– Это невыносимо. Ну не могу я бриться каждый день! – ворчал на следующее утро Доминик, глядя в зеркало, висевшее над раковиной в углу лаборатории, возле туалетов. – У меня кожа воспаляется. – Он потрогал пальцами дорожку из крошечных прыщиков, высыпавших на челюсти. Вероятно, человек с такой сыпью выглядит менее отталкивающе, чем мужик с черной четырехдневной щетиной, но сексуальность при этом явно страдает.

Сколько времени нужно, чтобы заинтересовать женщину, и она согласилась бы на секс с тобой? Вчера у него были призрачные надежды, но потом она отказалась звать его по имени и отказалась назвать ему свое. Тогда он понял, что ему придется снова сделать шаг назад, иначе он ее потеряет. А потом он не осмелился шагнуть вперед – нельзя было торопиться, после того как она увидела его истинное, грубое нутро. Да пусть он весь искупается в шоколаде, никто из раскусивших шоколадную оболочку все равно не обнаружит внутри нежный, сладкий ганаш! Даже после многолетней терапии он был готов при первой же провокации пустить в ход кулаки. Вроде она не очень ужаснулась, но ведь ясно, что она не чувствует опасности. Он ужаснулся вместо нее.

Черт, как все сложно. Сначала он пытался смотреть на нее как на шоколад, – в шоколаде он разбирался и знал, что спешкой его можно только испортить. Но теперь все больше и больше видел в ней женщину, и ему было трудно представлять ее как нечто, что можно перемешать ложкой.

К сожалению.

Да-а, он бы охотно перемешал ее своей «ложкой», подумал он, поймал в зеркале свою сальную ухмылку и вздохнул. Нет, никогда он не научится быть джентльменом, это точно. Ему хотелось часами заниматься с ней любовью, чтобы она поглощала его так же, как в его салоне. Интересно, позволит ли она? Она брала его шоколад домой и ела там долго-долго. Вот и его самого она будет есть всю ночь.

Нет, он доведет себя до помешательства, думая о таких вещах.

– Я не могу так часто бриться, – пробормотал он и пошел на кухню, потирая подбородок тыльной стороной ладони.

– Какой же ты тонкокожий, – сухо заметила Селия; она только что вылила ганаш в форму и теперь разравнивала его между двумя металлическими рамками. Ей, при ее небольшом росте, приходилось тянуться изо всех сил. Она пришла к нему ученицей в восемнадцать лет, выбравшись из скверной жизненной ситуации. Ему тогда было двадцать четыре, и он после шести лет обучения в других кухнях, ни одна из которых не специализировалась на шоколаде, только-только открыл свое дело – поступок, надо сказать, абсолютно безумный.

– Чувствительный мужчина, – насмешливо добавил его карамельщик Аманд, вынимая кастрюлю из длинной раковины, висевшую на стене в ряду множества других таких же.

– Он этим славится, – подхватила его заход Селия.

Вот так, теперь они весь день будут скалить зубы по поводу его бритья.

– Ты перед бритьем намажься за несколько минут кремом, – сочувственно посоветовал Аманд. – Тогда увидишь разницу.

Доминик смерил его колючим взглядом. У его молодого карамельщика тонкие светло-русые волосы. Он может по три дня не бриться, и никто бы этого не заметил. Какого черта он лезет с советами?

– У меня есть шикарный крем, которым я мажу ноги, когда их побрею, – доверительно сообщила Селия. – Хочешь, принесу? Попробуешь.

Ну есть ли в Париже еще один такой шеф, который позволяет сотрудникам подобную развязность? Они до мельчайших деталей, скрупулезно выполняют его инструкции, когда дело касается кулинарии, которой он славится, зато в остальном ведут себя как мерзавцы. И он, сам по натуре бунтарь, и тут бессилен проявить волю. Надо ли говорить, что ни у Сильвана, ни у Филиппа такого не могло быть и в заводе!

– Я просто пытаюсь тебе помочь. – Селия усмехнулась и стала выравнивать очередную рамку ганаша.

По пути в «горячую» комнату, где нагревались сливки, варились карамели и растапливался шоколад, он остановился возле нее.

– А у твоего крема не слишком женский запах? – смущенно спросил он вполголоса.

– Он пахнет гарденией, – ответила Селия. – Так что проблем не будет.

Ну, дела… Он говорил о дневном плане со своими кондитерами, и каждый давал ему какой-нибудь совет, как правильно бриться. Он даже подумал с тоской, а не уволить ли ему Аманда за дерзость, но, увы, парень был ему по душе. Аманд был предан ему с первого дня, с веселым нравом, он мог работать как черт в сезон Рождества. Ладно, лучше подавиться своей досадой…

Гийеметта тем временем поднялась наверх и делала ему оттуда знаки бровями. Определенно он должен повысить девчонке жалованье. Она-то, по крайней мере, ведет себя корректно.

С бешено бьющимся сердцем он сбежал по лестнице.

Увидев, что ожидало его внизу, он едва не вернулся тут же наверх и не уволил Гийеметту. Оказалось, ее знаки бровями были чертовски слабым сигналом.

Джейми подняла глаза, услыхав стук ног по металлическим ступенькам. В эти дни она невольно отслеживала все перемещения в салоне, но ни разу в ее сердце не шевельнулась надежда.

Она вспомнила, как втрескалась в школе в старшеклассника. Под любыми предлогами болталась она с подружками в тех местах, где он мог проходить, хихикала, придумывала по ночам любовные истории и даже не испытывала никакой ревности к его смазливой подружке. Ее любовь была безответная, и это нормально, что его не интересовала какая-то там малявка из младшего класса. В отличие от ее влюбленностей в кинозвезд интерес к тому мальчишке был самым забавным и невинным в ее жизни.

Доминик сбежал вниз стремительно и грациозно, как атлет, который знает свою территорию настолько, что может уверенно сбежать по спирали ступеней, не глядя на них, а глядя… прямо на ее столик.

При виде ее он улыбнулся, и сердце ее учащенно забилось. Как вообще мужчина, не озабоченный собственной внешностью, может быть столь сексуален? Эти упрямые черные волосы, по ним плачут ножницы парикмахера, его мощная фигура, его походка. Внимательные, в черноту, глаза, квадратная выбритая челюсть, большие ладони, заставлявшие все ее тело дрожать от желания, словно они могли вобрать ее, как маленького цыпленка, защитить и согреть. Его грубый и нежный голос, когда он говорил о вкусовых сочетаниях – так проникновенно, что ей хотелось стать тоже одним из оттенков его вкуса.

В этот момент она готова была отдать что угодно, лишь бы выглядеть как та высокая, элегантная, красивая брюнетка, стоящая возле кассы. Тогда у нее был бы шанс зацапать его хоть ненадолго.

Доминик заметил брюнетку, когда был на нижних ступеньках. Его темп сбился, рука ухватилась за перила, он едва сохранил равновесие.

У Джейми душа ушла в пятки. Черт. Она уже сделала заказ. Теперь ей придется сидеть и наблюдать эту сцену. Она потянулась к сумочке, где лежал айпад с загруженными в него книгами. Она еще ни разу не включала его в этом салоне.

Красивая брюнетка отвернулась от кассы и глядела на Доминика Ришара, словно ожидала его безраздельного внимания.

И она его получила. Доминик посмотрел на Джейми, потом перевел взгляд на брюнетку. Нежность пропала с его лица, оно сделалось хмурым, почти неприязненным. Такое лицо заставляет и более гордых женщин, чем Джейми, подойти к нему и сесть за его спиной на мотоцикл. А у Доминика наверняка есть мотоцикл, она видела его недавно в кожаном прикиде. Вероятно, с оглушительным ревом носился по городу.

Джейми включила айпад. На душе было скверно, словно на ее глазах поезд подмял под колесами что-то ей дорогое, и она не могла этому помешать.

– Доминик, – проговорила брюнетка звучным, сексуальным голосом. Как это французские женщины умеют говорить с легкой хрипотцой и призывом? Словно они все время балансируют на грани оргазма. В ее голосе слышался и шелк – намек, что они с Домиником неплохо проводили время на шелковых простынях.

Незрячим взором Джейми уставилась на список книг, высветившийся на экране.

– Бон… жур… – услышала она голос Доминика.

Против воли она взглянула в их сторону. Женщина улыбалась – томно, интимно… Господи. Как сейчас Джейми хотелось, чтобы она была француженкой! Разве другие женщины могут одной лишь улыбкой пообещать партнеру оргазм пятьдесят миллионов раз?

Это было гораздо хуже, чем увидеть, как тот старшеклассник целовался с подружкой. Но так же неприятно, как в тот раз, когда она обнаружила, что ее реальный бойфренд из колледжа обжимался с другой девчонкой, потому что его привлекало ее тело, а не деньги.

Пожалуй, ей пора встать и уйти, прежде чем она получит такой удар, какого уже не выдержит.