Гибель мира

Фламмарион Камиль

Часть первая

В ДВАДЦАТЬ ПЯТОМ ВЕКЕ

 

 

I. НЕБЕСНАЯ УГРОЗА

Великолепный мраморный мост через Сену по пути к Лувру, украшенный статуями знаменитых мыслителей и ученых по обеим сторонам и представляющий как бы улицу памятников, ведущую к одному из портиков Французского института, был сплошь запружен народом. Несметные толпы людей, как две реки, текли по набережным, выливаясь сюда из всех улиц и все более и более напирая на людское море, волновавшееся у ступеней института, давно уже залитых этими живыми волнами. Еще ни разу раньше этого, даже раньше эпохи возникновения Соединенных Штатов Европы, в те варварские времена, когда сила господствовала над правом, когда военщина царила в мире, когда мерзостная гидра войны непрестанно находила себе пищу в человеческом безумии, даже тогда, в грозные дни великих народных волнений или в лихорадочные часы объявления войны, никогда еще ни пред палатой народных представителей, ни на площади Согласия не было подобных зрелищ. Это были не кучки фанатиков, собравшихся вокруг своего знамени с целью добиться победы насилием; это были не демагоги, за которыми бегут любопытные и праздные люди, жаждущие посмотреть, что там такое делается. Нет, теперь все население, взволнованное, возбужденное, перепуганное, все классы общества, перемешавшиеся между собой, с лихорадочным нетерпением, как ответа оракула, ожидали конца вычисления, которое должен был объявить сегодня, в понедельник к трем часам, один из известнейших астрономов на заседании Академии наук.

Новое здание Института, поднимавшееся высоко в воздухе своими куполами и террасами, воздвигнуто было на развалинах старого после великого социального переворота, произведенного международными анархистами, добившимися в 1950 году того, что часть старого Парижа взлетела на воздух, как взлетела бы гигантская пробка, закупоривавшая кратер вулкана.

Накануне, в воскресенье, весь Париж, рассыпавшийся по бульварам и площадям, как это можно было видеть с лодок аэростатов, бродил медленно и задумчиво, казался совсем растерявшимся, как будто ничто уже более его не занимало. Веселые воздушные гондолы не бороздили более лазури атмосферы, разные аэропланы, самолеты, механические птицы и воздушные рыбы, электрические геликоптеры, всякие летающие машины — все это остановилось и притихло. Станции воздушных гондол и лодок, возвышавшиеся на кровлях башен и других зданий, были пусты и безмолвны. Общественная жизнь как будто остановилась в своем течении. Беспокойство было написано на всех лицах. Люди сталкивались, не узнавая друг друга. Одни и те же ужасные слова «так это правда!» дрожали на бледных и трепещущих губах каждого; самая жестокая повальная болезнь не способна была бы до такой степени поразить все сердца, как перепугало всех ужасное астрономическое предсказание, обсуждаемое теперь каждым на все лады; обыкновенная эпидемия похитила бы меньше жертв, потому что уже теперь смертность вдруг стала сильно увеличиваться, а отчего — никто не знал. Каждую минуту любой человек чувствовал, что через него подобно электрическому току пробегает трепет ужаса.

Мост, ведущий к зданию Института

Ожидание, мучительная неизвестность часто бывают страшнее самой опасности. Тяжелый удар, поражающий нас внезапно, более или менее подавляет наши жизненные силы; но мало-помалу мы оправляемся, собираемся с мыслями, принимаемся за дела и продолжаем жить. Здесь же приходилось иметь дело с неведомым, ждать неизбежного, таинственного, страшного, причина которого вне Земли. Предстояло умирать, умирать наверное, но как? Какого рода казнь ожидала несчастное человечество? Предстояло ли ему быть побитым камнями или раздавленным под каменными глыбами; приходилось ли быть изжаренным заживо или сгореть в пламени пожара, способного охватить всю землю; суждено ли, наконец, было погибнуть от разлитой в воздухе отравы или задохнуться от недостатка самого воздуха? Нависшая над миром гроза была страшнее самой смерти. Наша душа способна выносить страдание до известного предела, но страдать непрестанно, задавая себе каждый вечер вопрос о том, что ожидает нас завтра, это все равно, что тысячу раз умирать. А что значит страх, угнетающий душу, леденящий кровь в наших жилах? Страх, этот невидимый призрак, совершенно овладел теперь умами людей, путал их мысли и окончательно сбивал их с толку.

Уже около месяца как всякая промышленность и торговля остановилась; уже две недели как комитет правителей, заменявший теперь собою старую палату и сенат, прекратил свои заседания, так как никто на них не являлся. Уже целая неделя как биржа закрылась везде — в Париже, Лондоне, Нью-Йорке, в Чикаго, Мельбурне и Пекине. К чему заниматься делами, внутренней или внешней политикой, вопросами бюджета или реформами, если наступало светопреставление? До политики ли теперь! Об этой игре в то время почти совсем забыли. В мехах не стало воздуха, и орган сам собою перестал играть. Даже в судах и в тех не велось больше никаких дел: когда ждешь конца мира, так тут не до убийств и преступлений. Люди сделались равнодушными ко всему, и только сердца их беспокойно и усиленно бились, готовые остановиться навсегда. Всюду видны были искаженные, бледные лица с ввалившимися от бессонницы и страха глазами. Одно лишь разве женское кокетство продолжало оставаться, но и оно было поверхностно, торопливо, мимолетно, без всякой заботы о завтрашнем дне.

Положение дел действительно было опасное, почти отчаянное, даже с точки зрения самых убежденных стоиков. Никогда еще за историческое время род человеческий, это потомство Адама, не встречался лицом к лицу с такой опасностью. Над его головой повисла страшная, неминуемая небесная гроза; дело касалось его жизни или смерти. Расскажем, однако, все по порядку.

Около трех месяцев до того дня, о котором мы говорим, заведующий астрономической обсерваторией на горе Гауризанкар сообщил по телефону во все главные обсерватории земного шара, и преимущественно в Парижскую, следующее известие:

«В эту ночь открыта новая комета; прямое восхождение ее 21 ч 16 м 42 с , северное склонение 49°53′45″». Суточное движение очень слабо. Цвет кометы зеленоватый.

Обыкновенно не проходило и одного месяца без того, чтобы не было открыто нескольких новых комет, о чем тотчас же объявлялось по всем обсерваториям, в особенности с тех пор, как неустрашимые исследователи неба водворились на высочайших вершинах Гауризанкара, Дапсанга и Канченджинги в Азии, на Аконкагуа и Чимборазо в Южной Америке, а также на Килиманджаро в Африке и на Эльбрусе и Монблане в Европе. Поэтому вышеупомянутое известие не представляло ничего поразительного в глазах присяжных астрономов, давно привыкших к такого рода новостям. Разумеется, тотчас же множество наблюдателей постарались отыскать комету по указанному положению и продолжали тщательно за ней следить. В одном немецком научном журнале с трехаршинным названием печатались наблюдения над кометой, а один из немецких же математиков поторопился вычислить предварительную ее орбиту и дать эфемериду, т. е. таблицу ее положений на каждый день.

Но как только путь кометы, равно как и положение ее на небе изо дня в день стали известны, один японский ученый сделал весьма любопытное замечание по этому поводу. Как показывало вычисление, комета шла по направлению к Солнцу из бесконечной дали пространства и должна была пересечь плоскость земной орбиты около 20-го июля, очень недалеко от той точки, в которой будет в это время Земля. «Было бы весьма важно, — прибавлял японский астроном, — увеличить по возможности число наблюдений и предпринять новое вычисление, чтобы решить окончательно, на каком расстоянии пройдет это небесное тело от нашей планеты и не заденет ли даже оно Землю или Луну».

Одна молодая особа, получившая недавно награду от Академии наук и считавшаяся в числе кандидатов на пост директора обсерватории, схватила эту заметку, что называется, на лету и тотчас же почти безвыходно затворилась в центральном зале телефонных сообщений со всего мира, ловя здесь непосредственно все сообщаемые о комете наблюдения при самом их прохождении. Не прошло и десятка дней, как она наловила таким образом около сотни известий и, не теряя ни минуты, целых три дня и три ночи провела за новым вычислением пути кометы на основании всего ряда наблюдений. Оказалось, что немецкий вычислитель сделал ошибку в определении наименьшего расстояния кометы от Солнца, да и заключение японского ученого относительно времени, когда это волосатое светило пройдет через плоскость земного пути, тоже оказалось неточным, потому что это должно было произойти за пять или за шесть дней до назначенного им срока. Вместе с тем задача становилась еще более любопытной, так как наименьшее расстояние кометы от Земли, по-видимому, было гораздо меньше того, как предполагал это ученый японец. Не говоря пока о возможности столкновения, можно было надеяться, что громадное возмущение, которому подвергнется это блуждающее светило со стороны Земли и Луны, позволит определить с большой точностью массу нашей собственной планеты и ее спутника, а может быть, и получить драгоценные указания относительно распределения плотности внутри земного шара. Таким образом юная вычислительница еще более возвысила ценность предложений японского ученого, показав, как важно было иметь многочисленные и точные наблюдения над кометой.

Все такого рода наблюдения сосредоточивались, однако, в Гауризанкарской обсерватории, воздвигнутой на высочайшей в мире горной вершине. Здесь, на высоте 3750 сажен над уровнем моря, среди вечных снегов, которые благодаря средствам новейшей электрической химии удалось отодвинуть на несколько верст вокруг этого святилища науки; здесь, где астроном почти постоянно оставался на целые сотни сажен выше всяких облаков, окруженный необыкновенно чистым и разреженным воздухом, его зрение, как естественное, так и вооруженное, можно сказать, делалось во сто раз проницательнее. Здесь простым глазом можно было различать горы на Луне, спутники Юпитера и фазы Венеры.

Обсерватория на Гауризанкаре

Целых девять или даже десять поколений астрономов со своими семействами жили на этой азиатской горе, медленно и постепенно свыкаясь с разреженностью ее атмосферы. Первые поселенцы быстро погибали; но науке и промышленности постепенно удалось умерить жестокие здешние холода, собирая особым образом солнечную теплоту, и жизнь здесь стала, наконец, возможной, как в древние времена существовала она на плоскогорьях Кито и Боготы. В самом деле, в восемнадцатом или девятнадцатом веке там преспокойно могли жить многие племена, и молодые женщины без малейшей усталости в состоянии были плясать по целым ночам на этой страшной высоте, на которой европейцы, восходившие на Монблан, едва могли сделать несколько шагов, так как задыхались от недостатка воздуха. Маленькая астрономическая колония мало-помалу обжилась на одном из склонов Гималаев, и здешняя обсерватория, благодаря своим трудам и открытиям, удостоилась чести считаться первой в свете. Главный инструмент ее был знаменитый экваториал в 47 сажен длины; с помощью его удалось, наконец, разобрать иероглифические знаки, с которыми уже несколько тысяч лет жители Марса тщетно обращались к Земле.

Пока европейские астрономы спорили об орбите новой кометы и убеждались, что путь этого светила действительно будет пересечен нашей планетой, причем оба тела должны будут столкнуться в пространстве, из Гималайской обсерватории получена была по телефону новая весть:

«Комета становится видимой простым глазом. По-прежнему зеленоватая. Она направляется к Земле».

Полное согласие астрономических вычислений в Европе, Америке и Азии не оставляло более ни малейшего сомнения в их точности. Ежедневные издания быстро распространили повсюду эту тревожную новость, сопровождая ее собственными соображениями крайне невеселого свойства и печатая многочисленные разговоры по этому поводу с разными учеными, которым, по обыкновению, приписывались самые странные мнения. Все эти более или менее фантастические рассуждения сильно преувеличивали значение строгих выводов, вытекавших из вычислений.

Следует заметить, что уже с давних пор все без исключения газеты на свете обратились в простые торгашеские предприятия. Единственный вопрос для каждой из них состоял в том, чтобы ежедневно продавать возможно большее число номеров и оплачивать свои статьи более или менее лживыми, дутыми объявлениями; это называлось «делать дела» и оправдывало собою все. Газеты изобретали ложные известия, подкапывались по всякому поводу под государственные устои, извращали истину, позорили мужчин и женщин, всюду сеяли смуты, бесстыдно лгали, подробно объясняли похождения воров и убийц и тем увеличивали число преступлений, как будто не подозревая этого; они печатали рецепты вновь изобретаемых взрывчатых веществ, подвергая опасности собственных читателей, и служили одновременно предателями для всех классов общества с единственной целью возбудить до крайней степени всеобщее любопытство и затем «продавать номера».

Долго они одурачивали таким образом всех, но в то время, о котором мы рассказываем, общество наконец опомнилось и не стало большее доверять никакой газетной статье, так что теперь даже и не было газет в собственном смысле; оставались только справочные листки, служившие для торговых целей и наполненные объявлениями и всякими зазываниями. Первая новость, пущенная в обращение всеми этими листками, состояла в том, что комета идет с громадной скоростью и должна встретиться с Землей в такой-то день; вслед за тем появилось известие, что это блуждающее светило может погубить весь мир, отравив воздух, которым мы дышим. Однако на это двойное предсказание никто не обратил ни малейшего внимания, а если кто и прочел его, так отнесся к нему, по обыкновению, с полным пренебрежением. Новость эта произвела ничуть не больше впечатления, как и пущенное одновременно с нею в оборот известие об источнике «вечной молодости», открывшемся где-то в подвале Монмартрского дворца фей, построенного на развалинах древнего храма Святого сердца.

Писатели и поэты пользовались предлогом и начали описывать странствия кометы среди небесных пространств стихами и прозой, а художники воспроизводили комету на картинах и всякого рода рисунках. Она изображалась на них то проходящей пред сонмом испуганных звезд, то яростно бросающейся на спокойно спящую Землю. Эти символические олицетворения поддерживали общественное любопытство, но сначала никого не пугали. Люди стали даже привыкать к мысли о встрече с кометой, не выказывая особой боязни. Приливы общественных чувств так же изменчивы, как показания барометра.

Комета проходит пред сонмом испуганных звезд

Впрочем, вначале даже и сами астрономы очень мало беспокоились о столкновении с кометой с точки зрения тех последствий, какие оно могло иметь в судьбе человеческого рода; чисто научные астрономические журналы, единственные, какие пользовались еще некоторым доверием, если и говорили об этом, так исключительно ввиду проверки сделанных вычислений. Ученые смотрели на это как на чисто математический вопрос, как на один из любопытных случаев, представившихся в небесной механике. Когда же к ним обращались за разъяснениями, они ограничивались ответом, что ожидаемое столкновение возможно, даже вероятно, но никакого общественного значения иметь не может.

Между тем появилось новое известие, исходившее на этот раз с горы Гамильтон, что в Калифорнии, и сильно поразившее химиков и физиологов; оно гласило:

«Спектроскопические наблюдения показали, что комета обладает довольно значительной массой и состоит из различных газов, между которыми преобладает окись углерода».

Дело становилось нешуточным; столкновение с Землей представлялось почти несомненным. В медицинском мире начался переполох; поднялись оживленные рассуждения о возможности задушения или повального отравления. В течение немногих дней вопрос внезапно переменился до неузнаваемости. Из астрономического он превратился в физиологический, и имена всех медицинских светил, действительных или мнимых, красовались теперь на первых страницах ежедневных газет, а их портреты заполонили собой все иллюстрированные издания, где вскоре появился особый отдел: «Консультации по кометному вопросу». Уже одно разнообразие и противоречивость даваемых советов, а затем явное соперничество во взглядах на вопрос быстро разделили газеты на несколько враждебных лагерей, осыпавших друг друга самыми возмутительными ругательствами и отзывавшихся обо всех медиках как о жадных до рекламы шарлатанах и хвастунах.

Комета яростно бросается на спящую Землю

В это время директор Парижской обсерватории, заботливо охранявший дело науки, обратил свое внимание на поднявшуюся суматоху, из-за которой научная истина столько раз извращалась самым непозволительным образом. Это был почтеннейший старец, поседевший над разрешением великих проблем устройства Вселенной. Его голос охотно выслушивался всеми, и он решился послать в газеты сообщение, в котором заявлял, что все догадки преждевременны и что следует подождать подробного и авторитетного обсуждения этого вопроса, происходящего в высшем научном учреждении страны.

Парижская обсерватория, всегда стоявшая во главе научного движения благодаря выдающимся трудам ее членов, сделалась в настоящее время, вследствие произошедшего преобразования в способах наблюдения, с одной стороны, святилищем теоретических исследований, а с другой — центральной астрономической станцией телефонных сообщений, исходивших из обсерваторий, расположенных далеко от больших городов на значительных высотах, благоприятных для наблюдений вследствие совершенной прозрачности воздуха в горах. Это было мирное убежище, где царило совершенное согласие во всем. Астрономы с полнейшим бескорыстием посвящали свою жизнь единственно лишь процветанию науки и искренно любили друг друга; жало зависти никогда не отравляло их взаимных отношений, и каждый из них постоянно забывал свои собственные заслуги, всячески стараясь выставить на вид труды своих сотоварищей. Заведовавший обсерваторией служил в этом отношении примером для всех и когда говорил, то не иначе как от имени всех.

Он обнародовал обстоятельное ученое рассуждение, и его голос привлек к себе на минуту общее внимание. Но теперь речь, по-видимому, шла уже вовсе не об астрономической стороне вопроса. Никто больше не сомневался и не оспаривал возможности столкновения кометы с Землей; за верность этого ручалось строгое математическое вычисление. Общее внимание поглощено было теперь вопросом о химическом составе кометы. Если во время прохождения через нее Земли она отнимет кислород от земной атмосферы, то это причинит всеобщую и мгновенную смерть вследствие удушения; если же с кометными газами соединится азот, то и это также повлечет за собой смерть, но смерть, предшествуемую повальным великим безумием, какой-то всеобщей веселостью, бешеным возбуждением всех чувств, которое явится следствием исчезновения из воздуха азота и несоразмерного преобладания в нем кислорода, столь ускоряющего все жизненные процессы.

Спектроскопическое исследование химического состава кометы указывало на преобладание в ней окиси углерода, и вот этим-то и занимались теперь все научные журналы. Всюду и со всех сторон разбирался вопрос, действительно ли примесь этого ядовитого газа к вдыхаемому нами воздуху может отравить все население земного шара и погубить всех людей и животных, как утверждал это президент медицинской академии.

Окись углерода! Теперь ни о чем больше не говорили, как только о ней. Спектральный анализ не мог обманывать. Его методы слишком надежны, его способы крайне точны! Все отлично знали, что малейшая примесь этого газа к воздуху влечет за собой быструю смерть. А между тем новое телефонное сообщение с Гауризанкарской обсерватории не только подтвердило известие, пришедшее с горы Гамильтон, но и придало ему гораздо большую важность. Оно гласило:

«Земля совершенно погрузится в голову кометы, которая уже и теперь в тридцать раз превосходит размеры земного шара, продолжая увеличиваться изо дня в день».

В тридцать раз больше поперечника земного шара! Ведь это значит, что если комета пройдет между Землей и Луной, то заденет их обе, потому что моста из тридцати земных шаров как раз достаточно, чтоб соединить нашу планету с Луной.

Не надо забывать, что за те три месяца, историю которых мы здесь вкратце рассказали, комета далеко спустилась из глубоких бездн пространства, давно перестав быть астрономическим явлением; она теперь близко подошла к Земле, сделалась видимой простым глазом и, подобно гигантскому грозящему персту, каждую ночь появлялась на небе перед бесчисленными полчищами звезд. Что ни ночь, то комета становилась все больше и больше. Это был сам страх, висевший подобно грозному мечу над головами и опускавшийся медленно, постепенно, неумолимо.

Теперь была сделана последняя попытка, но разумеется, не для того, чтобы столкнуть грозное светило с его пути, чего хотели некоторые утописты. Эти господа, как известно, не задумываются долго ни над чем и смело пустили в ход мысль о том, что, расположив несколько электрических батарей на поверхности Земли, можно произвести ужасный электрический ветер, который и столкнет комету с ее пути! Была сделана, говорим мы, последняя попытка исследовать эту великую проблему всесторонним образом и, может быть, успокоить умы, показать хоть искру надежды на спасение, открыв какой-нибудь недостаток в объявленном приговоре, заметив что-нибудь, не принятое во внимание при вычислении или наблюдении; может быть, еще столкновение будет не до такой степени гибельно, как это предсказывают пессимисты. И вот назначен был всеобщий перекрестный диспут в Институте, в этот понедельник, за четыре дня до предсказанного столкновения, которое по вычислению приходилось на пятницу 13 июля.

Самый знаменитый во Франции астроном, бывший директором Парижской обсерватории, затем начальником медицинской академии, известный как превосходный химик и физиолог; после него председатель французского астрономического общества, отличнейший математик; далее другие ораторы и между ними одна замечательная женщина, прославившаяся своими открытиями в области физических наук, должны были поочередно высказаться по этому страшному вопросу. Последнее слово еще не было произнесено. Проникнем под вековые своды святилища науки и послушаем, что там говорится.

Но прежде чем туда войти, ознакомимся поближе с этой пресловутой кометой, тяготевшей теперь над всеми помышлениями людей.

 

II. КОМЕТА

Непрошеная и странная небесная гостья выступала из глубоких бездн пространства с крайней медленностью и постепенностью. Она явилась не вдруг, не сразу, как это неоднократно случалось прежде с большими кометами. Многие из них совершенно внезапно появлялись перед глазами людей после своего прохождения через перигелий — потому ли, что лишь в это время они становились видимыми с Земли, или потому, что целый ряд лунных или же облачных и ненастных ночей препятствовал искателям комет наблюдать небо. На этот раз комета, этот плавучий островок звездного тумана, сначала долгое время оставалась в достижимой лишь для телескопов глубине пространства и могла быть видимой для одних лишь астрономов. В первые дни после ее открытия она была доступна только для могущественных экваториалов обсерваторий. Но постепенно образованное население отыскало ее и самостоятельно. Теперь любой из домов новейшей постройки оканчивался наверху открытой террасой, назначенной, правда, не для астрономических наблюдений, а служившей обыкновенно пристанью для воздушных гондол. Тем не менее на многих из них возвышались вращающиеся астрономические купола. Теперь почти не было сколько-нибудь зажиточной семьи, в распоряжении которой не имелось бы астрономической трубы, и любое жилое помещение не считалась полным, если в нем не было библиотеки с хорошим подбором научных книг.

Уличные астрономы

Можно сказать, что как только комета сделалась доступной для труб средней силы, она стала наблюдаться решительно всеми. Что касается рабочего народа, у которого свободные часы всегда, что называется, наперечет, то уже с первого вечера, как только показалась комета, он наводнял собою все городские площади, нетерпеливо толпясь у больших труб, установленных здесь во многих местах, и уличные астрономы-предприниматели имели баснословные, совершенно неслыханные доходы.

Впрочем многие из мастеровых, особенно в провинции, имели свои собственные трубы; так что если еще в двадцать четвертом веке почти все обитатели Земли могли жить, не зная, где находятся и даже не имея настолько любознательности, чтобы спросить себя об этом, то теперь уже около сотни лет род человеческий привык не только созерцать окружающую его Вселенную, но и размышлять о ней. Если кто хочет составить себе представление о пути, по которому шла комета в пространстве, тому достаточно с некоторым вниманием взглянуть на помещаемый здесь рисунок. Он представляет плоскость пути кометы и пересечение ее с плоскостью земного пути около Солнца; комета идет из бесконечной дали, косвенно направляясь к тому невидимому кругу, по которому вековечно ходит Земля; она постепенно приближается к Солнцу, проходит от него на ближайшем расстоянии, но не задерживается им, не падает на него. Мы не принимаем пока в расчет изменения ее пути вследствие действия на нее земного притяжения; это влияние Земли должно было привести комету, после того как она обойдет Солнце, к земной орбите и преобразовать ее бесконечный параболический путь в эллиптический.

Путь кометы и встреча ее с Землей

Все кометы, кружащиеся около Солнца, описывают в пространстве подобные этому невидимые пути, представляющие более или менее растянутые эллипсы, в которых лучезарное дневное светило занимает один из фокусов. Их очень много. Следующий наш рисунок дает понятие о том, как пересекают кометы путь нашей Земли около Солнца, равно как и пути других планет. Всякий, кто обратит внимание на эти пересечения, легко поймет, что столкновение земли с кометой не представляет ничего невозможного или невероятного.

Возможность встречи комет с планетами

Комета приблизилась настолько, что стала видима с Земли. В одну безлунную ночь, когда небо было удивительно чисто, некоторым из наблюдателей, обладавшим необыкновенно острым зрением, удалось различить простым глазом недалеко от зенита, на краю млечного пути, к югу от звезды Омикрон в группе Андромеды какую-то бледную, слабую туманность, как будто самое легкое, крошечное колечко дыма, чуть заметно удлиненное в противоположную от Солнца сторону. В таком же почти виде представилась она и в телескопе при ее открытии. Судя во этой безобидной внешности; никто не мог и подозревать, какое роковое значение должно было иметь это новое светило в истории человеческого рода. Одно лишь математическое вычисление показывало, что комета идет к Земле.

Между тем таинственное светило продвигалось довольно быстро. Уже на другой день его удалось разглядеть доброй половине наблюдателей; еще через день только близорукие, обладавшие слабыми биноклями, могли его не заметить. Менее чем в неделю оно стало известно всем. На всех площадях во всех городах в селениях всюду можно было видеть толпы людей, искавших комету или показывавших ее другим.

Со дня на день она становилась все больше и больше. В астрономические трубы уже ясно можно было различить в ней довольно яркое ядро, тотчас же сделавшееся предметом самых разнообразных предположений и споров. Затем хвост ее постепенно начал разделяться на несколько лучей, расходившихся от одного и того же ядра и принимавших вид веера. Волнение охватывало уже все умы, как вдруг после первой четверти луны и во время полнолуния комета как будто остановилась в своем движении и даже стала не столь яркой. Так как все ждали, что она должна быстро увеличиваться, то теперь появилась надежда, что, может быть, в вычисление вкралась какая-нибудь ошибка. Наступило временное затишье; все как будто немного успокоились. Вслед за полнолунием барометр вдруг значительно понизился. Со стороны Атлантического океана над Францией пронеслась сильная буря, причем центр циклона прошел несколько севернее Британских островов. В продолжение целых двенадцати дней небо оставалось закрытым облаками почти надо всей Европой.

Но вот вновь блеснуло Солнце; атмосфера прояснилась, тучи рассеялись, снова показалось голубое небо; однако все не без тревоги ждали в этот день заката солнца. С наступлением ночи все взоры обратились к небу, отыскивая на нем страшное светило. И что же? Кометы в том классическом, так сказать, виде, к которому все привыкли, не оказывалось больше на небе; к общему изумлению ее заменило какое-то особенное северное сияние, гигантским веером раскинувшееся по всему небу; громадные ветви его представляли собою семь зловещих зеленоватых лучей, прорезывавших пространство и исходивших как будто из какого-то волшебного костра, разложенного под горизонтом.

Комета 1744, по рисунку Шезо

Не оставалось ни малейшего сомнения, что это необыкновенное северное сияние не что иное, как именно комета, тем более, что прежнего светила решительно нигде не было видно на всем небе. Правда, представлявшееся теперь странное зрелище слишком отличалось от того, что все привыкли видеть в кометах; разумеется, этот лучистый, веерообразный вид таинственной небесной гостьи был совершенной неожиданностью; но ведь эти газовые образования столь прихотливы, разнообразны, отличаются такими странностями, что для них все возможно. При том нельзя же было утверждать, что подобная комета являлась в первый раз. В летописях астрономии упоминалось, между прочим, об одной громадной комете с шестью хвостами, наблюдавшейся в 1744 году и послужившей в то время предметом многочисленных сочинений. Весьма художественный рисунок этой кометы сделан был лозанским астрономом Шезо и встречался во многих научных книгах того времени.

Комета 1861 года со своим веерообразным хвостом представляла другой пример такого рода странствующих светил. При этом кстати припомнили, что 30-го июня того же года произошла, совершенно впрочем безобидная, встреча Земли с краем кометного хвоста. Но если бы даже и никогда не видали прежде подобных образований, все равно идти против действительности было невозможно.

Между тем споры шли своим чередом, и между всеми научными журналами на всем свете завязалась настоящая астрономическая перепалка. После того, как нельзя уже было сомневаться, что комета шла прямо к Земле, важнейшим вопросом было определение расстояния, на котором находилась она день за днем от Земли, что зависело от относительной скорости ее движения. Известная уже нам вычислительница из Парижской обсерватории, заведовавшая кометным отделом, не пропускала ни одного дня, чтобы не послать какой-нибудь заметки по этому вопросу в Правительственный Вестник объединенной Европы.

Как известно, очень простое математическое соотношение связывает скорость всякой кометы с ее расстоянием от Солнца и наоборот. Зная одно, можно сейчас же определить другое. В самом деле скорость кометы равняется просто скорости какой-нибудь планеты, умноженной на квадратный корень из двух. Скорость же планеты на любом расстоянии определяется третьим законом Кеплера, по которому квадраты времен обращения относятся как кубы расстояний. Как видите, все это чрезвычайно просто.

Пусть, например, комета находится на таком расстоянии, как Юпитер. Эта величественная из планет несется вокруг солнца с быстротой 12 верст в секунду; значит, и комета на этом расстоянии летит с такой же скоростью, но только помноженной на квадратный корень из двух, то есть на число 1,4142. Следовательно быстрота ее полета будет 17 верст в секунду.

Планета Марс кружится около солнца с быстротой 23 версты в секунду; значит, на таком расстоянии комета будет иметь скорость 32 версты.

Средняя скорость нашей Земли на ее пути 28 верст в секунду — в июне несколько меньше, в декабре немного побольше; поэтому неподалеку от Земли скорость кометы должна быть 39 верст, если не принимать в расчет ускорения, которое произойдет в ее скорости от притяжения Земли. Вот о чем лауреатка Института старалась напомнить обществу, которое впрочем, и само было знакомо с основными началами теории небесных движений.

Когда грозное светило подошло на расстояние Марса, смятение в народе сильно увеличилось; всеобщий страх был теперь вполне основательным; грозившая всем беда была ясна и понятна для всякого: комета летела со скоростью почти двух тысяч верст в минуту, то есть делала почти 115 тысяч верст в час.

Так как расстояние между круговыми путями Марса и Земли только 71 миллион верст, то при скорости 115 тысяч верст в час расстояние это могло быть пройдено в 621 час или почти в 26 дней. Но по мере приближения к Солнцу комета должна лететь все скорее и скорее, потому что на расстоянии Земли скорость ее будет уже 39 верст в секунду. Благодаря такому возрастанию скорости, упомянутое расстояние комета должна была пройти лишь в 558 часов, то есть в 23 дня и 6 часов.

Но в момент встречи земля на своем круговом пути не должна была находиться как раз в той точке, в которой пересекается этот путь линией, идущей от Солнца к комете, так как комета летела не прямо к Солнцу; поэтому встреча могла произойти лишь неделей позднее, именно в пятницу 13 июля около полуночи.

В то время, о котором мы рассказываем, был еще только понедельник 9 июля. Уже целых пять дней подряд небо оставалось совершенно ясным, и каждую ночь веерообразный кометный хвост все шире и шире раскидывался в бесконечном просторе небес. Все ясно видели голову кометы, или ее ядро, усеянное как блестками какими-то светлыми точками, которые могли быть твердыми телами по нескольку верст в диаметре и которые, как утверждали некоторые вычислители, должны были первые упасть на землю, тогда как хвост, по-прежнему обращенный в противоположную от солнца сторону, оставался бы в это время позади, двигаясь довольно косвенно.

Кометный хвост все шире и шире раскидывался среди простора небес…

В продолжение тех дней затишья, о которых мы говорили раньше, в общественном мнении произошел было благоприятный поворот. Один астроном, произведя целый ряд ретроспективных вычислений, показал, что Земля уже много раз встречалась с кометами, и всегда это столкновение разрешалось самым безобидным дождем падающих звезд. Но другой ученый, возражая своему сотоварищу, утверждал, что нынешняя комета далеко не походит на рой мелких метеоритов; что она представляет газовую массу, а ядро ее состоит из слепившихся твердых тел. По этому поводу он напомнил о наблюдениях, произведенных над знаменитой исторической кометой 1811 года.

Эта громадная комета действительно оправдывала отчасти опасения народа, и страх перед нею был не совсем призрачным. Достаточно припомнить ее размеры. В длину она достигала 169 миллионов верст, и, значит, была больше, чем расстояние Земли от Солнца; хвост ее на своем конце имел ширину в 23 миллиона верст. Ее голова была около миллиона семисот тысяч верст в диаметре, то есть во сто сорок раз больше поперечника Земли. В этой туманной, замечательно правильной, эллиптической голове видно было блестящее ядро, походившее на звезду и имевшее в поперечнике около 200 тысяч верст. Ядро это казалось чрезвычайно плотным. Комета оставалась видимой в продолжение шестнадцати месяцев и двадцати двух дней. Но, может быть, всего замечательнее в ней было то, что она достигла громадного развития вовсе не вследствие особенной близости своей к Солнцу, так как она подходила к нему не более чем на 140 миллионов верст. Таким образом она все время своей видимости оставалась более чем в 159 миллионах верст от Земли. Если бы она приблизилась к солнцу еще больше, то так как размеры комет вообще становятся тем больше, чем сильнее подвергаются они действию Солнца, вид ее, наверно, был бы еще ужаснее, и она нагнала бы еще больше страха на людей. Массу ее далеко нельзя было считать незначительной.

И если бы она летела прямо к солнцу, в самое его сердце, то ее скорость в момент удара о лучезарное светило была бы более 500 верст в секунду; вследствие одного преобразования такой страшной скорости в теплоту жар солнца внезапно увеличился бы до такой степени, что вся животная и растительная жизнь на Земле совершенно уничтожилась бы в несколько дней…

По этому поводу один физик даже заметил, что комета 1811 года, или другая еще более громадная комета могла бы положить конец миру, даже не касаясь Земли, а просто произведя лишь, так сказать, взрыв света и тепла на Солнце, подобно тому как это обнаружено наблюдением в так называемых новых или временных звездах.

Отсюда делалось заключение, что если бы подобная комета, вместо того чтобы упасть на Солнце, встретила бы на своем пути Землю, то наш мир был бы истреблен огнем. Если же она встретилась бы с Юпитером, то повысила бы его температуру настолько, что вернула бы ему утраченный им собственный свет; планета вновь сделалась бы на некоторое время солнцем, так что наша Земля стала бы освещаться двумя солнцами. Юпитер стал бы тогда маленьким ночным солнцем, гораздо более, однако, ярким, чем Луна; он светил бы своим собственным красным, например рубиновым или гранатовым, светом, обращаясь около нас в двенадцать лет… Ночное солнце! Ведь это значит, что на земном шаре с тех пор почти не было бы ночей!

Наводились справки в самых классических сочинениях по астрономии, читались и перечитывались главы о кометах, написанные Ньютоном, Галлеем, Мопертюи, Лаландом, Лапласом, Араго, Фаем, Ньюкомбом, Гольденом, Деннингом, Робертом Боллем и их последователями. Всего поразительнее было мнение Лапласа, и во всех журналах воспроизводились следующие его подлинные слова:

«Земная ось и самое вращение земли изменятся, моря покинут свое прежнее положение и устремятся к новому экватору; большая часть людей и животных погибнут в этом всемирном потопе или будут уничтожены страшным сотрясением, которому подвергнется земной шар; многие виды животных могут исчезнуть; все памятники человеческого искусства и промышленности будут разрушены — вот какие страшные следствия могло бы произвести столкновение с кометой».

Так шли, быстро сменяя друг друга, суждения и споры, ретроспективные исследования, вычисления, догадки. Но среди всего этого общее внимание сосредоточивалось на двух фактах, подмеченных наблюдением: нынешняя комета представляла значительной плотности ядро, и в ее химическом составе окись углерода несомненно преобладала. Опасения возобновились; страх вновь овладел умами. Ни о чем более не думали, как о комете, ни о чем не говорили, как только о ней. Изобретательные люди уже принялись искать какие-нибудь практические, более или менее осуществимые средства оградить себя от ее влияния. Химики полагали, что можно спасти часть атмосферного кислорода, и придумывали способы отделить этот газ от азота и собрать его в громадных, герметически закупоренных стеклянных сосудах. Один ловкий фармацевт в широковещательных объявлениях уверял, что ему удалось приготовить лепешки из сгущенного кислорода, и распространил свое объявление в восьми миллионах экземпляров. Торговцы умеют извлекать выгоду из всего, даже из всеобщей смерти. Возникло даже несколько акционерных обществ, предлагавших герметически закупорить все отверстия глубоких погребов, и затем в продолжение четырех дней и четырех ночей доставлять туда чистый или даже ароматический кислород в количестве достаточном для потребления данного числа легких. Еще не вся надежда была потеряна. Люди спорили, трепетали, волновались, дрожали от страха, даже умирали… но еще надеялись.

Размеры кометы увеличивались со дня на день…

Последние известия гласили, что комета, приближаясь к Солнцу и подвергаясь действию его теплоты и электричества, должна развиваться все больше и больше, так что в момент встречи своей с землей она будет иметь диаметр в шестьдесят пять раз больше земного, то есть 776 тысяч верст. В каждый час эта грозная десница, занесенная над Землей, приближалась к ней на 140000 верст. Через пять дней трепещущее человечество вздохнет спокойно… или же его не будет больше на свете.

И вот среди всего этого смятения открылось заседание Института, которого все ждали как последнего слова оракула.

 

III. ЗАСЕДАНИЕ В ИНСТИТУТЕ

Никогда еще на памяти людей громадный гемицикл, построенный в конце двадцатого века, не был переполнен до такой степени слушателями. Была такая страшная давка, что механически невозможно было втиснуть сюда более ни одного человека. Амфитеатр, ложи, трибуны, галерея, лестницы, все проходы, окна, даже ступеньки эстрады — все это было занято стоявшими или сидевшими слушателями. В числе их можно было заметить самого главу объединенной Европы, затем правителей Франции, Италии, Иберии, посланницу Индии, представителей Британии, Германии, Венгрии, России, царя Конго, всех министров, начальника международной биржи, парижского архиепископа, управляющего телефоноскопическими сообщениями, председателя аэронавигационного совета и начальника электрических путей сообщения; далее тут были начальник международной палаты предсказания погоды, все выдающиеся астрономы, химики, физиологи и медики со всей Франции; довольно много правителей общественных дел (называвшихся прежде депутатами или сенаторами), все выдающиеся писатели и художники; одним словом — это собрание представляло собой редкое соединение представителей науки, политики, промышленности, литературы и всех остальных видов человеческой деятельности.

Заседание открылось в полном составе: председатель, его товарищи, непременные секретари… Имена ораторов и порядок их речей — записаны. Ученые мужи не были, однако, одеты в зеленые хламиды, как попугаи, на головах их не красовались нахлобученные уродливые шляпы, они не были вооружены допотопными шпагами; на них было простое общепринятое платье без всяких лент и орденов, потому что уже два с половиной века, как все подобные украшения вышли из употребления в Европе и оставались только в центральной Африке, где они достигли в это время самого роскошного развития.

Председатель открыл собрание следующими словами:

— Милостивые государыни, милостивые государи! Вы все уже знаете главнейшую цель сегодняшнего собрания. Никогда, конечно, человечество не переживало такого состояния, в каком очутились мы в настоящее время, и никогда также под этими сводами двадцатого века не собиралась такая аудитория, как сейчас. Уже две недели, как великая проблема о предстоящем конце мира сделалась единственным предметом всех помыслов и всех исследований ученых. Эти исследования и соображения сейчас же будут изложены перед вами. Предоставляю первое слово господину директору Обсерватории.

Почтенный астроном тотчас же поднялся со своего места, держа несколько листочков заметок в руке. Он говорил плавным и приятным голосом, смотрел кротко и держался скромно, хотя имел величественный вид. Его широкий лоб окаймлен был густыми, совершенно белыми вьющимися волосами. Это был человек, обладавший обширным научным и литературным образованием, а также громадной начитанностью. Вся его фигура невольно внушала к нему симпатию и глубокое уважение. Сразу было видно, что он обладал оптимистическим взглядом на вещи и не терялся даже в самых затруднительных обстоятельствах. Едва успел он сказать несколько слов, как лица слушателей вдруг переменились и из печальных и удрученных горем внезапно превратились в спокойные и даже веселые.

Почтенный астроном поднялся со своего места

— Милостивые государыни, — начал он, — я прежде всего, обращаюсь к вам и покорнейше прошу вас успокоиться и не трепетать перед опасностью, которая может быть вовсе не так страшна, как это кажется. Я надеюсь сейчас же убедить всех вас теми доводами, которые буду иметь честь изложить пред вами, что ожидаемое всем населением Земли столкновение с кометой не повлечет за собой окончательного разрушения и гибели нашего мира. Несомненно, мы можем, мы должны даже ожидать некоторого неприятного приключения; но что касается кончины мира, то можно сказать, что она произойдет не таким образом. Миры умирают от старости, а не скоропостижно, и вам лучше чем мне известно, что мир наш еще далеко не стар. Милостивые государи! Я вижу здесь представителей всех классов и положений общественных от самых высоких до самых скромных. Совершенно понятно, что ввиду столь очевидной опасности, как истребление жизни на земле, всякая деятельность совершенно прекратилась; однако что касается меня лично, то откровенно вам признаюсь, что если бы биржа не была закрыта, а я бы имел несчастие вести там дела, я ни на минуту не задумался бы сегодня же скупить все биржевые бумаги, так внезапно и страшно упавшие в цене.

Не успел он окончить этих слов, как один из известнейших денежных тузов, американский еврей, издатель газеты «Двадцать пятый век», сидевший на самой верхней скамейке амфитеатра, неизвестно каким чудом пробравшийся через непроницаемые ряды слушателей, кубарем скатился к выходной двери, за которой и исчез в одно мгновение.

Прерванный на минуту этим совершенно неожиданным последствием своего чисто научного замечания, оратор продолжал речь.

— Наш общий вопрос, говорил он, можно подразделить на три другие вопроса. Во-первых, действительно ли комета столкнется с Землей? В случае утвердительного ответа нам придется тогда обсудить, во-вторых, какими существенными свойствами отличается эта комета, и в третьих, какие могут быть последствия такого столкновения. Перед столь просвещенными слушателями, какие составляют эту аудиторию, мне нет надобности распространяться о том, что так часто произносимые в последнее время зловещие слова «конец мира» значат собственно только «конец Земли», хотя, правда, этот мир занимает нас более всего.

Если бы на первый вопрос мы могли ответить отрицательно, то тогда было бы почти излишним заниматься двумя остальными вопросами, так как они имели бы лишь весьма второстепенное значение.

К несчастью, я должен сознаться, что астрономические вычисления и на этот раз по обыкновению оказались совершенно точными. Да, комета должна столкнуться с Землей, и без сомнения, сила удара будет максимальная, потому что комета летит как раз нам навстречу при нашем движении около солнца…

Но пусть слушатели не пугаются! Этот удар сам по себе еще не доказывает ничего. Пусть в самом деле кто-нибудь вычислил вперед, что железнодорожный поезд столкнется с громадным… роем мошек; такое предсказание, конечно, нисколько не обеспокоило бы путешественников. То же самое могло бы произойти и при встрече нашего Земного шара с этим газовым светилом. Благоволите же выслушать меня дальше и позвольте мне спокойно разобрать два другие вопроса.

Прежде всего, что представляет собою комета? Все вы уже знаете, что она газовая и состоит главным образом из окиси углерода. При низкой температуре небесного пространства — 273 градусах ниже нуля — этот невидимый при обыкновенных земных условиях газ находится в состоянии тумана или даже твердых пылинок. Комета как будто пропитана этим газом. Во всем сказанном я пока нисколько не противоречу научным открытиям.

При этих словах на лицах большого числа слушателей вновь отобразилось страдание; послышались глубокие вздохи.

— Но, милостивые государи, — продолжал астроном, — в ожидании, пока один из наших уважаемых сотоварищей по отделу физиологии, а также и представитель медицинской академии не соблаговолят показать нам, что плотность кометы настолько значительна, что вещество ее могло бы проникнуть в наш воздух, до тех пор я буду думать, что присутствие его не окажет, вероятно, никакого пагубного влияния на человеческую жизнь. Я говорю: вероятно, потому что полной достоверности, уверенности здесь нет, однако вероятность эта очень велика, так что, пожалуй, можно было бы смело поставить миллион против единицы. Во всяком случае, без сомнения, лишь очень слабые легкие могли бы стать жертвами такой перемены в воздухе. Это была бы простая инфекция, которая могла бы утроить или самое большее упятерить обычное ежедневное число смертных случаев.

Если же, как это согласно показывают телескопические исследования и фотографические снимки, ядро ее содержит в себе минеральные массы значительной плотности и, вероятно, металлическую, если в нем находятся уранолиты, величиною в несколько верст и весящие многие миллионы пудов, то нельзя не согласиться, что те точки земной поверхности, на которые упадут эти глыбы, летящие с такой скоростью, будут неизбежно раздавлены и уничтожены. Тем не менее заметим, что три четверти земного шара покрыты водою; так что и тут еще есть вероятность благоприятного для нас исхода, хотя, конечно, меньше, чем в первом случае. Эти глыбы могут упасть в море и образовать несколько новых островов вдали от материков, обогатив при этом науку новыми сведениями и даже, может быть, одарив нас зародышами каких-нибудь неизвестных нам существ. Явления эти были бы очень любопытны с точки зрения геодезии и учения о виде Земли и ее вращательном движении. Упомянем также, что на Земном шаре есть немало пустынь. Опасность, конечно, существует, но она вовсе не чрезмерна.

Кроме этих масс и упомянутого газа могут быть еще болиды, заключающиеся в том же небесном облаке, которые могли бы оказать свое действие и послужить причиною повсеместных пожаров на всех материках; конечно, динамит, нитроглицерин, панкластит, роялит и даже империалит не что иное как детские игрушки по сравнению с тем, что нам могло бы представиться здесь; но тем не менее, этот пожар был бы далеко не всемирным: несколько городов, обращенных в пепел, не остановили бы истории человеческого рода.

Вы видите теперь, милостивые государи, что это методическое исследование вопроса с троякой точки зрения показывает, что опасность существует, но она вовсе не так значительна, не так велика, не так безусловна, как ее хотят представить; и я нисколько не сомневаюсь, что здесь может идти речь лишь о местной катастрофе, которая, между прочим, будет иметь весьма большое значение для науки, и, наверное, после нее останутся историки, которые расскажут о ней потомству. Произойдет удар, столкновение, местное повреждение земной поверхности, обнаружится необыкновенно сильный дождь падающих звезд, вылетающих по-видимому из одной точки, но ничего больше, без сомнения, не будет. Одним словом, это будет происшествие в роде землетрясения, вулканического извержения или даже только порядочного циклона.

Так говорил знаменитый астроном. Аудитория по-видимому, была довольна: она как будто притихла, успокоилась, по крайней мере отчасти. Дело шло вовсе не о конечной гибели всего, а только об опасности, катастрофе, которой, быть может, еще удастся избежать. Всюду завязались частные разговоры, всякий сообщал свои мнения и впечатления соседям; коммерсанты и даже государственные люди, по-видимому, совершенно поняли доводы астронома. Но вот по приглашению председателя поднялся на трибуну начальник медицинской академии, невольно обративший на себя общее внимание.

Это был человек высокого роста, сухой, тонкий, длинный и прямой, с сатурновским выражением на бледном лице, с совершенно голым черепом, с серыми, коротко остриженными клочками волос на челюстях. В его голосе слышалось что-то замогильное, а общий его вид напоминал, скорее, факельщика у погребальных дрог, чем медика, одушевленного надеждой помочь своим больным. Его взгляд на состояние дел был весьма отличен от взгляда астронома, и это все поняли с первых же слов, которые он успел произнести.

Представитель медицинской коллегии

— Милостивые государи, — сказал он, — я буду также краток, как и всеми уважаемый ученый, которого мы только что выслушали, хотя я затратил очень много времени на исследование свойств окиси углерода во всех их подробностях. Об этом-то газе я и намерен поговорить с вами, так как наукой уже установлено, что он преобладает в комете, встреча которой с Землей неизбежна.

Свойства этого газа, надо сознаться, просто ужасны, потому что достаточно бесконечно малой примеси его к воздуху, чтобы в три минуты прекратить действие легких и остановить жизнь.

Всем известно, что окись углерода представляет собой устойчивый газ без цвета, без вкуса и без запаха. В воздухе он горит очень слабым голубым пламенем, производя угольный ангидрид и напоминая как бы погребальный факел.

Окись углерода отличается тем, что она всегда жадно поглощает кислород. При солнечном свете она соединяется с хлором и производит хлорную окись, обладающую отвратительным, удушающим запахом и остающуюся в газообразном состоянии.

Но что более всего заслуживает нашего внимания, так это то, что упомянутый газ — самый ядовитый из всех, какие только существуют. Он несравненно смертоноснее углекислоты. Он уменьшает поглощательную способность крови, и даже при самых малых его дозах наша кровь делается неспособной принимать в себя кислород. Примесь одной десятитысячной доли окиси углерода к воздуху уже смертельна. И надо сказать, что она производит не простое задушение, а настоящее и почти мгновенное отравление крови. Окись углерода действует прямо на кровяные шарики, соединяется с ними и делает их неспособными поддерживать жизнь, так как преобразование венозной крови в артериальную прекращается. Трех минут достаточно, чтобы наступила смерть.

Но, милостивые государи, страшны не одни только эти смертоносные свойства окиси углерода; уже одной способности этого газа поглощать кислород достаточно, чтобы повлечь за собой самые прискорбные последствия. Уничтожение — что я говорю? — простого уменьшения количества кислорода в воздухе было бы достаточно, чтобы повести к истреблению всего рода человеческого. Здесь всякому известен один из бесчисленных рассказов, относящихся к тем варварским временам, когда громадные толпы людей занимались взаимным истреблением друг друга на законном основании, под предлогом славы и любви к отечеству; это простой эпизод одной из войн англичан с индусами. Позвольте мне напомнить вам этот рассказ.

Сто сорок шесть пленников были заключены в подвале, не имевшем других отверстий, кроме двух маленьких окон, выходивших на галерею. Первое следствие, испытанное этими несчастными, был обильный, постоянный пот, сопровождавшийся невыносимой жаждой, к чему присоединилось вскоре крайнее затруднение в дыхании. Они перепробовали всевозможные способы, чтобы избежать тесноты и добыть себе воздуха; они снимали с себя одежду, махали шляпами, наконец, придумали вместе становиться на колени, а потом через несколько минут разом же быстро вставать; но вскоре многие из них, лишась сил, падали на пол под ноги товарищей. К полуночи, то есть к исходу четвертого часа их заключения — все, кто оставался еще в живых и не мог вдохнуть в себя менее зараженного воздуха около окон, погрузились в летаргическое оцепенение или впали в страшное безумие. Когда еще через несколько часов тюрьма была открыта, только двадцать три человека вышли из нее живыми; все они были в самом ужасном состоянии, какое только можно себе вообразить, и носили на своих лицах ясные отпечатки когтей смерти, которой им удалось избежать.

Я мог бы присовокупить к этому тысячу других примеров, но это было бы бесполезно, потому что никакого сомнения на этот счет быть не может. Итак, милостивые государи, я должен сказать, что, с одной стороны, поглощение окисью углерода части атмосферного кислорода, а с другой — столь могучее ядовитое действие того же газа на необходимые для жизни кровяные шарики при столкновении громадной кометной массы с нашим земным шаром, который останется внутри ее несколько часов… да, я должен сказать, что это столкновение будет таково, что его последствия окажутся безусловно роковыми. Со своей стороны я решительно не вижу никаких средств к спасению.

А я еще ни слова не сказал ни о преобразовании движения в теплоту, ни о механических и химических последствиях удара. Я предоставляю эту сторону вопроса компетенции непременного секретаря академии наук, равно как и ученейшего председателя астрономического общества Франции, которые произвели весьма важные в этом отношении вычисления. Что касается меня, то я повторяю, что земному человечеству грозит явная смерть, и я вижу даже не одну, а две, три и четыре причины смерти, четыре меча, висящих над нашей головой. И если нам удастся избежать смерти, то это будет истинное чудо, но, к сожалению, уже много веков как все перестали рассчитывать на чудеса.

Эта речь, произнесенная убедительно, громким, спокойным и мрачным голосом, повергла всю аудиторию в прежнее отчаянное состояние, из которого она только-только была выведена счастливой находчивостью предыдущего оратора. Уверенность в близкой гибели снова ясно читалась на всех лицах. Сильный гул и говор наполнял зал; всякий сообщал соседу свои соображения вообще оптимистические, но мало искренние: никому не хотелось показаться трусом.

Теперь поднялся председатель астрономического общества и направился к трибуне. Все разговоры тотчас же прекратились. Вот некоторые существенные места его речи:

— Милостивые государыни, милостивые государи! После того, что мы сейчас слышали, ни у кого не может оставаться ни малейшего сомнения относительно неминуемости столкновения кометы с землей и всех опасностей такой встречи. Итак, нам остается ожидать в субботу…

— В пятницу, — прервал его кто-то из членов Института.

— …в субботу, — продолжал оратор не останавливаясь, — нам остается ожидать необыкновенного события, события абсолютно неизвестного и совершенно нового в истории человечества. Я говорю — в субботу, хотя все газеты предсказали эту встречу на пятницу, потому что в действительности событие это произойдет только 14 июля. В прошлую ночь мы, то есть мой уважаемый товарищ и я, занимались сравнением сообщаемых наблюдений и обнаружили ошибку в телефонографической передаче.

Это утверждение подействовало облегчающим образом на настроение аудитории, подобно лучу света, сверкнувшему среди ночного мрака. Отсрочка на день, это слишком много для приговоренного к смерти. В головах начинала уже бродить смутная мысль о том, что даст Бог — беда, может быть, еще и минует. Как будто всякому хотелось забыть, что этот, чисто космографический оборот дела, касался исключительно лишь числа, не имея никакого отношения к самой встрече. Впечатления толпы зависят часто от совершенно неуловимых и ничтожных причин. А потом… это было уже не роковое 13 число, не пятница.

— Комета, — продолжал оратор, — идя вперед, пересечет эклиптику в нисходящем узле 14 июля через 18 минут 23 секунды после полуночи, как раз в момент прохождения Земли через эту точку. Притяжение Земли ускорит столкновение всего только на тридцать секунд. Нельзя не согласиться, что событие это должно быть чрезвычайным, но, тем не менее, я не думаю, что оно будет до такой степени трагическим, как его нам описывают, что оно в самом деле повлечет за собой отравление крови или причинит всеобщее задушение. Мне кажется, что это столкновение прежде всего послужит причиной великолепной небесной иллюминации, потому что проникновение этих твердых и газовых масс в нашу атмосферу не может обойтись без того, чтобы их движение не преобразовалось в теплоту; поэтому величественный пожар в верхних слоях атмосферы без сомнения, будет первым следствием произошедшей встречи… Количество образовавшейся при этом теплоты, вероятно, будет очень значительно. Всякая падающая звезда, как бы мала она ни была, пролетая со своей кометной скоростью через нашу атмосферу, даже на очень большой высоте от Земли, тотчас же нагревается до такой степени, что воспламеняется и совершенно сгорает… Явление, подобное ожидаемому, в малом виде мы наблюдаем при падении болидов на наших нивах. Эти небесные камни оказываются оплавленными и остеклованными на всей их поверхности, как будто они покрыты несколькими слоями лака. Но падение их совершилось так быстро, что за это время их внутренность не успела еще нагреться; и если расколоть такой камень, то внутри он страшно холоден. Значит, при его движении нагревался главным образом только воздух… Те твердые, более или менее значительные по размерам массы, которые, по-видимому, различают наши телескопы в кометном ядре, должны испытать при прохождении через нашу атмосферу такое сопротивление, что разве лишь в исключительных случаях они могли бы дойти до поверхности Земли целыми, а не разлетевшимися вдребезги. Сжатие воздуха впереди болида, пустота, образующаяся позади его, наружное нагревание и накаливание этого движущегося тела, сильный шум, производимый порывами воздуха, стремящегося заполнить образующуюся пустоту, грозовые раскаты, взрывы, распадение на мелкие части, выпадение металлических веществ… Если они достаточно плотны, чтобы побороть сопротивление воздуха или растворение их в атмосфере в виде пыли — вот какие явления наблюдаются в таких случаях. Болид, состоящий из серы, фосфора, даже из олова или цинка, воспламенился бы и обратился бы в пар задолго раньше того, чем спустился бы в нижние слои атмосферы… Что касается падающих звезд, то если их в комете, как это кажется, целая туча, несметный рой, они не могут произвести ничего кроме самых разнообразных явлений небесной иллюминации… Поэтому, если нам предстоит какая-либо опасность, так она заключается, по моему мнению, вовсе не в проникновении в нашу атмосферу газовой массы окиси углерода, какова бы она ни была, а в значительном повышении температуры, которое неизбежно произойдет вследствие преобразования движения в теплоту. В таком случае спасения можно бы было, пожалуй, искать в бегстве на другое полушарие Земли, противоположное тому, которое подвергнется непосредственному удару кометы. Воздух ведь очень плохой проводник тепла…

Теперь, в свою очередь, встал непременный секретарь академии наук. Этот достойный преемник Фонтенеля и Араго при своих глубоких научных познаниях обладал талантами блестящего писателя и искусного оратора, достигавшего часто необыкновенного красноречия и изящества изложения.

— К той теории, которую вы только-что выслушали, — начал он, — мне не остается ничего прибавить и разве лишь приложить ее к какой-либо из известных уже комет. В эти последние дни очень часто вспоминали комету 1811 года. Отлично, представим же себе, что комета подобных размеров несется как раз нам навстречу на нашем круговом пути вокруг солнца. Земной шар легко проникнет в кометную туманность и, без сомнения, не испытает никакого заметного сопротивления. Допустим даже, что сопротивление это будет чрезвычайно мало, и пренебрегая плотностью кометного ядра, мы увидим, что на прохождение через эту кометную голову в миллион семьсот тысяч верст в поперечнике Земля употребила бы 25 тысяч секунд, то есть 417 минут, или 6 часов 57 минут, значит, почти семь часов… и это при скорости в сто двадцать раз быстрее пушечного ядра! Все это время Земля продолжала бы вращаться — оси в своем суточном движении. Встреча последовала бы около шести часов утра для самого переднего меридиана… Подобное погружение в кометный океан, как бы ни был он неощутим в эфире, не могло бы обойтись без того, чтобы не повлечь за собой непосредственно и неизбежно, в силу тех термодинамических соображений, о которых нам сейчас напоминали, столь значительного повышения температуры, что, вероятно, вся наша атмосфера будет охвачена огнем! Мне кажется, что в этом частном случае опасность была бы одной из величайших… А между тем для обитателей Марса или еще лучше — Венеры — это послужило бы великолепным зрелищем. Да, это было бы поистине дивное небесное зрелище для наших соседей, напоминающее одно из тех, какие и нам удается иногда наблюдать на небе, но еще более величественное и чудное…

Твердые части разлетятся вдребезги

…Кислород воздуха окажется как нельзя более кстати, чтобы поддержать этот пожар. Но существует еще другой газ, о котором физики часто совсем не думают по той простой причине, что они никогда его не находят при исследовании воздуха; этот газ — водород. Куда девался весь водород, исходивший из земной почвы в продолжение многих миллионов лет доисторического времени? Так как плотность этого газа в шестнадцать раз менее, чем плотность воздуха, то вся его масса должна подняться вверх, где, без сомнения, она образует вокруг нашей воздушной оболочки еще другую, водородную, очень разреженную атмосферу. На основании закона диффузии или взаимного проникновения газов, большая часть этого водорода должна войти в тесную связь с воздухом, но верхние разреженные слои атмосферы не могут все-таки содержать его в большом количестве. Здесь-то, на высоте около сотни верст, и зажигаются обыкновенно падающие звезды и северное сияние. Заметим по этому поводу, что даже и в том слое воздуха, который прежде всех подвергнется удару углеродистой кометы, будет все-таки достаточно кислорода, чтобы послужить пищей для этого небесного пожара… Таким образом, кончина мира наступит вследствие атмосферного пожара. Все семь часов или в продолжении еще большего времени, так как сопротивление кометы нельзя считать совершенно ничтожным, будет постоянно происходить обращение движения в теплоту. Водород и кислород, соединяясь с углеродом кометы, будут гореть. Температура воздуха поднимется до нескольких сотен градусов; рощи, сады, леса, всякие растения, человеческие жилища, здания, города и деревни — все это быстро будет сожжено; моря, озера, реки будут доведены до кипения; люди и животные, подвергшись этому смертоносному дыханию кометы, задохнутся и погибнут еще прежде, чем будут сожжены, так как их легкие принуждены будут дышать раскаленным воздухом… Почти тотчас же все трупы будут обращены в уголь и пепел, так что среди этого необъятного небесного пожара лишь один несгораемый апокалиптический ангел мог бы слышать раздирающие звуки «последней» трубы, эту древнюю погребальную песнь, раздающуюся с неба подобно похоронному звону:

Dies irae, dies ilia! Solvet saeclum in fa villa! [3]

Вот что могло бы случиться, если бы комета, подобная знаменитой комете 1811 года, встретилась с Землей.

При этих словах кардинал, парижский архиепископ поднялся со своего места и попросил слова. Ученый заметил это и с чисто светской любезностью приветствовал его, наклонив несколько голову, как бы ожидая, что скажет его преосвященство.

— Я не желаю прерывать почтенного оратора, сказал архиепископ; но если наука предсказывает, что началом великой драмы, долженствующей отметить собой кончину мира сего, будет воспламенение небес, то я не могу не заметить, что в этом отношении верование всей церкви всегда было именно такое. «Небеса прейдут, — говорит святой Петр, — горящие стихии разрушатся, и Земля сгорит со всем, что она заключает». Точно так же и святой Павел возвещает обновление мира огнем. И мы взываем всегда при погребении умерших: «Грядущему судить живых и мертвых и истребить мир огнем!» Бог обратит вселенную в пепел!

— Наука, — возразил на это непременный секретарь, — уже не раз оказывалась в полном согласии с вещими догадками наших предков. Пожар охватит сначала те части земли, которые непосредственно подвергнутся удару кометы. Все полушарие Земли, находящееся в прикосновении с громадной кометной массой, будет сожжено раньше, чем жители другого полушария сообразят, что несчастье уже разразилось. Воздух — плохой проводник тепла, так что оно не могло бы передаться непосредственно на противоположную сторону Земли. Если в первые минуты встречи к комете будет обращена именно наша сторона, то в первых рядах этой небесной битвы окажутся тропик Рака, жители Марокко, Алжира, Туниса, Греции, Египта, между тем как обитатели Австралии, Новой Каледонии и островов Океании были бы поставлены в самое благоприятное положение. Но раскаленная европейская печь произведет такую тягу воздуха, что поднимется страшная буря, подует такой ветер, какого не бывало еще ни при одном из самых ужасных ураганов, когда-либо свирепствовавших на Земле, и этот ветер еще более сильный, чем поток воздуха на экваторе Юпитера, дующий постоянно со скоростью 375 верст в час, направляясь к Европе от ее антиподов, сорвет и ниспровергнет все на своем пути. Земля, вращаясь вокруг себя, постепенно будет приводить к оси удара страны, расположенные к западу от того меридиана, который первый подвергнется удару. Через час после Австрии и Германии очередь настанет Франции, потом Атлантического океана и Северной Америки; которая подойдет к этой оси, направленной несколько косвенно вследствие движения кометы к ее перигелию, не раньше как через пять или шесть часов после Франции, то есть уже к концу всей драмы. Кометная масса со всех сторон будет облекать земной шар в продолжение почти семи часов, и все это время Земля будет вращаться в среде раскаленного газа. Тяга воздуха будет возрастать вместе с силой пожара; моря начнут кипеть и наполнят атмосферу новыми парами; вследствие этого горячие потоки дождя польются из хлябей небесных, сплошная грозовая туча повиснет надо всей землей и будет разражаться непрерывными молниями во всех направлениях; к страшным завываниям бури присоединятся еще раскаты грома. Представьте себе этот тусклый, зловещий свет красноватой атмосферы, заменивший собой веселое освещение прежних лучших дней на Земле. Представьте себе затем эти раскаты грозы и завывания бури, раздающиеся подобно погребальному звону над погибающей землей! Может ли такое разрушение, такая гибель быть не всеобщею, не всемирною? Смерть в антиподах Земли будет без сомнения иная, чем смерть в переднем полушарии. Вместо того, чтобы погибнуть непосредственно от небесного огня, там жители умрут от удушения паром или от преобладания в воздухе азота — так как количество кислорода быстро уменьшится, или, наконец, будут отравлены окисью азота; последующий пожар обратит здесь в пепел уже только трупы, между тем как европейцы и африканцы будут сожжены живыми. И хотя окись углерода отличается всем известною жадностью к поглощению кислорода, но все-таки смерть жителей наиболее отдаленных от исходной точки катастрофы местностей последовала бы, без сомнения, несколько позднее… Я взял в пример историческую комету 1811 года, но спешу прибавить, заканчивая выступление, что нынешняя комета, по-видимому, несравненно менее плотна, чем та.

— Да верно ли, — крикнул один из знакомых всем голосов (принадлежавший известному члену академии химиков), — верно ли еще, что комета состоит главным образом из окиси углерода? Не обнаружили ли спектроскопические наблюдения в ней также и линий азота? Если бы это была закись азота, то следствием примеси кометной атмосферы к нашей была бы полная анестезия, усыпление жителей земли. Тогда все погрузились бы в спячку и, может быть, не пробудились бы уже, если прекращение жизненных отправлений продолжится немного более, чем в наших хирургических опытах. То же самое произошло бы, если бы комета имела в своем составе хлороформ или эфир. Это была бы довольно спокойная кончина… Но не так спокойна она была бы, — прибавил он, — в том случае, если бы комета вместо кислорода поглотила бы азот, потому что постепенное или быстрое более или менее полное извлечение из воздуха азота через несколько часов изменило бы настроение всех обитателей Земли — мужчин, женщин, детей, стариков, и это изменение не заключало бы в себе ничего неприятного. Сначала у всех проявилось бы удивительное благодушие, затем наступила бы настоящая веселость, потом всеобщая радость, шумная общительность и разговорчивость — лихорадочное исступление, наконец, безумие, сумасшествие и по всей вероятности какая-нибудь фантастическая пляска, которая окончилась бы смертью от крайнего нервного возбуждения всех человеческих существ на Земле в апофеозе какой-нибудь безумной сарабанды при неслыханном взрыве всех чувств… Ужели такую смерть можно назвать трагической?..

Этот академик еще продолжал говорить, когда одна из молодых девушек, служивших в главном управлении телефонов, вошла в маленькую дверь и остановилась у кресла президента с целью лично передать ему какой-то большой пакет международного сообщения. Он тотчас был вскрыт. В нем оказалась депеша, полученная от Гауризанкарской обсерватории, содержащая в себе лишь следующие слова:

«Жители Марса посылают нам фотофоническое известие. Оно будет дешифровано через несколько часов».

— Милостивые государи, — сказал председатель, — я вижу, что многие из слушателей смотрят на часы, и вполне согласен с ними, что нам физически невозможно в продолжение настоящего заседания рассмотреть наш вопрос во всей его полноте, так как мы должны еще выслушать уважаемых представителей геологии, естественной истории и геономии. Кроме того, депеша, содержание которой вы сейчас изволили выслушать, без сомнения внесет новый элемент в обсуждаемую нами проблему. Теперь уже почти шесть часов. Я предлагаю провести дополнительное заседание сегодня же вечером в девять часов. Очень вероятно, что к этому времени мы получим из Азии перевод сообщения, посылаемого нам с Марса. Вместе с тем я попрошу господина директора обсерватории поддерживать непрерывное и прямое телефоноскопическое сообщение с Гауризанкаром. В случае, если это известие не будет еще понято к девяти часам, господин председатель геологическаго общества откроет заседание изложением своего сообщения о только что оконченном им исследовании относительно «естественной кончины земного мира». В настоящий момент все, что касается этого великого вопроса, в высшей степени любопытно узнать всякому, чтобы уяснить себе, зависит ли его решение от таинственной угрозы, висящей теперь над нашими головами, или он разрешится иными путями, определить которые мы не в состоянии.

 

IV. КАК НАСТУПИТ СВЕТОПРЕСТАВЛЕНИЕ

Толпа, неподвижно стоявшая у дверей Института, расступилась, чтобы дать выйти из него слушателям; все торопливо справлялись о результатах заседания. Впрочем, один из этих результатов, именно заключение, вытекавшее из речи директора Парижской обсерватории, неизвестно каким образом, проникло уже в толпу, в которой шли теперь толки о том, что столкновение с кометой по всей вероятности не будет до такой степени роковым, как это предсказывали. При том же по всему Парижу вдруг оказались расклеенными громадные объявления о последовавшем открытии биржи в Чикаго. Это было совершенно неожиданным ободрением и приглашением вновь заниматься общественными делами в надежде, что все пойдет по старому. Вот каким образом это произошло.

Скатившись кубарем с самого верха гемицикла к выходу, наш финансовый туз, внезапное исчезновение которого, вероятно, поразило читателя этих страниц, тотчас же вскочил в воздушный кэб и бросился в свою контору на бульваре Сен-Клу; через минуту он по телефону сообщил своему компаньону в Чикаго, что во Французский институт представлены новые вычисления, показывающие, что кометная история не представляет такой важности, как предсказывали раньше, поэтому крайне необходимо вновь приняться за дела и применить все усилия, чтобы открыть центральную американскую Биржу и скупить все бумаги, какие бы они ни были, лишь только появятся. Когда в Париже четыре часа вечера, в Чикаго еще десять часов утра. Американский финансист еще завтракал, когда он получил эту фонограмму от своего родственника. Ему не стоило никакого труда подготовить открытие биржи и скупить бумаг на несколько сотен миллионов. Об открытии биржи в Чикаго немедленно было объявлено в Париже, где в это время было уже слишком поздно, чтобы произвести такое же впечатление, как в Америке, но все-таки еще можно было подготовить подобный успех на завтра при помощи новых финансовых уловок. Народ охотно поверил, что американцы добровольно и по собственному почину вновь принялись за дела, и, сопоставляя это известие с успокоительным впечатлением заседания в институте, вновь увидал слабые лучи надежды среди окружавшего мрака. Однако открытия нового заседания в девять часов он ждал с не меньшим усердием, чем предыдущего в три часа, так что без особых услуг национальных гвардейцев привилегированным слушателям едва ли бы удалось пробраться к дверям дворца науки. Между тем наступила уже ночь; на небе опять единовластно царило огненное светило; комета казалась еще ярче, еще больше, еще грознее, чем прежде, и если одна половина человеческих существ, по-видимому, более или менее успокоилась, то другая продолжала волноваться и дрожать от страха.

Состав аудитории вообще был тот же самый, что и раньше. Однако все заметили отсутствие кардинала, парижского архиепископа, внезапно вызванного папой в Рим на вселенский собор и отправившегося в тот же вечер по трубе прямого сообщения Париж — Рим — Палермо — Тунис.

В ожидании перевода депеши, полученной с Марса, о чем сообщала Гауризанкарская Обсерватория, председатель в Академии предоставил слово президенту французского геологического общества, который тотчас взошел на трибуну и начал излагать свои теории о конце мира.

По словам оратора природа не делает скачков; геологи не верят больше во внезапные перевороты, в разрушение земного шара, во всемирные потопы и крушения, подобные тому, которого, по-видимому, так опасается собрание в настоящее время, так как теперь доказано, что все совершается постепенно, путем медленного развития. Человечество доживет до конца мира только через много миллионов лет, и он произойдет вследствие постепенного понижения материков и последовательного погружения суши под волны океанов, которые зальют собою всю твердую землю. В самом деле, на каждом шагу внимательный наблюдатель видит и замечает следы никогда не прекращающейся борьбы внешних сил природы против всего, что выдается над уровнем этого неумолимого океана, в глубинах которого царит вечное безмолвие, вечный покой. Здесь морские волны яростно нападают на береговые скалы, разрушают их и заставляют берега отступать из века в век. Там разрушаются и обваливаются горы, в несколько минут засыпая и погребая под собой целые селения и опустошая цветущие равнины. Альпы и Пиренеи теперь потеряли уже более половины своей прежней высоты.

Более скромна, но не менее богата последствиями деятельность таких больших рек, как Ганг и Миссисипи, воды которых столь значительно обременены растворенными и находящимися в них веществами. Каждое из этих маленьких тел, уничтожающих прозрачность увлекающей их среды, представляет собой частичку, оторванную от твердой земли. Так, медленно, но верно воды приносят и складывают в великом хранилище всего — океане — всякую частицу, потерянную поверхностью почвы.

Не трудно предсказать, каков должен быть окончательный результат подобного явления. Постоянно действующая сила тяжести удовлетворяется только тогда, когда находящиеся в ее власти вещества займут самое устойчивое положение; а это возможно лишь в том случае, когда эти вещества будут ниже всего, когда им уже некуда будет скатываться и падать. Поэтому все возвышенности неизбежно должны уничтожиться и понизиться до уровня океана, этого общего вместилища, куда направлено и где оканчивается всякое движение, всякое перемещение вещества. Все, что отнято и похищено у материков, складывается и распределяется ровным слоем на морском дне. Окончательным последствием этого будет полная и совершенная равнинность, выравненность материков, или иначе, — уничтожение всех выпуклостей на твердой земле.

В этом месте речи почтенного геолога товарищ и заместитель парижского архиепископа, занимавший место на трибуне высших должностных лиц, встал и, когда оратор замолк, сделал следующее замечание:

— Так буквально исполнятся слова Писания: «Всякая долина засыплется; всякая гора и всякий холм понизятся».

— Если не произойдет ничего, — продолжал геолог, — что в известный момент изменило бы взаимные отношения между сушей и океаном, то в таком случае мы придем к неизбежному заключению, что все неровности на Земле роковым образом обречены на уничтожение. Но сколько лет потребуется для этого?

Вся суша, если бы сровнять горы и засыпать долины, представилась бы в виде плоской равнины, возвышающейся всюду над уровнем морей приблизительно на 375 сажен. И если предположим, что вся поверхность материков занимает 127 миллионов квадратных верст, то окажется, что объем всей этой плоской возвышенности, выдающейся над морем на три четверти версты, составит 95 или круглым числом сто миллионов кубических верст. Вот как велик запас веществ, на уничтожение которого направлено разрушительное действие внешних сил. Несомненно — запас этот почтенный, но его никак нельзя считать неистощимым. Можно допустить, что все реки вместе в течение года приносят в море 19 тысяч кубических верст воды. В таком количестве речной воды, по расчету 38 частей в 100 000 частях воды, твердые вещества занимают объем в 8 кубических верст с 58 сотыми. А это число относится к предыдущему объему материков, как 1 к 9730000; следовательно, если бы вся твердая земля представляла собой ровное плоскогорье в три четверти версты высотою, то по одной этой причине с нее ежегодно снимался бы слой почти в 7 сотых миллиметра в год, или в 1 миллиметр через каждые четырнадцать лет и, значит, в 7 миллиметров через каждое столетие.

Морские волны яростно нападают на береговые утесы

Вот основательные числа, выражающие нынешнюю силу разъедания материков. Прилагая их ко всей совокупности частей суши, мы найдем, что при действии одной только этой причины вся масса выступающей из вод океана твердой земли была бы разрушена и снесена в океан не менее как за десять миллионов лет… Но дожди и потоки воды не одни лишь действуют на поверхности земного шара; кроме них, есть другие деятели, способствующие постепенному разрушению суши. Первым из них является разъедание материков морем, т. е. действие на берега морских волн. Чтобы не ходить далеко за примером, скажем, что благодаря этому берега Англии удаляются от Франции по крайней мере на четыре аршина в столетие. Вторая причина заключается в способности растворять вещества, которой обладает вода тем в большей степени, чем значительнее в ней содержание угольной кислоты, которую она заимствует частично из воздуха, частично же получает от разложения всяких органических веществ на Земле. Наконец, не следует забывать, что осадки, вводимые в море, замещают здесь известное количество воды и что таким образом уровень океана должен подниматься, идя навстречу совершающемуся понижению этой насыпи твердой земли и тем ускоряя ее исчезновение… Таким образом, по имеющимся у нас данным, мы вправе предсказать, — заключил уважаемый геолог, — что одних лишь действующих в настоящее время сил достаточно, чтобы привести к полному уничтожению всей суши за четыре миллиона лет.

Едва только оратор сошел с кафедры, получая со всех сторон одобрение своей речи, как между разными группами начался оживленный обмен мыслей. В общественной атмосфере наступило как бы нравственное затишье. О конце мира, о светопреставлении начали говорить как будто об отставке какого-нибудь министра или о весеннем прилете ласточек, безо всякой страстности, с видом совершенного безразличия. Событие, хотя бы и роковое, но отделяющееся от нас промежутком в 40 тысячелетий, очевидно, нисколько не может нас касаться.

Но вот на трибуне появился главный секретарь метеорологической академии, и все отнеслись к нему с самым сочувственным вниманием.

Этот знаменитый ученый, опираясь на данные точных наблюдений и руководствуясь методом не менее строгим, чем предыдущий, стал излагать теорию совершенно противоположную соображениям своего сотоварища по институту. Не соглашаясь совершенно с тем, что материковой земле суждено исчезнуть под волнами океана, который постепенно покроет ее всю, он, напротив, полагает, что земной жизни угрожает в будущем смерть от недостатка воды, так как существующее ее количество на Земле должно уменьшаться из века в век. Настанет день, когда на Земле не будет больше морей, а следовательно и облаков, дождей, ручьев и рек, одним словом — всякой воды, и, таким образом, растительная и животная жизнь на Земле погибнет от засухи, от отсутствия воды, а вовсе не от того, что будто бы будет затоплена ею.

Земля обратится в беспредельную равнину

— В самом деле, — пояснял свою мысль секретарь метеорологической академии, — на земном шаре количество воды, содержащейся в его морях, реках, дождях и источниках, постепенно уменьшается. Чтобы не ходить очень далеко за примерами, я напомню вам, милостивые государи, что некогда, в начале четвертичного периода, то место, где раскинулся теперь Париж со своими девятью миллионами жителей, от Сен-Жерменской горы до слияния Сены с Марной, почти сплошь было занято водою, потому что холм Пасси у Монмартра и у Пер-Лашеза, плоская возвышенность Монруж у Пантеона и у Вильжуифа и каменная масса Мон-Валериана были единственными местами, выглядывавшими в виде островков из необъятной водной поверхности. Высота этих местностей над уровнем моря не увеличилась; никакого поднятия здесь не было; просто лишь уменьшилось количество воды… То же самое замечается во всех странах мира, и это совершенно понятно. Известное количество воды, правда, очень незначительное сравнительно со всей ее массой, но все-таки такое, что им пренебрегать нельзя, проникает в глубину почвы частью по дну морей через трещины и щели, через всякие отверстия, производимые подводными извержениями и смещениями скалистых масс, частью же прямо на суше, потому что дождевая вода, впитываясь в почву, не везде встречает слои непроницаемой глины. Вообще, дождевая вода, не испарившаяся непосредственно, возвращается снова к морям путем источников, ручьев, речек и рек; но для этого необходимо, чтобы она встретила слой жирной глины и могла бы течь по нему в направлении склона. Когда же нет непроницаемого слоя, то вода будет продолжать впитываться и углубляться далее в рыхлую кору земного шара, насыщая собой глубоко лежащие минеральные породы. Это будет именно то, что называется родниковой водой… Вся такая вода является потерянною, изъятою из кругооборота вод на Земле. Если она спустится достаточно глубоко, то ее температура повысится настолько, что она обратится в пар, и в этом чаще всего заключается причина вулканических извержений и землетрясений. Вулканический дым существенным образом состоит из водяного пара. Но часть этой воды должна остаться внутри Земли навсегда в виде гидратов и даже окислов; в самом деле, ничто скорее чем влажность не произведет ржавчины… При том же, милостивые государи, кажется, именно такова судьба различных небесных тел нашей солнечной системы. Соседка наша Луна, объем и масса которой сравнительно с земными значительно меньше, скорее прошла и через все фазы своей звездной жизни: ее древние моря, в которых еще и теперь легко различить неопровержимые следы действия вод, совершенно высохли; над ними никогда не замечалось никаких признаков испарения, никаких облаков, и даже спектроскоп не открывает ни малейших следов водяного пара, С другой стороны, планета Марс, обладающая тоже меньшими размерами, чем Земля, без сомнения, гораздо дальше нашей планеты прошла по пути своего развития, и мы знаем, что на ней нет теперь даже и одного океана, вполне достойного носить это имя, а имеются лишь средиземные моря средней величины и незначительной глубины, соединенные между собою каналами. Равным образом и облака там появляются значительно реже, чем у нас, так что атмосфера этой планеты гораздо суше нашей. Наконец, в-третьих, планета Венера, более юная, чем Земля, окружена громадной атмосферой, постоянно обремененной парами. Что же касается гигантского Юпитера, то на нем мы и не видим ничего, так сказать, кроме нагроможденных друг на друга облаков. Таким образом, четыре наиболее известных нам мира каждый со своей стороны могут служить подтверждением факта векового уменьшения количества воды… Я очень рад заметить по этому поводу, что положение, поддерживаемое моим ученым собратом, относительно векового понижения высоты материков, подтверждается современным состоянием планеты Марс. Уважаемый геолог нам говорил сейчас, что вследствие векового действия рек суша в отдаленном будущем утратит всякий рельеф и обратится в почти совершенно горизонтальные плоские равнины. Все это уже произошло с Марсом. Соседние с морем местности здесь так ровны, что очень часто, как это всем известно, подвергаются наводнениям. От одной поры года до другой целые сотни тысяч квадратных верст поочередно бывают то сухими, то покрытыми слоем воды небольшой толщины. Это наблюдается преимущественно на восточных берегах Песочного моря. Однако же на Луне такой выровненности почвы не произошло. Для этого не хватило времени, а для совершения того же в будущем не осталось ни воды, ни ветров. Притом же и сила тяжести там остается почти в бездействии… Итак, не подлежит сомнению, что подвергаясь из века в век роковому выравниванию своей поверхности, Земля в то же время должна испытывать и постепенную убыль на ней воды. По всему нужно полагать, что такое уменьшение воды идет параллельно с выравниванием поверхности суши. По мере того как Земной шар будет терять свою внутреннюю теплоту и все более и более охлаждаться, он, вероятно, подвергнется такой же участи, как Луна, и испещрится трещинами. Совершенное исчезновение внутренней теплоты повлечет за собой образование пещер и пустот внутри земного шара, которые будут заполнены водами океанов. Количество воды будет уменьшаться неопределенно, пожалуй, до тех пор, пока она не исчезнет совсем. Растения, чувствуя недостаток в самом существенном для себя элементе, будут преобразовываться, приспособляться, но кончат тем, что погибнут. Животные разных видов равным образом подвергнутся изменениям, и наконец дело дойдет до того, что самый род человеческий, несмотря на все свои преображения и приспособления, погибнет от голода и жажды среди сожженных Солнцем пустынь Земли.

Едва кончил свою речь главный секретарь метеорологической академии, как к трибуне направилась одна молодая, весьма изящная женщина, одетая с большим вкусом. Это была председательница физического общества. Не опровергая доводов обоих ученых сотоварищей, она в свою очередь высказала третье предположение.

Род человеческий погибнет от голода и жажды

— Да, милостивые государи, — сказала она: — количество воды уменьшается на Земле, и может быть, это кончится совершенным исчезновением ее; тем не менее не этот недостаток воды сам по себе положит конец всему живому на Земле; причиной этого явится климатологическое последствие такого исчезновения. Уменьшение водяного пара в атмосфере повлечет за собой общее охлаждение, и мои исследования привели меня к тому заключению, что род человеческий погибнет именно от холода… Ни для кого не будет здесь новостью, если я скажу, что годный для дыхания земной воздух содержит 99 сотых кислорода вместе с азотом, и что лишь одна четверть остальной сотой приходится на долю водяного пара. Но, милостивые государи, с точки зрения растительной и животной жизни эта четверть сотой водяного пара представляет величайшую важность, и я смело могу утверждать, что во всем, что касается температуры и климата, это незначительное количество водяного пара гораздо существеннее всей остальной атмосферы… Волны тепла, идущие от Солнца к Земле, ударяются при своем прохождении через атмосферу об атомы кислорода и азота, а также и о частицы водяного пара, рассеянные в воздухе. И что же? Один атом пара действует в 16 тысяч раз сильнее, чем частица сухого воздуха — в смысле поглощения теплоты, равно как и ее испускания, потому что обе эти способности взаимны и пропорциональны между собою. Уменьшите в значительной степени количество этих невидимых частичек водяного пара, и Земля тотчас же сделается необитаемой, несмотря на кислород воздуха. Все страны, даже экватор и тропики, тотчас же лишатся оживляющей их теплоты и будут осуждены иметь климат высочайших гор, увенчанных вечным снегом. Основные начала термодинамики показывают, что температура пространства на 273 сотых градуса ниже нуля. Итак, вот тот более чем ледяной холод, среди которого заснет последним сном наша планета, когда она лишится воздушной своей одежды, так тепло укрывающей ее ныне своим благодетельным невидимым пухом… Такой именно конец тем более вероятен, что уменьшается не только водяной пар, но также и другие составные части воздуха. Кислород входит во всякого рода окислы, непрестанно образующиеся на поверхности земного шара; азот потребляется растениями и поглощается почвой, не возвращаясь затем вполне в прежнее газообразное состояние; атмосфера вследствие своего давления проникает в воды океанов и материки, и нисходит в самые глубокие подземные, подпочвенные области. Из века в век атмосфера уменьшается. Некогда, например, в первичный период она была необъятна; воды покрывали тогда почти весь земной шар, и лишь первые гранитные скалы выступали из всемирного океана; атмосфера была насыщена тогда несравненно большим количеством водяного пара, чем в новейшие времена. Этим и объясняется высокая температура тех исчезнувших эпох, когда теперешние тропические растения, древовидные папоротники могли произрастать в роскошных лесах полюсов точно так же, как и на экваторе. В настоящее время атмосфера стала значительно меньше, равно как и содержание в ней пара. В будущем им суждено совершенно исчезнуть. На Юпитере, который находится еще в первичном периоде, атмосфера громадна и переполнена парами. На Луне же, как кажется, атмосферы нет уже вовсе; на Марсе она значительно разреженнее, чем наша… Таким образом я прихожу к выводу, что Земля разделит участь Луны и погибнет от холода, когда лишится своей воздушной одежды, предохраняющей теперь ее от постоянной потери теплоты, получаемой ею от Солнца.

Тропическая растительность покрывала полюс

Грациозную ораторшу сменил канцлер Колумбийской академии, прибывший в этот день из Боготы на электрическом воздушном корабле, чтобы присутствовать на диспуте.

По его мнению, последнее слово великой проблемы о конце мира всецело зависит от судьбы Солнца. Вся земная жизнь висит, так сказать, на солнечных лучах. Лишь Солнце поддерживает воду в состоянии жидкости, а воздух — в состоянии газа; его теплота преобразуется в потоки воздуха и воды, в расширительную силу газов и паров; она принимает вид электричества, обращается в деревья, в цветы, в плоды, в силу мышц. До тех пор, пока это лучезарное светило будет в состоянии доставлять нам достаточное количество тепла, существование мира и жизни в нем обеспечено.

Причина солнечной теплоты, весьма вероятно, заключается в уплотнении той туманности, которая породила центральное светило нашей системы. Такое преобразование движения должно было произвести температуру в 28 миллионов градусов, потому что, например, один фунт каменного угля, падая на Солнце с бесконечного расстояния, произвел бы своим ударом в шесть тысяч раз больше теплоты, чем дал бы ее при простом сгорании. Судя по современным данным науки, этот запас солнечной теплоты расходуется уже в продолжение двадцати двух миллионов лет, и очень вероятно, что Солнце начало гореть гораздо раньше, так как ничто не доказывает, что вещество туманности в начале было абсолютно холодным; напротив — оно уже само могло иметь в себе значительный запас теплоты… Но в чем никак нельзя сомневаться, так это — в том, что Солнце в конце концов потеряет свою теплоту; масса его уплотняется и сжимается; подвижность его частиц уменьшается. Настанет пора, когда кругообращение вещества, питающее его фотосферу и управляющее излучением его теплоты, заставляя участвовать в этом почти всю его массу, будет задержано, стеснено и начнет замедляться. Тогда испускание света и тепла уменьшится, а жизнь растительная и животная все более и более будет сосредоточиваться в равноденственном поясе Земли. Когда упомянутый кругооборот прекратится совсем, лучезарная фотосфера заменится непрозрачной и темной корой, которая прекратит всякое светоиспускание. Солнце обратится в темно-красный шар, который вскоре сделается совсем черным, и настанет вечная ночь. Луна, светящая лишь отраженным от нее солнечным светом, не озарит уже больше этой нескончаемой ночи. Наша планета с этих пор будет знать только один звездный свет. Так как Солнце не станет посылать своего тепла, то атмосфера Земли, наш воздух, будет пребывать в совершеннейшем покое, и ни один ветерок не подует ни в каком направлении. Если моря будут еще в это время существовать, то они от холода обратятся в твердое состояние; не будет больше никакого испарения, не образуется ни одного облачка, не упадет на землю ни одной капли дождя, не потечет больше по ней ни одного ручейка. Может быть, среди последних судорог умирающего светоча мира, как это мы видим в звездах, готовых погаснуть, какое-нибудь случайное развитие теплоты, происшедшее вследствие оседания солнечной коры, еще воскресит на мгновение старое Солнце прежних дней, но это будет служить лишь признаком последнего конца… И Земля, этот темный шар, это ледяное кладбище будет продолжать кружиться около невидимого, столь же темного Солнца, носясь в пространстве среди безрассветной ночи, увлекаемая в беспредельные бездны небес вместе со всею солнечною семьею. Смерть Земли последует лишь тогда, когда окончательно погаснет Солнце… через двадцать миллионов лет, или даже позднее… может быть, даже вдвое позднее этого.

Океан, покрывавший некогда всю Землю

Человечество погибнет от холода

Оратор остановился. Председательница физического общества поднялась на своем месте и попросила позволения прибавить только одно слово.

— По всей вероятности, — заметила она, — вода исчезнет на нашей сравнительно небольшой планете (как на Луне и Марсе) гораздо раньше, чем через тридцать миллионов лет, необходимых на то, чтобы могло погаснуть Солнце, так что кончина земного мира задолго предупредит эту смерть центрального светила.

В то мгновение, как ораторша произносила свои последние слова, послышался голос, исходивший сверху, из купола здания и, по-видимому, доносившийся издалека… Но может быть, нелишне будет пояснить это обстоятельство несколькими словами.

Как мы сказали выше, обсерватории, воздвигнутые на высочайших горах земного шара, были соединены телефонически с Парижской обсерваторией, и приходившие со всех концов Земли сообщения раздавались в виде совершенно ясно различимых и громких слов, так что не было надобности прикладывать к уху какой-нибудь приемный прибор. Читатель, разумеется, помнит, что к концу предыдущего заседания было получено телефонное известие с горы Гауризанкар о том, что с Марса пришла фотофоническая депеша, к разбору которой немедленно приступили. Так как к открытию второго заседания еще не было получено перевода этой депеши, то управление электрических сообщений соединило Институт непосредственно с обсерваторией и установило телефоноскоп, т. е. усиливающий звуки прибор, в куполе амфитеатра.

Нисходивший сверху голос произнес следующие слова:

«Астрономы одного из городов на Марсе предупреждают жителей Земли, что комета идет прямо на них со скоростью, почти вдвое превышающей быстроту движения Марса. — Движение, перешедшее в теплоту, и теплота — в электричество. Сильная магнитная гроза. — Удаляться из Италии».

Слова прекратились среди общего молчания устрашенных слушателей. Однако отыскалось и несколько скептиков, потому что один из них, именно издатель газеты «Свободная критика», вскинув монокль на свой правый глаз, поднялся на трибуне репортеров и крикнул звучным голосом:

— Я боюсь, многоуважаемые ученые, не сделался ли наш институт предметом злой и глупой шутки. Я никогда не поверю, чтобы жители Марса, если даже допустить, что они существуют и действительно посылают нам известие, могли знать Италию по имени…

Оратор был остановлен внезапным исчезновением электрического света в аудитории; зал погрузился в совершенную темноту. Вслед затем из прибора, установленного в куполе, брызнули лучи света, отбросившие на экран, натянутый у стены за председательским столом, какие-то иероглифические знаки. Это была депеша, пришедшая с Марса.

Ничего не было легче, как прочитать эти иероглифы. Изображение кометы говорило само за себя.

Из прибора, установленного в куполе, брызнули лучи света

Стрелка указывала на ее движение к тому небесному телу, которое для жителей Марса представляет фазы, но сияет подобно звезде. Очевидно, это — Земля, и совершенно естественно, что жители Марса изобразили ее таким образом, потому что зрение их, возникшее в среде не столь светлой, как наша, гораздо проницательнее; их глаза более чувствительны и различают фазы нашей планеты, тем более, что атмосфера их разреженнее и прозрачнее нашей (и для нас фазы Венеры находятся как раз на пределе видимости простым глазом). Затем мы видим шар Марса с той стороны, где на нем Песочное море, эта самая характеристическая фигура в географии четвертой планеты; линия, проведенная через нее, показывает, что комета несется почти вдвое быстрее, чем Марс по своему пути около Солнца. Огненные языки указывают на преобразование движения в теплоту. Северное сияние и сопровождающие его молнии означают дальнейшее преобразование в электричество и магнитную силу. Наконец, мы узнаем здесь сапог Италии, без сомнения хорошо видный с Марса. Рисунок, очевидно, указывает на точку, которой по вычислениям астрономов Марса грозит наибольшая опасность вследствие столкновения с одной из наиболее угрожающих составных частей кометного ядра, и в то же время четыре стрелки, выходящие из этой точки по направлению четырех стран света, по-видимому дают совет удалиться всем из угрожаемой местности.

Подлинное фотофоническое сообщение жителей Марса было гораздо длиннее и подробнее. Таких известий гауризанкарские астрономы получили уже несколько и пришли к заключению, что они исходят из некоторого очень важного центра научной деятельности, находящегося в экваториальной полосе четвертой планеты, недалеко от Меридианного залива наших карт Марса. Последнее из таких известий было самым важным и заключалось в том, что можно было выразить вкратце вышеприведенными словами. Остальная часть депеши не была передана в Париж, так как понять ее было труднее, и в верности истолкования ее еще не были уверены.

Депеша, пришедшая с Марса

Председатель позвонил. В самом деле, необходимо было перейти к общему заключению и сделать краткий вывод из всего, что было сказано на заседании.

— Милостивые государи, — начал он, хотя беседа наша зашла уже за полночь, — но прежде чем расстаться, не лишне будет повторить в кратких словах все сообщения, сделанные во время нашего двукратного торжественного собрания здесь… Последнее сообщение с Гауризанкара не могло конечно не поразить вас. Оно показывает по-видимому, что жители Марса гораздо дальше нас продвинулись в научных познаниях, и это не представляет ничего неожиданного, потому что они гораздо старше нас, потому что для своего умственного развития они имели в распоряжении бесчисленные века. С другой стороны, мы убеждаемся, что их вычисления — в том, что касается столкновения, согласуются с нашими; но они гораздо точнее наших, потому что указывают ту точку земного шара, которая будет наиболее поражена ударом. Поэтому совету их удалиться из Италии нельзя не последовать, и я сейчас же сообщу об этом по телефону папе, который собрал там теперь всех епископов христианского мира.

К субботе можно перевезти целые миллионы людей

Итак, комета ударит в Землю, и никто еще не может сказать, что из этого последует. Но, по всей вероятности, сотрясение Земли будет лишь местным, и не повлечет за собой конца мира. Окись углерода, без сомнения, не проникнет в нижние слои воздуха, способного поддерживать наше дыхание, но нужно ждать чрезмерного развития теплоты… Что касается действительного конца мира, то из различных предположений, которые нам в настоящее время дают возможность его предсказывать, самым вероятным нужно считать последнее, которое сейчас только было изложено ученым канцлером Колумбийской академии: жизнь нашей планеты действительно держится, как на волоске, на лучах Солнца, и пока светит Солнце, человеку почти нечего бояться за свою жизнь… если только — скажу я вместе с уважаемой председательницей физического общества, если только уменьшение земной атмосферы и содержащегося в ней пара не закует земли в ледяные оковы задолго до этого. В первом случае нам остается жить еще 30 миллионов лет, а в последнем — только 10. Поэтому не будем еще отчаиваться и по возможности подождем спокойно 14-го июля. Однако, всем, кто может это сделать, я посоветовал бы провести эти несколько дней в Чикаго или отправиться еще дальше, в Сан-Франциско, в Гонолулу или Нумею. Воздушных электрических трансатлантиков довольно много, и они так хорошо приспособлены, что к субботе могут перевезти миллионы путешественников.

 

V. ВАТИКАНСКИЙ СОБОР

В то время как в Париже происходил предыдущий научный диспут, подобного же рода собрания устраивались в Лондоне, в Чикаго, в Петербурге, в Иокогаме, в Мельбурне, в Нью-Йорке и во всех главных городах всего света; все они, каждое по мере своих сил, старались выяснить те или другие стороны величайшего вопроса, приковавшего теперь к себе внимание всего человечества. Мы никогда не окончили бы, если бы вздумали дать отчет обо всех этих собраниях. Однако не можем пройти молчанием Ватиканское собрание, или Собор, как имевший крайнюю важность с религиозной точки зрения, подобно тому как заседания в Парижском институте были наиболее важными из всех в научном отношении.

Вселенский Собор всех епископов уже задолго до этого времени был созван Верховным первосвященником Пием XVIII для провозглашения нового догмата веры, служившего дополнением к учению о непогрешимости папы, принятому Собором 1870 года, равно как и к трем другим догматам, установленным с тех пор. На этот раз дело шло о божественности папы. Душа римского первосвященника, избранного синодом кардиналов при непосредственном внушении Святого Духа, по постановлению настоящего собора, должна рассматриваться причастной к свойствам Верховного Существа, так что всякий папа, с момента объявления его первосвященником, не только не мог уже впадать в ошибки, но и с полным правом вступал в сонм святых, непосредственно предстоящих перед престолом Божиим и разделяющих славу Всевышнего. Правда, в числе новейших «первосвященных» было не мало таких, которые смотрели на религию лишь с точки зрения ее общественного значения в деле цивилизации. Но первосвященники старой школы совершенно искренно допускали еще откровение, а последние папы были истинными образцами мудрости, добродетели и святости. Собор открылся месяцем раньше, именно в виду угрожавшей миру кометы, потому что, как многие надеялись, решение вышеупомянутого богословского вопроса прольет яркий свет в смущенные души верных и, может быть, вполне успокоит и умиротворит их совесть.

Мы не будем заниматься здесь теми заседаниями собора, которые были посвящены установлению нового догмата; скажем только, что он был провозглашен громадным большинством (451 против 88). В числе голосов, поданных против догмата, было четыре, принадлежавших кардиналам, и двадцать пять — епископам Франции; но мнение большинства еще и теперь считалось законом, и когда догмат божественности папы был торжественно провозглашен, четыреста пятьдесят один епископ пали ниц пред престолом первосвященника и поклонились ему как «божественному отцу». Это выражение, впрочем, уже давно заменяло собой древнее название папы — «святой отец».

В первые века христианства почетным титулом, служившим для величания папы, был «ваше апостольство», позднее этот древний титул был заменен другим — «ваше святейшество», отныне нужно уже было говорить «ваша божественность». Таким образом высота титула постепенно увеличивалась, пока наконец он не поднялся до зенита.

Собор разделялся на несколько отделений или комитетов, и вопрос о светопреставлении, не раз, впрочем, волновавший уже христианский мир, был предметом занятий одного из таких отделов. Мы считаем своей обязанностью воспроизвести здесь со всей возможной точностью картину главного из заседаний, посвященных этому вопросу.

Иерусалимский патриарх, отличавшийся великим благочестием и глубокою верою, произнес первую речь на латинском языке. Вот точный перевод его слов:

Патриарх Иерусалимский говорит речь

— Достопочтенные отцы, я не могу поступить более мудро, как раскрыть пред вами святое Евангелие. Позвольте же мне прочесть его подлинные слова. Когда вы увидите, что мерзость запустения, предсказанная пророком Даниилом, станет на святом месте — читающий пусть понимает — тогда те, кто будет в Иудее, пусть бегут в горы; кто будет на крыше, пусть не сходит вниз, чтобы взять что-нибудь из своего дома, и кто будет в поле, пусть не возвращается, чтобы взять свои одежды… Горе женщинам, которые будут беременны или будут кормить грудью своих младенцев в те дни! Молитесь тогда, чтобы это не случилось зимою или в субботу, потому что скорбь будет так велика, что подобной еще никогда не видано было от начала мира. …Как молния, которая исходит от востока и тотчас же кажется на западе, так будет и пришествие Сына Человеческого… Солнце померкнет, Луна не даст света своего, звезды спадут с неба и основания земли поколеблются… Тогда увидят Сына Человеческого, идущего на облаках во всей своей славе, и он пошлет своих ангелов, которые громко протрубят в свои трубы и соберут избранных его от четырех концов мира, от края небес до края их… Таковы достопочтенные братья, слова Иисуса Христа… Эти слова взяты буквально из Евангелия. Вы знаете, что в этом отношении единодушно согласны между собою все евангелисты. Вы знаете также, достопочтенные отцы, что Апокалипсис святого Иоанна описывает великую и конечную гибель в еще более трагических выражениях. Но Писание известно каждому из вас слово в слово, и мне кажется излишним, если нельзя сказать — неуместным, пред столь учеными слушателями делать ссылки на места, которые и без того теперь на устах каждого.

Страшный Суд, фреска Микеланджело

Так начал свою речь иерусалимский патриарх. Он разделил свое выступление на три части, а именно рассмотрел, во-первых, слова Иисуса Христа, во-вторых, евангельское предание и, в третьих, догмат о воскресении мертвых и о последнем суде. Речь его, начатая в виде исторического изложения, скоро перешла в широко захватывающую проповедь, и когда оратор, переходя от святого Павла к Клименту Александрийскому, Тертуллиану и Оригену, дошел до Никейского собора и до установления догмата всеобщего воскресения, он увлечен был своим изложением до необыкновенной высоты и силы, глубоко потрясая сердца присутствовавших епископов. Даже самые равнодушные из них почувствовали, как охватывают их могучие волны всеобщей веры первых веков. Нужно сказать, что место, выбранное для этого собрания, удивительно соответствовало предмету обсуждения. Это была знаменитая Сикстинская капелла. Громадная и величественная картина Микеланджело распростерта была над собравшимися здесь, подобно новому апокалиптическому небу. Громадное количество человеческих тел, множество рук и ног, молниеносный взор Иисуса, ряды осужденных, увлекаемых демонами со звериными головами, мертвецы, выходящие из гробов, мертвые кости, покрывающиеся телом и оживающие, великий ужас человечества, трепещущего пред гневом Божиим — вся эта страшная картина как будто давала жизнь и действительность превосходным ораторским высказыванием патриарха; были мгновения, когда благодаря прихотливой игре световых лучей, казалось, будто видны вдали трубы последнего Суда, будто даже слышны отдаленные звуки небесного зова, и как будто действительно где-то между небом и землей начинают двигаться и оживать все эти воскресающие тела…

Едва только иерусалимский патриарх успел сказать заключительные слова своей речи, как один из свободомыслящих епископов, самый горячий представитель партии несогласных на Соборе, ученый Майерштросс бросился на трибуну и начал развивать мысль, что ничего нельзя понимать в буквальном смысле ни в Евангелиях, ни в церковных преданиях, ни в догматах.

— Буква убивает, — восклицал он, — и лишь дух животворит! Все преобразовывается, все подлежит закону изменения и совершенствования. Мир движется вперед…

«Буква убивает, и лишь дух животворит!»

Речь эта была произнесена среди неописуемого всеобщего смятения. Слушатели несколько раз пытались прервать оратора, грозя смелому епископу кулаками, называя его раскольником и отступником, но правила Собора не дозволяли этого, так как всяким мнениям предоставлена была полная свобода. Вслед затем начался горячий и страстный спор о догмате воскресения мертвых, о числе могущих воскреснуть, об окончательном и вечном местопребывании избранных и осужденных, хотя во всем этом ничего нельзя было понять.

Кометой здесь занимались меньше всего. Однако «божественный отец» дал знать по телефону во все епархии мира, находившиеся в постоянном телефоническом сообщении с ним, о том, чтобы везде совершались общественные молебствия для умилостивления божественного гнева и отвращения от христианского мира карающей десницы Верховного Судьи. Особым образом приспособленные фонографы позволяли слышать во всех церквах подлинные слова самого римского первосвященника.

Описанное сейчас заседание происходило во вторник вечером, то есть на другой день после двукратного заседания Парижского института, о котором мы говорили выше. Божественный отец передал Собору приглашение председателя Института о необходимости удалиться из Италии в критический день, но на него не было обращено никакого внимания — во-первых, потому, что смерть для всякого верующего есть освобождение, во-вторых, потому, что большая часть богословов оспаривала самое существование жителей на Марсе и, наконец, в-третьих, потому, что Собор епископов под председательством самого божественного отца никак не должен был высказывать какой бы то ни было боязни, а напротив, обязан был до некоторой степени верить в действительность молитвы, этого возношения души к Богу, управляющему движением небесных светил и всемогущему Владыке мира.

 

VI. УДАР

Неумолимо, подобно слепому року, который нельзя отвратить никакими силами, подобно тому как ядро, вылетевшее из жерла пушки, неизбежно попадает в цель, так неизменно продвигалась комета, идя по своему правильному пути и все с большей и большей скоростью приближаясь к той точке пространства, в которую должна была прийти Земля в ночь с 14 на 15 июля. Последние вычисления не заключали в себе ошибки ни на одну йоту. Два небесных тела, Земля и комета, шли, летели со страшною быстротой навстречу друг другу. Представьте себе два поезда, пущенных один против другого со всей чудовищной и слепой силой, присущей пару; они стремглав несутся друг на друга и вот-вот разобьются вдребезги, истолкутся как в ступе при этом чудовищном ударе, пожрут друг друга в бешеной ярости. Но здесь скорость при встрече должна была оказаться в сто шестьдесят пять раз больше, чем при столкновении самых быстрых поездов, несущихся друг против друга со скоростью ста верст в час каждый.

В ночь с 13-го на 14-е июля комета распростерлась почти по всему небу, и даже простым глазом можно было видеть огненные вихри, кружившиеся около оси, направленной косвенно к отвесной линии. Казалось, тут были целые беспорядочные полчища огненных метеоров, схватившихся между собою в яростной битве и швырявших друг в друга электричеством и молниями. Пламенное светило как будто поворачивалось вокруг себя и волновалось в своей внутренности, точно было одарено жизнью и испытывало жестокие мучения. Громадные огненные струи вылетали из разных фокусов и были то зеленоватыми, то огненно-красными, то ярко-белыми и столь ослепительными, что на них невозможно было смотреть. Очевидно, солнечный свет действовал на паровые вихри, вероятно, разлагая некоторые тела, производя взрывчатые смеси, электризуя ближайшие части и отталкивая пары и дым за пределы громадной головы, надвигавшейся на нас. Но само светило, несомненно, горело собственным огнем, весьма отличавшимся от отраженного солнечного света, и выбрасывало из себя все более и более длинные огненные языки, подобно какому-то страшному чудовищу, бросившемуся на Землю, чтоб пожрать ее и испепелить своим огненным дыханием.

Что всего более, пожалуй, поражало при этом зрелище, так это отсутствие всяких звуков, полная тишина. Париж и всякие другие многолюдные города были в эту ночь совершенно безмолвны; люди как будто замерли в ожидании, тщательно прислушиваясь и всячески стараясь уловить какие-нибудь отзвуки надвигавшейся небесной грозы; но ни малейшего шума не доносилось из этого ужасного кометного пандемониума.

На небе стояла полная луна, казавшаяся зеленой среди этой красной огнедышащей печи; она не имела никакого блеска и не давала теней. Ночь не походила больше на ночь. Звезды совершенно исчезли. Небо как будто горело, испуская всюду сильный свет.

Комета приближалась к Земле со скоростью 138 тысяч верст в час, и в то же время наша собственная планета перемещалась в пространстве с быстротою 97 тысяч верст в направлении от запада к востоку и косвенно по отношению к пути кометы, которая для любого меридиана в полночь расстилалась на северо-востоке. Сочетание этих двух скоростей в каждый час сближало между собою оба небесные тела на 162 тысячи верст. Когда наблюдение, строго подтверждая вычисление, показало, что наружная поверхность кометной головы находилась не далее, как на расстоянии Луны, всем сделалось известно, что через два часа станут обнаруживаться первые признаки начавшегося столкновения.

Вопреки всяким ожиданиям, в пятницу и субботу 13 и 14 июля стояли великолепные, ясные дни, совершенно такие же, как и предыдущие: на безоблачном небе ярко сияло Солнце, воздух был спокоен, температура оставалась довольно высокой, но жар был умеряем легким ветерком; вся природа представляла праздничный вид: плодородные нивы стояли во всей роскоши своей красы, ручьи весело журчали в глубине долин, птички оглашали своими песнями леса; и только жилища людей, их города и селения производили удручающее впечатление; человеческий род совершенно пал духом и с ужасом ждал своего конца. Спокойное равнодушие природы составляло самый прискорбный, самый возмутительный контраст с тяжелой тоской, охватившей все сердца.

Миллионы европейцев покинули Париж, Лондон, Вену, Берлин, Петербург, Рим, Мадрид и бежали в Австралию. По мере того как приближался день встречи, Главное общество трансатлантических воздушных сообщений должно было утраивать, учетверять, удесятерять число отправлений своих гондол, которые разлетались как птицы во все стороны, опускаясь в Сан-Франциско, Гонолулу, Нумее, в главных австралийских городах — в Мельбурне, Сиднее, Либерти и Паксе. Но эти бежавшие миллионы представляли лишь счастливое меньшинство, так что их отсутствие осталось почти незаметным — до такой степени европейские города переполнены были растерявшимися и беспорядочно бродившими всюду людьми.

Бегство европейцев

Уже несколько ночей как никто не спал; страх перед неизвестностью удерживал мысль в постоянном напряжении и не давал забыться. Никто не решался лечь в постель: всем казалось, что это будет уже последний сон, после которого никому не суждено уже испытать радость пробуждения. Лица людей были мертвенно бледны, глаза глубоко ввалились, волосы были растрепаны, все смотрели угрюмо и растерянно, на всех лицах глубоко отпечаталось самое страшное горе, какое приходилось когда-либо испытывать людям.

Воздух становился все суше и горячее. Накануне никто и не подумал подкрепить свои силы какой-нибудь пищей, и желудок, этот орган, столь мало склонный к забывчивости, на этот раз совершенно молчал. Но жгучая жажда была первым физиологическим следствием крайней сухости воздуха, так что даже самые терпеливые и хладнокровные не в состоянии были удержаться от того, чтобы не утолять этого невыносимого чувства всеми возможными средствами, хотя это не приводило к цели. Физические страдания делали свое дело и, по-видимому, скоро должны были заглушить душевную боль. С каждым часом все труднее и труднее становилось дышать; люди метались в изнеможении, почти задыхались; маленькие дети плакали, страдая от какой-то неизвестной боли, и звали матерей.

Физические страдания делали свое дело…

В Париже, в Лондоне, в Риме, в Берлине, в Петербурге, во всех столицах, во всех городах, во всех деревнях перепуганный народ бродил по улицам, подобно растерявшимся муравьям, беспорядочно снующим туда и сюда, когда разорено их общее жилище. Все занятия обыденной жизни были запущены, брошены, забыты; все предприятия были оставлены. Теперь никто не заботился ни о чем, ни о хозяйстве, ни о своих близких, ни о собственной своей жизни. Это было полное душевное угнетение, еще более сильное, чем то, какое производит самая ужасная морская болезнь.

Католические церкви, реформатские храмы, иудейские синагоги, греческие и православные церкви, мусульманские мечети, буддийские храмы, спиритические святилища, залы теософических, оккультных, психософических и антропософических собраний, «корабли» новой галликанской религии — все места собраний людей самых разнообразных мнений в области благочестия и веры, разделявших человечество до сих пор, были переполнены в этот памятный день, в пятницу 13 июля, накануне роковой субботы 14 июля. В самом Париже громадные толпы народа, теснившиеся у входов, не давали возможности никому подойти к церквам, в которых все верующие лежали, распростертые ниц. Все шепотом читали молитвы, но хоры, органы и колокола совершенно безмолвствовали. Исповедные комнаты со всех сторон были осаждаемы кающимися, ожидавшими своей очереди, как это было в древние эпохи искренней и простодушной веры, о которых рассказывают историки Средних веков.

По улицам, на бульварах, везде царила такая же тишина. Не слышно никаких криков, незаметно никаких признаков торговли, даже продажи газет, которые перестали печататься. Все воздушные гондолы, корабли, управляемые шары исчезли из воздуха. Единственные колесницы, которые еще можно было видеть, это были всевозможные похоронные дроги, развозившие по кладбищам первые жертвы кометы, уже очень многочисленные.

Дни 13-го и 14-го июля прошли без приключений. Но с какой тоской ждали все наступления последней ночи!

Никогда, может быть, закат солнца не был так великолепен, никогда, кажется, небо не представлялось столь чистым. Дневное светило погрузилось как будто в волны расплавленного золота и пурпура. Вот красный диск его давно уже скрылся за горизонтом, но звезды не появлялись, ночь не наступала! На смену солнечному дню пришел день кометный и лунный, озаренный ярким светом, напоминавшим сильное северное сияние, но только светлее его; этот свет исходил из громадного очага огня, которого не было видно днем, так как он находился тогда под горизонтом, а между тем свет его был столь силен, что мог соперничать с солнечным. Этот световой фокус поднимался на востоке почти одновременно с полной луной, которая наряду с ним казалась какой-то погребальной жертвой на заупокойном алтаре и тем еще более отягчала великую скорбь природы. Чем выше поднималась комета, тем все более и более бледнела луна, но блеск кометного ядра, напротив, делался все сильнее и сильнее по мере того, как Солнце погружалось за горизонт все глубже и глубже, и теперь, когда должна была бы начаться ночь, комета единодержавно царила над миром, подобно новому туманному солнцу ярко-красного цвета с желтыми и зелеными огненными струями, представлявшими собой как бы распростертые гигантские крылья этого чудовища. Устрашенные взоры людей действительно видели в ней какого-то невообразимого и страшного гиганта, ставшего теперь верховным властителем неба и земли.

Вот уже передняя часть кометных волос проникла внутрь лунной орбиты; с минуты на минуту нужно было ждать, что она коснется верхнего разреженного слоя земной атмосферы на высоте около 200 верст от Земли.

В этот момент у всех помутилось в глазах…

В этот момент у всех помутилось в глазах; обезумев от страха, все заметили, что вокруг горизонта занялся как будто обширный пожар, и небольшие сперва огненные языки фиолетового цвета, поднимавшиеся к небу, со всех сторон окружили горизонт. Почти тотчас же вслед за этим яркость кометы уменьшилась, без сомнения потому, что в момент прикосновения к Земле она проникла в тень нашей планеты и потеряла часть своего света, именно ту, что она получала от Солнца. Это видимое помрачение, главным образом, происходило вследствие контраста, потому что когда глаза привыкли к новому свету, он стал казаться почти столь же сильным, как и прежде, но только представлялся бледнее, зловещее и еще более напоминал свет погребальных факелов. Никогда еще Земля не была озарена подобным печальным светом. Это был как бы свет беспредельно глубокой багровой тучи, через которую просвечивали вспышки молний. Сухость воздуха сделалась невыносимой, сверху как из раскаленной печи обдавало жаром, и ужасный серный запах, вероятно принадлежавший чрезмерно наэлектризованному озону, совершенно заразил собой воздух. Каждый полагал, что переживает последние минуты.

Страшный, единодушный крик вырвался из стесненных грудей:

— Земля горит! Земля горит! — раздавалось всюду среди всеобщего смятения.

Действительно, весь горизонт теперь был охвачен пламенем и представлял собой как бы гигантский венец из голубых огней. Очевидно, это горела окись углерода в воздухе, как предсказывали заранее, и производила угольный ангидрид. Без сомнения, к этому присоединялся также постепенно и кометный водород. Свет этот всем казался настоящим похоронным огнем факелов.

Вдруг, когда перепуганный народ неподвижно, молча, затаив дыхание, точно заколдованный, смотрел на небо, свод небесный как будто разорвался сверху донизу, и зияющее отверстие представило собой как бы громадную пасть, изрыгавшую целые снопы ярких зеленых огней; этот ослепительный свет до такой степени поразил всех зрителей, не спрятавшихся еще в погребах, что все без исключения мужчины, женщины, старики и молодые люди, все, кто до сих пор находил еще в себе силы сопротивляться страху, теперь опрометью бросились к первым попавшимся дверям и подобно лавине валились в подземелья, уже переполненные людьми. Здесь многие были уже мертвы; всего более было задавленных другими, затем подвергшихся апоплексическому удару, погибших от разрыва сердца и от мгновенных помешательств, повлекших за собой воспаление мозга. Разум как будто вдруг был отнят у людей и заменен каким-то оцепенением — безумным, бессознательным, покорным, немым.

Только лишь некоторые, крепко обнимавшиеся пары как будто чужды были всеобщего страха и жили лишь для себя, забываясь в очарованиях взаимной страсти.

Между тем на террасах домов и в обсерваториях астрономы продолжали оставаться на своих постах, и многим из них удалось получить фотографии непрестанных изменений вида неба. С этих пор они были единственными свидетелями столкновения с кометой, хотя в продолжение очень недолгого времени; кроме них лишь немногие из самых отважных осмеливались еще смотреть на страшную гибель через стекла окон в верхних помещениях домов.

Вычисление показывало, что земной шар должен был проникнуть внутрь кометы, подобно пушечному ядру, погружающемуся в облачную массу, и что считая с момента первого прикосновения крайних слоев кометной атмосферы с верхним слоем атмосферы земной, прохождение Земли через комету должно было продолжаться четыре с половиной часа; это не трудно и сообразить: в самом деле комета была около шестидесяти пяти раз больше Земли в поперечнике, и нашей планете приходилось пройти через нее не центрально, а в четверти расстояния от центра со скоростью 165 тысяч верст в час. Около сорока минут после первого прикосновения страшный жар, как от раскаленной печи, и невыносимый запах серы сделались до того убийственными, что если бы эта казнь продолжилась еще несколько минут, то вся жизнь на Земле непременно прекратилась бы. Сами астрономы с трудом держались на ногах внутри обсерваторий, которые они старались герметически закупорить, и почти ползком тоже спускались в погреба. Одна лишь отважная вычислительница, с которою мы уже познакомились раньше, одна во всем Париже оставалась на террасе несколько минут дольше и могла быть свидетельницей низвержения страшного болида, в пятнадцать или двадцать раз превышавшего кажущуюся величину Луны и упавшего где-то на далеком юге со скоростью молнии. Но производить дальнейшие наблюдения и у нее не хватило сил.

Дышать было нечем. К страшной жаре и сухости воздуха, действовавшим разрушительно на все жизненные отправления, присоединялось еще заражение атмосферы вследствие примеси окиси углерода, что постепенно начало происходить. В ушах раздавался внутренний звон, подобный погребальному, сердца усиленно бились… и всюду этот страшный, удушающий запах серы! В то же время почти непрерывно низвергался огненный дождь падающих звезд, громадное большинство которых, впрочем, не достигало почвы, хотя многие из них взрывались подобно бомбам, ударяли в крыши домов и пробивали их насквозь, производя пожары во многих местах. Теперь огням на небе соответствовали огни на земле, как будто целые полчища молний внезапно зажгли весь мир. Оглушительные удары грома следовали друг за другом без перерыва; они происходили частью от взрывов болидов, но больше всего от страшной грозы, свирепствовавшей в атмосфере, так как все тепло ее, по-видимому, преобразовалось в электричество. Непрерывные грозовые раскаты, напоминавшие как бы отдаленные звуки исполинских барабанов, неумолкаемо стояли в ушах, прерываясь лишь потрясающими ударами и зловещим шипением огненных змей.

На этот раз это уже было концом всего. Все отдались на произвол судьбы; никто не искал помощи ни на одну минуту, готовясь погибнуть под развалинами мира в пламени всеобщего пожара. Все остававшиеся еще в живых и не лишившиеся сознания заключали друг друга в крепкие объятия, утешаясь последнею радостью умереть вместе.

Оставалась одна радость — умереть вместе

Но главная сила небесных громов уже прошла; в атмосфере образовалось какое-то разрежение, пустота, может быть, вследствие многочисленных метеорных взрывов, потому что оконные стекла в домах вдруг разлетелись вдребезги, вышибленные изнутри наружу, а двери сами собой раскрылись. Свирепствовала страшная буря, ускоряя действие пожара, но в то же время и оживляя людей, которые как-то вдруг вернулись к жизни и моментально стряхнули с себя овладевший всеми кошмар. Вслед за тем начался проливной дождь.

— Берите «XXV Век!» Гибель папы и всех епископов! Падение кометы на Рим! Покупайте газету!

Едва успело пройти полчаса, как миновала небесная буря, люди стали вылезать из погребов, чувствуя, что они возвращаются к жизни; постепенно они освободились от остолбенения, хотя не могли еще хорошенько понять, почему видны были еще в воздухе вспышки огня, несмотря на проливной дождь. А между тем визгливые голоса молодых газетчиков без умолку раздавались уже на каждом шагу в Париже, Лионе, Марселе, Брюсселе, Лондоне, Вене, Турине, Мадриде — во всех едва очнувшихся от смерти городах. Повсюду это были те же самые крики и возгласы, и все, прежде чем подумать о тушении пожара, торопились покупать большую дешевую газету по копейке за номер. Это был целый ворох печатной бумаги в шестнадцать страниц с рисунками, только что вышедший из-под печатного станка.

— Читайте о гибели папы и кардиналов, задавленных кометой. Священная коллегия уничтожена. Невозможно выбрать нового папу! Покупайте газету!

Одни выкрикивания сменялись другими; каждый желал знать, сколько правды в этих известиях, и все покупали дешевую социалистическую газету.

Вот что в действительности произошло.

Американский еврей, с которым мы уже познакомились выше и который нашел средство в прошлый вторник собрать много миллиардов путем открытия биржи в Чикаго и Париже, далеко не отчаивался в возможности вести дела, и, подобно тому как в древности монастыри охотно принимали завещанное им ввиду кончины мира имущество, точно так же и наш неутомимый делец, запершийся ввиду опасности в обширной подземной, герметически закупоренной галерее, считал самым подходящим для себя занятием в это время не выпускать из рук своего телефона. Будучи собственником нескольких проволок, соединявших Париж с главными городами всего мира, он ни на минуту не прерывал сообщения с ними.

Кометное ядро в массе раскаленных газов, из которых оно состояло, заключало скопления уранолитов, из которых иные имели по нескольку верст в диаметре. Одна из таких глыб достигла Земли и упала, по-видимому, недалеко от Рима. Фонограммы римского корреспондента сообщали следующее.

«Все кардиналы, все епископы, участвовавшие в Соборе, собрались на торжество, происходившее под куполом Св. Петра по случаю всенародного провозглашения догмата о папской божественности. Обряд поклонения папе был назначен на священный час полуночи. И вот, среди первого во всем христианском мире храма, залитого светом и огнями, внимая благочестивым призывам и молитвам священнослужителей, возносившимся вверх вместе с курившимися на жертвенниках благовониями, вместе с могучими, заунывными и потрясающими звуками органов, наполнявшими собой всю беспредельную глубину церкви, папа, восседая на своем золотом престоле, смотрел на распростертый у его ног христианский народ верных изо всех пяти частей света и, наконец, поднялся, чтоб дать всем свое первосвященническое благословение… В этот именно момент с неба обрушивается тяжелая железная глыба величиной с половину Рима. С быстротой молнии она падает на храм и погребает под собою всех торжествующих в глубокой бездне образовавшегося под ней провала, как будто в самой глубине преисподней! Вся Италия затрепетала от страшного землетрясения, и звуки небесного грома слышны были даже в Марселе».

Этот страшный болид видели во всех городах Италии среди громадной массы падающих звезд и общего воспламенения атмосферы. Он осветил пространство подобно новому солнцу ярко-красным светом, а вслед за его падением раздался раздирающий уши шум, как будто небесный свод на самом деле разорвался сверху донизу. Этот именно болид и был предметом последнего наблюдения юной вычислительницы Парижской обсерватории в тот момент, когда, несмотря на ее научную ревность, ей уже было невозможно оставаться на воздухе, зараженном смертоносными парами.

Между тем известный нам делец получал отовсюду депеши, рассылал приказы из своего телефонического кабинета и диктовал сенсационные известия в свою же газету, одновременно печатавшуюся как в Париже, так и во всех главных городах всего света. Всякий приказ и сообщение, исходившее от него, через четверть часа появлялось на первом месте «XXV века» в Нью-Йорке, Петербурге, Мельбурне в то же время, как и в ближайших к Парижу столицах.

Через полчаса по выходе первого издания начались выкрикиванья о втором.

— Описание пожара Парижа и почти всех городов Европы. Окончательная гибель католической церкви. Папа, наказанный за свою гордость. Рим, обращенный в пепел… Спрашивайте «XXV Век», второй выпуск.

В этом новом издании можно уже было читать целое рассуждение, правда очень сжатое, написанное компетентным корреспондентом, о последствиях уничтожения священной коллегии кардиналов. Редакция прибавляла от себя, что по постановлениям соборов Латеранского в 1179 г., Лионского в 1274 г. и Венского в 1312 г., а также по указам Григория X и Григория XIII первосвященники римские не могут быть избираемы никем, кроме собрания кардиналов. Эти соборы и папские указы не предвидели случая смерти всех кардиналов одновременно. Таким образом, в силу самого церковного права никто не мог занять место папы. Очевидно, это являлось концом католической церкви — в том виде, в каком она сложилась и существовала уже столько веков.

— Берите «XXV Век», четвертое издание. Появление нового вулкана в Италии. Восстание в Неаполе. Покупайте газету!

Это четвертое издание тотчас же последовало за вторым, о третьем же никто не заботился. В газете сообщалось, что болид весом в 600 пудов, а может быть, и больше, ударил с вышеупомянутою скоростью в сернистую почву Пуццол и пробил тонкую кору, на которой была расположена древняя арена; вся эта местность теперь обрушилась; из-под земли показались огненные языки, и таким образом к Везувию присоединился еще другой вулкан, освещавший теперь своим светом Флегрейские поля. Мятеж, подготовлявшийся незаметно и скрывавшийся от глаз вследствие правительственного террора в Неаполе, теперь внезапно вспыхнул, так как предводители его, фанатические монахи, увидели в этом указание свыше и повели народ грабить королевский дворец.

— Берите «XXV Век», шестое издание. Появление нового острова в Средиземном море. Увеличение английских владений…

Осколок кометного ядра погрузился в Средиземное море к западу от Рима и образовал неправильный остров, выступавший на 50 сажен над уровнем воды и имевший 700 сажен в длину и 300 в ширину. Море кругом его начало кипеть, и образовавшиеся волны значительно наводнили его берега. Тем не менее тут как раз находился один англичанин, первой заботой которого было войти в одну из бухт нового острова, высадиться на него и сейчас же занять эту скалу, водрузив английский флаг на самой высокой из ее вершин.

Во все места земного шара наш неутомимый делец в одну эту ночь 14 июля разослал целые миллионы экземпляров своей газеты со статьями, продиктованными по телефону из кабинета издателя, сумевшего монополизировать все известия об ужасном событии. Повсюду с жадностью набрасывались на эти известия, даже прежде чем были приняты необходимые меры для тушения пожаров. На первых порах деятельным помощником в этой борьбе с огнем был дождь, но причиненные опустошения оказались громадными, несмотря на то, что почти все постройки были из железа.

Глыба железа обрушивается на храм

— Берите «XXV Век», десятое издание. Чудо в Риме. Покупайте газету!

Какое же чудо? Очень простое. «XXV Век» в этом новом издании объявлял, что его римский корреспондент был верным эхом народной молвы, которая, к счастью, оказалась неосновательной, и что болид вовсе не задавил ничего в Риме, но упал довольно далеко за городом. Собор Святого Петра и Ватикан чудесным образом были спасены. Но газета уже была распродана по всему миру на целые сотни миллионов. Ловкое дело было уже сделано.

Кризис миновал. Человечество постепенно очнулось, счастливое тем, что оно осталось в живых. Ночь по-прежнему оставалась освещенной странным светом кометы, которая, как и прежде, расстилалась по всему небу; точно так же все еще вспыхивали метеоры, и то там, то здесь показывалось пламя пожаров. Когда настал день, то есть когда было около трех с половиной часов, то уже прошло почти три часа с тех пор, как ядро кометы наскочило на земной шар, и теперь голова этого чудовища была уже на юго-востоке, но Земля всецело оставалась еще погруженной в кометный хвост. Удар произошел через 18 минут после полуночи по парижскому времени, то есть через 58 минут по полуночи в Риме, согласно с совершенно точным предсказанием председателя французского астрономического общества, заявление которого, может быть, еще не забыли наши читатели.

Большая часть земного полушария, обращенного к комете в час столкновения, была поражена захватывающей дух сухостью воздуха, удушающей жарой, зловонием серных паров, летаргическим оцепенением животных и людей, произошедшим от сопротивления движению светила со стороны земной атмосферы, от чрезмерной наэлектризованности воздуха и развития озона, наконец от примеси закиси азота к верхним слоям воздуха. Между тем другое, противоположное полушарие Земли не испытало почти никакого вреда, если не считать неизбежного возмущения в атмосфере вследствие громадного нарушения равновесия. По счастью, комета только задела Землю и удар далеко не был центральным. Без сомнения, само притяжение земного шара принимало деятельное участие в падении болидов на Италию и Средиземное море. Во всяком случае, орбита кометы была совершенно изменена произведенным в ней возмущением со стороны Земли, между тем как Земля и Луна спокойно продолжали свое движение вокруг Солнца, как будто ровно ничего не произошло. Путь кометы из параболического обратился в эллиптический, причем его афелий оказался недалеко от той точки эклиптики, в которой комета была захвачена земным притяжением.

Когда впоследствии собраны были статистические сведения о числе жертв кометы, то оказалось, что количество умерших достигло сороковой части европейского населения. В одном только Париже, который занимал теперь часть древних департаментов Сены и Сены-Уазы, заключая в себе девять миллионов жителей, умерло за этот день более двухсот тысяч человек.

Из этого числа более половины сделались жертвами самой ужасной из всех эпидемий — страха и умерли от внезапных обмороков, от разрыва сердца и мозговых ударов.

Однако это несчастное приключение не повлекло за собой конца мира. Произведенные в рядах человечества опустошения не замедлили пополниться, благодаря проявлению того особого избытка жизненности, который всегда наблюдается в подобных случаях, как это случалось в прежние времена после войн. Земля продолжала вращаться, по-прежнему греясь в солнечных лучах, и человеческий род не переставал по-прежнему жить и стремиться к целям все более и более высоким, выполняя свое назначение.

Комета послужила преимущественно предлогом для всевозможных обсуждений этого величайшего и важнейшего вопроса о конце мира.