Все подразделения 2-го полка «Дас Райх» собирали для соединения с 9-й танковой дивизией СС «Гогенштауфен» и создания прохода из угрожающе сужавшегося Фалезского котла. Мой взвод был снят с мортенского участка, но штурм высоты 314 продолжался еще 6 дней. Нашим частям так и не удалось овладеть ею, невзирая на огромные потери, сравнимые разве что с жуткой резней.

К12 августа 2-й танковый полк СС прибыл в лесной массив в районе Аржентана, расположенного в 22 километрах южнее Фалеза. Там мы и соединились с частями 9-й танковой дивизии СС «Гогенштауфен». Французская 2-я бронетанковая дивизия и американская 3-я армия также соединились на участках, где действовали канадцы и англичане. Четыре армии союзников замерли в растерянности, засыпав командование просьбами разрешить им пересекать предписанные границы между соединениями. Эта бюрократическая волокита дала нашему командованию достаточно времени понять, что союзники замышляют окружить Фалезский выступ и устроить в нем котел.

2-й полк «Дас Райх» и 9-я танковая дивизия СС «Гогенштауфен» получили приказ выдвинуться на участок и сформировать проход, через который из кольца окружения могли бы выбраться наши войска до начала наступления войск союзников.

16 августа мы атаковали дислоцированную в лесном массиве севернее Фалеза 2-ю канадскую пехотную дивизию. Хорошо продуманная диспозиция позволила нам нанести канадцам значительный урон. В замысел нашей операции не входило отбросить канадцев подальше или разгромить их, а существенно замедлить их продвижение с тем, чтобы как можно больше наших частей вырвались бы из котла.

Два дня спустя наша разведка доложила о том, что 1-я польская бронетанковая дивизия выдвинулась к высоте 262 у Мон-Ормеля восточнее участка канадцев. Задачей поляков было предотвратить наше контрнаступление с востока и воспрепятствовать нашим усилиям по обеспечению выхода из Фалезского котла. Высота 262 занимала господствующее положение, оттуда полностью контролировалось шоссе на Вимутье, единственная в тот период дорога, позволявшая выбраться из кольца окружения.

Приказ мы получили вечером 18 августа. 2-й полк «Дас Райх» наносил удар по 1-й польской бронетанковой дивизии у высоты 262, после чего, резко повернув назад, угодил в котел у Вимутье. Задачей 9-й танковой дивизии СС «Гогенштауфен» было оказание нам поддержки. Оказавшись в котле, мы обеспечивали огнем прикрытия отходившие вдоль дороги на Вимутье наши части.

Мы нанесли полякам удар в районе высоты 262 — сначала артподготовка, потом танковая атака. Они неплохо владели таким оружием, как американские «Шерманы М4», однако лесистая местность заставила их изменять направление, и нашим артиллеристам, минометчикам и танкистам не составило труда предугадать, куда они повернут. Наши «тигры» и «пантеры», методично расстреливая их машины, нанесли неприятелю ощутимый урон.

Штурм высоты 262 не имел ничего общего с предыдущим штурмом — резней под Мортеном. На нашей стороне было численное превосходство и солидная огневая поддержка. Вековые деревья служили отличным укрытием, и мы сумели вклиниться в польскую линию обороны, захватить множество минометов и станковых пулеметов уже в первые часы атаки.

Наши командиры сумели организовать упорядоченный отход для перегруппировки сил и пополнения запасов снарядов и патронов... Высота 262 была усеяна дымящимися «шерманами» и телами погибших поляков. Наши потери в ходе первой атаки были минимальными.

В тот же вечер мы начали второй штурм высоты 262, действовавшая поблизости канадская дивизия пришла на выручку полякам, обеспечив поддержку артогнем. Мы были вынуждены разделить силы 2-го полка «Дас Райх» и 9-й танковой дивизии СС для нанесения флангового удара с последующим уничтожением по позициям полевой артиллерии канадцев. Нам потребовалось менее часа для выхода к канадским позициям, но в этот момент польские пехотинцы при поддержке полевых орудий нанесли нам ощутимые потери. Поляки, окопавшись, заняли круговую оборону, подтянув тяжелые и средние пулеметы и минометы, а также танки «Шерман М4». Поляки оказали нам куда более ожесточенное сопротивление, чем мы ожидали, и к 20 часам наша атака захлебнулась.

До полуночи мы в третий раз атаковали позиции поляков, в результате чего из фаустпатронов в упор подбили всего лишь с полдесятка «шерманов». На этот раз сопротивление противника не было таким ожесточенным, и наши командиры предположили, что поляки отошли для соединения с частями канадской дивизии.

Мой взвод действовал в основном в тылу, обеспечивая радиокорректировку огня минометных и артиллерийских расчетов и действий танкистов. Наш взвод, не успев подняться на высоту 262, получил приказ на ночь окопаться.

Мы предпринимали попытки полностью овладеть высотой, но ощутимых результатов они не принесли. С рассветом всех нас снова вызвали на командный пункт штаба для отчета.

Высота 262 уподобилась кладбищу — людскому и подбитой техники. Все понимали, что силы поляков на исходе, и наши командиры планировали мощный удар с привлечением танков 2-го полка и 9-й дивизии СС с целью полного овладения высотой, включая выход на ее вершину.

Никто из нас так и не заснул, отчего-то все вдруг ощутили подъем сил и готовились выполнить поставленную задачу. Вышестоящее командование требовало от наших офицеров любыми средствами прорвать линию обороны поляков, разгромить канадцев с целью прорыва в Фалезский котел и обеспечения выхода из окружения наших войск по дороге на Вимутье.

К 11.30 утра план штурма был готов, все детали продуманы. Вскоре после полудня мы начали массированный обстрел высоты 262 из артиллерийских орудий — необходимо было нажать на поляков, чтобы они были поуступчивее. К высоте устремились наши вездеходы и танки, к 13 часам мы сумели одолеть две трети подъема на высоту. Неприятельские «шерманы 4M» отползали назад, а под огнем нашей артиллерии такой отход был сопряжен с немалым риском для врага. Примерно в 13.45 вершина высоты была полностью очищена от противника. Потеряв в ходе атаки высоты 262 около тысячи солдат, мы все же сумели подбить свыше 50 машин типа «шерман 4M», захватить большое количество вражеских минометов и станковых пулеметов.

После этого штабисты сосредоточили внимание на дислоцированной в лесном массиве канадской дивизии. 9-й дивизии СС «Гогенштауфен» было приказано атаковать союзников, а 2-й полк СС тем временем должен был повернуть на север и расположить силы по обе стороны дороги на Вимутье. Мы продолжали углубляться в кольцо окружения, а наши бойцы вермахта и люфтваффе отходили по лесной прогалине в нашем тылу. Союзники сосредоточили артогонь на дороге, что в значительной степени осложняло условия отхода наших сил. Снаряды, разрываясь, пригибали стволы деревьев к земле, словно тонкие веточки, выворачивали их с корнем. В небо черными гейзерами устремлялась земля. По мере нашего углубления в кольцо окружения союзники вынуждены были отводить полевые орудия дальше в тыл из-за опасений, что мы захватим их. Это обеспечивало желанную передышку, позволявшую быстро и без помех выйти из котла.

Утром 21 августа поступило распоряжение прекратить продвижение вперед. Мы сделали все возможное для обеспечения бесперебойного выхода наших частей из кольца окружения. 2-й полк СС менял направление на противоположное и теперь уже сам выбирался из котла. Мы, побывав в пасти у льва, теперь отходили, рискуя сами оказаться блокированными со всех сторон.

Дорогу на Вимутье усеивали тела наших погибших солдат и покореженная техника. Увертываясь, как могли, от снарядов союзников, мы пристроились в хвост отступавшим частям вермахта и люфтваффе. Передвигались мы в довольно быстром темпе, иногда наша разрозненная колонна останавливалась — шедшим впереди было непросто перебраться черёз груды тел погибших, а иногда требовалось убирать с дороги перегораживавшую проезд подбитую технику. Я с тревогой отметил, что наступали мы куда быстрее и организованнее, чем отступали. Люди гроздьями повисли на всем, что двигалось. Кое-кто, кому недоставало ловкости, сваливались и едва не оказывались под колесами. Кроме вражеской артиллерии, препятствующей нам во время отхода, доставалось и от ее авиации — самолетов Р-47 и Р-51, сбрасывавших на нас бомбы.

В деревне Сен-Ламберт я впервые услышал название «Todesgang» («дорога смерти») применительно к Вимутье. Отход из кольца окружения превратился в ожесточенную схватку, но благодаря самоотверженности 2-го полка СС стал возможен выход из котла 100 тысяч немецких солдат и офицеров. Но остальные 50 тысяч навеки остались лежать там.

В течение последующих двух месяцев наш полк и большая часть дивизий вермахта были оттеснены к границам Германии. В первых числах октября 1944 года нам предоставили несколько дней для отдыха и пополнения полка личным составом перед запланированным захватом бельгийского Антверпена.

Когда мы находились на отдыхе, командование выделило время для раздачи наград, чинов и всякого рода торжественных церемоний. Наш новый командир бригадефюрер Баум решил повысить меня до шарфюрера (унтерфельдфебеля вермахта). Я почти всю войну пробыл командиром взвода, но начальство соблаговолило признать это лишь 12 октября 1944 года, присвоив мне соответствующее должности звание. Фриц Крендл получил чин унтершарфюрера.

Мы понимали, что в самом скором времени нам предстоит вновь вернуться в Арденнский лес, но это противоестественным образом успокаивало и меня, и Фрица Крендла. Мы уже побыли там вместе с герром генералом, успокаивало и осознание того, что место это ассоциировалось с нашими первыми победами. Впрочем, теперь нам приходилось иметь дело с совершенно другим и, следует признать, достойным противником — американцами и канадцами. Да и англичане с французами, казалось, обрели второе дыхание, сражаясь бок о бок со своими заокеанскими союзниками. Теперь мы имели дело не с бельгийцами, палившими в нас из пушек чуть ли не прошлого столетия.

И вот однажды по странному стечению обстоятельств мы с Фрицем вспоминали за обедом о днях, проведенных под началом герра генерала, отдавая дань уважения его уму, проницательности, фантазируя о том, каково было бы оказаться в составе его африканского корпуса. И мы заметили, как наши явно встревоженные чем-то однополчане вдруг сгрудились у радиорепродуктора. Странно было видеть все это, и мы, оторвавшись от наших котелков, решили не отрываться от масс.

— Что стряслось? — осведомился Фриц. Унтершарфюрер СС поднял на нас полный скорби

взор.

— Генерал Роммель скончался от последствий ранения.

Вначале до меня не дошел смысл сказанного, но тут голос диктора убедил нас, что я не ослышался. Это было 15 октября 1944 года.

Я словно окаменел. Отойдя от репродуктора, я тупо уставился на стоявший неподалеку танк «тигр IV». Подойдя к нему, я уселся и, привалившись спиной к гусеницам, разрыдался. Этот танк так напомнил мне «Железного Коня» герра генерала, что я не мог сдержать слез.

У меня было чувство, что я осиротел. Я не жду от читателя осознания истоков и причин моей привязанности к этому человеку, но тогда пролил по Роммелю столько слез, сколько не пролил по своему родному отцу много лет спустя. Возможно, я впервые со смертью герра генерала смог осознать всю горечь потери близкого человека, возможно, это способно было затмить и, следовательно, облегчить боль от потери отца. Не думаю, что я питал к Роммелю куда более сильную привязанность, чем к отцу, нет, это не так. Но способность скорбеть об утрате — это был дар, оставленный мне герром генералом. Не утратить способности скорбеть о потере, пережив всё выпавшее на мою долю, и все же смириться с ее неизбежностью — это ведь действительно дар.

Многие вообще не понимали, как Роммель мог проявить интерес ко мне, представителю СС, к которым он, мягко говоря, не питал особых симпатий. Это верно, однако герр генерал прекрасно понимал, что действовавший на передовой среднестатистический боец СС был свободен от всякого рода политических мотивов. Как верно и то, что мы выбрасывали правую руку вверх в нацистском приветствии, что принимали присягу на верность Гитлеру, что такие понятия, как честь и верность, были для нас отнюдь не пустым звуком. Что касалось меня, я никогда не делал различий, кто ты такой — еврей ли, католик или же мусульманин. На это мне было наплевать. Да, я присягал на верность Гитлеру, я тянул руку в приветствии, да, я выкрикивал «Хайль Гитлер!», но я ни разу в жизни не видел Гитлера, я не общался с ним лично и не вникал в тонкости его политических маневров и идеологических предпочтений. Да и в СС я попал случайно, благодаря тому, что они остро нуждались в радистах. Они тогда меня и выдернули из штата военно-морского ведомства, избавив тем самым от службы на борту подводной лодки. А попасть служить в СС в те времена считалось везением.

Герр генерал понимал, что многим молодым людям пришлось надеть военную форму по необходимости. Он был солдатом и патриотом. Он верил в Германию и был предан ей, и не за страх, а за совесть выполнял свой долг солдата на первом этапе войны. В 1940-м герр генерал победоносно провел нас через Нидерланды и Францию, став в наших глазах олицетворением мудрого и дальновидного полководца. Не берусь судить о его мыслях и воззрениях в период пребывания в Северной Африке или во Франции 1944 года. Мне ничего не известно ни о его критических высказываниях в адрес Гитлера, ни о том, что они считались опасным заблуждением. Знаю только, что во многом старался подражать ему, хотя не сомневаюсь, что так и не сумел сколько-нибудь приблизиться к своему идеалу во всем, что касалось цельности личности, прямоты и авторитета. И мне было лестно, что мои сослуживцы и боевые товарищи знали, что нам с Крендлом довелось служить под его командованием во Франции и Нидерландах. И я с гордостью готов был показать каждому письма, присланные мне герром генералом. И мне было начхать на предостережения отца и его советы держаться подальше от герра генерала. Роммель был и оставался для меня тем, кем я жаждал однажды стать.

Было бы опрометчиво утверждать, что и герр генерал питал ко мне сходные чувства. Тем, кто знал Роммеля, было известно, что хорошие письма он писал не только мне, но и многим другим солдатам, служившим под его командованием. Таким он был человеком. Уверен, что он питал дружеское расположение отнюдь не только ко мне одному, тем не менее я весьма дорожил этим. Великий полководец предпринял шаги для того, чтобы я почувствовал свою значимость, и с искренним интересом выслушивал мои полудетские рассуждения. И вот теперь его больше нет. Сколько бы я готов был отдать за то, чтобы лучше узнать этого человека.