, парень, когда работал у меня, и, хотя мне жаль терять хорошего десятника, я знаю, что ты заслуживаешь чего-то большего. К тому же в вашем наследстве скрыты возможности, интересные лично для меня. Так что считайте это бессрочным займом. — Он ненадолго задумался. — С одним, однако, условием. Это домовладение слишком велико для двоих, даже учитывая ваши семьи. И не смотри на меня так, Джарвас. Ты ведь со временем найдешь себе кого-то. И, конечно, самим вам тут не управиться. — Он многозначительно посмотрел на братьев. — Вы ведь знаете, какова участь наших бедняков. Если человек дойдет до крайности, ему одна дорога — в тюрьму. Но будь у них место, где можно было бы найти помощь и заняться надежным делом…

Джарвас сразу ухватился за эту идею:

— Да-да, во имя всех Богов! Они бы помогали выращивать овощи, приводить в порядок здания и могли бы еще подзарабатывать в городе, так что можно было бы покупать то, чего нельзя вырастить здесь. Тут хватит места на десятки семей. Ваннор, это просто замечательно!

Прагматичного Харкаса убедить было труднее, но все же мечта Ваннора начала воплощаться, и «бесполезное» наследство со временем действительно превратилось в надежную, мощную крепость, своего рода феод внутри городских стен, где люди могли получить хлеб, кров и надежду на будущее, где принимали всех бездомных, обездоленных, отчаявшихся…

Джарвасу было горько вспоминать то время. Из троих людей, превративших мечту в действительность, теперь остался он один. Ваннор исчез в Ночь Призраков и возглавил, как потом оказалось, повстанцев, которые поклялись покончить с тиранией Верховного Мага. Джарвас с братом как могли помогали им едой и другими припасами, пока база повстанцев в подземной канализационной сети не была атакована наемниками Миафана. Ангос, их командир, хвастался, что ни один из бунтовщиков не выжил. Во всяком случае, база была разгромлена и там никого не было — Джарвас сам это проверял.

Вслед за Ваннором куда-то пропал и Харкас, — это было одно из таинственных «исчезновений», которые вселяли ужас в сердца горожан. Харкас ушел собирать пищевые отходы (сейчас в городе они превратились в редкость) для своих любимых свиней и больше не возвращался. Было известно, что исчезнувших и на самом деле забирали в Академию, но задавать лишние вопросы было весьма неблагоразумно, и те, кто пытался это делать, в свою очередь, тоже исчезали.

Из-за проклятых колдунов два хороших человека исчезли навсегда, и лишь бедняга Джарвас остался, чтобы продолжать их дело — и кто знает, долго ли ему удастся продержаться, прежде чем до него самого дотянется рука Владыки? Но, во всяком случае, пока «Пьяный Пес» оставался для него местом, куда он мог приходить каждый вечер в поисках нуждающихся в убежище и помощи.

***

Обычно Харгорн не жаловал забегаловки вроде «Пьяного Пса». Пить в таких крысиных норах значило нарываться на неприятности. Но сейчас меченосцу было не до этого. Он решил обшарить все городские кабачки, чтобы собрать для повстанцев сведения о том, что делается в городе, а самое главное — хоть что-то выяснить о Ванноре и его пропавшей дочери. Тем более сейчас он был некредитоспособен: серебро иссякло, небольших средств, полученных от Ваннора, хватило ненадолго. По крайней мере здешние помои должны стоить дешево, подумал ветеран, входя в таверну.

Грязный зал освещался только огнем очага да несколькими тусклыми свечками. Но полумрак этот служил посетителям добрую службу, так как скрадывал жирные пятна на кружках, паутину на низком потолке, трещины на столах, копоть и следы от ударов ножей на стенах. Кроме того, он как нельзя лучше отвечал настроениям сидевших здесь. Как ни мрачен был этот портовый кабак, но посетители его были еще мрачнее.

При появлении воина воцарилось полное молчание. Харгорн тяжелым взглядом обвел распивочный зал и положил руку на рукоять меча, как ему самому казалось, в угрожающей манере. Обычно этого было достаточно, чтобы предупредить возможные осложнения, вот и на этот раз разговоры моментально возобновились, словно все присутствующие неожиданно прониклись к ним небывалым интересом.

Воин чуть заметно улыбнулся. Так-то оно лучше. Он знал этот народ — в любом городе таких хватает. Это были представители городского дна — портовые грузчики, мусорщики, нищие, воришки, стареющие проститутки мужского и женского пола. В таверне было теплее, чем на улице, и относительно безопаснее, чем в темных, узких переулках, где жизни была грош цена, а женская добродетель и того не стоила. Кислое, водянистое пиво было дешевым, а отвратительный на вкус, но оглушающий грог (в крепости которого Харгорн скоро убедился сам) — еще дешевле.

В конце концов, грустно подумал воин, я хотя бы знаю, чего ищу. Ему надо было разузнать как-нибудь, куда все же запропастился Ваннор. Много дней назад они вместе вошли в город, но потом купец настоял, чтобы они разошлись. Ветеран настойчиво убеждал его, что это ошибка, но Ваннор, расстроенный исчезновением своей непутевой дочери, и слышать ничего не хотел.

— Мы гораздо быстрее найдем ее, если будем действовать порознь, — заявлял он в ответ и наконец, улучив минутку, исчез в лабиринте северного порта.

— Проклятый глупец, — пробормотал Харгорн себе под нос, уплачивая прислужнику — коротышке с худым, хмурым лицом, за второй кувшин коричневых помоев. Он предпочел бы грог, но эль можно пить дольше. После того как кончились деньги Ваннора, он сидел на мели. Ему пришлось наняться в телохранители к члену купеческой гильдии Пендралу, жирному, прижимистому, обожающему деньги негодяю с извращенными наклонностями. Он был из тех многочисленных купцов, которые сделали ставку на Миафана, надеясь быстро получить большой барыш за счет бедного, страдающего народа — пока еще можно получать барыши. Ваннору следовало бы выбрать себе какого-нибудь другого спутника, более выдержанного и рассудительного. Молчать, видя гнусную хищность Пендрала, было выше человеческих сил, и Харгорну слишком часто приходилось топить в вине свою ненависть и печаль. Меньше всего ему хотелось привлекать к себе внимание, но сегодня Пендрал выгнал его за то, что Харгорн напился, охраняя склад, и ветеран не смог снести оскорблений от этой спесивой свиньи. Пожалуй, он все же зря бросил этот-кусок дерьма вниз головой в помойную яму, но… Харгорн улыбнулся, несмотря на мрачное настроение. Он готов поклясться всеми Богами, что дело того стоило.

***

В такую сырую темную холодную ночь таверна казалась Тильде на редкость уютным уголком. С тех пор, как Владыка захватил город в свои руки, дела шли плохо, а сегодняшний день был хуже обычного: из-за смертельной непогоды улицы были пустынны. Ледяная мгла вновь вызвала у Тильды приступ сухого, отрывистого кашля, который мучил ее всю эту зиму, и она решила, что с нее хватит — ни к чему рисковать даром отморозить задницу.

У входа в таверну проститутка на минутку остановилась, чтобы поправить нижнюю юбку и привести в порядок мокрые, крашеные рыжие волосы. Она еще не выжила из ума, чтобы заниматься своим ремеслом в «Пьяном Псе». Это участок Делли, а Делли переступит через нее не задумываясь, если речь пойдет о заработке. Однако в их деле очень многое зависит от везения, а ей, с десятилетним сыном на руках, удача сейчас нужна как никогда. Но, едва войдя, Тильда сразу поняла, что этой ночью удачи не жди. Не она одна решила укрыться здесь от жуткой погоды. Казалось, сюда набились все шлюхи и «гомики» Нексиса. На сегодняшнюю ночь было заключено перемирие, и многие проститутки дружески болтали друг с другом. Если бы так было всегда, подумала Тильда, ведь все они сидят в одной лодке. Но она слишком хорошо знала жизнь, чтобы тратить время на несбыточные мечты. Жить-то всем надо, и конкуренция даже в таком большом городе, как Нексис, была жестокой.

Народу было полно и между столами можно было пройти с трудом. Кроме проституток и завсегдатаев. Тильда увидела еще нескольких речников, игравших в кости у огня, а в самом темном углу услышала приглушенные голоса каких-то весьма подозрительных личностей и сразу же отвернулась. Опыт долгой жизни на улице научил ее: чтобы выжить, надо уметь не замечать, чего не надо.

Больше других Тильду заинтересовал седой мужчина в толстом солдатском плаще. Он сидел один и, кажется, видел лишь стоявшую перед ним пивную кружку. На мгновение у Тильды шевельнулась надежда, но, подойдя поближе, она заметила, что плащ его весь в заплатах, а сам он занимается своим пивом с пугающим усердием, явно стараясь забыться. Таких лучше избегать. Стоит им начать, и потом их не остановишь. Тильда вспомнила, что одну ее подругу однажды на всю жизнь покалечил пьяный вояка. Она уже хотела уйти подальше и подсесть к игрокам в кости, чтобы хотя бы выпить грога, как вдруг лицо воина озарилось озорной, совершенно мальчишеской улыбкой. Он сразу так изменился! Тильда была покорена его внезапным обаянием, и к тому же ей стало любопытно. Ну, если она просто поговорит с ним, ничего страшного не произойдет, правда? Она подошла и дотронулась рукой до его плеча.

— Добрый вечер!

Он поднял голову, выругался, и снова уставился на свою кружку, словно Тильда перестала существовать. Потом он провел рукой по глазам и опять стал таким усталым и таким несчастным, что Тильда почувствовала к нему симпатию и жалость. «Остановись, что с тобой?» — предостерегла она себя. Она не раз видела взрослых мужчин, рыдающих над кружкой хмельного напитка, но это обычно никак не затрагивало ее чувств. И все же она попыталась завязать разговор.

— Знаете, кажется, вам нужно с кем-то поговорить, — тихо сказала Тильда.

— Не могу ли составить вам компанию, хотя бы на сегодняшнюю ночь?

На этот раз он грустно посмотрел на нее.

— А, шлюшонка? — По голосу его чувствовалось, что он сильно выпил. — Я знаю, ты сделаешь все, что надо и как надо, но… — Он вывернул карманы и извлек оттуда несколько жалких медяков.

— Пожалуй, я не смогу угостить тебя даже пивом.

— О! — Тильда пошла прочь, чувствуя странное разочарование и сердясь на себя за это. Впервые за несколько лет мужчина заинтересовал ее как человек! «Тильда, ты с ума сошла, — сказала она себе. — Не смей раскисать!» Она повернулась к игрокам, но, пока она теряла время с безнадежным странником, те уже распихали выигранные деньги по карманам и направились к выходу.

— Будь они прокляты, эти вояки, — проворчала Тильда. Что ж, теперь и ей можно уходить. Она не могла позволить себе выпить еще одну порцию.

Но в это время дверь распахнулась и в таверну ввалился десяток наемников, заменивших прежнюю городскую стражу, а вслед за ними — маленького роста толстяк с раскосыми глазами, в шитой золотом одежде купца.

— Вот он! — завизжал коротышка, — тыча пальцем в воина, который заинтересовал Тильду. — Он хотел меня утопить. Немедленно арестуйте мерзавца!

В распивочном зале воцарилась гробовая тишина. Командир кивнул головой, и наемники начали окружать стол, за которым сидел воин. Эта картина напомнила Тильде другую отвратительную сцену, которую она видела однажды в грязных трущобах, когда стая злобных уличных собак накинулась на беззащитного ребенка. Но этот человек не был похож на беззащитного ребенка. Может, он и нетвердо стоял на ногах, но зато наверняка хорошо владел мечом.

Тильда успела заметить, что неизвестных, притаившихся в углу, словно ветром сдуло. Их примеру решили последовать и другие. Комната быстро опустела, словно по волшебству, и даже прислужник куда-то скрылся. Тильда сочла за благо тоже убраться, покуда стражники заняты воином. Она тихонько встала со стула и стала красться к выходу.

Тильда не хотела этого делать, но словно какая-то сила заставила ее вопреки здравому смыслу оглянуться. Наемники бросились вперед, но их мечи обрушились лишь на невинный кувшин с пивом, потому что их противник успел пригнуться, а потом кинулся им под ноги, сбив с ног двоих нападавших. Тильда уже собралась бежать, но вновь обернулась, услышав предсмертный вопль. Один из наемников валялся на полу, а в животе у него торчал нож, брошенный странным воином. Тильда так и ахнула. Что же это за человек? Она знала, что он сильно пьян, но движения его были столь быстрыми и точными, что она едва успевала следить за ними.

Остальные наемники были явно напуганы. Никому не хотелось первым приближаться к такому противнику. Они стали полукольцом вокруг неизвестного, который занял выгодную позицию в нише — спиной к стойке.

— Ну, — поддразнил он их, — кто из вас, сукины дети, хочет быть следующим?

Увидев его ловкость и быстроту реакции. Тильда стала уже сомневаться, так ли уж он пьян, как ей показалось, но тут вдруг она увидела, что прислужник выбрался из-за стойки с коротким мечом в руке и уже приготовился нанести удар незнакомцу. Он поднял руку…

— Сзади! — завопила Тильда. Воин успел вовремя увернуться, и меч просто скользнул по его щеке, но сам он тут же исчез из поля зрения Тильды, окруженный противниками. Однако и для самой Тильды дело теперь осложнилось. Она сделала то, чего боялась больше всего, — привлекла к себе внимание. Кто-то схватил ее сзади, выкручивая руки.

— Ты арестована, сука, за то, что помешала работе городской стражи! — услышала она грубый голос. Руки заломили так, что Тильда закричала от боли. Внезапно она заметила мелькнувшую тень и услышала характерный звук, сопровождающий сильный удар. Руки, державшие ее, разжались так внезапно, что она пошатнулась, но тут же ее подхватила другая пара рук. Тильда обернулась и увидела перед собой самое уродливое из всех известных ей лиц.

— Джарвас! — воскликнула она радостно, а тот, кто напал на нее, шатаясь, прислонился к стене обхватив лицо руками.

— Я думаю, это отучит его нападать на женщин, — сказал Джарвас, усаживая ее на стул в безопасном углу. Потом он схватил тяжелое полено, лежавшее возле очага, и устремился в схватку.

Незнакомец держался с трудом. Его левое ухо было почти отсечено ударом меча, и плащ заливала кровь. Он стоял на том же месте, но Тильда видела, что он слабеет. Казалось, еще немного, и…

Тут на стражников налетел Джарвас, размахивая своей дубиной, словно тяжелым мечом. Ближайшие наемники, не ожидавшие такого нападения, как кегли, повалились на пол. Другие же повернулись к нему, намереваясь быстро покончить с этим сумасшедшим, который осмелился напасть на вооруженных мечами людей с какой-то деревяшкой в руках. Это была их ошибка. Увидев, что ему пришли на помощь, воин обрел второе дыхание, и словно тигр набросился на врагов.

Джарвас между тем колотил врагов по головам и по рукам, ухитряясь в то же время увертываться от клинков. Похоже, эти двое начинали одерживать верх над стражниками. Но тут Тильда заметила, что эта толстая жаба — купец, который и заварил всю кашу, крадется к двери, явно собираясь позвать на помощь. Пыл битвы вдруг захватил и Тильду. Она схватила стул и, оказавшись за спиной Пендрала, что было сил ударила его по голове. Ветхий стул треснул, но толстяк упал как подкошенный. Тильда в восторге завопила и, схватив другой стул, набросилась на остальных стражников, молотя своим оружием направо и налево.

Однако это было легко до тех пор, пока они не сообразили, что их противник — не воин и не верзила, а всего-навсего женщина. И когда наемники повернулись, наступая на Тильду, у нее все похолодело внутри: она поняла, что взяла на себя чересчур много.

— Ты что, спятила? — Чья-то сильная рука отбросила ее в сторону, и вовремя, ибо меч опустился как раз на то место, где она только что стояла. — Убирайся, дура, и не лезь в это дело! — Джарвас отшвырнул ее с такой силой, что она упала, а сам вернулся к своему занятию. Потирая ушибленное место. Тильда поднялась, благодарная за то, что ее снова спасли, но странно раздраженная грубостью Джарваса. Она же все правильно делала до этого момента, подумала Тильда, и стала искать глазами еще один стул, но схватка уже завершилась.

— Славная была драка! — Воин улыбнулся Джарвасу и сам рухнул на пол, рядом с телами своих врагов.

— А, чтоб тебе… — Джарвас повернулся к Тильде. Он нахмурился, но через мгновение лицо его прояснилось. — Тильда, кажется? Я должен забрать его к себе. Об этой схватке обязательно станет известно, и нам сейчас опасно оставаться здесь или на улице. — Он подумал немного. — Боюсь, тебя это тоже касается. Ты увязла в этом деле так же, как и мы.

Тильде снова стало страшно.

— Но не могу же я идти с вами! У меня есть сын. Как он будет без меня? И должна же я как-то зарабатывать на жизнь…

Джарвас сурово посмотрел на нее и покачал головой.

— Только не в Нексисе. Теперь нельзя.

 

Глава 13. ПЛАЧ ИНКОНДОРА

Шиа с трудом пробиралась по дороге, усеянной битым камнем, и лапы у нее были изранены до крови. На фоне могучих утесов огромная пантера казалась маленькой и хрупкой. Шерсть ее свалялась, бока запали, морда покрылась струпьями. В зубах она сжимала Жезл Земли.

— Великие Боги! Шиа! — вскричал Анвар, не в силах видеть страдания огромной кошки.

Она подняла на него свои желтые глаза, которые теперь казались тусклыми и угасшими.

— Что тебе надо? — спросила она, не останавливаясь.

— Великие Боги! Шиа, где ты? С тобой все в порядке? Что случилось?

Шиа зарычала бы, если бы ей не мешал Жезл.

— Разве похоже, что со мной все в порядке? — фыркнула она. — А на твой второй, не менее глупый, вопрос отвечу: эта штука, которую я тащу, постепенно убивает меня. Но того, о чем она думает, ей, по-моему, не добиться. А она таки думает — хотя и не в обычном смысле. Скорее это похоже на стихию: если не можешь овладеть этой штукой, она старается разрушить тебя. Ну, вы, маги, это лучше знаете.

А что до того, где я, то я там, где мне следует быть. Ориэлла просила принести тебе эту несчастную штуку, чтобы ты мог бежать из Аэриллии и помочь ей…

Внезапно серебристый туман наполнил долину, и Анвар перестал видеть Шиа…

— Но ты-то что здесь делаешь? — донесся из тумана ее голос. — Сейчас же прекрати эту ерунду и возвращайся обратно в свое тело! Не хватает еще дотащить это колдовское изобретение до Аэриллии и найти тебя мертвым! Не смей подводить Ориэллу. Ты ей нужен…

И вот уже не стало ни Шиа, ни долины. Остался лишь густой серебристый туман. Внезапно он прояснился, и Анвар увидел Ориэллу. Она, сгорбившись, сидела у огня в верхней комнате Башни Инкондора, и поза ее выдавала глубокое уныние. Анвар устремился к ней, желая утешить ее.

— Ориэлла! — крикнул он, но, лишенная волшебной силы, она не могла услышать его. Через минуту она подняла голову, словно вглядываясь куда-то, и Анвар увидел у нее на лице синяк, оставшийся после Миафановых побоев. Юноша задрожал от ярости. Да, да, необходимо бежать и спасти ее.., но как? Что сказала ему Шиа? Возвращайся в свое тело… Дотащить это колдовское изобретение до Аэриллии и найти тебя мертвым…

Только сейчас до Анвара дошел смысл ее слов. «Неужели со мной случилось именно это? Но мне нельзя сейчас умирать!» Он заметался в поисках выхода из проклятого тумана, пытаясь вспомнить, где же его тело, и с ужасом почувствовал свое бессилие. «О Боги, я не могу выбраться… Помогите мне, кто-нибудь.., помогите!..»

— Пойдем-ка со мной, да побыстрее, парень! — услышал он знакомый голос, звучавший сейчас тихо и мрачно, и страх уступил место надежде. Воспоминания о давней дружбе согрели его сердце, и вместе с надеждой пришла нежданная радость.

— Форрал! Это ты… Но ведь ты же…

— Да, я мертв. И ты уже на волосок от этого — вот почему я могу говорить с тобой.

Анвар уже почти различал сквозь туман неясные очертания сильной фигуры воина и даже, как ему показалось, разглядел улыбку на полускрытом туманом лице.

— Пошли, парень, надо поскорее возвращаться, пока не обнаружили, чем я тут занимаюсь. Мне, знаешь ли, не полагается делать подобных вещей! — Анвар услышал знакомый смешок и, даже не видя лица Форрала, подумал, что сейчас у того загорелся в глазах прежний огонек. Сильная рука стиснула его запястье. «Как это может быть, если мы оба умерли», — мелькнула у Анвара дикая мысль, и тут же все закружилось у него перед глазами, и вдруг он очутился уже в пещере и увидел собственное изможденное лицо, покрытое лихорадочным румянцем на щеках. Его тело было укрыто шкурами, а рядом, положив руку ему на грудь, туда, где было сердце, стоял на коленях кто-то из крылатых.

— Возвращайся поскорее, у тебя мало времени! — донесся до него голос Форрала. Анвар не видел воина, но тяжелая рука его обняла мага за плечи. — Ради всех Богов, парень, — умоляюще сказал Форрал, — береги Ориэллу!

***

Голова у Анвара раскалывалась, его тошнило, во рту пересохло. Тело болело, словно после побоев. Он попытался подняться и обнаружил, что на него с тревогой смотрит какой-то крылатый человек, молодой, с куцыми шелковистыми светлыми волосами и белыми крыльями. У входа в пещеру стоял крылатый воин, одетый в черное.

— Что… — сухость во рту мешала Анвару говорить. Дышать тоже было тяжело. Он закашлялся, и грудь пронзила острая боль. Анвар почувствовал, как чья-то рука поднимает ему голову и к губам его поднесли кружку. Он жадно припал к ней, и мучительная жажда постепенно отпустила. Он снова хотел заговорить, но ему не дали этого сделать.

— Тише, тише. Побереги силы. Ты был в бреду, в лихорадке, после трудного путешествия и перенесенных лишений. Ты заразился легочной болезнью и был на волосок от того, чтобы отправиться на небо…

Анвар вздрогнул. Как это ни называй, но речь шла именно о смерти. Какое-то смутное воспоминание шевельнулось у него в голове, но крылатый врачеватель заговорил вновь.

— Я должен покинуть тебя, но я разжег огонь, и оставляю тебе бульон и запас дров. Во что бы то ни стало ты должен поддерживать здесь тепло. В этой фляжке ты найдешь лекарство от кашля. Я вернусь, как только смогу. — С этими словами он улетел, и Анвар удивленно поглядел ему вслед.

***

Из всех чувств, дарованных человеку, в мире Черной Птицы осталась, кажется, одна только боль, и боль эта давила ее так, что трудно было пошевелиться. Открыв глаза, она увидела ножку ночного столика, а возле этой ножки — кровь, много крови. А в крови валялись черные перья и обломки косточек. Черную Птицу вырвало, и она отвернулась. От этого движения боль вспыхнула еще острее, и девушка пожалела, что не может снова потерять сознание и забыть об ударах, крушивших ее крылья… Забытье было бы спасением. Черная Птица поймала себя на мысли, что желает объятий смертной тьмы так же страстно, как раньше — объятий Харина… Она засмеялась бы горьким смехом, если бы не боль. Черный Коготь опять обманул ее. Зная его утонченную жестокость, она должна была догадаться, что ее смерть нужна ему в последнюю очередь. В последнюю — то есть после долгих мучений.

Но какие мучения могут быть горше той судьбы, которая некогда привела Инкондора к такому печальному концу? Она больше никогда не сможет летать. Необъятная ширь небес отныне навсегда недоступна ей. О, до чего же хитер этот мерзкий Жрец! Взяв ее в жены, он может захватить власть, но она останется королевой и будет представлять собой для него постоянную угрозу, а он едва ли смог бы держать ее в заточении. У Черной Птицы, как и у прежней королевы, было много сторонников в Цитадели. Но, искалечив ее, он решил эту задачу. Черная Птица была последней из рода королевы Пламенеющее Крыло, но, неспособная летать, она никогда не получит доступа к правлению: это нарушение закона их народа. Пока у Жреца не родится наследник, он сможет остаться регентом при полностью зависимой от него наследнице престола, а для народа же главное — формальное продолжение королевского рода. Когда это произойдет, она уже не будет нужна Верховному Жрецу.., если только он не захочет оставить ее в живых ради собственного развлечения.

Черная Птица затрепетала. В живых? То есть калекой, предметом насмешек или, хуже того, жалости? И тут ее осенило, и на этот раз она рассмеялась искренне, почти торжествующе. О, да ведь она еще может расстроить ему все планы. И как прекрасно, что этот способ совпадает с последним оставшимся у нее желанием.

Для малейшего движения теперь, казалось, требовалась целая вечность. «Мама, как больно! Помоги мне!» Комната поплыла перед глазами. Черная Птица закусила губу и постаралась дышать как можно глубже, пока в глазах у нее вновь не прояснилось. И тут она явственно услышала вой ветра в шпилях храма. «Плач Инкондора», — так называл этот звук ее народ. Этот кошмарный храм был построен в память его падения и в назидание потомкам.

«Плач Инкондора»… Лишь теперь Черная Птица поняла, какая глубина душевной боли выражалась в этом ужасном звуке. Она смотрела, как ее рука, словно чужая, дюйм за дюймом, несмотря на боль, приближается к ножке ночного столика. Наконец пальцы ее сомкнулись вокруг гладкого дерева. Хорошо. Ножки у этого столика всегда были неустойчивыми, их, видно, приходилось закреплять, и это раздражало еще ее маму. Черная Птица собрала свою волю и стиснула зубы. «Только не отступай! Не смей отступать, принцесса Небесного Народа!» — приказала она себе и, собрав все силы, потянула за ножку. Она пронзительно закричала от боли. В глазах у нее потемнело, но она крепилась изо всех сил, повторяя все проклятия, которым научилась от Ориэллы. Когда боль немного утихла, Черная Птица снова открыла глаза. Хрустальный бокал разбился при падении, но крепкая ножка с острым сколом уцелела, как она и надеялась.

Сначала Черная Птица хотела заколоться, но, во-первых, тело ее плохо повиновалось ей, а во-вторых — и это самое главное, — сердце у детей Крылатого Народа было хорошо защищено толстой и прочной грудной костью, к которой крепились мощные мускулы их сильных крыльев.

«О, Отец Небес, за что меня лишили крыльев?»

Лишь теперь Черная Птица дала волю слезам. Она оплакивала утраченную навеки радость и свободу полета, азарт погони, бескрайний простор неба и чудесные краски, меняющиеся в разные часы дня… И пьянящее, давно забытое великолепие заката вдруг ослепило Черную Птицу. Она схватила отбитую ножку бокала и острым концом стала вскрывать вены на другой руке…

***

…Сидя в своей келье в подвалах под Храмом Иинзы, Сигнус читал — во всяком случае пытался это делать. Ветер по-прежнему был сильным, и жуткий вой был слышен даже здесь, в келье молодого жреца-врачевателя. Проклятый «Плач Инкондора»! Еще немного, и он, пожалуй, сойдет с ума от этих ужасных звуков. Может, это и еретические мысли, но хорошо бы, создатели Храма подумали о бедных жрецах, живущих внизу.

Но не только звуки «Плача» беспокоили молодого врача. Хватало у него и собственных тревог. Главная врачевательница Эльстер тоже лечила покойную королеву и наверняка узнала по кое-каким признакам действие яда, который он давал королеве по приказу Черного Когтя. Грозные взгляды Эльстер и сила, с которой ее железные пальцы сжимали порой его руку, давали юноше основание считать, что она поняла все. Но глубокое почтение к своей прежней наставнице заставляла Сигнуса молчать. Одно лишнее слово — и ей конец. Столица была полна шпионов Черного Когтя, и у Верховного Жреца повсюду были уши.

Именно из-за Эльстер Сигнус сменил карьеру гвардейца при Храме на «поприще света», как Крылатый Народ называл искусство врачевания. В те времена он был беззаботным отпрыском знатного рода, который, как и полагалось в кастовом обществе столицы, поступил на службу в Гвардию жрецов

— отборные части крылатых воинов. И служба его шла успешно — до того дня, когда он едва не погубил своего лучшего друга, гвардейца Солнечное Перо. Это случилось во время учений, из-за безответственности самого Сигнуса. Они столкнулись в воздухе, но Сигнус сумел сманеврировать и не поплатился за собственное легкомыслие, а его друг потерял сознание во время столкновения и упал на горный склон. Потрясенный Сигнус вместе со своими товарищами в молчании стоял над безжизненным телом друга, когда явилась по срочному вызову магистр Эльстер, маленькая старушка с морщинистым лицом, обрамленным темными, с проседью, волосами. С почти суеверным ужасом увидел Сигнус, как она, склонившись над Солнечным Пером, стала вдувать дыхание жизни в его легкие до тех пор, пока он не начал дышать сам.

Солнечное Перо выжил, а Сигнус счел это чудом. Эльстер избавила его от горя и от бремени вины. Он стал относиться к старой врачевательнице почти с благоговением. Теперь ему казалось, что спасать жизни — гораздо более достойное дело, нежели губить их, чему его обучали в гвардии. Но Эльстер не поверила в серьезность его нового призвания. Лишь когда он ушел в отставку из гвардии и был отвергнут своей семьей, целительница неохотно согласилась взять его в ученики. Ей казалось, что ему вскоре надоест кропотливое и долгое обучение, но Сигнус доказал на деле, что она ошибалась, а потом сумел добиться даже ее восхищения. Однако когда пришла эта свирепая зима, он сменил старую целительницу на нового, куда более зловещего наставника.

Белая Смерть пришла в горы, и Крылатый Народ стал гибнуть. Население Аэриллии постепенно вымирало от холода, болезней и лишений, и молодой врач остро переживал свое бессилие. Все его искусство, которым он прежде так гордился, оказалось неспособным справиться с новой бедой. Он стал сомневаться в себе, и все чаще впадал в черное уныние. В отчаянии Сигнус ухватился за последнюю надежду. Изверившись в своем ремесле, он постепенно поверил, что Верховный Жрец каким-то образом восстановит былое могущество Крылатого Народа, и тогда станет возможно совершать легендарные чудеса исцеления, о которых говорят древние летописи. Черный Коготь оплел молодого врачевателя паутиной хитроумных доводов и радужных перспектив, пока не убедил его, что для достижения высшей цели все средства хороши.

Юный лекарь возложил все свои силы на алтарь беспощадных планов Верховного Жреца, но смерть королевы потрясла его. Она отчаянно боролась за жизнь, и последние дни ее были мучительны. Сигнус сам был свидетелем ее предсмертных страданий — и все же она нашла в себе силы перед самым концом проклясть Черного Когтя.

В тот же вечер, пользуясь суматохой, вызванной смертью королевы, Сигнус незаметно улетел, несмотря на непогоду, за пределы Аэриллии, в горы. Там в одиночестве он впервые задумался о последствиях своего союза с Верховным Жрецом, но даже теперь, по прошествии многих дней после той страшной ночи, он не мог найти ответов на укоры собственной совести.

Сигнус помрачнел. Слухи, несмотря на все усилия Черного Когтя пресечь их, расползались по столице. Вот и молва о плененном колдуне и его подруге, заточенной в Башне Инкондора, наверняка шла прежде всего от тех, кто сам участвовал в этом деле. И все же Сигнус был поражен, когда магистр Эльстер сообщила ему, что его срочно вызывают для лечения пленника.

— Я отправилась бы сама, — холодно добавила она, — но Верховный Жрец запретил мне это. — Она бросила на молодого врача пронзительный взгляд, полный гнева и сердечной муки. — Во всяком случае, я надеюсь, ты сделаешь все, что можешь. — Она снова сурово посмотрела на него, и молодой врач похолодел. Эльстер не скрывала своего осуждения, а ему было мучительно думать, что она не доверяет ученику. Однако он сделал все, что мог, и для своей старой наставницы тоже. Снедаемый чувством вины, он сообщил Черному Когтю, что для врачевания пленника его, Сигнуса, скромного умения недостаточно и понадобится помощь магистра. Он надеялся таким образом обеспечить ее безопасность: после смерти королевы у него были все основания тревожиться за судьбу наставницы. Кто знает, что грозит ей, если она позволит себе усомниться в законности власти нового короля.

Дверь распахнулась, и Сигнус вскочил как ужаленный. В келью вбежал смертельно бледный храмовый гвардеец.

— Скорее, — закричал он, хватая врача за руку. — Принцесса.., магистр срочно нуждается в твоей помощи!

Сигнус чуть не заплакал, увидев Черную Птицу, такую несчастную и беспомощную, лежащую посреди забрызганной кровью комнаты. Лицо ее покрывала смертельная бледность, а на левом запястье зиял глубокий порез. А ее крылья… О Отец Небес! Только окровавленные перья и кости остались от них. Сигнус почувствовал горячее желание свернуть Верховному Жрецу шею.

— Возьми себя в руки! — услышал он резкий голос Эльстер. — И помоги мне поднять ее. Мы должны успеть до того, как она придет в себя. — Целительница говорила сухо, по-деловому, но по ее серому лицу Сигнус понял, что она чувствует в этот момент.

К облегчению молодого врача, пока они переносили ее на кровать, Черная Птица не издала ни звука.

— Укрой ее получше, — пробормотала Эльстер. — После шока и большой потери крови ей необходимо тепло. — Она кивнула на небольшую железную печурку для кипячения инструментов. — Проку от этой штуки мало, но все же… — Она осмотрела запястье Черной Птицы. — В другой ситуации я поручила бы это дело тебе, но ее вены в таком состоянии, что дорога каждая минута.

Сигнус отставил печурку, в которую он клал растопку, и в ужасе посмотрел на Эльстер.

— Принцесса пыталась покончить с собой?

— А как ты думаешь? — буркнула она, промывая рану обеззараживающим раствором. — Посмотри, что эти скоты сделали с ее крыльями! — Сигнус впервые видел, чтобы эти уверенные руки, руки хирурга, дрожали. — К тому же, — продолжала Эльстер язвительно, — она не принцесса, а королева, и мы должны постоянно иметь это в виду. — Как настоящий мастер, она быстро овладела собой, и Сигнус невольно позавидовал ее самообладанию. Она снова обратилась к молодому врачу:

— А теперь твоя задача восстановить ей крылья прежде, чем бедняжка придет в себя. Собери все кусочки, сшей их и зафиксируй. Может, королева и не будет больше летать, но пусть меня сбросят с крыши Храма Иинзы, если я решусь на ампутацию. Бедная девочка и так перенесла достаточно страданий.

Представить себе, что у самой королевы Крылатого Народа вместо крыльев останется два обрубка, — это уже было слишком для Лебедя. Он едва успел добежать до окна, и его вырвало.

— Ну-ка, возьми себя в руки, мальчишка! — заорала на него Эльстер. — Врач ты или нет? — Невероятным усилием воли Сигнус справился с собой. Он долго пил воду из кожаного мешка, после чего окунул руки в обеззараживающий раствор и взялся за тяжелую, кропотливую, изнурительную работу — собирать по кусочкам искромсанные крылья Черной Птицы.

***

— Отличная работа, парень! Я и сама не смогла бы сделать аккуратнее.

Услышав эти слова, Сигнус словно очнулся и с трудом поднял голову. Шея двигалась с трудом, в глаза будто засыпали горячий песок, пальцы не слушались. В комнате горели свечи и газовые лампы, а небо за окнами было темно-синим, почти ночным, и он с изумлением понял, что это не вечерние сумерки, а предрассветные.

А Эльстер осунулась, глаза ее покраснели, но она с радостной улыбкой показывала на крыло, лежащее перед ним. Сигнус тоже посмотрел на него и не поверил своим глазам. Усталость сняло как рукой. «Неужели сам это сделал?» — с радостной гордостью подумал он. Крыло получилось совсем как настоящее. Кости он скрепил с помощью лубков, а обрывки мышц и кожи снова сложил в нужном порядке и сшил сотнями мельчайших стежков. Да, крыло было почти прежним. Но некоторые косточки восстановить не удалось и несколько маленьких лоскутков кожи он так и не смог найти. Мускулы едва ли снова будут двигаться как следует, и пока невозможно сказать, восстановится ли кровообращение в заново сшитых сосудах. От всего его кропотливого труда пока что мало толку. Сигнус почувствовал, как радость уступает место сомнению, и отвернулся.

— В конце концов все это зря, — с горечью сказал он. — Она ведь все равно никогда не сможет летать.

Эльстер, которая заканчивала столь же ювелирную работу по восстановлению второго крыла, покачала головой.

— Ну, конечно, — тихо ответила она. — К чему терять столько времени? Королева не сможет летать — и какая разница, если она еще и изуродована?

Сигнус почувствовал, что краснеет.

— Я не подумал об этом, — признался он.

— Вот поэтому я — магистр, а ты — нет. Есть два качества, без которых нет хорошего врача, — мастерство и сопереживание. Сопереживание — обязательная вещь в нашей профессии.

Сигнус кивнул, понимая мудрость этих слов.

— Но, магистр, — спросил он, — что же будет, когда она придет в себя и поймет правду?

Эльстер показала на перевязанную руку Черной Птицы.

— А ты думаешь, она еще ничего не знает? Он покачал головой:

— Пожалуй, знает очень хорошо. Пока я работал, я все время думал: что, если бы это случилось со мной? И я понял, что если бы я навсегда лишился возможности летать, то не захотел бы жить. И мне показалось, что для спасения ее жизни я должен сделать так» чтобы она снова могла летать на этих крыльях, иначе все это впустую. Учительница положила ему руку на плечо:

— Я знаю. Я видела, как ты работал. Твое лицо выражало отчаянную решимость, и мне было больно за те страдания, которые ты испытал. Но рано или поздно каждый врач сталкивается со случаем, когда все его искусство бессильно. Только сам Иинза может вернуть ей способность летать. Может быть, правильнее было бы даже дать ей умереть, как она сама того хотела. Но этого нельзя допустить. Теперь, когда Пламенеющее Крыло мертва, королевой должна стать эта несчастная, покалеченная девушка… Да, должна, потому что… — Она осеклась, но через мгновение продолжила:

— Потому что нашему народу нужен правитель. Кто-то должен сделать так, чтобы она это поняла, и, к сожалению, кроме нас некому выполнить эту миссию.

Сигнус открыл было рот, но после убийства королевы и того, что сделали с ее дочерью, сказать ему было нечего. Смерть королевы была целиком на его совести: и благодаря его заблуждению Черная Птица потеряла мать и стала калекой — и королевой.

Неожиданно глаза его наполнились слезами. Он закрыл лицо руками и прошептал:

— Я раскаиваюсь! Видят Боги — я раскаиваюсь!

— Конечно, ты должен чувствовать раскаяние, но этого мало, — сурово сказала Эльстер. — Лишь одному Иинзе известно, каким образом ты, целитель, самый талантливый из моих учеников, стал орудием великого зла! Почему, владея таким искусством, ты вдруг стал разрушать, вместо того чтобы исцелять?

На Сигнуса вновь обрушились сомнения, отчаяние и чувство бессилия, овладевшие им, когда эта страшная зима пришла в его страну.

— Ты говоришь, я владел искусством? — вскричал он. — Но если бы от этого искусства была хоть какая-то польза, я смог бы спасти их. Но я не смог, Эльстер, мой народ надеялся на меня, а я подвел его! А если твоя наука не принесла добра, то что же мне оставалось? Я так старался сделать хоть что-то, и Черный Коготь стал моей последней надеждой.

Сигнус посмотрел на свою наставницу и увидел слезы в ее глазах.

— О несчастный глупец, — прошептала она, — бедный слепой юнец! Почему же ты не поделился со мной своими сомнениями? Милый мальчик, не было еще на свете врачевателя, которого хотя бы однажды не одолевали такие мрачные мысли. В мире существует многое, против чего мы бес"» сильны при всем своем желании. Но это не основание, чтобы вставать на путь зла.

Мир покачнулся у Сигнуса перед глазами.

— Я не знал этого, — прошептал он. — Наставница, я не осмеливался делиться с тобой своими сомнениями. Ты так неохотно приняла меня в ученики, и я не думал, что ты поймешь меня.

Упав на колени, он дрожащей рукой протянул ей свой кинжал, и собственный голос показался ему чужим.

— Возьми мою жизнь, молю тебя! Ибо только кровью смогу я расплатиться за то зло, которое совершил, и смыть это пятно с моей совести. — Закрыв глаза, Сигнус стал ждать последнего удара.

— О нет, мой мальчик, это весьма возвышенная, но все же слабость. — Услышав горький смех наставницы, Сигнус в изумлении открыл глаза. Эльстер взяла у него кинжал и, не успел он и глазом моргнуть, выбросила его в окно.

— Смерть — слишком легкий выход, а ты вполне способен жить, страдать и отвечать за свои поступки, как любой из нас. — Она сурово посмотрела на пораженного ученика. — Может быть, вся жизнь уйдет на то, чтобы исправить зло, которое ты причинил бедной девушке, и поэтому лучше начать немедленно.

Она подняла его с коленей и заглянула ему в глаза.

— Но, конечно, это в том случае, если твое раскаяние искреннее. Если ты, Сигнус, сохранил хотя бы тень верности Верховному Жрецу после того, что он совершил, тогда тебе лучше держаться подальше от королевы! Я узнала яд, от которого умерла Пламенеющее Крыло, — тут глаза ее вспыхнули, — и поняла, что в смерти ее виновен ты. Так что если ты по-прежнему на стороне Черного Когтя

— ты не должен общаться ни с одним достойным существом, не говоря уж о королеве Крылатого Народа.

Сгорая от стыда, молодой врач отвел взгляд.

— Я навсегда порвал с Верховным Жрецом, — пылко сказал он, — и я сделаю все, что ты скажешь, чтобы доказать это.

— Отлично сказано, парень, — ответила она. — Но слова — это только слова. Я хочу, чтобы именно ты ухаживал за Черной Птицей, чтобы ты стал ее постоянным собеседником, утешителем и другом. Она не хочет жить, Сигнус, и ты должен переубедить ее в этом.

Сигнус тяжело вздохнул:

— Пожалуйста, Эльстер, попроси об этом кого-нибудь другого. Что я скажу ей? Как посмотрю ей в глаза, если я виноват в смерти ее матери?

— Это плохо! — жестко ответила Эльстер. — Ведь чем труднее задача, тем больше возможность искупления. А если твои страдания кажутся тебе чрезмерными, то попробуй поставить себя на ее место.

Эти жесткие слова принесли Сигнусу просветление. Он поклонился ей.

— Я постараюсь, Эльстер, — прошептал он.

— Не надо стараться, надо выполнять, — возразила она сурово. — Сейчас жизнь этой девушки в твоих руках. Не усугубляй же того зла, которое ты уже причинил. — Она слегка улыбнулась. — И если это утешит тебя, то я верю в тебя, Сигнус.

— Не понимаю только, почему, — пробормотал он со вздохом и взглянул на Черную Птицу. — Но я обещаю, наставница, сделать все, чтобы оправдать твое доверие.

— Слава Иинзе — мой ученик вернулся ко мне! — Эльстер обняла молодого целителя. Она сочувствовала его душевной боли, но знала, что эта боль означает пробуждение совести. Она была очень огорчена, когда он связался с Черным Когтем, и потрясена его ролью в убийстве королевы. Эльстер готова была возненавидеть юношу, но она хорошо знала натуру Крылатого Народа и понимала слабости своих соплеменников. Все обстояло не так уж просто, и целительница не считала Сигнуса безнадежно падшим, а раз так, то была обязана «попытаться вернуть его к истинным ценностям. Достаточно было дать ему понять, сколько добра он может принести своим искусством… И кроме того, хотя она ни за что не призналась бы в этом, он ей нравился.

Эльстер отстранила Сигнуса и сказала:

— Ну, а теперь иди, поешь да позаботься, кстати, чтобы и мне прислали чего-нибудь. И постарайся не попадаться на глаза Верховному Жрецу, пока на твоем лице так ясно написаны твои чувства. Сегодня ты хорошо поработал, но, увы, для нас, врачей, нет отдыха. Еще один твой пациент ожидает тебя в пещере. Сигнус охнул:

— Я же совсем забыл про колдуна!

— Тише, не так громко, — предостерегающе заметила Эльстер.

— Но я же забыл предупредить тебя, наставница, — ответил он, понижая голос. — Я сказал Черному Когтю, что для лечения колдуна моего искусства недостаточно, на тот случай, если бы Жрецу пришло в голову избавиться от тебя, после того как ты поняла, что случилось с королевой Пламенеющее Крыло.

Эльстер была поражена:

— Так ты побеспокоился обо мне? — Она сама удивилась тому, сколько это значило для нее, и тут же одернула себя, недовольная собственной сентиментальной глупостью. Справившись со своими чувствами, она вновь обратилась к ученику:

— Так это правда?

— Что? — не понял тот.

— Что для этого мало твоего весьма немалого искусства?

— Нет… Хотя была минута, когда мне самому так казалось. У него была лихорадка, вызванная, конечно, холодом, перенесенными лишениями и дурным обращением. Я даже опасался за его жизнь, но теперь она в безопасности. — Впервые за эту долгую, тяжелую ночь Сигнус позволил себе улыбнуться.

Эльстер тоже улыбнулась ему:

— Что ж, пойди займись своим пациентом, а потом постарайся немного отдохнуть. Когда отдохнешь, возвращайся сюда, побудь с королевой. А я, быть может, навещу нашего таинственного пленника. — Она подняла брови. — Никогда не видела человека, тем более — колдуна. Признаться, любопытно немного… Волшебник, из дальних стран, наделенный силой, которую нам трудно представить… — Целительница пожала плечами. — Ну да ладно. Просто помни, кто он, и делай свое дело. И знаешь что? — добавила она шепотом, — попробуй перетянуть его на нашу сторону! — Сигнус кивнул. Он посмотрел на королеву и вновь ощутил горе и гнев.

— Наставница, она поправится? Ему показалось, что Эльстер вдруг на глазах постарела, и он сразу пожалел о своем вопросе. Помолчав, она ответила:

— Тело ее будет жить, но только Иинзе ведомо, что станет с ее душой.

 

Глава 14. ПОЕДИНОК КОРОЛЕВ

Тяжким и мучительным был путь Шиа через горы. Долины сменялись перевалами, за которыми открывались другие долины, расположенные выше прежних, а за ними вставали новые вершины… Все тяжелее и опаснее становилось продвигаться вперед среди неприступных скал и бездонных пропастей, и пугающие завывания ветра звучали словно предсмертные вопли тысяч обреченных пантер.

Поначалу Шиа находила приют в пещерах и трещинах, где можно было на время укрыться от бесконечной метели. Она была рада этим убежищам, а иногда ей попадались тощие зайцы или куропатки, горные козлы или бараны и удавалось хоть как-то утолить постоянный голод. Но чем дальше, тем реже встречались ей такие места, и снег становился все глубже, а продвижение вперед все медленнее и мучительнее.

Шея и челюсти болели от постоянного контакта с Жезлом Земли. Волшебная сила, заключенная в Талисмане, вызывала жжение во всем теле и мешала инстинктам подсказывать нужное направление. Вся пасть у пантеры покрылась язвами, так что стало почти невозможно охотиться и есть в тех редких случаях, когда попадалась хоть какая-то добыча. В этой снежной каменной пустыне добывать пищу было очень трудно, и в конце концов огромная кошка отощала так, что стала сама на себя непохожа. Она до такой степени ослабела, что даже думать ни о чем не могла, а просто тащилась по снегу, сжимая в зубах Жезл. По ночам она рыла в сугробах норы, чтобы хоть как-то согреться, но все же постоянно дрожала от холода и жалела, что рядом нет Ориэллы, Анвара или Боана — может быть, тогда было бы не так холодно.

Наконец ее мучения возросли настолько, что ей показалось, будто смерть уже близка. Однажды ей пригрезилось наяву, что она видит Анвара и что он при смерти. Но все же маг ухитрился задать ей несколько глупых людских вопросов, чем вызвал у Шиа, в ее теперешнем состоянии, невыносимое раздражение. Она недвусмысленно посоветовала ему немедленно прекратить эти глупости и возвращаться в свое тело, и он, похоже, выполнил ее требование — по крайней мере ей так показалось.

Анвар исчез, а у Шиа подкосились ноги, и она упала на снег спрашивая себя, могло ли увиденное быть правдой. Впрочем, кто их разберет, этих магов, с их колдовскими шуточками? Но в одном Шиа не сомневалась: если Анвар и правда умирал, то она смогла его увидеть только потому, что и сама близка к этому!

С трудом разжав челюсти, Шиа посмотрела в свинцовое небо. Она умирает? Но это же невозможно. Она обещала Ориэлле дойти! В глазах замелькали какие-то черные пятнышки, и лишь по резким крикам над головой она поняла, что это ей не мерещится. Стервятники! Если уж стервятники кружат над ней… Пантера снова взяла в зубы Жезл, с трудом поднялась и, шатаясь, потрусила вперед, Ее спасло только то, что огромных птиц отпугнуло таинственно-жуткое свечение, которое излучал Жезл, иначе она вполне могла бы стать их жертвой, подобно этому замерзшему до смерти барану. Превозмогая боль, Шиа с трудом откусила несколько кусков заледеневшего мяса. Но все же силы постепенно вернулись к ней, и она с радостью продолжила свою трапезу, принимая ее как дар судьбы. Шиа подумала о глупых травоядных, которые в такую зиму обречены на голодную смерть, что, впрочем, сейчас было ей на пользу. Насытившись, Шиа отыскала углубление в скале и отнесла туда сначала Посох, а потом — остатки барана. После этого она в сама устроилась там поудобнее и впервые за последние дни смогла хорошенько выспаться. Шиа словно провалилась куда-то, и перед нею снова возникли картины ее детства.., первый самец.., потом — великая битва, которая сделала ее Первой Самкой в Стае… Затем она вновь пережила нападение казалимских охотников с их копьями и стрелами, — тогда она пожертвовала собой, чтобы спасти своих детенышей и свой народ… Потом — плен и тоска, ярость и ненависть. Потом.., потом был поединок с Ориэллой — когда Шиа неожиданно с радостью и облегчением обнаружила, что встретила существо, способное понять ее, и обрела счастье дружбы и духовной свободы…

Лишь неотвязная мысль о друзьях, попавших в беду, давала Шиа волю и силы идти дальше. Она непременно должна выручить Анвара — ведь иначе не спасти Ориэллу! Лиходей уничтожит ее ребенка, а сама Ориэлла навсегда останется его рабой.., или же он убьет ее, если она откажется помогать ему в его черных делах. А Шиа знала, что Ориэлла наверняка такт и сделает.

Положение ее было тяжелым. Прямой путь на северо-запад она знала плохо, и, кроме того, этот путь был опасен. Горы становятся все выше, все круче, все непроходимее, и жить среди них может только Крылатый Народ, который исстари был заклятым врагом Черных Пантер. Этой дорогой идти нельзя, значит, остается путь в обход, мимо горы под названием Стальной Коготь, а этот путь лежит через Землю Пантер.

Сколько раз во время своих скитаний Шиа мечтала о возвращении домой! Как ни любила она Ориэллу и Анвара, она, конечно же, тосковала по своим сородичам. И вот теперь она наконец попадет в родные земли, но остаться там не сможет. Не сможет выбросить в какую-нибудь пропасть Жезл и как ни в чем не бывало охотиться со своими соплеменниками, как в старые добрые времена. Шиа знала, что если она так поступит, жизнь для нее станет невыносимой.

Пантера с грустью подумала, что главные трудности у нее возникнут как раз с сородичами. Черные Пантеры ревностно охраняют родные края — в том числе и от чьюва — пантер-изгоев, не принадлежащих к Стае.

Эти жалкие изгнанники влачили одинокое существование в горах, и жизнь их редко бывала долгой. Стая изгоняла самых слабых и самых старых, а в дни особенно тяжелых лишений — и тех, кто еще не успел окрепнуть. Преступившие закон Стаи тоже попадали в их число. «В такие трудные времена, как нынешние,

— подумала Шиа, — когда пищи мало и идет борьба за выживание, изгнанников, должно быть, полно. Сейчас лишь самые сильные могут выжить в Стае». И вдруг она с неприятным удивлением осознала, что теперь ведь она тоже одна из этих чьюва, она, которая некогда была Первой!

Огромная кошка знала, что по законам ее народа ей придется вступить в единоборство с нынешней Первой Самкой, чтобы пробиться к Анвару, и горе ей, если она потерпит поражение! Даже если она останется в живых, ее все равно не пропустят через Земли Пантер. А кто она сейчас, как не чьюва — голодная, истощенная, обессилевшая? Разве она в состоянии биться с таким противником, как Первая Самка?

Шиа брела уже пол-луны, огибая с востока землю Крылатого Народа, пока не достигла северного высокогорного перевала. Ветер дул с такой силой, что она едва удерживалась на ногах, а буран слепил глаза. Шиа уже сомневалась, что приняла верное решение, но инстинкт подсказывал, что буран отрезал ей и обратный путь. К тому же там, откуда она пришла, не было ни одного укрытия, зато много трещин и обрывов, которые можно заметить, только когда подойдешь вплотную. А если не видишь тропы, по которой идешь, то пройти, не сорвавшись вниз, просто невозможно.

Оставалось только идти вперед. «Если ты остановишься, — сказала себе Шиа,

— то ты просто замерзнешь. А что же тогда будет с твоими друзьями? Все зависит только от тебя». Из последних сил, почти на ощупь, пантера продвигалась вперед, думая только о том, чтобы хватило сил дойти. Шаг за шагом, она продолжала свой мучительный путь, даже не зная наверняка, идет ли она в нужном направлении. Она шла, словно в кошмарном сне, каким-то чудом удерживая в зубах волшебный Жезл, каждую секунду рискуя сорваться в пропасть. Ее подгоняла память об Ориэлле и Анваре, и о своем друге Боане, который умел понимать ее без слов. Ради них Шиа продолжала свой путь, который мог стоить ей жизни.

Внезапно буран закончился. Шиа понятия не имела, сколько прошло времени. Просто она вдруг поняла, что снег уже не идет, и можно наконец разглядеть, что там, впереди. Оказалось, она дошла до конца перевала. Шиа увидела перед собой изуродованную гору Стальной Коготь, за которой лежала земля ее народа, и сердце ее замерло. Наконец-то она вернулась домой — но при этом все же осталась изгнанницей!

— Стой, чужая!

Шиа замерла на месте, и сразу же увидела двух дозорных. Она опустила Жезл на землю и втянула ноздрями воздух, чтобы определить, с кем ей придется иметь дело. К ней, крадучись, приблизились две сильные черные самки. Вид у обеих был самый агрессивный. Одну из них, молодую, гибкую и мускулистую, Шиа не знала. А вторая.., она была значительно старше — мощная, с густой шерстью вокруг шеи, почти как у самца. Стараясь не выдать радости от встречи со старой знакомой, Шиа посмотрела в глаза старшей самки намеренно вызывающим взглядом и спросила:

— Узнаешь ли ты меня, о Хриза? Ты, делившая логово с моей матерью?

Старая мощная пантера презрительно прорычала в ответ:

— Моя подруга наплодила много детенышей. Не думаешь ли ты, что я помню всех, тем более — заблудших?

— Опомнись! Неужели ты забыла именно ту, которую когда-то сама помогала растить? Не надо лгать, Хриза, даже ради своей репутации.

Глаза молодой кошки загорелись.

— Как ты позволяешь ей, Хриза, так разговаривать с тобой? И что это за гадкая штуковина? — Она с опаской и отвращением поглядела на светящийся Жезл Земли.

Хриза предостерегающе подняла лапу.

— Не трогай! — прошипела она. — Потом неохотно подошла вплотную к Шиа, и они потерлись мордами в знак приветствия.

— Не думала когда-нибудь вновь свидеться с тобой! — Безмолвная речь Хризы звучала мрачно.

— Я тоже, — радостно ответила Шиа. Она чувствовала, что напряжение не оставляет Хризу, и понимала, что главной причиной тому — Жезл.

— Что это за штука? — спросила Хриза.

Шиа постаралась, чтобы ее ответ прозвучал беззаботно.

— Глупая людская поделка, что же еще? Скоро его здесь не будет, Хриза, обещаю тебе. Нашему народу нечего беспокоиться. А кто сейчас Первая Самка? — тихо добавила она.

— Гристина! — прошипела Хриза. — Шиа, неужели ты собираешься бороться с ней за первенство — в таком состоянии?

— А для чего, по-твоему, я вернулась?

— Это же немыслимо!

Шиа вздохнула (дурная привычка, перенятая у людей):

— Может быть, мне и не придется. Ты права: я не в том состоянии, чтобы драться с ней. Но я дала обещание, которое должна сдержать. Это долг чести другу, спасшему мне жизнь. Мне нужно, чтобы Гристина просто согласилась пропустить меня через вашу землю.

— Ты ведь знаешь, она на это не пойдет. Пусть ты, пожертвовав собой, спасла всю Стаю, но для Гристины ты прежде всего опасная соперница, а ей никогда не представится лучшего случая разделаться с тобой, чем сейчас, когда ты так ослабла. Уходи, прошу тебя, пока она не узнала, что ты здесь.

— Уже поздно. — Шиа заметила, что молодая пантера исчезла.

Хотя на склонах Стального Когтя вся растительность была уничтожена во время катастрофы, разрушившей гору, время от времени здесь, неизвестно откуда, появлялась новая зелень. И до того, как началась эта зима, тут во множестве росли осины, ясени, сосны. Пятнистые олени пили воду из чистых лесных озер, и в речках плескалась форель. Но теперь Шиа не узнавала знакомых мест. Вдоль тропы, по которой она шла вслед за Хризой, торчали только голые стволы, похожие на огромные черные палки. Реки и озера были скованы льдом. Нигде не было видно ни одного живого существа. Мертвое безмолвие царило вокруг. Казалось, зима загубила все живое. Конечно, пантеры не охотились здесь да и на кого было охотиться? Похоже, они с Хризой тут единственные живые существа. Если раньше у Шиа и оставались какие-то сомнения насчет помощи Ориэлле и Анвару, то сейчас они исчезли окончательно. Крепче сжав в зубах Жезл Земли, Шиа про себя поклялась отомстить тем, кто сотворил такое с ее землей. Покалеченная гора изобиловала каньонами и пещерами. Пантеры не интересовались, конечно, бурной историей Стального Когтя; они просто нашли, что эта гора — хорошее место, чтобы выращивать молодняк. Хриза до сих пор ютилась в той старой пещере, где родилась и выросла Шиа, и когда изгнанница вновь оказалась здесь, воспоминания нахлынули на нее. Она вспомнила свою мать, Зеру, давно уже погибшую от рук крылатых охотников; брата и сестру, убитых тогда же, когда сама Шиа попала в плен… Но она решительно запретила себе предаваться этим растравляющим душу воспоминаниям. Сейчас совсем не время для них.

Хриза разгребла кучу камней в задней части пещеры и притащила оттуда тушу горного козла.

— Вот, поешь! — велела она. — У тебя мало времени. Шиа посмотрела на угощение с удивлением, но времени у нее действительно не было, и она с жадностью набросилась на еду.

— А вы тут неплохо живете, — заметила она. — Я боялась, что во время этой проклятой зимы начнется голод.

— Действительно, времена тяжелые, — мрачно согласилась Хриза. — Гристина превратила многих наших в чьюва — в основном недовольных, — зло фыркнула она. — К тому же крылатые охотники любят наш мех, так что выжили немногие.

— А как же с этим козлом?

— Нам просто повезло. Несколько дней назад случилась лавина в горах на западе, и она сбросила вниз целое стадо этих глупых созданий. Нам оставалось только отрыть их, и ненадолго наступило изобилие.

Некоторое время Хриза молча вылизывала Шиа своим шершавым языком, а потом наконец спросила:

— Шиа, как тебе удалось вернуться? И откуда у тебя эта ужасная штука? — Хриза кивнула на Жезл Земли. Щиа насытилась, и ее стало клонить в сон.

— Это длинная и невероятная история, — начала она сонно. И вдруг…

«Выходи, трусливая тварь, на честный бой!» — донесся снаружи леденящий кровь вопль: Гристина вызывала ее на поединок.

— Я знала, что она не заставит себя долго ждать, — тихо заметила Шиа. — Я иду, самозванка! — был ее ответ.

***

После катастрофы, постигшей гору, ныне получившую название Стальной Коготь, ее средняя часть была полностью разрушена и между двумя оставшимися скалами, и в самом деле похожими на исполинские когти, образовался кратер, напоминающий огромную чашу, дно которой местами было покрыто черной застывшей лавой.

Зализывая раны, Хану сидел, никем не замечаемый, на выступе над ущельем, где уже многие поколения собирались самки Стаи. Конечно, ему не следовало здесь находиться. Самцы сюда не допускались, особенно такие молодые и незначительные, как он. Но этот маленький акт неповиновения служил хоть каким-то лекарством для его уязвленной гордости. Сегодня он самонадеянно попытался овладеть Гристиной, Первой Самкой, чей постоянный самец был убит во время последнего нападения Крылатого Народа» и теперь переживал несказанное унижение после того, как, выдержав тяжелую схватку со старшими и более опытными претендентами, был с позором отвергнут самой Гристиной да еще получил от нее несколько унизительных шлепков.

Смеркалось; Хану начал замерзать, но ему не хотелось никуда уходить отсюда. Унижение, которому подвергла его Первая Самка, значило для него гораздо больше, чем казалось на первый взгляд. Выяснилось, что он вовсе не играет той важной роли в Стае, как ему представлялось. «Не понимаю, — мрачно рассуждал он сам с собой. — Самцы больше и сильнее. Мы первыми вкушаем от добычи на охоте, а самки стоят в стороне, пока мы не насытимся. И если молодежь ждет случая, чтобы завоевать себе подруг, то каждый из зрелых и сильных самцов волен сам выбрать группу самок, с которыми хочет иметь дело». Так по крайней мере думал Хану, но оказалось, что все обстоит иначе.

Самцы не охотятся. Самцы не посещают собраний, не имеют права голоса и не принимают серьезного участия в воспитании детенышей. Более того, самцы (о, что за мучительное воспоминание!) не могут даже сами выбирать себе подруг. Да, они яростно оспаривают друг у друга право обладания, но, как сегодня беспощадно доказала ему Гристина, окончательный выбор остается за самками.

После того как Гристина отвергла его. Хану решил поговорить со своим родителем Жаралом. Этот покрытый шрамами ветеран многих брачных битв давно оставил жестокие забавы, и был вполне счастлив со своими стареющими подругами, одна из которых была матерью Хану.

— Неужели это правда? — потребовал ответа Хану, пересказав свою горькую историю.

— А что, если правда? — лениво поинтересовался Жарал, испытующе поглядев на своего отпрыска. — Посуди сам, к чему нам, самцам, утруждать себя охотой, если с этим прекрасно справляются самки? К чему суетиться, изобретая всякие дурацкие законы или изнурять себя воспитанием непослушных котят? Если самки от этого вырастают в собственных глазах, то зачем менять этот порядок? Нам и так хорошо.

— Но мы же ничего не делаем! — возразил Хану. — Мы, особенно в нынешние тяжелые времена, должны были бы…

В мгновение ока Жарал поднял мощную лапу и одним ударом сбил Хану с ног.

— Держи язык за зубами, щенок! — прорычал Жарал. — Самцы вполне довольны существующим порядком, и самки, я полагаю, тоже. Или ты думаешь, что Гристина позволит тебе вмешиваться в ее дела? Каждому свое — и не тебе это менять. Или ты хочешь кончить свои дни, превратившись в чьюва?

Обо всем этом и раздумывал сейчас Хану, сидя на выступе, когда услышал страшный вопль — вызов Гристины. Тотчас же место собраний стало наполняться самками. Хану мало что мог разобрать из их слов, но чувствовал, что все они чем-то взволнованы или встревожены. Но были слова, которые повторяли все: Шиа! Шиа вернулась!

Хану уже был готов потихоньку убраться отсюда, чтобы самки не пронюхали, что он покусился на их прерогативы, но, услышав интригующие возгласы, передумал. «Они не имеют права меня выгнать, — начал он задиристо убеждать самого себя. — Это ведь касается всей Стаи, а не только их!» — и поэтому он лишь переместился так, чтобы его нельзя было заметить снизу, и, дрожа от возбуждения, стал ждать поединка, который всегда мечтал увидеть.

…Снизу на место собраний Стаи можно было попасть через извилистый туннель, выходивший к южной стороне кратера. Шиа шла в темноте осторожно, не торопясь, стараясь беречь силы, которых у нее и так было не много. Хриза, ворча следовала за ней. После непроглядной черноты туннеля сумерки показались Шиа ярким дневным светом. Хотя в подобных случаях зрительницам предписывалось молчать, Шиа услышала изумленный гул голосов. Ей даже показалось, что в нем звучит не только удивление, но и радость. Однако радость эта быстро сменилась недовольством, едва самки заметили пугающее мерцание Жезла Земли. Она быстро положила свою ношу к ногам Хризы.

— Посторожи его, — тихо сказала она.

Глядя на Жезл с прежней неприязнью, Хриза ответила:

— Я позабочусь о нем, Шиа, но ни за что на свете не прикоснусь к этой гадости.

Явилась и Гристина. Она вышла в центр кратера, крупная и мощная, словно самец, готовая к поединку. Шиа вспомнила, что еще в детстве ее противница была задиристой и высокомерной, мало думала о других и еще меньше умела держать себя в руках. Если верить Хризе, с тех пор мало что изменилось.

Первой следовало говорить Шиа — как нарушительнице спокойствия и чьюва, но вместо этого она упорно молчала, не сводя глаз с могучей Первой Самки. Сумерки сгущались. Две огромные кошки, готовые к бою, стояли, не сводя глаз друг с дружки.

Как и надеялась Шиа, Гристина не выдержала.

— Чьюва! — презрительно прошипела она. — Тебе не место здесь, на этой горе, на родине Стаи. Убирайся — или дерись.

Услышав это, Шиа засмеялась про себя. Нарушив молчание, Гристина уронила себя в глазах всей Стаи. Шиа подняла голову и, обращаясь не к чванливой Первой Самке, а ко всем невидимым в темноте зрительницам, сказала:

— Я пришла сюда не драться, и я — не чьюва. Меня никто не изгонял из Стаи, и всем здесь, кроме самых молодых, известно, кто я такая. Я — Шиа, Первая Самка, вернувшаяся из царства Смерти!

— Не трать силы на слова, чьюва! Побереги их для боя! — с этими словами Гристина прыгнула на соперницу. Шиа попыталась увернуться, но ослабевшее тело подвело ее. Получив тяжелый удар, она покатилась по земле, увлекая за собой Гристину. Однако взять верх никому не удалось, и, ощетинившись, они стали кружить по риста лищу, угрожающе глядя друг на друга. Шиа получила глубокую рану, и Гристина, почуяв запах крови, зажмурилась. В этот момент Шиа ударила ее слева. Удар пришелся по голове и располосовал ухе. Морда Гристины превратилась в жуткую маску. Издав пронзительный вопль, она подняла лапу, словно готовясь к броску. Шиа напряглась в ожидании, но на этот раз Гристина была осторожнее, и они снова начали ходить кругами.

— Выслушай меня, о неразумная! — заговорила Шиа. — Все это совершенно ни к чему… Мне не нужен твой титул, Гристина… Мой путь лежит в дальний край…

— Действительно, в дальний, — злобно перебила Гристина. — В небытие, насколько я понимаю!

И она снова бросилась на Шиа, Пошатнувшись под ее тяжестью, Шиа снова упала. Она чувствовала на шее горячее дыхание Гристины и понимала, что та вот-вот вцепится ей в глотку. Однако между ними еще оставалось свободное пространство, и Шиа, изловчившись, задней лапой ударила Гристину в живот. Но та извернулась, и удар пришелся в воздух.

Гристина хотела возобновить атаку, но Шиа вцепилась зубами в хвост. С хриплым воем Гристина обернулась, но в таком положении она не могла дотянуться до Шиа — впрочем, и та была лишена свободы маневра. Шиа изо всех сил уперлась лапами в каменистое дно кратера, но она понимала, что Гристина, наделенная большим весом и большей силой, вот-вот опрокинет ее. Выбрав удобный момент, она с сожалением выпустила хвост Гристины. Потеряв равновесие, та покатилась по земле, но по пути задела Жезл и, завизжав как ошпаренная, отскочила в сторону. Западный выход из кратера, ведущий на горный отрог, оказался свободным: другие пантеры не вмешивались в поединок. Не раздумывая, Шиа схватила в зубы Жезл и кинулась бежать.

Отчаяние придало ей такую силу, что она в три прыжка оказалась на вершине отрога. Но Шиа ошиблась, решив, что Жезл усмирил амбиции соперницы. Гристина внезапно обрушилась на нее сзади. Шиа была сбита с ног, и Жезл со стуком упал на камни…

Когти Гристины раскаленным железом обожгли Шиа бок, а в следующую секунду Первая Самка нанесла новый удар, лишь чудом не лишив Шиа глаз. Кровь залила морду Шиа, мешая ей дышать. Она уже чувствовала клыки соперницы у себя на горле. Сейчас они вонзятся в него…

***

Хану, не отрываясь, следил за поединком. Он мало что знал о легендарной Шиа, поскольку был еще несмышленым детенышем, когда ее захватили в плен, но, увидев ее, сразу почувствовал восхищение. Она исхудала, но оставалась по-прежнему сильной и крепкой. А этот взгляд, полный внутренней силы! Она была старше его, но — в лучшей поре своей зрелости. Хану так желал ей победы, что даже забыл об осторожности. К сожалению, сейчас ей было трудно тягаться с Гристиной, и когда та настигла Шиа на горном отроге, сердце его сжалось. Теперь, кажется, все. И когда Хану вдруг бросился вперед, больше всего, кажется, этому удивился он сам.

***

«Прости, Ориэлла, я подвела тебя…» Шиа приготовилась к неминуемой смерти… Но вдруг что-то огромное, черное, словно ночной призрак, обрушилось на Гристину так, что она упала и, покатившись по земле, сорвалась с обрыва и рухнула на камни внизу.

Вопли возмущенных зрительниц слились в невообразимый и невыносимый шум.

«Беги! — услышала Шиа мысленный приказ. — Сейчас они настигнут нас!»

— Жезл! — вскричала Шиа, отчаянно шаря лапами вокруг себя.

— Вот он! — услыхала она в ответ. — Я обещала сохранить его. — Это была Хриза. — А теперь беги!

Сердце Шиа радостно забилось.

Не теряя больше времени, три пантеры — Хриза, Шиа и странный самец, спасший ей жизнь, — побежали прочь. Они неслись вперед, подгоняемые отчаянием, перепрыгивая через валуны и глубокие трещины, спасаясь от стаи разъяренных самок, бросившихся в погоню.

После очередного, мучительного подъема Хриза остановилась и поглядела вниз.

— Кажется, мы наконец оторвались от них, — сказала она задыхаясь.

Хану слишком устал, чтобы разговаривать. С облегчением вздохнув, он бессильно опустился на заснеженную землю и посмотрел на Шиа. Она по-прежнему не выпускала из зубов светящуюся диковинку, которую взяла у Хризы еще в начале их бегства. Израненная и обессиленная, пантера держалась только за счет силы воли.

Услышав слова Хризы, Шиа тоже вздохнула с облегчением.

— Надеюсь, что так и есть, — проворчала она, — ибо я уже не в состоянии сделать и шага.

Она была похожа на тень, да и старая Хриза выглядела не лучше. Что касается Хану, то ему, как и всем самцам, не привыкшим к охоте, пришлось хуже всех.

Весь день и всю ночь разъяренная Стая неутомимо преследовала беглецов. На другой день они вновь оказались в горах, на этот раз — в таких местах, где Хану никогда еще не бывал. Вершина, которую он увидел перед собой, была ничуть не похожа на знакомый с детства Стальной Коготь. Хану ввязался в поединок королев, ведомый ненавистью к Гристине, которая унизила его, благоговейным уважением к легендарной Шиа с ее удивительным мужеством, и отчаянным желанием утвердить себя. Однако он понимал, что благодаря своему безрассудству превратился в чьюва, и содрогался от одной мысли об этом.

«Сейчас не время об этом думать!», — убеждал он себя.

— Ты уверена, что они потеряли нас? — спросил он Хризу, и та бросила на него презрительный взгляд.

— Стала бы я тогда останавливаться? — выпалила она. — Оставь свои глупые вопросы при себе, молокосос. Зачем ты вообще потащился за нами?

Хану понимал, что грубость Хризы вызвана голодом и усталостью, но он и сам был в таком же состоянии, поэтому почувствовал себя задетым. Он достаточно выразительно посмотрел на нее и ответил:

— Я пошел потому, что такова была моя воля. Я пошел потому, что хотел помочь Шиа.

— Ты, самец, хотел ей помочь? — насмешливо переспросила Хриза. — И чем же, скажи на милость? Она не собирается заводить себе дружка. У нее есть заботы поважнее. А ты даже охотиться не умеешь.

Хану ощетинился.

— Я могу научиться, — прорычал он.

— Ха! — фыркнула Хриза.

— Да помолчите вы оба! — Шиа с усилием разжала челюсти и, опустив Волшебный Талисман на землю, посмотрела на Хризу и Хану. — Вы напрасно ссоритесь, потому что никто из вас не пойдет со мной, — заявила она тоном, не допускающим возражений.

— Как? — спросила пораженная Хриза.

— Вы слышали, что я сказала?!

Во взгляде ее Хану увидел ту непреклонность духа, которая сделала имя Шиа легендой среди пантер. Но Хриза была не так впечатлительна.

— Вот как? А я говорю, что пойду с тобой, Шиа, а если ты хочешь остановить меня, будь готова опять драться.

Царственность Шиа вдруг исчезла. К удивлению Хану, она снова вздохнула и положила голову на лапы.

— Хриза, — ответила она, — ты знаешь, что сейчас я не способна драться. Однако выслушай сначала, что я собираюсь делать, а потом уже решай. Я иду с этим Жезлом Земли в Аэриллию, к нашим старым врагам — Крылатому Народу, чтобы спасти жизнь одного человека.

Оба ее спутника застыли, точно громом пораженные, а Хану в ужасе подумал, что долгое изгнание, должно быть, помутило разум Шиа.

Подняться на неприступный пик Аэриллии, в одиночку проникнуть в цитадель их злейших врагов — и все это для того, чтобы помочь человеку?

Хриза потерла морду лапой, словно получила оплеуху. Она на мгновение лишилась дара речи, и Хану ясно прочел в ее взгляде сомнения, подобные его собственным, а ведь она всегда была самой верной сторонницей Шиа.

Наконец он набрался храбрости и заговорил:

— Я хочу пойти с тобой, Шиа. Моих братьев убили эти крылатые чудовища. — Хану оскалил клыки в кошачьей улыбке. — Я всегда хотел проверить, каково на вкус мясо крылатых.

— Ты не пойдешь туда, юный глупец! И ты тоже, Шиа. — Ярость Хризы вспыхнула, словно сухой хворост. — Аэриллия! Люди! Сроду не слышала таких чудовищных глупостей! Я не пущу тебя! Мне проще убить тебя самой!

— Тогда тебе действительно придется убить меня, Хриза, — спокойно ответила Шиа. — Но только зачем беспокоиться? Ты права: Крылатый Народ вполне может расправиться со мной, и тебе вовсе ни к чему обременять свою совесть.

Хриза вздрогнула, услышав такие слова.

— Я только хотела бы понять, — проворчала она, — что это еще за Жезл Земли и кто этот человек, ради которого ты так рискуешь. Долгое изгнание сильно изменило тебя, Шиа. Что с тобой произошло за это время?

— Я расскажу тебе все, старая подруга, когда мы немного отдохнем и поедим чего-нибудь. И если у тебя достаточно сил, чтобы драться со мной, не лучше ли потратить их на поиски пищи — если, конечно, ты еще не разучилась, — с веселым вызовом добавила она.

— Ха! — ответила Хриза. — Да я добуду побольше твоего. Я охотилась, когда тебя еще на свете не было! Однако мы должны поторопиться. Скоро пойдет снег!

— Она повернулась к Хану. — Тебе, юнец, лучше пойти с нами, если ты в самом деле хочешь чему-то научиться.

Они, крадучись, направились к небольшой рощице, Хриза шла впереди, и Хану, воспользовавшись случаем, приблизился к Шиа и тихо сказал:

— Знаешь, ведь она пойдет с тобой. И я тоже — что бы вы с ней ни говорили.

Шиа устало посмотрела на него.

— Знаю, — ответила она — И это будет ваша самая большая глупость. — Неожиданно она смягчилась. — Может, я просто эгоистка, но я рада вашему обществу. Я так давно не видела никого из своих! Но знай. Хану, дело это настолько важное, что, если будет в том нужда, я не колеблясь пожертвую любым из вас, когда мы встретимся с Крылатым Народом!

Хану вздрогнул, услышав эти слова.

— Сначала им придется поймать меня! — упрямо ответил он.

 

Глава 15. В УБЕЖИЩЕ

Я понимаю, Янис, что Ремана беспокоится о девчонке, но мы-то с чего должны рисковать нашими кораблями и подходить так близко к Нексису? — проворчал Идрис.

Янис переглянулся с Фионалом и поморщился. Юный предводитель Ночных Пиратов никогда не любил желчного и ворчливого старика капитана и не надеялся, что Идрис одобрит затею тайно проникнуть в Нексис с целью найти Занну и ее отца.

Янис крепко сжал кулаки и тяжело опустил их на стол Совета, который стоял в большой пещере, служившей Ночным Пиратам кухней, и в обычное время был просто кухонным столом. Хорошо освещенная и теплая пещера-кухня была самым удобным местом в пристанище контрабандистов. Совещание решили провести здесь ради Фионала, который никак не мог согреться. В то утро разыгралась страшная метель, и он едва не замерз, а вернувшись, печально сообщил, что не нашел ни Ваннора, ни Харгорна.

Янис бросил гневный взгляд на ершистого старика. — Наши корабли? — сердито переспросил он. — С каких это пор они стали твоими, Идрис?

Дряхлый, высохший капитан вскочил и стукнул кулаком по столу.

— Не смей так со мной разговаривать, негодный мальчишка! Я ходил в море еще с твоим отцом — и с дедом тоже! Хорошие были люди, понимали, что значит товарищество. И не воображай, что ты такой незаменимый просто потому, что ты

— сын своего отца.

— А ты хочешь сказать, что его можно заменить? — вкрадчиво поинтересовалась Ремана, и старик тут же закрыл рот и плюхнулся на свое место. Никто из контрабандистов не осмеливался возражать Ремане, и Идрису это было хорошо известно. К удивлению Яниса, мать лукаво подмигнула ему и снова посмотрела на лучника.

— Фионал, — спросила она, — как по-твоему, что сейчас делается в Нексисе?

Покачав головой, Фионал налил себе еще дымящегося тэйллина, с удовольствием отхлебнул горячий напиток и лишь тогда ответил:

— С тех пор, как я отвез в Долину сына Ваннора, прошла уже, кажется, целая вечность, и все это время мы шли сквозь непогоду и не всегда были вместе. Боюсь, вы тут знаете побольше нашего.

— Вряд ли, — заметил Янис. — После того, как Верховный Маг захватил всю власть, я отозвал из Нексиса своих агентов. Там слишком опасно, чтобы рисковать хорошими ребятами. И вот еще какая срочность: эта летняя зима и все эти штормы сделали торговлю почти невозможной, так что наши запасы подходят к концу. Надо поскорее что-нибудь предпринимать.

— Плохи дела? — сочувственно спросил Фионал. — Знаешь что, надо снарядить гонца к Дульсине. Мы можем поделиться с вами.

Ремана покачала головой:

— Что-то я не пойму. Ты говоришь, зима не затронула Долину. Как это может быть?

— Дульсина считает, что нам кто-то покровительствует, скорее всего владычица Эйлин. Но сама она, отчего-то не показывается. Ваннор говорил, что слышал от Ориэллы, будто мать ее всегда любила уединение. И все же, по-моему, это странно.

— Ну как бы там ни было, а я рада, что есть такое место, — ответила Ремана. — Но все же Занне с Ваннором это ничем не поможет. — Она нахмурилась. — О Боги, я сама во всем виновата. Если бы я получше приглядывала за несчастной девчонкой… Янис тронул ее за руку:

— Не ругай себя. Это я виноват. Если бы я тогда согласился послать корабли на помощь Ваннору, вместо того чтобы послушаться Гевана и этого олуха Идриса… — Он сердито посмотрел на капитана. — Однако сейчас мы можем только помочь ее найти, и спорить тут не о чем. Вопрос лишь в том, как это сделать без агентов в Нексисе?

У Идриса был несчастный вид.

— Ну, хорошо, надо значит надо. Ваннор — выгодный партнер, и жаль было бы потерять его. Но разве нет способа сделать это, не подвергая наших людей опасности?

Янис покачал головой:

— Я не вижу такого способа.

— А я вижу. — Ремана вдруг очнулась от своей задумчивости. — Нужно прежде всего установить связь с теми, кто уже в Нексисе. И я знаю такого человека — это Джарвас, старый друг твоего отца, он держит в городе приют для бедняков. Его дом стоит прямо у реки, так что мы легко сможем незаметно подойти туда, когда стемнеет, и…

— Постой-ка! Что значит «мы»? — закричал Янис. — Если ты думаешь, что я возьму тебя на такое опасное дело, лучше придумай что-нибудь другое.

Ремана добродушно улыбнулась:

— Но Джарвас не знает тебя, Янис. Он не станет доверять незнакомцу, особенно в такое время. — Глаза ее смеялись. — Зато он знает меня.

Фионал задумчиво поглядел на нее и улыбнулся.

— Знаешь, Ремана, ты очень похожа на свою сестру.

***

Янис закрыл лицо руками и застонал.

Бежать по скользким улицам было нелегко. Однако приходилось спешить, пока их никто не заметил. Джарвас, по сути, в одиночку тащил раненого. Тильда несла его меч и узелок с вещами и следила, чтобы плащ воина не волочился по грязному снегу. И все же она с трудом поспевала за широкими шагами великана и мечтала поскорее добраться до этого самого убежища. Только сейчас Тильда осознала, в какую историю угодила. Боги, что она наделала? И зачем? Некоторые из стражников были убиты, и достаточно Пендралу распространить ее описание (вместе с описанием Джарваса), как их вскоре арестуют. Проклятие, плохо быть уличной девкой, но быть в бегах еще хуже! Привычный мир словно перевернулся с ног на голову, и Тильда не знала, что делать.

Но как ни была подавлена Тильда, внушительный вид крепости Джарваса произвел на нее впечатление. Она никогда здесь не была и гордилась, что может сама себя обеспечить, но, конечно, не раз слышала об этом приюте. «Вот они, добрые дела Джарваса», — подумала она. И куда они завели его? Когда они подошли к тяжелым воротам, Джарвас особым образом свистнул, и тут же за воротами загрохотали засовы. Потом тяжелые створки распахнулись, и Тильду ослепил неожиданно яркий свет факела. Из тумана возникла женская фигура в плаще с капюшоном.

— Рано ты сегодня… — Женщина вдруг осеклась, увидев «ношу» Джарваса. — О Боги, что случилось? — Но привратница быстро овладела собой. — Я сейчас же пошлю за Бензиорном, — сказала она и метнулась в дом.

— Скажи ему, добрая душа, — крикнул ей вслед Джарвас, — что нужно зашивать рану.

— Хорошо. — Женщина исчезла в тумане. Джарвас потащил раненого незнакомца в ближайшее складское помещение. Тильда последовала за ним. В воротах бывшего склада была прорезана маленькая дверца, и, войдя в нее, женщина изумленно охнула. В тумане было трудно определить истинные размеры здания, но теперь она увидела, что это просторное сводчатое помещение, освещенное факелами, прикрепленными к восьми колоннам, попарно расположенным вдоль всего зала. Но больше всего Тильду поразило обилие света и тепла. В нишах и на выступах чисто выбеленных стен размещались многочисленные лампы и свечи, а внизу на равных расстояниях друг от друга горели костры. Дыма, впрочем, было столько, что у Тильды тут же стали слезиться глаза и запершило в горле. Вокруг собрались люди, стали о чем-то спрашивать, но Тильда не могла разглядеть их из-за рези в глазах.

— Да не мешайте вы, у меня на руках раненый! — заорал Джарвас. — Милосердные Боги, какой олух закрыл окна?

Эй ты, — окликнул он какого-то чумазого уличного мальчишку. — Ты лазить умеешь, паренек?

— Конечно, — с радостью ответил чумазый.

— Отлично. Вон там, у стены найдешь лестницу. Поднимешься наверх и откроешь ставни. Потом проделаешь то же самое с окном напротив.

— Хорошо, Джарвас. — Мальчишка побежал выполнять поручение, по пути созывая своих друзей, чтобы те помогли ему.

— Да не наломайте дров с этой лестницей! — крикнул им вдогонку Джарвас и грустно улыбнулся: с этими мальчишками только зря потратишь слова. — С тобой все в порядке? — спросил он Тильду.

— Дым!.. — прохрипела Тильда.

— Прошу прощения. Скоро все выветрится. Эй, кто-нибудь, вскипятите воды и принесите чистые тряпки! — гаркнул он, обращаясь ко всем присутствующим.

Джарвас отошел в дальний угол зала (Тильда тащилась за ним, держась за его плащ) и положил раненого на циновку у костра. Тильда укрыла раненого незнакомца одеялом.

— Бензиорну следовало бы поспешить, — проворчал Джарвас. — Этот вояка потерял много крови.

Послышались оживленные голоса мальчишек, приставлявших к стене лестницу, и через несколько минут боль в горле стала утихать. Свежий воздух рассеял едкий дым, а высокое расположение окон (на высоте в три человеческих роста) не давало выстудить большой зал.

— Ну, кого там предстоит заштопать на сей раз? — голос был низким и приятным, но интонации сварливыми. — Опять какой-нибудь болван ввязался в очередную пьяную драку?

Тильда увидела перед собой мужчину среднего роста и неопределенного возраста, светловолосого, но уже седеющего. Лицо его, исхудавшее и усталое, можно было бы назвать приятным, если бы не колючие глаза. Не дожидаясь ответа, он сдернул одеяло, которым был укрыт раненый, и выругался.

— Милостивая Мелисанда, — воскликнул он, — какой ужас! Вы что, тупицы, не могли додуматься хотя бы сделать перевязку? С таким же успехом вы могли бы бросить беднягу умирать от ран, а я по крайней мере поспал бы спокойно хоть одну ночь. Результат был бы тот же. Ну, хвала Мелисандре, он пока без памяти и не будет досаждать мне своими воплями.

Высказавшись таким образом, он открыл свою сумку, извлек инструменты и вручил их девушке, которая привела его. Она тут же опустила их в кипящую воду, а лекарь тем временем промывал раны незнакомца, не переставая ворчать.

— Здесь, на груди, рана не сквозная, просто царапина. Куртка его спасла. Крови, конечно, он потерял уйму… Разве вы, олухи этакие, не могли укрыть его потеплее? А вот на голове рана скверная. Хотя, если повезет, ухо, может быть, удастся спасти… Ну, что ты там возишься, Эмми? — сердито спросил он, но светловолосая девушка только улыбнулась в ответ.

— Все готово, Бензиорн.

— Эй! Как тебя там? — выпалил лекарь. — Принеси-ка сюда побольше свечей, ламп.., что там еще есть? Да побыстрее!

Тильда вскочила, поняв, что это относится к ней. Резкие слова лекаря вывели ее из оцепенения, и она побежала исполнять приказ. Когда она вернулась с несколькими свечами, Бензиорн уже начал зашивать раны, и движения его свидетельствовали о том, что он действительно искусный знаток своего дела. Но когда Тильда подошла поближе, она с неприятным удивлением почувствовала знакомый запах перегара. О Боги, подумала она, куда я попала!

Джарвас оглядел свое маленькое королевство нищих и бродяг. Около трех десятков семей разместилось здесь, кое-как отгородившись друг от друга мешками, покрывалами и всем чем попало. Дети спали вповалку на скомканных одеялах, а их матери что-то стряпали или пытались залатать ветхую одежду, первоначальный цвет которой уже невозможно было установить из-за многочисленных заплат. Старики и старухи жались поближе к кострам, где сушилось белье, а мужчины, сидя под лампами, играли в камушки, делая ставки. Где-то в темноте закричал младенец. На каждом лице здесь лежала печать голода и лишений.

Почувствовав, что рядом кто-то есть, Джарвас обернулся. Тильда с ужасом и жалостью смотрела на людей, живших у него.

— По крайней мере здесь им не приходится голодать и замерзать на улицах,

— словно оправдываясь, сказал он.

— Их так много, — пробормотала она и вдруг отвернулась. — Твой драгоценный лекарь пьян, — добавила она через минуту.

Джарвас кивнул:

— Обычное дело. Когда-то это был лучший врачеватель в Нексисе. Он жил себе припеваючи, лечил купцов и других богачей. Так продолжалось до той ночи, когда явились эти отвратительные чудовища. — Джарвас вздохнул. — Бензиорна не было дома, он посещал больного, а одна из этих тварей проникла в дом и убила его жену и детей. С тех пор он и запил. Он потерял и дом, и положение, и когда я подобрал его на улице, уже превратился в жалкого, голодного нищего. И все же нам повезло, что он здесь. Трезвый или пьяный, Бензиорн все равно остается лучшим лекарем.

— Рада это слышать, — с горечью заметила Тильда. — Не хочется думать, что мы, рискуя головой, вытащили этого неизвестного только для того, чтобы потом его прикончил пьяный лекарь. И зачем мы это сделали? Не иначе с ума сошли! — в отчаянии воскликнула она.

Джарвас только головой покачал.

— Сам бы хотел это знать. — Его благородный порыв поставил под угрозу существование многих людей. Помолчав, он угрюмо сказал:

— Дня через два Пендрал выяснит, кто я такой, и после этого, конечно, жди гостей. — Он вздохнул. — Пойди поспи немного, Тильда. Завтра я первым делом пошлю Эмми за твоим сыном. А потом надо будет решать, куда отсюда убраться.

Тильда жила на одной из грязных, убогих улочек, расположенных выше по течению, за огромным белым мостом, около мыса, на котором находилась Академия. Дрожа от утреннего холода, Эмми быстро шла по этому вонючему лабиринту. Толстую палку, которую Эмми постоянно носила с собой для самозащиты, сегодня пришлось использовать в качестве трости, так как мостовые были очень скользкими. Повсюду воняло гнилью и отбросами, и Эмми хорошо знала этот запах — неизбежный спутник черной нужды.

По обеим сторонам стояли полупустые здания с заколоченными окнами, бросающие на узкие проходы зловещую тень. Двери их были потрескавшимися и гнилыми, из тех, что обычно болтаются на одной петле, а кое-где дверей не было вовсе — просто зияющие черные дыры, в каждой из которых могла таиться любая опасность.

Эмми торопливо шла по этим трущобам; нервы ее были напряжены до предела, и она на чем свет стоит ругала Джарваса, пославшего ее в эти трущобы. Утро было самым безопасным временем для визитов сюда, потому что большинство здешних обитателей отсыпались после ночных «подвигов», и все же на душе у девушки было тревожно. Ей чудилось, будто сотни невидимых недоброжелательных глаз следят за ней из каждой двери. Она шла, беспокойно оглядываясь по сторонам, время от времени касаясь ножа, висевшего на поясе. О милосердные Боги! Неужели в таком ужасном месте могут быть еще и дети! — думала Эмми.

Внезапно она услышала рычание и похолодела. Из ближайшей лачуги выбежала большая косматая собака с оскаленной пастью я горящими глазами. Она преградила Эмми путь и залилась неистовым лаем.

Девушка застыла на месте и крепче сжала в руке свою палку. Вдруг она заметила набухшие соски на тощем, облезлом брюхе животного и, несмотря на страх, почувствовала невольную жалость к несчастной голодной матери, которой надо кормить ораву голодных щенков.

Эмми понимала, что такое материнский инстинкт. У нее был свой ребенок, и она ждала второго, когда ее муж Деврал, молодой сочинитель, был схвачен воинами Верховного Мага и навсегда исчез. От горя и потрасения у Энни случился выкидыш, а потом, когда было пережито немало лишений и испытаний, ее маленькая дочка умерла от лихорадки. Внезапно девушка ощутила острое сочувствие к несчастной твари, которую видела перед собой.

Несмотря на свои устрашающие размеры, собака явно была еще молодой, и, очевидно, у нее был только первый помет. Конечно, она грязная и истощенная, но глаза — ясные, и нет никаких признаков бешенства. В сумочке у Эмми была еда: хлеб, сыр, мясо — для сьюа Тильды. Конечно, собака учуяла все это, и отчаяние побудило ее напасть.

— Бедняга, — пробормотала, подумав, Эмми. Она решила, что сынок Тильды вполне может потерпеть, пока она отведет его к Джарвасу. Эмми осторожно потянулась к сумочке, но собака неверно истолковала это движение. Она с рычанием бросилась на девушку — и завизжала от боли, получив удар палкой по ребрам. Поджав хвост, псина убралась обратно к своей двери, то и дело оглядываясь на Эмми, словно ей хотелось напасть вновь, но не хватало смелости.

Эмми выругалась, злясь на себя за непонятное чувство вины. Она быстро вытащила из сумочки узелок с едой и развязала его.

— Вот тебе, девочка, — сказала она, бросая еду голодной собаке. Та жадно накинулась на угощение, и вдруг, подняв голову, преданно посмотрела на свою благодетельницу и вильнула хвостом, словно в знак благодарности. Потом, подхватив кусок мяса, она убежала внутрь ветхого строения, и вскоре оттуда донесся разноголосый визг ее щенков.

Смеясь над собственной сентиментальностью, Эмми вытерла глаза и покачала головой: «Дура, ты дура. Разве мало ты видела человеческих страданий, что так суетишься из-за голодной собаки?» Она с ужасом подумала, что скажет Джарвас, если узнает, что она отдала этой проклятой собаке еду, которую он выкроил из их скудных запасов. И все же Эмми знала, что, если бы ей еще раз довелось пережить подобную встречу, она бы сделала то же самое.

***

— Гринц! Гринц, ты здесь? Твоя мама послала меня за тобой. — Эмми стучала кулаком по хлипкой двери, повторяя странное имя мальчугана (Тильда утверждала, что назвала его в честь отца — по крайней мере она была «почти уверена, что он был его папой»).

Эмми довольно долго колотила в дверь, и наконец с той стороны раздался характерный скрежет, словно с дороги убирали какой-то тяжелый предмет. Дверь приоткрылась, и она увидела мальчишку, подозрительно смотревшего на нее.

— Мама говорила: никому не открывай эту паршивую дверь! — заявил он.

Эмми вовремя сообразила сунуть в щель свою палку, иначе дверь опять бы захлопнулась. Хотя Эмми считала, что уже привыкла к уличным выражениям, но этот десятилетний мальчуган разразился такими отборными ругательствами, что девушка невольно вздрогнула. Впрочем, она понимала, что за всей этой бравадой скрывается страх, и небезосновательный — ведь мать его до сих пор не вернулась домой.

— Не дури! — сказала она мальчишке. — У твоей мамы вчера были неприятности, поэтому она не смогла вернуться домой. Не беспокойся, сейчас с ней все хорошо, она у друзей, в надежном месте. Меня зовут Эмми, и твоя мама послала меня за тобой, чтобы я тебя тоже отвела туда. — С этими словами она с силой нажала на дверь.

— Убирайся! — завопил мальчишка. — Я никуда не пойду! Где моя мама? — Он метнулся в дальний угол комнаты и притаился там на куче грязных, кишевших паразитами тряпок, служивших ему постелью. Его черные глаза злобно уставились на девушку.

— Пойдем со мной, — принялась ласково уговаривать Эмми. — Не надо заставлять твою маму беспокоиться. — Она с жалостью оглядела грязного, тощего паренька, мысленно ругая Тильду. Ведь ее сынок выглядел таким же неухоженным и голодным, как давешняя бездомная собака.

— Пойдем же, — подойдя поближе, она опустилась на корточки и в ужасе замерла, увидев, что в руке мальчишки блеснул нож.

— Проваливай, гадина! — завизжал он. — Не подходи ко мне, а то прирежу!

Эмми содрогнулась. Было ясно, что это не пустая угроза. Что же делать? Как заставить мальчишку поверить ей? Эх, напрасно все же она отдала еду собаке! Вдруг Эмми осенило, и она улыбнулась как можно веселее и беззаботнее.

— Ну да ладно. Тильда в конце концов может и подождать, — заявила она. — Может, ты сначала хочешь посмотреть щенков?

Лицо мальчишки озарилось улыбкой.

— Щенков? У тебя правда есть щенки? А может, ты мне одного подаришь? — Неожиданно он снова помрачнел. — Да только мама не разрешит.

Эмми усмехнулась.

— Подумаешь, мама не разрешит, — в тон ему ответила она. — Если ты положишь ножик на место и пойдешь со мной, так забирай к чертовой матери хоть всех.

Эмми поначалу боялась, что собака встретит ее враждебно, и велела приплясывающему от нетерпения Гринцу подождать на улице. Но опасения оказались напрасны. Белая собака встретила ее с восторгом — вероятно, в надежде на новую кормежку.

— Хорошая собачка! — Эмми протянула руку, чтобы погладить ее, и та, радостно виляя хвостом, прижалась к ней и лизнула ей ладонь. Да, Эмми не ошиблась — собака от природы была незлой. Когда-то у нее был добрый хозяин или хозяйка. Однако куда же они подевались? Осмотрев комнату, девушка получила ответ на свой вопрос. Хозяин умер — от старости или болезни, — и с тех пор собака со щенками жили за счет трупа. «Ну что ей оставалось делать, когда надо кормить щенков», — подумала Эмми. Однако ее чуть не вырвало, когда она накрывала старым одеялом обезображенные останки, прежде чем позвать ребенка в комнату.

Гринц в восторге залюбовался разномастными щенками — один совсем белый, как мать, остальные — белые с черными пятнышками. Когда Эмми протянула руку, чтобы забрать щенков, голодная мамаша не только не проявила враждебности, но продолжала воспринимать Эмми с трогательным доверием.

Когда они вышли на улицу, Гринц подпрыгивал от восторга.

— Они — мои? Неужели все — мои? — повторял он, не веря своему счастью.

— Конечно, — беззаботно ответила Эмми и, погладив белую суку, улыбнулась.

— Но собака — моя. — И впервые, с тех пор как она потеряла Деврала, у нее стало немного легче на душе.

Только к полудню Эмми вместе с мальчишкой, собакой и пятью щенками, которых она несла в узле, связанном из нижней юбки, добрались до приюта. Пораженный ее щедростью, Гринц не отпускал ее свободной руки, а девушка пыталась представить себе, что скажет Тильда, получив вдобавок к своему детенышу еще пять щенков. А как понравится Джарвасу этот бродячий зверинец?

— Это что еще за наваждение? — увидев белую собаку, Джарвас пришел в ужас. Гринц моментально спрятался за Эмми. Она сжала его ладошку, и мальчик почувствовал, что девушка и сама дрожит. Однако Эмми ответила довольно уверенно:

— Собака, а что же еще? Боги свидетели.

— Собака? Да это целая лошадь, провалиться бы ей! О чем ты думала, Эмми, когда вела сюда эту тварь. Разве у нас и так мало хлопот после вчерашнего? И чем, во имя всего святого, ты собираешься кормить это несчастное животное? У нас и так каждая крошка на счету!

«А как же мои щенки?», — подумал Гринц. Ему было о чем печалиться. Ни разу еще за его короткую жизнь у парня не было ничего действительно своего. И больше всего на свете он хотел иметь именно этих щенков. Взрослые между тем продолжали спорить.

— Я буду кормить ее за счет моего пайка, — твердо сказала Эмми.

— Не допущу такого свинства! — взвился Джарвас. — Ты и так голодаешь, чтобы делиться с какой-то паршивой собакой! Я не позволю!

Гринц увидел, что его покровительница посмотрела в преданные глаза собаки и сказала с тяжелым вздохом:

— Ну ладно, если нас не принимают здесь, поищем себе другое место.

— Нет! — заорал испуганный Гринц. — Тебе нельзя уходить! А как же мои щенки? — И прежде чем Эмми успела сообразить, что к чему, он выскочил вперед, лягнул Джарваса в голень и снова спрятался за Эмми. — Оставь ее в покое, ты, старый козел! — завопил он. — Это ее собака и мои щенки, и мы им хозяева, понял?

Длинная рука великана ухватила мальчишку, и, сколько тот ни извивался и ни ругался, вырваться он не мог. Джарвас был вне себя от злости.

— Не беспокойся, паренек, — послышался вдруг чей-то низкий голос. — Джарвас, ты чего тут буянишь?

Джарвас отпустил Гринца и повернулся к светловолосому, начавшему седеть мужчине, который бесшумно подошел к ним.

— Бензиорн, ты не имеешь права! — сердито начал он, но тот взял его за руку и отвел в сторонку. Гринц испуганно поглядел на Эмми. К его удивлению, девушка улыбнулась.

— Бензиорн — хороший целитель, — объяснила она, — и мы очень в нем нуждаемся. Если кто и способен переубедить Джарваса, так это он.

Гринц с беспокойством наблюдал за разговором двух мужчин, горячо надеясь, что этому Бензиорну и вправду удастся отстоять щенков. Кажется, Эмми думала о том же. Став на колени, она обняла белую собаку за шею и тихонько приговаривала:

— Все будет хорошо. Джарвас найдет тебе место, и мы будем жить вместе.

Наконец Джарвас ушел, что-то ворча себе под нос, а лекарь вернулся к незадачливым любителям животных.

— Однако я еще не совсем утратил дар убеждения, — сказал он. — Но если бы ты не была такой хорошей помощницей…

— О Бензиорн, как мне благодарить тебя? Конечно, я не думала, что Джарвас будет в восторге, но такого…

— Не суди его строго, Эмми, — вздохнул лекарь. — У Джарваса сейчас слишком много тревог, чтобы заниматься бродячей собакой. Он…

— Это не бродячая собака, — возмущенно перебил Гринц. — Вот зараза, а как же щенки?

— Гринц! — нахмурилась Эмми. — Ну и язык у тебя!

— Какой язык? — спросил тот с невинным видом. Бензиорн строго посмотрел на него:

— Думаю, маленький негодник, ты и сам хорошо знаешь, какой! Джарвас, знаешь ли, не разрешает здесь ругаться, особенно при таких дамах, как Эмми. Так что тебе лучше извиниться, пока она не забрала у тебя щенков. — У лекаря был такой свирепый вид, что Гринц испугался.

— Прошу.., прощения, Эмми, — сказал он тихо.

— Так-то лучше, — улыбнулся Бензиорн и погладил его по голове. — А теперь давай пристроим куда-нибудь твоих щенков, пока у нас еще есть время. — Последние слова он произнес так тихо, что мальчик едва расслышал их.

Решив, что тот, кто все это затеял, пусть сам и разбирается с Тильдой, обогатившейся на пятерых щенков, Джарвас пошел туда, где лежал раненый воин, и остановился, задумчиво глядя на безмолвного виновника столь неприятных перемен. Неожиданно знакомый голос окликнул Джарваса.

— Ты знаешь, пожалуй, рана на голове нашего таинственного незнакомца — серьезнее, чем я думал. Иначе сознание бы уже вернулось к нему.

— Ты так и будешь весь день незаметно подкрадываться ко мне? — выпалил Джарвас, но смягчился, увидев на изможденном лице Бензиорна тревожное выражение. Лекарь был трезв — впервые за все время их знакомства.

— Это действительно так серьезно? — спросил Джарвас, чувствуя, как тревога Бензиорна передается и ему. — Клянусь Богами, я сам рисковал и всех подверг опасности, чтобы спасти его, и вот теперь он…

Лекарь стал на колени возле больного.

— Пульс, похоже, стал ровнее, — с сомнением сказал он. — Может быть, все дело в его возрасте и потере крови.., не говоря уже о том, что его тащили по улицам в такую погоду. — Он встал на ноги и положил руку на плечо Джарвасу.

— Чем я могу помочь?

— Чем тут можно помочь? — горько воскликнул тот. — Я же сам испортил все дело! Посмотри на эту толпу — что с ними будет, когда явятся наемники? До сих пор власти нами особо не интересовались, но теперь — другое дело. Пендрал найдет нас в мгновение ока.

— Да, — сказал Бензиорн, — а потом они объявят наш приют притоном смутьянов, а что это значит — хорошо известно. Я думаю, мой друг, нам всем надо готовиться к переселению.

Джарвас отпрянул, услышав эти слова. Но поглядев в глаза Бензиорну, тяжело вздохнул.

— Пожалуй, ты прав. Я понимаю это, я ведь не сумасшедший. Но видеть гибель собственного дела… — Он с тоской оглядел зал, полный народу, оглядел стариков, получивших здесь еду и кров, детей, избавленных от грязи и голода трущоб, способных в любой обстановке беззаботно играть в свои шумные игры… Неужели он смирится с тем, что пришел конец их с Ваннором мечте?

— У нас есть другой выход, — сказал он решительно. — Я могу сам сдаться властям.

— Нет, болван ты этакий! — вскричал лекарь, хватая Джарваса за руку, словно надеясь этим удержать от безумия. — Ни в коем случае! Подумай о Тильде, о том незнакомце, которого вы спасли ценой такого риска. Пендрал знает, что ты был не один. И тебя будут пытать, пока ты не расскажешь о своих сообщниках. Нет, Джарвас, это не выход!

— А что еще я могу сделать? — закричал Джарвас. — Выезд из города закрыт. Я что — должен выбросить всех этих людей обратно в трущобы?

— Им скоро там будет безопаснее, чем здесь, — тихо напомнил ему Бензиорн.

— А если все уляжется, они смогут вернуться. Но сейчас, я думаю, следует сказать им, чтобы они собирались в дорогу. Они должны быть готовы уйти отсюда сразу же, как понадобится. Кроме того, нужно проверить кладку и послать мальчишек потолковее на улицы, чтобы предупредили о приближении наемников. А когда стемнеет, лучше всего начать потихоньку выводить людей.

Джарвас понимал, что лекарь прав, и все же даже в детстве ему не хотелось плакать так, как сейчас. Но в скором времени стало ясно, что Бензиорн был более чем прав. Когда стемнело, к приюту подошла военная команда.

***

Гвардейцы, одетые в до боли знакомую форму городского гарнизона, потащили Ваннора вверх по башенной лестнице. Но даже здесь, на холодных каменных ступенях, было намного теплее, чем на улице.

…Купец чувствовал, что впадает в какое-то странное забытье, и старался не поддаваться этому состоянию, контролировать себя, но он был связан, руки и ноги его занемели, и это мешало ему сосредоточиться. Он был беспомощен — и вновь во власти Миафана!

Ваннора привели в Палату Верховного Мага и заставили стать на колени на толстый ковер. Миафан махнул гвардейцам рукой, и они вышли. Потом он молча уставился на пленника глазами-камнями, в которых невозможно было ничего прочесть. Ваннор содрогнулся. Лицо Миафана изменилось. Выражение надменной неприязни уступило место печати жестокости и злобы. Похожее на маску лицо Владыки было бледным и нездоровым, а шрамы вокруг глаз делали его еще неприятнее. Миафан злорадно потер руки, и купец почувствовал такой испуг, какого, пожалуй, никогда еще не испытывал. Даже Призрак, убивший Форрала, не вселял такого ужаса. Этот страх высасывал все жизненные силы и не оставлял никакой надежды.

— Итак, — прошептал Миафан, — ты наконец в моих руках.

— Не долго я буду в твоих руках, мерзавец, — плюнув, ответил Ваннор.

— Ты был бы забавен, Ваннор, если бы не был жалок, — насмешливо ответил Миафан. — Но ты прав — в том смысле, что не будешь мне особенно долго надоедать. Конец наступит даже раньше, чем ты себе это представляешь: ведь помощи ждать неоткуда. — Он улыбнулся ледяной улыбкой. — Итак, мы вернулись на исходные позиции — но уже здесь нет ни Форрала, ни Ориэллы. Твои прежние друзья из гарнизона разобщены или мертвы. Никого нет, Ваннор, мы — один на один, и ты еще не раз будешь молить меня о смерти. Но прежде я потребую от тебя ответов на некоторые вопросы, например: кто твои сообщники и где они сейчас скрываются?

Даже слушать Миафана и видеть его лицо было мучительно. Ваннор мог закрыть глаза, но ему некуда было деться от пропитанного ядом голоса Владыки, голоса, звучание которого было почти невыносимым. За себя купец боялся меньше всего. Он верил и надеялся, что сможет вынести любые мучения, но вместе с тем прекрасно понимал, что рано или поздно все равно расскажет Миафану все, что тот захочет узнать.

Ваннор вздрогнул от ужаса. Выходит, что, ослепленный любовью к дочери, он предал друзей! Он не боялся смертных, но это чудовище обладало такой властью, какую Ваннор не мог себе даже представить. При одном воспоминании об отвратительной твари, убившей Форрала, его охватила дурнота, и только сила воли и мужество, которые поддерживали Ваннора на протяжении всей его полной испытаний жизни, помогли ему справиться с предательской дрожью во всем теле. Если не случится чуда, жить ему остается всего несколько дней — и эти дни будут, конечно, очень и очень скверными.

И все же Ваннор не собирался сдаваться сразу. Он поглядел в ничего не выражающие глаза Миафана и со злостью спросил:

— Что это значит? Ты же, будь ты проклят. Верховный Маг! Ты же можешь узнать любые сведения, просто заглянув мне в душу, разве нет? Для тебя это так же легко, как, скажем, взять яблоко из этой вазы. Может быть… — Купец снова вздрогнул. — Может быть, ты уже так и сделал. — «А вдруг это правда?»

— подумал он в страхе. — Так зачем же ты угрожаешь мне мучительным дознанием?

— Просто месть. — Улыбка Миафана напоминала волчий оскал. — Просто месть за все твои выкрутасы в Совете, за все помехи, возражения и козни против меня. А страдания твои будут гораздо сильнее, когда твои губы назовут имена твоих товарищей и ты поймешь, что предал их. И снова он улыбнулся своей волчьей улыбкой. — Но все же это не просто месть, мой дорогой Ваннор. Отрекшись от Кодекса магов, я получил известные.., новые возможности. Твои страх, боль и мучительная смерть дадут подпитку моему волшебству и усилят мою власть.

И Миафан поднял руку. Боль ударила Ваннора, обожгла нервы. Словно подкошенный, он упал на ковер; тело его выгнулось, словно лук с натянутой тетивой. Хотя он прикусил язык, чтобы не закричать, последнее, что он услышал перед тем, как потерять сознание, был его собственный крик.

 

Глава 16. ТЕНЬ НА КРЫШЕ

Язур медленно выздоравливал и постепенно осваивал ксандимскую речь. Это было не так уж трудно — как и все офицеры Ксианга, он уже немного знал этот язык, да к тому же у него было довольно много общего с казалимским. Кроме того, Язуру и его спасителю волей-неволей приходилось разговаривать только друг с другом, и каждый горел желанием узнать, как другой оказался в этих пустынных и негостеприимных краях.

В конце концов Язур кое-как смог с помощью жестов и рисунков углем на полу пещеры рассказать, что он со своими товарищами бежал от гнева казалимского царя и что захватчик, который занял сейчас башню, — сын Ксианга. Услышав это, Шианнат разразился какой-то длинной тирадой на своем языке, чем привел собеседника в полную растерянность. С трудом, после нескольких попыток, Шианнат все же растолковал Язуру, что он сам такой же изгой своего народа, хотя причина его изгнания так и осталась неясной.

Язур подозревал, что ксандимец намеренно что-то скрывает, и это ему очень не нравилось. Однако этот человек спас его, кормил и выхаживал. Да и сам Язур в конце концов скрыл от своего спасителя, чем именно было вызвано его бегство из Тайбера. Наверняка этот всадник тоже в чем-то подозревает его, Язура, но тем не менее заботится о нем. Рассудив так, Язур успокоился.

Узнав, что Язур — такой же изгнанник, как и он сам, Шианнат стал относиться к казалимцу с гораздо большей симпатией, и, при всей враждебности Язура к Народу Всадников, это нашло отклик в его душе. Тень убитого отца иногда тревожила воина, и он на какое-то время становился угрюмым и замкнутым, но, как человек здравого ума, юноша не мог не понимать, что этот «враг» оказался на самом деле другом в отличие от воинов Харина, прежних товарищей Язура, и лечит раны, нанесенные ими. Выздоровление шло тяжело. Иногда раны воспалялись, и у Язура начиналась лихорадка, а Шианнат делал ему припарки. Когда сильно болел кровоподтек на лбу, ксандимец поил юношу каким-то настоем из трав, унимающим боль. Но бывали минуты, когда Язур испытывал душевную боль и великая тревога разрывала его сердце.

Тревожился он не за себя, а за своих друзей, которых позорно покинул, бежав из башни. Что сталось с Ориэллой и Анваром? Где Боаи и Нэрени? Каково там Шиа в этой ледяной пустыне? Какое право он имеет лежать тут, беспомощный, когда должен быть с ними, прийти к ним на помощь?

Время шло, и с каждым разом тоска наваливалась с новой силой. Раны постепенно заживали, но с душевной болью ничего нельзя было поделать. Язур стал раздражительным и не мог (не хватало слов да, пожалуй, и желания) объяснить Шианнату, что злится он на себя самого. Едва возникшее между ними доверие грозило рухнуть, ибо порой Язура раздражало даже стремление Шианната понять, что мучает его нового товарища, и как-то помочь ему.

Наконец его терпение иссякло. В горах выла вьюга, не утихавшая уже несколько дней. Шианнат спал в обнимку со своей любимой кобылой, но Язура мучила злая бессонница. Мысли о его друзьях не давали ему покоя, ему мерещилось, как люди принца истязают его друзей, как Харин насилует Ориэллу и глумится над ней… Снедаемый тревогой и чувством вины, Язур не выдержал.

— Пусть смерть возьмет меня, но я здесь больше не останусь, — пробормотал он. — Я должен перебороть свою слабость и встать!

Момент был удобный. Шианнат спал, и Язур надеялся уйти на достаточное расстояние, прежде чем ксандимец сообразит, что к чему, и остановит его. Язур сел и сразу почувствовал острую боль в раненом плече. Ничего, убеждал он себя, дело гораздо лучше: несколько дней назад он вовсе не мог пошевелить этой рукой. Дождавшись, пока боль поутихнет, он оглядел пещеру в поисках чего-то, что могло бы послужить костылем. В первую очередь он вспомнил о своем мече, но Шианнат предусмотрительно спрятал все оружие Язура. Казалось, план воина обречен на неудачу, но Язур не собирался так легко сдаваться. Стена пещеры была неровной, а это значит, что можно будет опираться на нее. Ухватившись здоровой рукой за ближайший выступ в стене, он стал подниматься с постели.

— Проклятие! — Язур вцепился в камень, чувствуя, что все плывет у него перед глазами. Боль в раненом бедре была нестерпимой.

— Будь ты проклят, слабак! — обругал он сам себя. — Ты баба, а не воин! Ведь ты — единственная надежда своих несчастных друзей! — Стиснув зубы, он сделал шаг вперед.

Шаг.., еще шаг… Но тут больная нога подвернулась, Язур не смог удержаться и упал, угодив рукой прямо в горячие уголья костра. С диким воплем он отдернул руку, но одежда на нем уже загорелась. Лошади испуганно заржали, разбудив Шианната, который вскочил, в ярости изрыгая проклятия на своем языке. Он оттащил воина от костра и проворно облил его водой из каменной чаши. Огонь задохнулся, и в пещере снова стало темно.

Язур услышал стук кремня о железо. Посыпались искры, и через несколько мгновений вспыхнувший факел осветил бледное, запачканное копотью лицо Шианната. Он вставил факел в трещину в стене и подошел к Язуру.

— Дурак! — воскликнул Шианнат, помогая воину встать. — Ты еще не выздоровел! Не сильно ушибся?

Язур отвернулся и вдруг зарыдал, как ребенок, в безутешном горе.

Не скоро удалось хозяину пещеры восстановить в ней порядок.

Укрытый сухими шкурами, Язур пил болеутоляющий настой и ничем не мог помочь своему спасителю. Он сгорал от стыда за свою никчемность. На что он годен, жалкий калека? Он превратился в обузу даже для этого ксандимца. Он не смотрел Шианнату в глаза и не знал, что сказать ему.

Дружеская рука коснулась его плеча. Язур обернулся и увидел, что пол в пещере очищен от грязи и воды, а костер снова горит. В каменной чаше таял снег, наполняя ее водой, а в котле кипел суп, разогретый заботливым хозяином. Сам Шианнат сидел рядом и протягивал Язуру миску с ароматной похлебкой.

— Скажи, — тихо заговорил ксандимец, тщательно подбирая слова, — что за большая нужда идти так рано? С тяжелым вздохом Язур ответил:

— Там, в башне, мои друзья. Они ранены. Может, даже убиты. Мне надо знать. Шианнат кивнул:

— Понимаю, тебе очень плохо. Я должен был догадаться. Но почему ты ничего не рассказал? Не беспокойся, Язур. Завтра вечером я сам пойду и узнаю про твоих друзей.

***

— Ну-ка, дай мне эту штуку, — сказал Джарв, и Нэрени с облегчением отдала ему тяжелую корзину, сплетенную из прутьев, которые принес ей этот же самый офицер, теперь занимавший должность Язура. Он был самым добрым и участливым из всех людей принца, он заботился о том, чтобы им с Ориэллой всегда хватало дров, и растапливал снег, чтобы они могли помыться. Нэрени считала, что его мучает совесть. Сначала она презирала этого Джарва, как и всех людей принца, но со временем изменила свое отношение к коренастому, седоватому офицеру. Джарв был достойный человек, и Нэрени подозревала, что Ориэлле удалось убедить его употребить свое влияние на принца, чтобы ее подруге разрешили ухаживать за Элизаром и Боаном. Несколько дней назад Харин, похоже, согласился, и Нэрени чувствовала, что должна благодарить за это Джарва.

Он поднял корзину с такой легкостью, словно она ничего не весила, и одобрительно оглядел ее.

— Славная работа! Вашему мужу, должно быть, по душе ваше искусство.

— Моему мужу больше по душе хорошее жаркое, если есть возможность его попробовать, — отрезала Нэрени. Доброта добротой, а это уже смахивает на флирт. Она искренне негодовала. У него ведь своя жена есть!

Ничуть не смутившись, Джарв засмеялся.

— Будем считать, что ты меня отбрила, — сказал он весело, после чего взял ее под локоть, чтобы, помочь спуститься вниз по узкой лестнице, ведущей в подвал.

Окованная железом дверь со скрипом отворилась, и навстречу им с кучи шкур поднялся бледный, одетый в лохмотья, непохожий на себя супруг Нэрени.

— Элизар! — Нэрени бросилась к мужу и обняла его. Смотреть на него было больно — от бывшего наставника Арены остались кожа да кости. «Но сейчас, — утешала себя Нэрени, — ему уже лучше. Теперь, когда мне разрешили навещать его, он непременно поправится».

— Нэрени, как ты себя чувствуешь? — Он с беспокойством поглядел на нее, и она заставила себя улыбнуться, хотя ей хотелось прижаться к нему и заплакать.

— У меня все хорошо, дорогой. И у Ориэллы тоже — она с каждым днем становится все больше.

Нэрени знала, о чем он спросит дальше, и боялась этого вопроса.

— А о Язуре ничего не слышно? — спросил воин тихо. Нэрени покачала головой. Она видела, как ему больно. Элизар любил Язура как сына.

— Сядь, — она взяла его за руку и отвела назад, к постели из шкур. — Поешь немного, Элизар.

Нэрени осмотрела рану в боку Элизара (рана, к счастью, была поверхностной), помазала ее бальзамом и перевязала. Достав из корзины миски, ложки и горшочек с тушеным мясом, она поблагодарила судьбу за эти шкуры. Несомненно, они спасли жизнь двух человек в холодной и сырой темнице. Крылатые воины притащили их после того, как она пожаловалась принцу, что им с Ориэллой слишком холодно. Но когда Нэрени увидела этот прекрасный черный мех, она тут же пожалела о своей жалобе. Это были шкуры пантер, таких же, как Шиа! Она хотела скрыть это от Ориэллы, но не успела.

Ориэлла пришла в такую ярость, что Нэрени испугалась, как бы у нее не начались преждевременные роды. Волшебница бросилась на Харина, и, хотя она была безоружной, чтобы удержать ее, потребовалось несколько воинов.

Эти проклятые шкуры произвели в душе Ориэллы некий надлом. До этого момента она была твердой словно кремень, и ее мужество вдохновляло Нэрени. Но после того, как она увидела их, Нэрени не могла заснуть, потому что Ориэлла горько и безутешно рыдала всю ночь.

Проклиная себя, Нэрени собрала шкуры в охапку и отнесла вниз, к Элизару и Боану, и больше они с Ориэллой никогда об этом не говорили. Теперь волшебница была бледна, но сурова и тверда, как обычно, однако Нэрени видела во взгляде девушки скрытую боль и понимала, что она сама невольно послужила причиной этой боли.

Довольная тем, что Элизар успокоился и начал есть, Нэрени взяла еще одну миску, наполнила ее тушеным мясом и пошла к евнуху. Сам Боан не мог подойти к ней. Опасаясь его огромной силы, люди принца посадили его на цепь, длинную, но тяжелую. Во время схватки он не был ранен, только сильно избит, но его запястья (толстые, как предплечья Нэрени) обхватывали кандалы, и кожа в этих местах была повреждена, так как гигант яростно пытался освободиться, и из-за грязи и нездорового воздуха эти ссадины стали нарывать.

Некогда толстое лицо евнуха побледнело, а щеки ввалились. Он тоже сильно исхудал, и кожа его стала дряблой. Несмотря на отсутствие серьезных ран, он был в гораздо худшем состоянии, чем Элизар, и Нэрени понимала почему. Она не раз видела, как подобное происходило с пленниками на Арене. Беспомощный Боан, мучаясь от того, что подвел свою любимую Ориэллу, просто-напросто потерял волю к жизни.

«Хорошо, — подумала Нэрени, — что Ориэлла не видит своего друга в таком состоянии». Пока он ел, она успокаивала его, рассказывая всякие истории, и передала ему привет от Ориэллы. Кажется, это немного подняло настроение гиганта. Потом, собравшись с духом, она принялась промывать его гнойные болячки. Ему было страшно больно, Нэрени это видела, но он терпеливо переносил страдания. Когда она наконец закончила, руки у обоих дрожали.

Нэрени с ненавистью посмотрела на Джарва, который все это время безмолвно стоял у двери.

— Это жестоко — приковать его вот так! — выпалила она. — Он же получит заражение от этих ваших железок! Не глядя на нее, офицер ответил:

— Прошу адресовать свой гнев принцу, уважаемая, потому что это сделал не я. — Он с беспокойством поглядел на Элизара и тихо сказал:

— Хотя, что касается меня, то я с тобой согласен. Но пока мне еще дорога жизнь, не думай, что я могу что-то изменить.

— Он прав, Нэрени, — неожиданно вмешался Элизар. — Нельзя осуждать воина за то, что он выполняет приказы. А если можно, то и я виноват во всех жестокостях, которые творились на Арене.

Нэрени вздрогнула и отвернулась.

Пока Нэрени навещала Элизара и Боана, Ориэлла решила воспользоваться ее отсутствием и немного подышать свежим воздухом на крыше. Обычно заботливая толстушка запрещала волшебнице подниматься по этой ненадежной лестнице. Но сегодня Ориэлла чувствовала, что, если еще один день придется изучать эти постылые стены, она непременно свихнется.

Завернувшись в плащ и в одеяло, волшебница уселась у парапета так, чтобы ветхая стена хоть немного защищала ее от ветра. Когда Ориэлла уставала от своих невеселых размышлений, она смотрела вниз сквозь бойницу. Где-то за тучами догорал закат, довольно быстро темнело, и вскоре все вокруг окутала темно-серая пелена. Ориэлла не могла точно сказать, сколько дней уже прошло с тех пор, как они попали в плен — пятнадцать, шестнадцать или больше, но она никогда в жизни не чувствовала такого отчаяния и беспомощности — даже когда была прикована к постели после ран, полученных на Арене. Но тогда она знала, что принц поможет ей…

Вспомнив о принце, Ориэлла снова ощутила гнев. Гнусный предатель! И несусветный дурак при этом! Лучше бы она ударила его ножом, когда была такая возможность. Но почему, почему он предал их? Ведь она спасла ему жизнь, когда собственный отец хотел убить его. Отчего же он так переменился?

В глубине души, несмотря на весь свой гнев, Ориэлла немного жалела Харина. Он сам выбрал союз с Миафаном — и угодил в ловушку. Она верно сказала принцу, что теперь он сам стал таким же пленником, как и она. Она, быть может, и простила бы Харина, но из-за него все они попали в такое отчаянное положение, что сейчас волшебница готова была собственными руками вырвать из груди его сердце.

Ориэллу мучила неизвестность. Удалось ли Шиа добраться до цели?.. Она вспомнила те проклятые шкуры, и ей стало жутко. Что если одна из них… Нет, нет, это вздор! Если бы Шиа была убита, Харин бы непременно похвастался этим. А как там Язур? Жив ли он? А Анвар, которого держат в заточении в Аэриллии… Ориэлла с трудом удержалась, чтобы не разрыдаться от тоски. И хуже всего, что, как она ни ломала голову во время бессонных ночей, ей все же не удавалось придумать достойный план, чтобы спасти себя, своего ребенка и Анвара.

Ориэлла вздрогнула: ребенок снова дал о себе знать, словно почувствовал, о чем она думает. Ее тревожило и огорчало, что отчаяние матери так беспокоит его. Она вздохнула.

— Не бойся, мой хороший, со мной ничего не случилось…

Волшебница успокаивала ребенка, как могла, но тревожные мысли не давали ей покоя. Чем ближе был срок рождения сына, тем восприимчивее становилась его душа, и — увы! — восприимчивее к материнским мучениям. Ориэлла нахмурилась. Что она может сказать ему? Как сделать так, чтобы он понял, почему в эти дни столько страданий навалилось на него? Ей следует быть осторожнее в своих мыслях и чувствах.

Интересно, когда он родится, сохранится ли между ними эта глубокая внутренняя связь? Оставалось уже меньше луны до того момента, когда его наконец можно будет взять на руки. Она станет матерью! О Боги, эта мысль, кажется, никогда не перестанет поражать ее. Но Ориэлла тут же напомнила сама себе, что она вовсе не сможет взять сына на руки, если не придумает наконец, как спасти его.

Но что это: внезапно послышался какой-то новый звук, где-то совсем близко

— словно сапоги скрипят; потом посыпались мелкие камушки и кто-то тихо выругался. Волшебница замерла. Похоже, кто-то карабкается наверх, на крышу башни.

Уже почти совсем стемнело, но она разглядела белое облачко от чьего-то дыхания Над парапетом. Ориэлла поспешно отступила к люку — и тут же выругала себя за глупость. Едва ли друзья Харина или Миафана станут прокрадываться в башню. На мгновение в ней вспыхнула дикая, отчаянная надежда: а вдруг это Анвар! «Не будь смешной, — одернул ее здравый смысл. — Анвар слишком ценный заложник, чтобы иметь возможность бежать без посторонней помощи. А Шиа не могла добраться до него так быстро. Может быть, Язур?» Сердце Ориэллы вновь радостно забилось. И все же следует быть осторожной, тем более что оружия у нее нет, а рукопашная схватка, учитывая ее теперешнее положение, исключается. Ориэлла тихонько спряталась за трубу на крыше и осторожно выглянула из своего укрытия.

Хвала Богам, ночное видение, как и знание языков, свойственное волшебникам, все же осталось при ней. В ночной темноте она различила чей-то силуэт, казавшийся темнее общего фона. Одного взгляда на этого человека, который крадучись двигался по крыше, было достаточно, чтобы понять: он не имеет отношения к людям Харина. Незнакомец был выше среднего роста, хотя и не так высок, как сама Ориэлла, строен и гибок, а его темные, вьющиеся волосы доходили до плеч. Затаив дыхание, она с возрастающим любопытством смотрела, как он пополз к люку, стал на колени и заглянул вниз, пытаясь что-то разглядеть в комнате, служившей ей тюрьмой. Ориэлла знала, что там темно и никого нет, потому что она забыла зажечь факел, а Нэрени скорее всего еще не вернулась. Незнакомец подождал, прислушиваясь к голосам внизу.

— Госпожа Ориэлла? Здесь ли ты? — тихонько позвал он. — Не бойся меня, я пришел от твоего друга, от Язура.

Волшебница бесшумно вышла из своего укрытия и подкралась к незнакомцу сзади. Прежде чем он успел дотянуться до меча, она схватила его за руку и оттащила в более темное место, около трубы. Воспользовавшись своей способностью видеть в темноте, она заглянула ему в лицо. Оно было не из внушающих доверие тем, кто видит их впервые, — худое, угрюмое, небритое; серые глаза широко распахнуты. Он явно пытался разглядеть ее в темноте (которая для самой волшебницы темнотой не была), и Ориэлла с удивлением поймала себя на том, что ни с того ни с сего улыбнулась — впервые за последние дни. Ничего удивительного, подумала она; что у него такая физиономия, будто он увидел привидение. Если бы к ней самой сзади подкрался кто-то…

— Прости, — сказала она. — Я не хотела тебя напугать. — Волшебница с удивлением услышала странные звуки еще неизвестного ей языка, которые сорвались с ее губ. — Я — Ориэлла.

— Слава Богине… — с радостью и облегчением ответил незнакомец. — Меня зовут Шиаинат. Язур послал меня помочь тебе.., если я могу помочь.

— Как у него дела? — На душе у волшебницы сразу полегчало.

— Он ранен, но сейчас поправляется, — ответил Шианнат и торжественно добавил:

— Сама Богиня велела мне помочь ему. Я нашел его в ущелье. Рядом с ним я увидел огромную черную кошку, и…

Орнэллу вдруг пронзила радостная догадка.

— Не была ли Богиня, ну.., более разгневанной, чем ты ожидал? — перебила она, Шианнат нахмурился:

— Пожалуй, была! Но откуда тебе это известно? Или она говорила и с тобой?

— Можно сказать и так, — ответила Ориэлла, подавив улыбку. Интересно, подумала она, как Шиа удалось это сделать?

К удивлению волшебницы, пришелец опустился на колени.

— О, — воскликнул он, — ты воистину благословенна! Мой народ почитает ждущих ребенка, как избранниц Богини Ирис. Отныне я клянусь защищать тебя, ведь именно этого, конечно, и хотела Богиня, когда сказала, чтобы я спас Язура! — Он помолчал. — Однако чем мне помочь тебе? Не думаю, чтобы я мог сразиться со всеми воинами в этой башне. Вот если бы мы с тобой могли спуститься вниз… Он с сомнением посмотрел на живот Ориэллы.

— Нет, это исключено, — ответила она. — Мой друг взят в заложники и находится далеко отсюда. Если я совершу побег, его просто убьют. Но ты мог бы, Шианнат, оказать мне очень большую услугу. Не одолжишь ли ты мне какое-нибудь оружие, которое легко спрятать — нож, например?

— Конечно, госпожа. — Он снял с пояса кинжал и отдал ей. Ориэлла почувствовала радостное волнение. Наконец-то у нее есть оружие! И когда родится ребенок, она сможет хоть как-то защитить его.

— Шианнат, — сказала она серьезно, — ты мне очень помог. Но что с Язуром? Очевидно, его раны серьезны, раз не позволили прийти самому. Не передашь ли ты ему весточку от меня?

— С радостью, — охотно отозвался пришелец. — Он так рвался к тебе, что едва не свел на нет все лечение, и я сам вызвался прийти вместо него и рассказать ему все, что узнаю.

«О, Боги, — подумала Ориэлла, — насколько хорошо Язур знает этот язык? Представляет ли этот бродяга, во что он оказался втянутым?»

Ксандимец словно прочел ее мысли:

— Мне это кажется чудом. Язур обещал, что ты сможешь говорить на моем языке, но сам он плохо его знает, и я не очень поверил его объяснениям, о чем теперь сожалею. Скажи, почему ты так хорошо говоришь по-нашему?

Ориэлла замялась, вспомнив, что казалимцы не доверяют магам. Может быть, и ксандимцы тоже? Если сказать ему правду, не насторожится ли он? Но если солгать — он, конечно, почувствует фальшь, и тогда будет еще хуже.

Ориэлла глубоко вздохнула:

— Шианнат… Ты поклялся защитить меня. Останешься ли ты верен клятве, что бы ты от меня ни услышал? Ксандимец нахмурился:

— Ты задаешь трудный вопрос. Как я могу ответить, если я не знаю, о чем будет речь? — Он помолчал. — И все же я дал клятву, и у меня еще осталась честь, что бы обо мне ни говорили. К тому же я слышал слова Богини. Она хочет, чтобы я помог тебе, одной из избранных ею. Говори же, не бойся. Что за страшная тайна мешает тебе сказать прямо?

— Я знаю твой язык, потому что я — волшебница, — ответила Ориэлла и вдруг с удивлением осознала, что слово, которое она произнесла, непохоже на казалимское «волшебник» и означает что-то вроде «эфировидец». Но что бы это могло быть такое?

Однако Шианнат понял ее, и лицо его прояснилось.

— Эфировидица? — воскликнул он. — О благословенная Богиня! Теперь я понял твой замысел! Благодарю, благодарю тебя!

Ориэлле его восторг показался чрезмерным. О Боги, только бы он не был похож на Черную Птицу, которой волшебная сила Ориэллы нужна была лишь для осуществления собственных целей!

— Погоди, — тихо сказала она. — А что Язур рассказал тебе о нас?

Шианнат покачал головой:

— Немногое. Он учит наш язык, но ему не хватает слов. Я надеялся, что ты мне все объяснишь, госпожа.

— Да, — ответила Ориэлла. — Ты имеешь право знать, что здесь к чему. — Она уселась, прислонившись спиной к теплой трубе и поплотнее закуталась в одеяло.

— Вот как было дело… — начала она.

***

Хотя часы, в течение которых отсутствовал Шианнат, показались Язуру вечностью, вести, принесенные ксандимцем, вознаградили его за долгое ожидание. Ориэлла невредима, и ясно, что Шианнат тоже не устоял перед ее чарами. Воин никогда еще не видел своего спасителя таким взволнованным. Но были и тревожные новости. Шиа неведомо где. Черная Птица оказалась изменницей, еще двое друзей — ранены и в темнице, Анвар — заточен в Аэриллии. Еще не дослушав до конца, Язур сделал попытку встать и потребовал свой меч.

— Нет, — покачал головой Шианнат и добавил с мягкой настойчивостью:

— Ориэлла говорит: ждать.

— Ждать? — возмутился Язур. — Как можно ждать, когда друзья страдают? Ты ничего не понял, проклятый дурень! — И, лишь увидев удивленное лицо ксандимца, Язур сообразил, что кричит на своем языке.

Шианнат улыбнулся:

— Она говорит: надо ждать. Будет ребенок, тогда будем биться. — Голос Шианната стал железным. — Раньше, чем биться, ты должен поправиться.

Язур неохотно уступил.

— А как мы узнаем, что ребенок родился? — спросил он мрачно.

— Каждый день я буду следить. Она подаст сигнал — я увижу огонь в окне. Тогда — пойдем!

Язур вздохнул. Опять ждать! Но Ориэлла права. Их слишком мало, и надо подождать, пока восстановится ее волшебная сила. А покуда ему следует научиться терпению и стараться поскорее снова встать на ноги.

 

Глава 17. ВЫЗОВ ПРИНЯТ

Паррик снова напился. Он уже дошел до такого состояния, когда человек знает, что пьян, но это его не тревожит. Что поделаешь — питие было единственным спасением от скуки и тоски после того, как Эфировидец спас их от гибели. Бравый кавалерист уселся верхом на запорошенное снегом бревно неподалеку от той, похожей на башню скалы, где находилась Палата Ветров. Обернувшись, Паррик поглядел на гору, возвышавшуюся за спиной, и вздрогнул, вспоминая тот кошмарный ночной спуск. Он всегда считал себя человеком достаточно крепким, чтобы вынести любые испытания, но он никогда еще не воевал с горами… О Боги, тащить умирающего старика через эти бесконечные снега, когда начинается буря, да при этом еще бояться, что вот-вот тебя настигнут эти чудовищные кошки… Идти вперед, когда ноги уже не слушаются, и знать при этом: один неверный шаг — и ты сорвешься в пропасть!..

— О Боги, — проворчал Паррик. — Неудивительно, что я столько пью.

Впервые в жизни кавалерийский начальник чувствовал свое бессилие и тяжело переживал это.

— Что я здесь делаю? — ворчал он, в сотый раз задавая себе те же вопросы.

— Я просто честный вояка. Дайте мне меч и хорошего коня — и тогда я покажу, на что я способен. Но эти горы, эти огромные черные твари, да еще полуслепой оборотень, который сначала разговаривает с ветром, а потом у тебя на глазах превращается в коня… — Он прищурился, глядя на кожаный сосуд, который держал в руке. — Не то чтобы Чайм плохой парень, нет, он ведь варит на редкость приятный мед. Немножко сладковат, на мой вкус, но свалить с ног может запросто. Маре бы он понравился.

И тут Паррик понял, почему он запил. Его мучила тоска по Нексису, по гарнизону, по своим обязанностям командира, по военным учениям. Ему нужно было найти применение своим навыкам. А больше всего он тосковал по своим товарищам, по Ориэлле, Маре и Форралу, с которыми они, бывало, сиживали по вечерам за бутылочкой в «Невидимом Единороге». И сейчас он пытался заглушить тоску и бессильную ярость. Паррик тревожился за Ориэллу. Но ему оставалось только связать свой жребий с «тьмой, закрывающей луну», как поэтично выражался Эфировидец.

— Надо ждать, — советовал Чайм. — Один ты через горы не пройдешь. Дождись нужного времени, и ты придешь на помощь друзьям во главе войска Ксандима. Я кое-что придумал.

Паррик был вынужден признать, что план Чайма вполне толковый, во всяком случае, прямых изъянов в нем не было. Однако кавалерист ничего не знал о ксандимских обычаях и должен был верить Чайму на слово — так же, как и его заверениям, основанным на беседе с ветрами, что Ориэлла должна быть в Башне Инкондора.

Несмотря на свою подавленность, Паррик не удержался от улыбки, вспомнив, что придумал этот Чайм. Чатак свидетель, этот парень с головой! В тот вечер они с Эфировидцем сидели в его пещере — если можно назвать пещерой место, где стол, кровать и лавки словно вырастают из камня как живые. Предложение Чайма выглядело до того дерзким, что у Паррика захватило дух.

— На помощь ксандимцев рассчитывать не приходится, — говорил Эфировидец, передавая Паррику кувшин с медом. — Мой народ яростно бьется, защищая свою землю от казалимских налетчиков, но нападать самим — не в нашем характере.

Паррик принял кувшин и с удовольствием сделал большой глоток. Чайм между тем продолжал:

— Как я уже говорил, у меня было видение, из которого следует, что нужно помочь твоим друзьям — светлым силам. Но есть только один способ заставить ксандимцев драться за твое дело: ты сам должен стать вождем.

— Что? — Паррик поперхнулся, пролив мед в костер. Пламя ярко вспыхнуло. Чайм услужливо похлопал его по спине.

— Когда тьма закроет луну, ты должен вызвать Хозяина Стад на поединок, чтобы биться с ним за титул вождя согласно обычаям нашего Народа. Конечно, это не так просто, ведь ты чужестранец, но по нашему закону вызов вождю может бросить любой. Победитель по праву становится вождем — до следующего затмения, и на этот срок его слово — закон.

— Но, Чайм, — возразил Паррик. — Я, конечно, дерусь не хуже любого другого, но только не…

— Понимаю. У Фалихаса есть преимущество: он умеет превращаться в коня. Но если, как ты говоришь, ты — конник… — Чайм вздрогнул, произнося это слово.

— В общем, тогда у тебя тоже может быть преимущество. По нашему обычаю он будет биться с тобой в обличье коня, и если ты сумеешь сесть ему на спину и усмирить его, победа достанется тебе. Паррик задумался:

— Так это — не битва насмерть? Эфировидец покачал головой:

— Не обязательно. Но в твоем случае, думаю, будет именно так. Ты чужестранец, и Хозяин Стад непременно попытается тебя убить. Это ты должен знать. Тебе же для победы не обязательно его убивать, достаточно вынудить сдаться.

— Ну, хорошо, — вздохнул Паррик. Он сроду не слышал о более безумной затее. Завтра этот молодой олух протрезвеет и забудет весь этот вздор.

Но его надежды не оправдались.

Увидев, что к нему направляются Сангра и Чайм, Паррик вернулся от воспоминаний к действительности. Эфировидец, как обычно, выглядел жизнерадостным, но Сангра вновь бросила на бывшего начальника неприязненный взгляд, как часто бывало с тех пор, как он начал пить. Эх, разве женщины понимают, что одного этого бесконечного ожидания достаточно, чтобы мужчина пристрастился к хмельному? Кавалерийский начальник повернулся к ней, решив, несмотря ни на что, беседовать с нею дружески.

— Как там Элевин? — спросил он. Сангра немного смягчилась.

— Сидит на постели, ест тушеное мясо и жалуется на отсутствие удобств, — улыбнулась она. — Благодарение Богам, старикан оказался крепким. Не представляю себе, как Чайму удалось вытащить его из лап смерти.

Она ласково посмотрела на Эфировидца и улыбнулась ему. Он ответил ей улыбкой и обратился к Паррику.

— Пойдем. — С неожиданной твердостью он отобрал сосуд с медом у кавалерийского начальника. — Сейчас не время пить, друг. До затмения осталось всего три дня.

***

Мериэль дрожала от холода в своем убежище у входа в долину. Радостный вопль Паррика разбудил ее. Бормоча страшные проклятия, она выглянула наружу, чтобы понять, что происходит, и снова выругалась. Ничего особенного. Как всегда эти трое — Паррик, Сангра и маленький ксандимец — стоят, размахивают руками и о чем-то оживленно болтают. Болтовня, болтовня, болтовня… Вот придурки! Мериэль плюнула. Что пользы было тащиться за этими жалкими смертными по этим проклятым горам, если они все равно ничего не делают? А она-то надеялась с их помощью найти Ориэллу, которая вот-вот должна родить чудовище, проклятое Миафаном.

Ежась от холода, целительница поднялась. Что там у них стряслось? Стемнело уже, пора и спать. Но заснеженная площадка внизу, утрамбованная множеством ног, была пуста. От страха Мериэль даже вспотела. Неужели она упустила их, не заметив, как они ушли? Но нет. У входа в логово ксандимца она увидела отблеск пламени на снегу и возликовала. Как обычно, они бездельничают. Однако тем лучше. Опасаясь, что ее могут заметить, она осторожно прокралась в глубь своего убежища. Благодаря обычаю ксандимцев использовать снег как природный холодильник Мериэль нашла достаточно еды и мехов, чтобы еще долго оставаться здесь. Так или иначе, она должна дождаться, когда эти смертные наконец отправятся на поиски Ориэллы — и тогда она, незамеченная, будет следовать за ними по пятам. Кто-то должен выполнять то, что выполнить необходимо. Жуя мороженое мясо, Мериэль злорадно улыбнулась. Завтра будет новый день, и она снова станет следить за ними…

***

— Ну, и что нам теперь делать? — спросил Паррик. Он сам понимал, что болтовней пытается заглушить внутреннее волнение и презирал себя за это, но ничего не мог поделать. Вой ветра, гулявшего на плоскогорье, казался ему похожим на плач, а языки обрядовых костров — на окровавленные кинжалы. Он почти физически ощущал враждебность толпы, и нескрываемая ненависть ксандимцев была ему понятна. Даже в Сторожевом камне, который возвышался за спиной, Паррику чудилась затаенная неприязнь. Он не отличался впечатлительностью, но это место было ему неприятно.

— Нам предстоит бдение, — ответил Чайм на вопрос Паррика, о котором тот уже успел забыть. — Если хочешь что-то спросить, Паррик, спрашивай сейчас, потому что после того, как солнце скроется за горой, необходимо будет молчать до рассвета, а нарушивший это правило считается проигравшим. На рассвете же ты будешь драться.

Паррик вздрогнул:

— А как вы узнаете, что солнце село? Разве вы видите сквозь тучи?

Пожав плечами, Эфировидец ответил:

— Мы, ксандимцы, просто знаем это — и все. Паррик фыркнул.

— Сущий вздор, по-моему, — пробормотал он себе под нос. Элевин, однако, расслышал его слова и захихикал. Несмотря на протесты Сангры, старик все же притащился сюда, и теперь сидел у костра, укутанный до самого носа. «Наверняка, — подумал Паррик, — Чайм опоил его всякими снадобьями, чтобы тот своим кашлем не нарушал тишины ночного бдения». Он, Паррик, ни за что бы не пустил сюда старого дуралея. Еще испортит все своими воплями… Неожиданно Паррику стало стыдно. Он так раздражителен, потому что не может справиться с волнением. Впервые он так проводит ночь перед битвой — без сна, без еды, без разговоров и без выпивки. Паррик вспомнил старые добрые времена, когда они с Форралом и Марой накануне схватки сидели в какой-нибудь таверне или у костра вроде вот этого и пили вино. Паррик вздохнул, вспомнив своего командира. «Эх, Форрал, — подумал он, — в каком бы краю ни оказался ты после смерти, я надеюсь, что сегодня ты видишь нас. Помоги мне завтра, если можешь, потому что помощь мне нужна как никогда и потому, что я делаю это ради Ориэллы…»

Когда затрубили в рог, Чайм приложил палец к губам Паррика, давая понять, что наступило время безмолвного ночного бдения. Кавалерийский начальник вздохнул и постарался сосредоточиться на чем-нибудь приятном. В конце концов до сих пор все шло, как намечено. Вчера Эфировидец передал вызов Хозяину Стад, и тот в полном соответствии с законом принял вызов.

— Люди не в восторге от такого решения, — признался Чайм по возвращении.

— Еще никто из чужестранцев не осмеливался бросить вызов Хозяину Стад, и Всадники пришли в ярость. Если бы сам вождь не погасил насмешкой пламя этого гнева, не знаю, был бы я сейчас жив. Меня уже называют изменником. — Он печально покачал головой.

Поглядев на него, Паррик понял, что Эфировидцу действительно повезло. Юноша был весь в синяках и ссадинах от камней и вымазан в навозе. Сангра, увидев его, чуть не заплакала от жалости и негодования, и Паррик ее возмущение разделял.

Визит Чайма в крепость имел еще один результат, приятно удививший Паррика. Он притащил с собой какой-то кожаный сверток и, не обращая внимания на сочувственные причитания Сангры, вручил его Паррику.

— Я хотел бы, — извиняющимся тоном сказал он, — разыскать твое собственное оружие, но его слишком хорошо охраняют. Но, во всяком случае, тебе не придется драться с Хозяином Стад голыми руками.

Развернув сверток, кавалерийский начальник обнаружил два меча — для себя и для Сангры. Конечно, по качеству они сильно уступали клинку Паррика: пастухи Ксандима не были искусными кузнецами. Но все же Паррик был рад иметь хотя бы такое оружие для защиты от копыт и зубов Хозяина Стад. Может быть, ксандимцу все же удалось найти спрятанные ножи? Он повернулся к Чайму и спросил:

— Не найдется ли у тебя точильного камня и еще парочки лезвий, которые можно было бы превратить в ножи для метания?

От размышлений Паррика отвлекло непонятное чувство — словно на него устремились взгляды множества враждебных глаз. Он поглядел в сторону противоположного Сторожевого камня, в свете костра разглядел лицо Хозяина Стад и помрачнел. Фалихас вперил в него гневный взгляд — и Паррику показалось, что битва уже начинается.

***

…Только по резкому звуку рога можно было понять, что наступил рассвет. Все окружающее скрывал густой туман. Паррик вытянул затекшие ноги и потер глаза. Он готов был поклясться, что минувшая ночь была самой длинной в его жизни. Пока лагерь противника не исчез в тумане, Паррик играл в гляделки с Фалихасом. После окончания бдения Чайм вручил Паррику мех с вином, и тот сделал большой глоток — это все, что полагалось ему перед поединком, хотя Эфировидец говорил, что в крепости готовится пир для победителя. Ну что ж, у Паррика было твердое намерение принять участие в этом пире. Ободренный этой мыслью, он вылил остатки вина из меха себе на голову, надеясь, что это немного взбодрит его, после чего вытер лицо плащом.

— Пора начинать, — шепотом напомнил Чайм. Паррик был озадачен. Он ожидал торжественных речей и вообще какой-то церемонии.

— А что я должен делать? — спросил он.

— Выходи на площадку и будь готов: по сигналу рога начнется поединок.

— Как? Вот так, сразу? Может быть, кто-нибудь должен что-нибудь сказать? Чайм улыбнулся:

— Вчера я уже все сказал за тебя. Теперь надо драться. Поспеши — и пусть удача сопутствует тебе!

Не успел Паррик сделать и десяти шагов, проклиная туман, как вновь затрубил рог.

— Гром и молния! — Он потянулся за своим мечом, и в этот момент послышался стук копыт и справа от него из тумана вынырнула большая черная тень.

Конь бросился на Паррика прежде, чем тот успел обнажить меч. Кавалерийский начальник вовремя отскочил в сторону и упал на землю, ожидая, что вот-вот на него обрушатся копыта. Но вместо этого он услышал треск разорванной ткани, и тут же в плечо вонзились зубы огромного жеребца. Паррик покатился по земле, а когда снова вскочил на ноги, похожий на призрака жеребец уже исчез.

У Паррика дрожали колени. Его враг играл с ним в «кошки-мышки». У Хозяина Стад было преимущество: кавалерийский начальник не видел его и не знал, откуда он может появиться, а между тем конь-Фалихас с его обостренными чувствами мог легко найти Паррика по слуху, а теперь еще и по запаху крови, которая идет из укушенного плеча. Паррик мрачно усмехнулся. Враг напал на него справа, чтобы покалечить руку, в которой обычно держат меч, но он не заметил, что Паррик — левша. Воин снова попытался вытащить меч из ножен — и оцепенел. Оказывается, покатившись по земле, Паррик погнул паршивое лезвие — и теперь меч застрял в ножнах!

Однако размышлять времени не было: рядом послышался стук копыт. Звук этот был обманчив — в тумане невозможно точно определить направление, и Паррик едва успел увернуться. Вороной конь пронесся мимо, слегка задев его копытом. Удар пришелся по колену. Паррик выругался и стал ощупывать рукав. Нашарив нож, он тут же вытащил его и быстрым движением метнул вслед своему противнику. Услышав пронзительное ржание, Паррик понял, что попал в цель, и злорадно усмехнулся. Не зря он столько времени оттачивал лезвия на точильном камне Чайма.

Не дожидаясь нового нападения, кавалерийский начальник вытащил из-за голенища второй нож. Кровь врага придала Паррику новые силы. Как всегда, азарт битвы опьянил его, он вдруг почувствовал бодрость и свежесть. Словно забыв и о ране в плече, и о распухшей коленке, с ножом в руке он стоял, готовый к новому нападению врага, скрытого серым туманом.

— О Боги, что там происходит? — Сангра дернула Чайма за рукав. Он рассеянно высвободил рукав и взял ее за руку.

— Я вижу не больше твоего, — ответил он. — Но, по-моему, Хозяин Стад пользуется туманом, как прикрытием. Это ужасное ржание, которое мы только что слышали, означает, что Паррик ранил своего врага. Но в каком положении он сам… Этого сейчас не узнаешь.

Сангра отчаянно выругалась и схватилась за рукоятку меча.

— Ненавижу эту проклятую беспомощность! Если бы я могла видеть…

— Даже тогда мы ничего не могли бы поделать, — мягко напомнил Чайм. — Хотя я и сам предпочел бы посмотреть, что там творится. К тому же Фалихас использует туман в своих целях…

Но тут снова раздался стук копыт, и Сангра с такой силой сжала ему руку, что хрустнули кости. Потом они услышали, как противники столкнулись в тумане. Человек вскрикнул, и сразу же вслед за этим раздалось новое, полное боли и ярости ржание жеребца. Сангра вскочила, потянув за собой и Чайма. В ответ на ее движение напротив, в лагере вождя, послышался звон стали, и в тумане выросло несколько теней — его товарищи тоже встали.

— Сядь! — зашипел Чайм, стараясь силой усадить воительницу рядом с собой.

— Пропади он пропадом, этот туман! — воскликнула Сангра и просительно посмотрела на Эфировидца. — Чайм, ты ведь умеешь колдовать с ветром? Ты можешь рассеять эту дрянь, которая нам мешает?

Чайм ошеломленно поглядел на нее.

— Рассеять? — изумленно переспросил он. — Сангра, ты не понимаешь. Я могу видеть ветер, но не могу заставить его подуть!

— Верно, я не поняла, — со злостью ответила она. — Но, Чайм, можно хотя бы попробовать?

Снова застучали копыта, но теперь конь двигался неуверенно. Однако и Паррик дышал тяжело, и, судя по всему, ему сейчас было очень трудно. Значит, подумал Чайм, Хозяин Стад ранен, но и Паррик тоже. Фалихас выжидает, когда будет подходящий момент… О благословенная Ирис, помоги мне… Пошли нам ветер…

В отсутствие хотя бы легкого ветерка даже Второе Зрение Чайма было бесполезно. Он закрыл глаза, решив положиться на свои остальные чувства, и почувствовал сопротивление воздуха, перенасыщенного влагой, тяжелого и неподвижного. Чайм напряг всю силу своего духа, пытаясь вызвать движение воздушных масс; но это было все равно, что пытаться сдвинуть гору. Сердце его забилось часто-часто, он весь дрожал от перенапряжения. «О Ирис, помоги мне! — взмолился он. — Сейчас мне необходимо чудо». И Богиня, кажется, вняла ему и на этот раз.

Он услышал тихий-тихий звук, словно далекая, невидимая женщина прошептала его имя, и легкий ветерок освежил разгоряченное лицо Эфировидца. Сердце Чайма готово было вырваться из груди от охватившей его буйной радости. Пусть подует сильнее.., еще сильнее… Эфировидец снова напряг все силы, чтобы усилить ветер, и когда он открыл глаза, то увидел, что туман над плоскогорьем рассеивается. Небо прояснилось.

— Чайм, неужели ты сделал это! — Сангра в восторге поцеловала его в губы, и на мгновение Чайм забыл о поединке.

Паррик покачал головой, не веря своим глазам. Неужели небо проясняется? Конечно, во имя всех Богов, так и есть! Свежий ветерок развеял морок, и раненый конник словно обрел второе дыхание. Однако поврежденная нога давала о себе знать, Жеребец снова появился из тумана и, прежде чем Паррик успел опомниться, встал на дыбы, готовясь обрушить на голову врага свои тяжелые копыта. Но Паррик успел ткнуть ему ножом в переднюю ногу, едва не распоров незащищенный живот коня, и тот отпрянул в сторону, а на Паррика брызнула кровь из раненой ноги противника. Правда, Паррику не удалось перерезать коню подколенное сухожилие, но он все равно начал хромать.

Это заставило Хозяина Стад отнестись к Паррику с большим уважением. Некоторое время он бродил вокруг противника, не решаясь напасть, и Паррик наконец увидел его. Огромный вороной конь тяжело дышал, опустив голову и устремив на Паррика злобный взгляд.

Кавалерийский начальник охнул. На минуту он даже забыл, что перед ним — не настоящий конь, а человек в образе коня. Такого великолепного жеребца Паррик еще не видел. У него было мощное тело, сильные ноги, красивая голова, темные глаза, умные и жестокие, и крутая холка. Он был черен, как ночь, хотя и покрыт сейчас потом и кровью, — первый нож Паррика поранил жеребцу заднюю ногу.

Паррик искренне радовался, что не смог перерезать коню подколенное сухожилие! Всей душой любивший лошадей, он залюбовался прекрасным животным. Паррик во все глаза смотрел на вороного, пока тот, собрав последние силы, снова не бросился на противника.

Паррик был готов к этому, но на сей раз инстинкты всадника взяли верх. Когда конь поравнялся с ним, он быстро шагнул в сторону, уклоняясь от столкновения, а потом ухватился за гриву и, забыв о боли в поврежденной коленке, сделал прыжок. Сперва он едва не сорвался: подвела больная коленка, но все же Паррику удалось закинуть ногу на спину коню, и теперь, накрепко вцепившись в гриву, он пытался принять нормальное положение. Минуты казались Паррику годами. Ценой отчаянных усилий, постоянно преодолевая сопротивление коня, кавалерист пытался удержать равновесие и усесться верхом, и, наконец, ему это удалось.

Почувствовав у себя на спине ненавистного всадника, могучий конь пришел в ярость и попытался сбросить седока. Паррику казалось, что обезумевший скакун вытрясет из него душу, но он крепко вцепился в коня, словно репей в собаку.

Разъяренный конь встал на дыбы, но сбросить опытного всадника ему все же не удалось, и тогда он, несмотря на полученные раны, помчался во весь опор, подгоняемый силой ярости. Паррик до боли стиснул зубы и собрал всю свою волю, чтобы удержаться. Словно во сне перед ним мелькали плоскогорье, окружающие его вершины и сотни ксандимцев, пришедших поглазеть на поединок, когда рассеялся туман.

«О Боги, — подумал Паррик, — как бы мчался этот конь, будь он здоров!» Он даже забыл о боли, которую причиняла ему тряска, и в восторге воскликнул:

— Отец Богов! Что за скачка!

Но конь явно уставал. Он начал спотыкаться, дыхание его стало хриплым. Сделав еще несколько последних отчаянных прыжков, он вдруг остановился, и Паррик едва успел отскочить в сторону, прежде чем конь опрокинулся на спину. Кавалерийский начальник неловко брякнулся на землю, поврежденная нога подвернулась, и он упал, Паррик инстинктивно откатился в сторону, подальше от животного, но когда он смог встать на ноги, то сразу понял, что его противник уже не представляет опасности.

Паррик с болью смотрел, как беспомощное теперь создание тщетно пытается подняться.

— Проклятие! — воскликнул он. — Я не хотел этого.

Но тут его внимание было отвлечено злобными выкриками из толпы зрителей-ксандимцев. Кавалерийский начальник снова попытался обнажить меч, но безуспешно. Проклятый клинок намертво засел в ножнах. Потом он увидел, как, пробившись сквозь неспокойную толпу, к нему поспешно направляется какой-то человек. Вслед за Эфировидцем (а это был он) двинулись и другие ксандимцы, сжимая в руках оружие.

К удивлению Паррика, Чайм не обратил на него никакого внимания. Он остановился около поверженного Хозяина Стад и начал декламировать что-то на плавном ксандимском языке, сопровождая свои слова выразительными жестами. Толпа угрожающе качнулась вперед и тут же остановилась, словно натолкнувшись на какое-то невидимое препятствие. Все до одного застыли на месте, и на лицах их читались изумление и страх.

Паррик тоже взглянул на Эфировидца, и ему стало нехорошо. С лицом Чайма произошла какая-то жуткая перемена. Его карие глаза утратили человеческое выражение и стали похожими на ртуть. От этого взгляд его стал зловещим и словно потусторонним.

Наконец Эфировидец завершил свою жуткую декламацию. Слезы текли по его лицу, и вид у него был такой, словно он постарел на целый век. Пошатываясь от усталости, Чайм подошел к Паррику, и тот с облегчением обнаружил, что глаза его обрели прежнее выражение и цвет. Теперь у Паррика страшно болела поврежденная нога, да и все остальные болячки, на которые он в пылу битвы не обращал внимания, дали о себе знать, так что победитель не смог бы убежать, даже если б захотел. А он и не хотел (по крайней мере Паррик настойчиво себя в этом убеждал). Чайм взял его правую руку и поднял ее для всеобщего обозрения.

— Внимай мне, о мой народ! — вскричал он. — Сегодня здесь был принят вызов и состоялось единоборство по нашему древнему закону. Я дарую вам, о народ Ксандима, вашего нового Хозяина Табунов — Паррика!

Из толпы послышались насмешки и проклятия.

— Спокойно! — заорал Чайм, утратив прежнюю размеренность речи, и, к удивлению Паррика, ропот тут же прекратился.

— Вы все видели, что я сейчас сделал, — продолжал Эфировидец. — Я произнес заклинание, благодаря которому Фалихас должен остаться в обличье коня, пока заклятие не будет снято. Я сожалею об этом, но не вижу иного способа обеспечить безопасность нового Хозяина Стад, его спутников, а также и мою. Так как у меня нет наследников моего дара, то я один могу восстановить человеческий облик Фалихаса, и я это сделаю, обещаю.., со временем. А до тех пор тот, кто не примет нового Хозяина Стад, разделит участь прежнего.

В толпе снова поднялся ропот, но Чайм уже сказал главное, и на этот раз ему достаточно было поднять руку, требуя тишины, — и ксандимцы повиновались. Паррику, измученному и голодному, больше всего хотелось, чтобы Эфировидец наконец заткнулся и дал новому вождю возможность отдохнуть где-нибудь и хорошо выпить, что кавалерийский начальник вполне заслужил. И чтобы кто-нибудь занялся его ранами.

Но даже он, словно завороженный, слушал Чайма.

— Мой народ, — продолжал тот печальным голосом, — я знаю, вы считаете, что моя дружба с чужестранцами — измена, но я никогда не решился бы на это без серьезных причин. — Он выпрямился, глаза его загорелись. — О ксандимцы, вы должны быть готовы к битве. Казалимцы пересекли пустыню и вступили в союз со злыми колдунами, а также с другими нашими врагами — воинственным Крылатым Народом. Таково было мое видение, и я клянусь вам, что это — правда! — Следующие слова Чайма потонули в реве возмущенной толпы, и он был вынужден вновь призвать своих соотечественников к молчанию.

В наступившей тишине он продолжал:

— Мы невоинственный народ. Мы умеем хорошо защищать свою землю, но нам не хватает дисциплины и военного искусства, что позволяло казалимскому отребью в прошлом безнаказанно совершать набеги на нашу землю. Но теперь все будет по-другому!

Эфировидец повернулся к Паррику, изумленно взиравшему на него.

— Этот чужестранец может повести нас за собой. Он может научить нас военному искусству. Он разыскивает своих друзей, захваченных казалимскими подонками, и будет помогать нам, пока его друзья не будут освобождены, а наша земля очищена. После этого он поклялся отказаться от бремени вождя и покинуть нас, навсегда сохранив тайну нашего народа. О люди Ксандима, принимаете ли вы его — ради блага вашей земли и будущего ваших детей?

На этот раз ответом ему был дружный гул одобрения.

— Ну и мастак же ты речи толкать! — заявил Эфировидцу благодарный Паррик.

— Меньше всего я думал об этом, — скромно ответил Чайм.

Толпа окружила их, с любопытством глядя на Паррика, а кто посмелее, даже пытался потрогать одежду чужеземца.

Сангра, которая до этого стояла в сторонке, возле Сторожевого камня, с мечом в руках охраняя Элевина, протолкалась сквозь толпу.

— Молодчина, Чайм, здорово! — воскликнула она, хлопнув юношу по плечу.

Несколько ксандимцев подошли к поверженному Хозяину Стад и, к облегчению Паррика, помогли бедняге кое-как встать на ноги.

— Но теперь, когда меня признали, ты вернешь Фалихасу человеческий облик?

— спросил он Чайма. Тот покачал головой.

— Это слишком опасно, — прямо сказал он. — Далеко не все еще убеждены в правильности нашего дела, и если бы Фалихас заговорил, он бы мигом перетянул их на свою сторону. Наш прежний Хозяин Стад был довольно жестким гордецом. — Чайм поморщился, словно вспомнил какую-то старую обиду, но потом лицо его вновь прояснилось. — У нас будет время вернуть ему человеческий облик, когда мы выполним то, что нам предначертано. Пока же, о Хозяин Стад, тебе предстоит пир!

— Благодарение Богам! — с чувством сказал Паррик. И вдруг его лицо вытянулось. — Чайм, а мне там надо будет говорить речи?

— За чем же дело стало? — поддразнила его Сангра. — После пары бурдюков с вином тебя труднее заставить замолчать, а не заговорить!

Пряча улыбку, Чайм поспешил успокоить кавалерийского начальника.

— Не беспокойся, Паррик, по-моему, я уже сказал все, что нужно. — И все же он улыбнулся. — Что бы ты без меня делал, а?

— Сам не знаю, — ответил Паррик. — А завтра ты мне снова понадобишься — мы будем готовиться к бою.

Мериэль, притаившаяся за Сторожевым камнем, смотрела, как последние ксандимцы покидают плоскогорье, сопровождая своего нового вождя на пир.

— Вот уж действительно Хозяин Стад! — фыркнула она. Но по крайней мере эти жалкие смертные предприняли хоть какие-то шаги. Она самодовольно улыбнулась. Если Паррик хочет использовать ксандимцев, чтобы спасти Ориэллу, — значит, он приведет ее сюда, вместе с ее отродьем.

— Ну, спасибо, Паррик, — пропела волшебница. — Ты избавил меня от долгого и трудного путешествия по горам. Я подожду, пока вы вернетесь, и сделаю свое дело.

 

Глава 18. ДУХ ГОРЫ

Ну вот и вся история, — сказал Анвар и отхлебнул вина, чтобы промочить горло.

Эльстер в долгом молчании смотрела на него.

— Теперь я понимаю, почему ты до сих пор не доверял мне, — сказала она наконец. Анвар кивнул:

— Я должен был сперва убедиться, что тебе можно доверять.

— А теперь ты убедился?

— О Боги, должен же я доверять хоть кому-то! — вскричал Анвар. — Эльстер, мне необходимо выбраться отсюда!

Целительница вздохнула. С тех пор, как Сигнус занялся лечением пленника, симпатия Эльстер к этому удивительному чужестранцу возросла настолько, что это даже беспокоило ее. Но, к стыду своему, Эльстер не находила достаточно мужества, чтобы помочь ему выполнить какой-либо из его замыслов побега, тем более что успех этих планов был очень и очень сомнителен.

— Увы, Анвар, — ответила она. — Что я могу поделать? Моя собственная жизнь висит на волоске, и если бы не мое искусство. Черный Коготь бы давно уже избавился от меня. Но пока я нужна ему, потому что лечу королеву Черную Птицу…

— Кстати, как она там? — перебил Анвар. Эльстер подняла и опустила крылья

— так человек безнадежно пожал бы плечами.

— Она жива, но разговаривать ни с кем не хочет, а кормить ее приходится насильно. Когда кто-нибудь входит в комнату, она отворачивается лицом к стене. Я вижу, ты хмуришься, когда слышишь о ней, но если бы сам увидел ее, то пожалел бы бедняжку. Хотя она и не разговаривает с нами, но, я уверена, горько раскаивается в содеянном.

— По-моему, она сама навлекла на себя свои страдания, — жестко ответил Анвар. — И не проси меня о жалости, Эльстер. Хотя, признаюсь, мне тоже стало не по себе, когда я узнал, что с ней сделали, но все же я никогда не смогу простить ее.

Эльстер печально покачала головой:

— Если бы ты видел бедную девочку, твое сердце смягчилось бы. Не знаю, как повлияло бы на нее то, что ты рассказал мне. Может быть, ей лучше пока не знать, что ее возлюбленный потерял собственную волю и стал рабом вашего старинного врага.

— Так ты поверила мне? — с облегчением воскликнул Анвар. — Я был уверен, что ты не поверишь.

Эльстер взяла у него кубок с недопитым вином и с жадностью выпила его сама.

— Я поверила тебе, Анвар. Слишком правдоподобно звучит твой рассказ. — Она взяла фляжку, снова наполнила кубок и вручила его Анвару. — Я также с легкостью могу поверить, что Верховный Жрец стал союзником злого колдуна. Он отчаянно пытался восстановить утраченную волшебную силу, некогда присущую нашему народу, и желание это можно было бы