I

Quaerens. — Со дня нашей последней мистической беседы прошло два года. Если ты считаешь меня достойным твоих сообщений и если я в состоянии их понять, расскажи мне, учитель, о небесных странствованиях, которые привели твой дух в высшие сферы; сообщи мне неведомые истины, которые они открыли пред тобою, ознакомь меня с величественными явлениями природы, которые ты мог при этом наблюдать, и о таинственном предназначении человека и других существ все то, что открылось перед тобою.

Lumen. — Я подготовил твою душу, мой дорогой старый друг, к восприятию тех странных впечатлений, которых не даст и не может дать никакое земное наблюдение. Тем не менее, ты должен очистить свой ум от всяких земных предрассудков. Явления, о которых я намерен говорить, совершаются не только на земле и соседних звездах, по обнимают всю необозримую сферу звездной астрономии с ее неизведанными чудесами. Их объяснение, как и объяснение явлений, о которых я говорил раньше, следует искать в законах света, этого волшебного мост, перебрасывающегося с одной звезды на другую, с земли к солнцу и звездам, всеобщего движения, наполняющего пространство, поддерживающего небесные тела в их орбитах и составляющего вечное жизненное начало природы. Обрати же внимание на основу всех этих явлений, последовательное движение света в пространстве.

Луч, вышедший с Капеллы, достигает земли через 72 года.

Quaerens. — Эти оптические принципы для меня совершенно ясны. На другой день после твоей смерти, когда, как ты рассказал мне, ты быстро перенесся на Капеллу, ты был изумлен, что философствующие наблюдатели следили за событиями 1793 г. и были свидетелями одного из самых смелых деяний французской революции.

Lumen. — То, что я хочу рассказать тебе, еще более поразительно. Однако, чтобы понять это, необходимо помнить предыдущее. Приближаясь с Капеллы к земле, я увидел непосредственно все 72 года моего земного существования, всю мою жизнь так, как она действительно совершалась. Ибо я пересекал при этом последовательные наслоения земных обликов, уносивших в пространство видимую историю нашей планеты, с включением истории Парижа и моей собственной личности. Пройдя в обратном направлении в течение одного дня путь, который свет пересекает в 72 года, я увидел за этот день всю мою жизнь и попал на землю к моему погребению.

Quaerens. — Это все равно, как если бы ты нашел, возвращаясь с Капеллы на землю, на твоем пути 72 фотографии, снятые год за годом. Наиболее отдаленная от земли и вышедшая всего раньше, достигшая в это время уже Капеллы, относилась бы к 1793 г.; следующая, отправившаяся годом позже и не дошедшая еще до Капеллы, относилась бы к 1794 г., десятая — к 1803 г.; тридцать шестая, находившаяся на половине пути, — к 1829, пятидесятая — к 1843, семьдесят первая — к 1864.

Lumen. — Ты прекрасно усвоил это явление, кажущееся на первый взгляд таинственным и непонятным. Теперь я расскажу тебе, что произошло со мной на Капелле, после того, как я увидел свою земную жизнь.

II

В то время, когда среди меланхолического пейзажа Капеллы, при наступлении прозрачной ночи я был еще сравнительно немного времени (но я уже не умею выразить этого времени в земных измерениях) занять созерцанием звездного неба и в этом небе звездой, составляющей ваше земное солнце, а но соседству с ней маленькой лазурной планетой, составляющей вашу землю; в то время, как я видел перед собою одну из сцен из времен моего детства: мою молодую мать в саду, с ребенком нескольких месяцев на руках (моим братом) и с маленькой девочкой, которой было еще только два года (моей сестрой), по одну сторону, и мальчиком на два года старше ее но другую (мной самим); в то время, как я видел себя в том возрасте, когда человек еще не сознает своего духовного существования и, тем не менее, носит в мозгу зародыш всей своей жизни, в то время, как я думал об этой странной действительности, показывавшей мне меня самого при вступлении моем на мое земное поприще, — я почувствовал, как какая-то высшая сила отвратила мое внимание от вашей планеты и направила мои взоры на другую точку неба, которая, в этот самый момент, казалась мне связанной с землей и с моим земным поприщем какими-то сокровенными узами. Я не мог оторвать своего взгляда от этой новой небесной точки, к которой, его притягивала какая-то волшебная сила. Много раз старался я оторвать и возвратить взоры свои к земле, которую я продолжаю любить, но они упорно обращались к незнакомой звезде. Эта звезда, на которой глаза мои инстинктивно старались что-то угадать, составляет часть созвездия Девы, созвездия, форма которого изменяется, если смотреть на него с Капеллы. Это двойная звезда, т. е. соединение двух солнц — одного серебристо-белого, другого яркого, золотисто-желтого, — которые обращаются одно вокруг другого в течение ста семидесяти пяти лет. Эту звезду можно видеть с земли простым глазом, и она обозначается буквой у (гамма) в созвездии Девы. Вокруг каждого из составляющих его солнц есть планетная система. Взор мой приковался к одной из планет золотого солнца.

На этой планете есть растения и животные, как и на земле; формы их близко подходят к земным формам, хотя, в сущности, организмы их устроены совершенно иначе. Подобно тому, как и у вас, — там есть животное царство, рыбы в тех морях и четвероногие в той атмосфере, в которой люди могут также и летать, но без крыльев, благодаря большей ее плотности. Люди на этой планете приближаются по виду к земным людям. И хотя на черепе у них нет волос, на руках вместо пяти пальцев по три противополагающихся больших пальца, широких и худых, и по три больших пальца на ногах вместо ступней, хотя оконечности рук и ног у них гибки, как каучук, но у них по два глаза, по одному носу и по рту, что делает их лица похожими на земные лица. У них не по два уха с каждой стороны головы, но по одному, сидящему в виде конического хряща на верхушке головы, наподобие маленькой шляпы. Они живут обществами и ходят не голыми. Как видишь, в общем, они мало отличаются по внешности от обитателей земли.

Quaerens. — Значит на других мирах есть существа, еще более от нас отличающиеся, если, эти, несмотря на такие отличия, достойны сравнения с нами?

Lumen. — Глубокое, непостижимое для нас различие разделяет вообще формы живых существ на различных шарах. Формы эти суть результаты специальных элементов на каждом шаре и сил ими управляющих: материя, плотность, тяжесть, теплота, свет, электричество, атмосфера и т. д. непременно различны на разных мирах. Поэтому люди на Урании и на Меркурии ни в чем не походят на земных людей. Тот, кто в первый раз увидел бы их, пожалуй, не нашел бы у них ни головы, ни членов, ни органов чувств. Наоборот, люди планетной системы Девы, к которой взоры мои были обращены с пассивной настойчивостью, приближаются своим видом к земным людям. Равным образом, они приближаются к нам и своей умственной и духовной стороной. Будучи несколько ниже нас, они стоят на ступени лестницы душ, непосредственно предшествующей той ступени, к Которой принадлежит земное человечество в своей совокупности.

Quaerens. — Земное человечество не однородно в степени своего умственного и духовного развития; оно кажется мне весьма разнообразным. Мы, европейцы, во многом отличаемся от абиссинских племен и от дикарей Океанических островов. Какой народ берешь ты типичным представителем умственного развития на земле?

Lumen. — Кавказское племя. Оно способно производить Кеплеров, Ньютонов, Галилеев, Архимедов, Эвклидов, д’Аламберов; с другой стороны, своими корнями оно сплетается с первобытными ордами, прикованными к гранитному утесу. Но тут нет надобности выбирать какой-нибудь народ для типа. Предпочтительнее рассмотреть совокупность современной цивилизации. К тому же, между развитием негра и развитием мозга латинской расы совсем нет такого расстояния, как ты это, по-видимому, предполагаешь. Как бы там ни было, однако, но если тебе необходимо сравнение — я могу тебе сказать, что люди этой планеты Девы находятся приблизительно на степени умственного развития скандинавских народов.

Привлеченные к этой далекой планете, как я уже говорил тебе, взоры души моей внимательно рассматривали ее поверхность. В особенности и по неизвестной мне причине, они притягивались к белому городу, походившему издали на местность, покрытую снегом, хотя весьма возможно, что это не был снег, потому что невероятно, чтобы на этом шаре могла существовать вода в тех же химических и физических состояниях, как и на земле. На границе этого города аллея вела в соседний лес, состоявший из желтых деревьев. Скоро я заметил в этой аллее три лица, которые, казалось, медленно направлялись к лесу. Эта маленькая группа состояла из двух друзей, которые, по-видимому, интимно между собою разговаривали и из третьего существа, отличавшегося от них и своим красным костюмом, и своей ношей; должно быть это был их слуга, их раб или их домашнее животное.

В то время, как я с любопытством разглядывал две главные фигуры, человек, находившийся справа, поднял свое лицо к небу, как будто бы кто-нибудь окликнул его с воздушного шара, и обратил свои взоры к Капелле, к звезде, которую он, конечно, не видел, потому что вся эта сцена происходила для него днем. О! Мой старый друг, никогда не забуду я того внезапного впечатления, какое произвел на меня этот взгляд… Я еще не могу поверить самому себе, когда думаю об этом.

Это существо, смотревшее на меня с планеты Девы, не подозревая того, был… как бы сказать тебе без всяких околичностей?.. Это был я сам.

Quaerens. — Как, ты сам?

Lumen. — Я сам, лично. Я тотчас же узнал себя, и ты можешь судить, как я был поражен!

Quaerens. — Без сомнения! И даже в такой мере, что я тут ровно ничего не понимаю.

Lumen. — Факт тот, что это совсем новое положение, требующее объяснения. Это был я, действительно, и я тотчас же узнал не только свое лицо и свой прежний вид, но, кроме того, в особе ходившей рядом со мной, я узнал своего близкого друга, своего милого Кетлина, с которым мы вместе изучали эту планету. Я провожал нас взглядом и в золотой лес, и дальше, через восхитительные долины, осененные золотыми куполами дерев, с широкими ветвями оранжевого оттенка, и грабинами с янтарными листьями! Журчащий ручеек струился но тонкому песку, и мы уселись на его берегу. Я вспоминаю часы, проведенные вместе, прекрасные годы, протекшие на этой далекой земле, братские излияния, общие впечатления, переживавшиеся нами перед чудными лесными картинами, перед безмолвными равнинами, туманными холмами и маленькими озерами, улыбавшимися небу. Наши мечты стремились к вечной и святой природе, и мы обожали Бога в его творениях. С каким счастьем увидел я вновь эту фазу моего прежнего существования и связал опять золотую цепь, порванную землею!.. Действительно, мой дорогой Кверенс, это я жил тогда на этой планете созвездия Девы. Я действительно видел себя и мог продолжать наблюдать серию своих поступков и видеть именно лучшие моменты этого уже отдаленного существования. К тому же, если бы я усомнился в своей тождественности, неуверенность пропала бы во время самого моего наблюдения, потому что в то время, как я рассматривал себя, я увидел, как из лесу вышел, подошел к нам и вмешался в наш разговор на берегу журчащего ручья мой брат того существования — Бертор.

Quaerens. — Учитель, я все-таки не понимаю, каким образом мог ты видеть себя так реально на этой планете Девы. Разве у тебя был дар вездесущности? Разве ты мог быть, подобно Франциску Ассизскому или Аполлонию Тианскому, в двух местах зараз?

Lumen. — Никоим образом. Рассматривая астрономические координаты солнца Гаммы Девы, зная его параллакс относительно Капеллы, я пришел к заключению, что свет этого солнца не мог употребить менее 172 лет на прохождение расстояния, отделяющего его от Капеллы. Таким образом, в данное время я получал луч света, вышедший за 172 года до этого времени из этого мира. И оказывается, что в то время я именно жил на этой планете, и мне шел уже двадцатый год.

Проверяя годы и сравнивая указатели времени различных планет, я, действительно, признал, что родился на этой планете Девы в 45.904 году (соответствующем 1677 году земной христианской эры) и внезапно умер в 45.913 году, соответствующем 1767 году. Каждый год на этой планете равняется нашим десяти. В момент, когда я себя увидел, как я уже тебе говорил, мне казалось на вид лет двадцать, говоря по-земному. Но по календарю этой планеты мне было только 2 года: здесь часто доживают до пятнадцати лет, считающихся предельным возрастом жизни на этом шаре и соответствующих 150 нашим годам.

Лучу света или, скажем для большей точности, облику, фотографии этого мира Девы нужно было 172 земных года, чтобы пролететь необъятное пространство, отделяющее его от Капеллы, вследствие чего я, находясь на последней, только теперь получил изображение, отделившееся 172 года тому назад от созвездия Девы. И, хотя вещи с тех пор очень изменились, много поколений уже сменилось, сам я умер и имел, кроме того, возможность за это время родиться вторично и прожить 72 года на земле — луч света употребил все это время на то, чтобы совершить полет от Девы до Капеллы и принести мне совершенно свежие впечатления исчезнувших событий.

Quaerens. — Продолжительность прохождения света доказана, и я ничего не могу против этого возразить. Тем не менее, не могу не сказать, что эта особенность превосходит все, чего я мог ожидать от творческой способности воображения!

Lumen. — Тут нет воображения, мой старый друг. Есть только вечная и священная действительность, имеющая свое почетное место в плане мирового творения. Свет всякой звезды, прямой или отраженный, или, иначе говоря, облик каждого солнца и каждой планеты распространяется в пространстве с известной тебе скоростью, и светящийся луч содержит все видимое в самом себе. Так как ничто не теряется, то история каждого из миров, содержащихся в свете, который из них беспрерывно и последовательно истекает, вечно движется по бесконечному пространству, без возможности быть когда-либо уничтоженной. Земной шар не может читать ее. Но есть глаза выше земных глаз. И если в этом рассказе я употребляю слово видеть и слово свет, то это только для того, чтобы быть понятым; но, как мы уже заметили в предшествующем рассказе, света, собственно говоря, нет, а есть колебания эфира; зрения тоже нет — а есть восприятия мысли. Кроме того, даже и на земле, когда вы рассматриваете в телескоп или, еще лучше, в спектроскоп какую-нибудь звезду, вы отлично знаете, что у вас перед глазами не теперешнее ее состояние, а прошлое, передающееся вам лучом света, вышедшим из нее, может быть, десять тысяч лет тому назад… Вы знаете также, что известное число звезд, физические и числовые элементы которых вы, земные астрономы, стараетесь в настоящее время определить, и которые ярко блещут у вас над головами, могут не существовать уже с начала существования земного мира.

Quaerens. — Мы это знаем. Таким образом, ты увидел перед глазами свое собственное существование за 172 года назад.

Lumen. — Или, вернее, фазу этого существования. Но я бы, очевидно, мог увидеть и увижу его целиком, приближаясь к этой планете, как я уже это сделал для своего земного существования.

Quaerens. — Таким образом, значит ты увидел в свете два своих последних существования?

Lumen. — Именно, и более того: я видел их и еще вижу их вместе, одновременно, и до известной степени одно возле другого.

Quaerens. — Ты видишь их в одно и то же время.

Lumen. — Явление это легко понять. Свет земли через 72 года достигает Капеллы. Свет планеты Девы, почти в полтора раза более удаленный от Капеллы, доходит до нее через 172 года. Так как я жил 72 года тому назад на земле и за сто лет до этого на другой планете, то обе эти эпохи доходят одновременно до Капеллы. Таким образом, смотря просто на эти два мира, предо мною проходят два моих последних существования так, как будто меня здесь, как зрителя, вовсе и не существует, и так, что я ничего не могу изменить в совершаемых мною поступках на той и на другой планете, потому что поступки эти, хотя и кажутся совершающимися в данное время и имеющими совершиться в будущем, но, в действительности, они уже совершились.

Quaerens. — Странно! Действительно, очень странно!

Lumen. — Но что меня больше всего поразило при неожиданном наблюдении двух моих последних существований, развернувшихся передо мной одновременно на двух различных мирах, и что сильнее всего привлекло мое внимание, так это то, что оба эти существования походили друг на друга самым удивительным образом. Я вижу, что у меня были приблизительно одни и те же вкусы на том и на другом, те же страсти, те же заблуждения. Не преступник я и не святой на том и на другом. Более того (странное совпадение!), я видел на первом пейзажи, сходные с теми, которые я видел на земле. Таким образом, у меня есть объяснение прирожденных склонностей, с которыми я пришел в земной мир, любви к северной поэзии, к рассказам Оссиана, к мечтательным пейзажам Ирландии, к горам и северным зорям. Меня привлекали Шотландия, Скандинавия, Швеция, Норвегия с ее фиордами, Шпицберген с его безмолвием. Старые разрушенные башни, утесы и дикие ущелья, темные ели, под которыми шумит северный ветер, все это, казалось мне на земле, имело какое-то скрытое соотношение с моими сокровенными мыслями. Когда я увидел Ирландию, мне показалось, что я уже жил в ней. Когда я в первый раз поднялся на Риги и Фанстераргорн и увидел величественное восхождение солнца на снежных Альпийских высотах — мне показалось, что я уже когда-то видел это. Призрак Браксна не показался мне новым. Это потому, что я раньше жил в местностях, сходных с этими на планете Девы. Та же жизнь, те же действия, обстоятельства, условия. Сходство, сходство! Почти все, что я видел, делал, думал на земле, все это я уже перевидел, переделал, передумал сто лет тому назад на другом мире.

Я всегда это подозревал! Но моя земная жизнь, — в общем, выше предшествовавшей. Каждый ребенок приносит, рождаясь, различные способности, специальные предрасположения, врожденные особенности, неоспоримые и которые не могут быть объяснены философским мышлением иначе, как только работою, совершенною раньше свободными душами. Но, хотя моя земная жизнь была выше предшествовавшей, главным образом, с точки зрения более точного и глубокого познания системы мира, тем не менее, я должен заметить, что на земле мне не доставало некоторых физических и духовных способностей, которыми я обладал прежде. С другой стороны, я обладал в этом мире способностями, которых не было у меня раньше.

Как, например, из физических способностей, которых мне не хватало на земле, я в особенности укажу на способность летать. На планете Девы я вижу, что я летал так же часто, как и ходил, и это без всякого воздухоплавательного прибора, без крыльев, просто руками и ногами, как плавают в воде. Рассматривая этот способ передвижения, какой, как я вижу ясно, практиковался мною на этой планете, я без труда узнаю, что у меня нет (или лучше сказать не было) ни крыльев, ни воздушного шара, никаких других приспособлений. В известный момент я подскакиваю с земли, как будто от сильного толчка и, вытянув руки, без устали плаваю в воздухе. В другой раз, спускаясь пешком с крутой горы, я бросаюсь вперед в пространство, со сжатыми вместе ногами и опускаюсь медленно вкось, по желанию, до точки, где ноги мои коснутся земли, и я встану. Или еще, я медленно лечу, на манер голубя, описывающего дугу при возвращении на голубятню. Вот что я вижу ясно проделывающим себя в том мире.

Да, но ведь я не раз, а, может быть, сотни, тысячи раз чувствовал себя летающим таким образом во время своих земных снов, и именно таким образом — тихо, естественно и без приспособлений. Каким образом такие невозможности являлись бы нам так часто во сне? Ничем нельзя их объяснить, ничего похожего не существует на земном шаре. Инстинктивно подчиняясь этому врожденному стремлению, я множество раз поднимался в атмосферу на воздушном шаре; но впечатление не то: не чувствуешь себя летящим, наоборот, чувствуешь себя почти неподвижным. Теперь у меня есть объяснение моих снов: во время сна моих земных чувств, душа моя носилась в воспоминаниях своего прежнего существования.

Quaerens. — Но я тоже очень часто чувствовал и видел себя летающим во сне и тоже так, посредством произвольного движения тела, без крыльев и других приспособлений. Разве я тоже жил на планете Девы?

Lumen. — Я этого не знаю. Если бы у тебя было сверхчувственное зрение или инструменты, или хорошие, зоркие глаза, ты мог бы даже с вашего шара увидеть эту планету, рассмотреть ее поверхность и если бы случайно ты жил на ней в то время, когда из нее вышли лучи света, достигающие в настоящее время земли, — ты мог бы, может быть, разыскать себя на ней. Но у тебя слишком слабые глаза, чтобы делать подобную попытку. К тому же, тебе совсем не было надобности жить именно на этой планете, чтобы быть одаренным способностью летания. Есть значительное число миров, где летание представляет нормальное состояние и где все человечество живет только этой способностью. В действительности есть мало планет, на которых живые существа пресмыкались бы, как на земле.

Quaerens. — Из твоего предшествующего видения должно следовать, что твое существование на земле не первое, и что прежде, чем жить па земле — ты жил в другом мире. Значит ты веришь в то, что душа существует много раз?

Lumen. — Разве ты забыл, что говоришь с бесплотным духом? Я должен преклониться пред очевидностью, имея перед собой мою земную жизнь и прежнюю жизнь на планете Девы. Кроме того, я теперь припоминаю несколько других существований.

Quaerens. — Ах! Вот именно чего мне недостает, чтобы составить себе подобное же убеждение. Я решительно ничего не помню из того, что могло предшествовать моему рождению.

Lumen. — Ты еще облечен в телесную оболочку. Подожди освобождения, чтобы вспомнить о своей духовной жизни. Душа приобретает полную память, полное обладание собою только во время своей нормальной, небесной жизни, т. е. в промежутки между своими воплощениями. Тогда она видит не только свою земную жизнь, но и свои другие прежние существования.

Каким образом душа, скованная грубой земной оболочкой и прикрепленная к земле для временного труда, могла бы помнить о своей духовной жизни? И как вредно могло бы быть для нее такое воспоминание: какие препятствия ставило бы оно свободе ее поступков, показывая душе ее начало и конец? Каким образом, зная свою судьбу, мы заслуживали бы ее? Души, воплощенные на земле, не достигли еще достаточно высокого развития, чтобы воспоминание об их прежнем состоянии могло быть им полезно. Впечатления прежних состояний не обнаруживаются в этом преходящем мире. Гусеница не помнит о своем рудиментарном существовании в яйце. Спящая куколка не помнит о тех днях, когда она ползала по траве. Бабочка, порхающая с цветка на цветок, не помнит ни того времени, когда ее куколка дремала, прицепившись к паутине, ни сумрака, в котором ее личинка перелезала с травки на травку, ни потемок, в которых она лежала под покровом шелухи зерна. И это нисколько не препятствует тому, чтобы яйцо, гусеница, куколка и бабочка представляли одно и то же существо. Известные случаи самой земной жизни представляют тебе замечательные примеры отсутствия памяти, как, например, в сомнамбулизме, естественном или вызванном, и в известных психических условиях, которые изучает современная наука. Следовательно, ничего нет поразительного в том, что во время одного существования мы не помним о предшествовавших.

Quaerens. — Однако, учитель, если бы мы жили до этой жизни, то что-нибудь нам бы от нее осталось. Иначе этих прежних существований как будто бы и не было.

Lumen. — А разве родиться с прирожденными к чему-нибудь способностями ничего не значит? Духовной наследственности не существует. Двое детей родятся от одних и тех же отца и матери, получают совершенно одинаковое воспитание, окружены одинаковыми заботами, живут в одинаковой среде. И рассмотри каждого из них. Одинаковы ли они? Ничуть: равенства душ не существует. Один приносит с собой мирные инстинкты и обширный ум; он будет добр, умен, сведущ, знаменит даже, может быть, среди мыслителей. А другой приносит с собой инстинкты властолюбия, зависти, даже, может быть, жестокости. В большей или меньшей степени это несходство характеров, не зависящее ни от семьи, ни от расы, ни от воспитания, ни от физического состояния, проявляется у всех людей. И ты можешь над этим раздумывать сколько угодно: ты придешь к убеждению, что это необходимо и может иметь свое объяснение только в предшествующих состояниях души. На вашей планете ни одно существо не может воплотиться иначе, как через посредство, человеческого зародыша. Это закон земной жизни. Но нужно смотреть сквозь завесу: душа не вещь. Тело есть только ее оболочка.

Quaerens. — Я согласен, что различие способностей, приносимых в мир, не объясняется органическими причинами. Но, спрашиваю я себя: к чему послужили бы несколько существований, если, начиная новую жизнь, не помнишь о предыдущих? Более того, я спрашиваю себя: действительно ли для нас желательно иметь в перспективе бесконечное путешествие но мирам и вечное переселение душ? Потому что, наконец, необходимо, чтобы все имело предел и чтобы после стольких веков путешествия, мы получили бы отдых. В таком случае, отдыхать немедленно после одного существования…

Lumen. — О, люди! Вы не знаете ни пространства, ни времени; вы не знаете, что вне движения звезд времени не существует и что вечность неизмерима; вы не знаете, что в бесконечности мирового звездного протяжения пространство есть пустое слово, и оно неизмеримо; вы ничего не знаете: ни оснований, ни причин, все для вас неуловимо; атомы на движущемся атоме, вы не имеете никакого точного представления о вселенной; и в такой-то тьме, в таком невежестве вы хотели бы судить обо всем, все обнять, все охватить! Но легче было бы заставить океан войти в ореховую скорлупу, чем заставить вас понять закон судеб вашим собственным земным умом. А потому, не лучше ли вам, делая законное употребление из дарованной вам способности индукции, остановиться на прямых последствиях умозрительного наблюдения! Умозрительное наблюдение доказывает, что мы не одинаковы при появлении на свет, что прошлое подобно будущему и что вечность, которая впереди нас, также и позади нас; что ничто не творится в природе и ничто не уничтожается; что природа распространяется на все существующее, и что Бог, разум, закон, число настолько же не вне природы, как и материя, вес, движение; что нравственная истина, справедливость, мудрость, добродетель существуют в мировом движении так же, как и физическая реальность; что справедливость требует равенства в распределении судеб; что судьбы наши не заканчиваются на земной планете; что другие населенные планеты движутся вместе с нашей в пространстве, открывая крыльям души неистощимое поле, и что бесконечность вселенной в мире материальном соответствует вечности нашего духа в мире духовном. И не достаточно ли таких убеждений в связи с индукциями, которые они нам внушают, чтобы освободить наш разум от старых предрассудков и представить свободному рассудку панораму, достойную смутных и глубоких желаний наших душ?

Я мог бы иллюстрировать этот общий набросок примерами и подробностями, которые тебя еще больше поразили бы. Мне достаточно прибавить, что в природе есть другие, неизвестные тебе силы, сущность которых и способ проявления совершенно другие, нежели у электричества, притяжения, света и т. д. И среди этих неизвестных естественных сил есть особенно одна, будущее изучение которой приведет к удивительным открытиям для уяснения вопросов о душе и жизни. Это сила психическая. Эта невидимая сила устанавливает таинственную связь между живыми существами, даже без их ведома, и уже во многих обстоятельствах вы могли признать ее существование. Вот два любящих друг друга существа. Они не могут жить в разлуке. Если сила событий вызывает разлуку, наши влюбленные смущаются, становятся рассеянны, души их беспрестанно покидают тело, чтобы встретиться и через расстояние. Они думают об одном и том же и живут общей жизнью, несмотря на разлуку. Если какое-нибудь несчастье случается с одним, другой получает отраженный удар. Бывали случаи, что такая разлука производила смерть. Сколько констатировано случаев с неопровержимыми доказательствами о неожиданном появлении какого-нибудь лица интимному другу, жены мужу, матери сыну и обратно, именно в тот момент, когда появившийся человек умирал иногда где-нибудь на огромном расстоянии? Самая строгая критика не может теперь отрицать этих достоверно констатированных фактов. Двое детей-близнецов, живших на десятиверстном расстоянии друг от друга и в совершенно различных условиях, заболевали в одно и то же время одинаковою болезнью, или, если один из них чрезмерно уставал, другой, совершенно беспричинно, начинал себя чувствовать плохо, и так далее. Эти многочисленные факты доказывают, что существуют симпатические узы между душами и даже между телами и еще лишний раз заставляют нас подумать о том, что мы далеко не знаем всех действующих сил в природе.

Если я тебе открываю эти взгляды, о, друг мой, так это для того, чтобы показать тебе, что ты еще до смерти можешь предчувствовать истину и что земное существование не настолько лишено света, чтобы нельзя было посредством рассуждения дойти до ознакомления с главнейшими чертами духовного мира. К тому же, все эти истины должны проистечь из моего рассказа, когда я скажу тебе, что я увидел не предпоследнее только из своих существований, благодаря медленности света, но и мою запредпоследнюю планетную жизнь, и более десяти существований, предшествовавших тому, в котором мы с тобою встретились на земле.

III

Quaerens. — О, Люмен! Размышление и наука уже приблизили меня к уверенности в многократном существовании души. Но так как эта доктрина далеко не имеет за себя столь многочисленных и очевидных логических, моральных и физических доказательств, как доктрина существования множества обитаемых миров, то признаюсь, сомнение осталось и до сих пор у меня в мысли. Современная оптика и превосходные вычисления, дающие нам возможность некоторым образом осязать другие миры, показывают нам их годы, времена года и дни, заставляют нас присутствовать при изменениях живой природы на их поверхности; все эти данные дозволили современной астрономии установить доктрину человеческого существования на других звездах на прочном и нетленном фундаменте. Но, скажу еще раз, совсем не так ясно стоит вопрос о возрождении, и, хотя я сильно склоняюсь к переселению душ на небо, потому что это единственная возможность представить себе вечную жизнь, но стремления мои требуют, тем не менее, для своей поддержки и упрочения, света, которого у меня еще нет.

Lumen. — Вот именно этот-то свет и составит предмет нашей сегодняшней беседы. Признаюсь, у меня есть преимущество перед тобою: я говорю об очевидности и строго придерживаюсь того, чтобы быть только точным истолкователем событий, из которых соткана в настоящее время моя духовная жизнь. Но так как твой ум может понять возможность и правдоподобность научного объяснения моего рассказа, то, слушая его, он может только сам просветлеть и увеличить свое знание.

Quaerens. — Поэтому-то я и жажду всегда тебя слышать.

Lumen. — Ты понял, что свет должен доставить нетленной душе непосредственное лицезрение ее существований на планетах.

После своего земного существования я увидел свое предпоследнее существование на одной из планет Гаммы Девы. Одно — свет доставил мне через 72 года, другое — через 172 года; я вижу сейчас с Капеллы, каким я был 72 года тому назад на земле и 172 года тому назад на планете Девы. Таким образом, вот два прошедших и последовательных существования, сделавшихся для меня настоящими и одновременными, благодаря законам света, который мне их передаст.

Около 500 лет тому назад я жил на планете, занимающей астрономическое положение, если смотреть на нее с земли, на левой стороне груди Андромеды. Конечно, обитатели этого мира и не подозревают, что жители маленькой планеты соединили звезды по фиктивным линиям, начертили фигуры мужчин, женщин, животных, различных предметов и соединили все звезды (чтобы дать им названия) в эти более или менее оригинальные фигуры. Планетные люди очень удивились бы, если бы им сказали, что на земле некоторые звезды называются Сердцем Льва (что за сердце!), Головою Собаки, Хвостом Большой Медведицы, Воловьим Оком, Шеей Дракона, Лбом Козерога! Тебе небезызвестно, что созвездия, нарисованные на небесной сфере и расположения звезд на этой сфере не действительны и не абсолютны, но зависят исключительно от положения земли в пространстве и являются, таким образом, просто делом перспективы. Тот, кто с высокой горы снимает открывающуюся ему панораму и обозначает на своем плане взаимное расположение всех высот, которые он видит, — холмов, долин, деревень, озер, — составляет карту, могущую служить только для той местности, где эта гора находится. Если отойти на 20 километров дальше, то те же вершины видимы, но взаимное расположение их совсем иное, вследствие изменения перспективы.

Панорама Альп и Оберланда, если смотреть на нес с Люцерна и Пилата, не походит на ту, которая открывается с Фаульхорна или Шейниге-Платто над Интерлакеном. А между тем, это те же высоты и те же озера. То же самое и со звездами. С Дельты Андромеды и земли видны почти одни и те же звезды. И, тем не менее, нельзя найти больше ни одного созвездия; все небесные перспективы изменились: звезды первой величины сделались звездами второй и третьей величины; некоторые, низшего разряда, на более близком расстоянии сделались яркими, и особенно изменилось взаимное расположение звезд, вследствие разницы между положением данной звезды и земли.

Quaerens. — Значит, созвездия, которые так долго считались неизгладимо начертанными на небесном своде, обязаны своим существованием только перспективе. При перемене положения перспективы меняются, и небо не остается тем же самым. Но, в таком случае, не должна ли была бы и для нас меняться небесная перспектива через каждые шесть месяцев, потому что за этот промежуток времени земля очень изменяет положение и перемещается на расстояние в 74 миллиона лье от точки, которую она занимала 6 месяцев тому назад!

Lumen. — Это возражение доказывает мне, что ты отлично усвоил принцип изменения вида созвездий, по мере движения в какую бы то ни было сторону в пространстве. И это бы так и было, если бы орбита земная была достаточно обширных размеров, чтобы две противоположные точки ее могли изменять вид неба.

Quaerens. — Семьдесят четыре миллиона лье…

Lumen. — He представляют ничего в ряду небесных расстояний и так же мало могут изменить перспективы звезд, как шаг в сторону на фонаре Пантеона не может изменить для наблюдателя видимое расположение зданий в Париже.

Quaerens. — На некоторых средневековых картах зодиак изображается пределом небесного свода. Так, значит, это была чистая фантазия, если созвездий в действительности не существует, а есть простые внешние сближения, благодаря перспективе.

Lumen. — Очевидно. Старое теологическое небо не имеет в настоящее время никакого основания, и простой здравый смысл говорит, что его не существует. Двух истин, прямо противоположных одна другой, существовать не может, и необходимо, чтобы духовное небо согласовалось с реальным; и вот это-то и имеют целью доказать тебе мои разговоры.

На планете Андромеды, о которой я тебе говорю, в действительности ничего нет из созвездия Андромеды. Звезды, которые с земли кажутся соединенными и послужили к составлению небесного рисунка дочери Цефея и Кассиопеи, разбросаны в пространстве на всевозможных расстояниях и во всевозможных направлениях. Ни тут, ни в другом месте нельзя найти никакого, признака следов земной мифологии.

Quaerens. — Таким образом утрачивается поэзия… Я бы, конечно, испытывал чувство сладкого удовлетворения, зная, что мне предстоит провести целую жизнь на груди у Андромеды. Это рисует картину. Во всем этом есть мифологический аромат и чувство жизненности. Я с удовольствием перенесся бы, не боясь чудовищ и заботясь о молодом Персее, в сопровождении его медузьей головы и знаменитого Пегаса. Но теперь, благодаря скальпелю науки, нет больше ни принцессы, стоящей без покрывала на краю волн, ни девы, держащей золотой колос, ни Ориона, преследующего Плеяды; Венера исчезла с нашего вечернего неба, и старый Сатурн уронил свой серп в ночную мглу. Наука все истребила! Я жалею о таком прогрессе!

Lumen. — Разве ты предпочитаешь иллюзию действительности? И неужели ты еще не знаешь, что истина несравненно лучше, выше, восхитительнее и чудеснее даже самого изукрашенного заблуждения? Что может сравниться во всех прошлых и настоящих мифологиях с одним лишь научным созерцанием небесного величия и движения природы? Какое впечатление может глубже поразить душу, чем факт безграничности пространства, занятого мирами, и необъятности звездных систем!

Какое слово красноречивее безмолвия звездной ночи! Какое представление может повергнуть мысль в более глубокую пучину изумления, нежели это путешествие света от звезды к звезде, запечатлевающее навеки преходящие события жизни каждого мира?! О, друг мой, освободись же от своих старых заблуждений и сделайся действительно достоин величия науки. Слушай дальше.

Благодаря периоду времени, какое употребляет свет, чтобы достигнуть от системы δ Андромеды до Капеллы, я, в этом 1869 году, увидел свое запредпоследнее существование, бывшее 550 лет тому назад. Это мир очень удивителен для нас. На поверхности его только одно царство: царство животное. Растительного — не существует. Но это животное царство очень отличается от нашего, хотя высшие его разумные представители обладают пятью чувствами, как и на земле. Это мир, не знающий сна и покоя. Он совершенно окутан розовым океаном, менее плотным, чем земная вода и более плотным, чем воздух. Это субстанция, занимающая середину между воздухом и водою. Не старайся точно представить ее себе: тебе это не удастся, потому что в земной химии нет подобного вещества. Некоторое понятие о нем тебе может дать углекислый газ, который невидим на дне стакана и который льют, как воду. Это состояние происходит вследствие постоянного присутствия определенного количества теплоты и электричества на этом шаре. Ты, конечно, знаешь, что на земле все тела — минералы, растения и животные — находятся в одном из трех состояний: в твердом, жидком или газообразном, и что все эти три состояния зависят исключительно от тепла, проливаемого солнцем на земную поверхность. Внутренний жар земного шара оказывает лишь незаметное действие на эту поверхность. Меньшее количество солнечного тепла обратило бы газы в жидкости, а жидкости — в твердые тела. Большее количество его растопило бы твердые тела и выпарило бы жидкости. Достаточно предположить большее или меньшее количество тепла, чтобы сделать воздух жидким (воздух, понимаешь?) и мрамор газообразным. Если бы вследствие какой-нибудь причины земная планета покатилась бы по касательной к своей орбите и удалилась бы в ледяную тьму пространства — ты увидел бы, что вся вода на земле сделалась бы твердой, а газы сделались бы жидкими, а потом тоже твердыми… Ты увидел бы… нет, ты не увидел бы этого, оставаясь на земле, но из глубины пространства ты мог бы присутствовать при этом довольно любопытном зрелище, если бы когда-нибудь вашему шару удалось пойти по касательной. И кроме того, заметь, что если бы наступление этого колоссального холода произошло внезапно, живые существа мгновенно замерзли бы на месте, и шар унес бы в пространство удивительную панораму всех человеческих и животных рас, застывших для вечности в тех разнообразных позах, какие каждое существо имело в момент катастрофы. Есть миры в таком положении. Это известные эксцентрические планеты, на которых живые существа, незаметно остановленные в своей жизни, вследствие быстрого удаления планеты от солнца, представляют из себя миллионы статуй. Большинство из них лежит, так как это глубокое изменение температуры совершается в несколько дней. Миллионы их лежат мертвые, или, лучше сказать, заснувшие в летаргическом сне. Холод сохраняет их от разложения. Через три или четыре тысячи лет, когда планета возвратится из своего темного ледяного афелия к блестящему перигелию к солнцу, плодотворная теплота согреет эту поверхность своими лучами; она быстро начнет увеличиваться и когда дойдет до того градуса, который присущ естественной температуре этих существ, — они воскреснут в том возрасте, в каком они были в тот момент, когда заснули, и примутся за свои прежние дела, не зная никоим образом, что они спали целые века. Есть даже такие, которые станут продолжать начатую игру, оканчивать фразу, первые слова которой были произнесены четыре тысячи лет тому назад. Мы видели, что в действительности времени не существует. Тут происходит в большом виде то, что в маленьком совершается на земле с вашими инфузориями, воскресающими под дождем после нескольких лет кажущейся смерти.

Но возвратимся к миру Андромеды. Розовая, полужидкая атмосфера, покрывающая ее целиком, подобно океану без островов, составляет местопребывание живых существ этого шара. Никогда не отдыхая на дне этого океана, до которого никто никогда не касался — они непрестанно носятся среди подвижного элемента. От самого своего рождения и до смерти они не знают ни минуты покоя. Беспрестанное движение есть условие самого их существования. Если бы они остановились, то погибли бы. Чтобы дышать, т. е. чтобы заставить проникнуть себе в грудь жидкое вещество, они должны беспрестанно двигать своими щупальцами и держать свои легкие (беру это слово, чтобы быть понятым) всегда открытыми. Наружный вид этой человеческой расы напоминает несколько древних сирен, но менее элегантных и приближающихся к наружности тюленя. Видишь ли ты существенную разницу, отличающую строение этих людей от строения земных людей? Она заключается в том, что на земле мы дышим, не замечая того, не производя никакой работы для получения кислорода, достигая без труда превращения венозной крови в артериальную путем поглощения кислорода. В том мире, наоборот, — это пища, которую получают только ценою труда, ценою беспрерывных усилий.

Quaerens. — Значит, этот мир ниже нашего в смысле ступени развития?

Lumen. — Без всякого сомнения, раз если я жил в нем раньше, чем придти на землю. Но не думай, чтобы земля была много выше, потому что мы дышим во сне. Конечно, для нас очень выгодно быть снабженными пневматическим механизмом, который раскрывается сам собою из секунды в секунду каждый раз, как только нашему организму нужен сильнейший глоток воздуха, и который действует автоматически день и ночь. Но человек живет не одним воздухом; земному организму нужно еще более солидное дополнение, и это дополнение не приходит к нему само собой. Что из этого происходит? Взгляни на минуту на землю. Что за грустное, тяжелое зрелище! Что за мир нищеты и озверения! Все эти толпы народа, — согнувшегося над землей, которую они скребут изо всех сил, чтобы получить от нее хлеб! Все эти головы, склоненные к земле, вместо того, чтобы быть поднятыми для созерцания природы! Все эти усилия и труды, влекущие за собою болезни и слабость! Вся эта торговля, чтобы добыть немножко золота за счет других! Эксплуатация человека человеком! Словом, личный интерес, вечный эгоизм, часто гнусный, и владычество плоти над духом! Вот нормальная картина земли, положение, вытекающее из закона, управляющего вашими телами, заставляющего вас убивать, чтобы жить, и предпочитать обладание материальными благами, которые не уносят в могилу — обладанию благами духовными, богатство которых душа всегда неотъемлемо хранит.

Quaerens. — Ты говоришь так, учитель, точно думаешь, что можно существовать без пищи.

Lumen. — Неужели ты думаешь, что на всех мирах в пространстве люди обречены на такую смешную операцию? По счастью, в большинстве миров разум не подчинен подобному поношению.

Поверить в возможность существования питательных атмосфер совсем не так трудно, как кажется сначала. Поддержка жизни и у человека, и у животных зависит от двух причин: дыхания и питания. Первое заключается, конечно, в атмосфере, второе — в пище. Из пищи образуется кровь; из крови происходят ткани, мускулы, кости, связки, мясо, мозг, нервы, словом, органический состав тела. Кислород, который мы вдыхаем, сам может быть рассматриваем как пищевая субстанция, потому что, комбинируясь с питательными веществами, поглощенными желудком, он производит кровообращение и развитие тканей.

Теперь, чтобы представить себе питание, перенесенное целиком в область атмосферы, достаточно припомнить, что в сумме полное питание составляется из альбуина, сахара, жира и солей, и представить себе, что атмосфера, вместо того, чтобы состоять из кислорода и азота, будет состоять из различных субстанций в газообразном виде. Эти пищевые элементы заключаются в твердых телах, которые вы поглощаете, и на пищеварении лежит обязанность выделить их и ассимилировать организму. Когда вы съедаете кусок хлеба, вы вводите в свой желудок крахмал — вещество нерастворимое в воде и которого не находят в крови. Слюна и сок из поджелудочной железы превращают нерастворимый крахмал в растворимый сахар. Желчь, поджелудочный сок и отделения кишечника превращают сахар в жир. В крови находят и сахар, и жир, и таким образом, путем процесса питания, питательные вещества разложились и ассимилировались вашему телу. Ты удивляешься, мой друг, что я, будучи уже пять земных лет в небесном мире, помню еще все эти материальные термины и что я опускаюсь до такого разговора. Воспоминания, унесенные мною с земли, далеко еще не изгладились, и так как нам случайно пришлось коснуться вопроса органической физиологии, то я называю вещи их именами, не чувствуя никакого ложного стыда.

Если мы предположим, что пищевые элементы, вместо того, чтобы соединяться и смешиваться в твердом и жидком виде внутри самого тела, будут находиться в газообразном виде в составе атмосферы, то мы этим самым создадим питательную атмосферу, которая уничтожит пищеварение со всеми его смешными и грубыми функциями.

То, что человек может представить себе в узкой сфере, где совершаются его наблюдения, то природа сумела осуществить более, чем в одном месте всемирного творения. И уверяю тебя, что когда отвыкнешь от этой животной операции введения пищи в пищеварительный канал, нельзя бывает не поражаться ее грубостью. Еще несколько дней тому назад я думал об этом, когда, блуждая глазами по одному из самых роскошных пейзажей вашей планеты, я был поражен ангельской красотой одной молодой девушки; она полулежала в гондоле, тихо плывшей по голубым водам Босфора, около Константинополя. Красные бархатные подушки, вышитые яркими шелками, представляли собою диван, на котором она лежала; перед ней, на коленях, маленький черный невольник играл на каком-то струнном инструменте. Тело ее было так юно и грациозно, рука, на которую она опиралась, была так изящна, ее глаза были так чисты и наивны и слегка задумчивый лоб так спокоен, что я на минуту остановился в восхищении перед этим мастерским произведением живой природы. И вот, в то время, как эта чистота пробуждающейся юности, эта сочность цветка, раскрывающегося первым лучам существования, держали меня под властью минутного очарования, лодка пристала к пристани у берега, и молодая девушка, поддерживаемая невольником, села на софу перед роскошно уставленным столом, вокруг которого уже собрались другие. И она начала есть! Да, она ела! Может быть, около часу; я насилу мог сдаться доводам моих земных воспоминаний. Что за смешное зрелище! Такое существо несет в рот пищу и время от времени вливает какое-то вещество в нутро своего очаровательного тела! Какая пошлость! И ее жемчужные зубки имеют мужество разжевывать куски какого-то животного! И затем куски другого животного видят как перед ними без колебания раскрываются девственные губы, чтобы взять их и пожрать! Ужас! Я с грустью отвел свои взоры от этого странного контраста и обратил их на систему Сатурна, где человечество не доведено до такой необходимости.

Движущиеся существа, принадлежащие к миру Андромеды, где я провел свое запредпоследнее существование, еще более, чем обитатели земли, подчинены необходимости работать для пищи. У них нет воздуха, который бы их питал на три четверти, как на вашем шаре: им нужно добывать то, что можно назвать их кислородом, и они обречены без отдыха приводить в действие свои легкие и приготовлять питательный воздух, никогда не зная сна и не насыщаясь, потому что, несмотря на весь свой труд, они могут поглощать только очень немного воздуха зараз. Так проводят они целую жизнь и умирают, изнемогая от труда.

Quaerens. — Из этого следует, что жители Дельты Андромеды много ниже нас и в физическом и в духовном смысле. В конце концов значит, на этом шаре — царство существ подвижных, не знающих ни отдыха, ни сна, осужденных на бесконечное движение неумолимым роком. Такой мир кажется мне очень странным.

Lumen. — А что бы ты сказал о том мире, в котором я жил пятнадцать веков тому назад? Мир, одаренный также одним царством, но не подвижным, а, наоборот, неподвижным царством, подобным вашему царству растений.

Quaerens. — Животные и люди, прикрепленные корнями?..

IV

Lumen. — Мое существование, предшествовавшее существованию на планете Андромеды, совершилось на планете Венере, по соседству с землей; я помню себя на ней женщиной По световым законам я не видал вторично этой планеты, потому что свету нужно одинаковое время, чтобы дойти и от Венеры и от земли до Капеллы; теперь я вижу ее такою, какою она была 72 года тому назад, а не 900 лет — время моего на ней существования. Моя четвертая жизнь, предшествовавшая земной, прошла на огромной кольцеобразной планете, принадлежащей созвездию Лебедя и находящейся в полосе Млечного пути. Этот странный мир населен только растениями.

Quaerens. — То есть там есть еще только растения, но нет ни животных, ни разумных и говорящих существ?

Lumen. — Не совсем так. Действительно, там есть только растения. Но в этом обширном мире растений есть растительные породы более развитые, нежели существующие на земле: есть растения, живущие подобно мне и тебе, чувствующие, думающие, рассуждающие и говорящие.

Quaerens. — Но это невозможно! О, прости! Я хочу сказать только, что это необыкновенно и совершенно непонятно.

Lumen. — Эти растительные одухотворенные породы не только существуют, нo я сам принадлежал к ним пятнадцать столетий тому назад, и был разумным деревом.

Quaerens. — Но каким образом может растение рассуждать без мозга и говорить без языка?

Lumen. — Расскажи мне, пожалуйста, каким внутренним процессом совершается в тебе мышление и посредством какого преобразования движения душа твоя переводит эти немые понятия в удобопонятные слова?

Quaerens. — Я ищу, учитель, но не нахожу необходимого объяснения этого столь обыкновенного факта.

Lumen. — Мы не имеем права объявлять неизвестный факт невозможным, не зная закона своего собственного существования. Из того, что мозг есть физиологический орган, отданный на земле в распоряжение ума, уж не полагаешь ли ты, что существуют аналогичные мозги, мозжечки и спинные мозги на всех планетах в пространстве?

Это было бы очень наивное заблуждение. Закон прогресса управляет жизненной системой каждого из миров. Эта жизненная система различается, смотря по внутренней природе и особым силам, свойственным каждому миру. Когда он дошел до известной достаточной ступени развития, делающей его способным принять участие в сфере мировой духовной жизни, в нем появляется более или менее развитой разум.

Quaerens. — Конечно, этот мир человеко-растений поражает меня еще более, чем предшествовавший. Но я с трудом могу представить себе жизнь и нравы этих странных существ.

Lumen. — Их образ жизни, действительно, очень отличается от вашего. Они не строят городов, не путешествуют. Осторожные, терпеливые и одаренные постоянством, они не обладают ни подвижностью, ни хрупкостью земных людей. Они живут от 500 до 600 лет спокойной, тихой, однообразной жизнью, без переворотов. Но не думай, что эти человеко-растения живут только одной растительной жизнью. Наоборот, существование их очень индивидуальное и самостоятельное. Они разделяются на семьи, естественное достоинство которых различается по породам. У них есть социальная история, не писанная, потому что никто не может потеряться среди них, благодаря отсутствию переселений и завоеваний, но в преданиях из поколения в поколение. Каждый знает историю своей породы. У них также два пола, как и на земле, и союзы совершаются подобным же образом, но чище, бескорыстнее и всегда по сочувствию.

Quaerens. — Но как могут они, наконец, сообщать друг другу свои мысли, если правда, что они думают? И каким образом, учитель, узнал ты самого себя в этом удивительном мире?

Lumen. — Один и тот же ответ удовлетворит оба твои вопроса. Я смотрел на это кольцо созвездия Лебедя, и взор души моей упорно к нему приковывался; я сам был поражен, видя только растения на его поверхности, и, главным образом, меня удивляла их странная группировка в одном месте попарно, в другом по трое, дальше по десятку, еще дальше помногу; одни как будто сидели на берегу ручья, другие как будто лежали с маленькими отпрысками вокруг себя; я старался признать в них виды земных растений, как, например, ели, дубы, тополи, вязы, но я не находил этих ботанических пород; наконец, я стал часто смотреть на одно растение, имевшее форму смоковницы, без листьев и плодов, но с ярко-красными цветами; как вдруг я увидел, что эта огромная смоковница протягивает ветвь, как гигантскую руку, подносит конец этой руки к своей голове, отрывает один из чудных цветков, украшавших ее волосы, и подает его затем, склоняя голову, другой смоковнице, тонкой и изящной, с нежно-голубыми цветами, находившейся в некотором расстоянии от нее. Та, казалось, получила красный цветок с некоторым удовольствием, потому что она протянула ветку, можно было бы сказать, — дружескую руку, своей соседке, и они, по-видимому, долго стояли таким образом.

Ты знаешь, что в некоторых обстоятельствах достаточно одного жеста, чтобы признать известное лицо. То же случилось и со мной в присутствии этой картины. Этот жест смоковницы Млечного пути разбудил в моем уме целый мир воспоминаний. Этот человек-растение был опять я же пятнадцать столетий тому назад, и я признал своих детей в смоковницах с фиолетовыми цветами, окружавших меня, потому что я вспомнил, что окраска цветов потомства происходит от смешения обоих цветов отца и матери. Эти человеко-растения видят, слышат и говорят без глаз, без ушей и без гортани. Уже на земле у вас есть цветы, которые не только отличают ночь от дня, но и различные часы дня, высоту солнца над горизонтом, чистое небо от облачного; более того, они проявляют чувствительность к звукам и, наконец, отлично понимают не только друг друга, но даже и бабочек. Зачаточные органы этих растений доведены до надлежащей степени развития в том мире, о котором я тебе говорю, и существа эти так же совершенны в своем роде, как вы, на земле, в своем.

Интеллигенция их, правда, менее развита, чем средняя интеллигенция земного человечества; но в свои нравы и в свои взаимные отношения она вносит столько мягкости и деликатности, что в этом отношении могла бы служить примером жителям земли.

Quaerens. — Учитель! Как это возможно видеть без глаз и слышать без ушей?

Lumen. — Ты перестанешь удивляться, мой старый друг, если припомнишь, что свет и звук суть не что иное, как два рода движения. Чтобы узнать тот или другой из этих двух родов движения нужно (и этого довольно) быть одаренным прибором, который был бы в соответствии с ним, хотя бы это был простой нерв. Для вашей земной природы глаз и ухо являются этими приборами. В другой естественной организации зрительный, а также и слуховой нерв образуют совсем другие органы. К тому же, в природе существуют не только эти два рода движений: световое и звуковое; я могу даже сказать, что эти наименования происходят от вашей манеры чувствовать, а не от действительности. В природе есть не один, а десять, двадцать, сто, тысяча различных родов движений. На земле вы созданы так, что вам понятны преимущественно эти два рода движений, из которых составляется вся ваша жизнь. На других мирах есть другие чувства для оценки природы в других видах, чувства, из которых одни занимают место ваших глаз и ушей, а другие направлены к умозрениям, совсем отличным от тех, которые доступны земным организмам.

Quaerens. — Когда ты мне только что говорил о человеко-растениях на мире Лебедя, мне пришло на ум спросить тебя, есть ли душа у земных растений.

Lumen. — Без сомнения. Земные растения одарены душою совершенно так же, как и животные, и люди. Никакой организм не мог бы существовать без активно действующей души. Форма растения есть произведение его души. Почему желудь и персиковая косточка, посаженные в одну и ту же почву и в совершенно одинаковые условия, произведут первый — дуб, а вторая — персиковое дерево? Потому что органическая сила, пребывающая в дубе, произведет свое специальное растение, а другая органическая сила, другая душа, пребывающая в персиковом дереве, извлечет для себя другие элементы, чтобы образовать равным образом свое специфическое тело, точно так же, как и человеческая душа строит сама себе свое собственное тело, пользуясь средствами, данными земной природой в ее распоряжение. Только у души растений нет самосознания.

Души растений, души животных, души людей — уже существа, дошедшие до степени индивидуальности, авторитетности, достаточной для подчинения своему порядку, для господства и управления другими силами, не личными, разлитыми в лоне необъятной природы. Человеческая монада, например, стоящая выше монады соли, угля, кислорода, поглощает их и воплощает в своем произведении. Наша человеческая душа в нашем земном теле, на земле, управляет, не замечая этого, целым миром элементарных душ, образующих составные части ее тела. Материя не есть плотная и обширная субстанция, это собрание центров сил. Субстанция не имеет важного значения. От одного атома до другого находится пустота, огромная относительно размеров атомов.

Во главе различных центров образовательных сил, образующих человеческое тело, душа человеческая управляет целым миром душ, которые ей подчинены.

Quaerens. — Признаюсь, наставник, что не совсем ясно схватываю эту теорию.

Lumen. — Поэтому она и будет иллюстрирована для тебя примером, который обратит ее для тебя в факт.

Quaerens. — В факт? Уж не воплощенная ли ты принцесса Шехерезада и не хочешь ли ты обворожить меня новой сказкой из «Тысячи и одной ночи».