Ночь над водой

Фоллетт Кен

Часть I

Англия

 

 

Глава 1

Это был самый фантастический воздушный корабль, созданный руками человека.

В 12.30, в день объявления войны, Том Лютер стоял на пирсе Саутгемптонского порта. Он напряженно всматривался в небо, ожидая, что в любую минуту из-под облаков вынырнет самолет. Лютер ждал его со смешанным чувством приятного волнения и подлинной тревоги. Он тихонько мурлыкал себе под нос начальные такты «Императорского концерта» Бетховена — бурную, воинственную мелодию.

Тома окружала плотная толпа зевак. Казалось, все были сейчас здесь: и истинные любители искусства самолетостроения с биноклями, и вездесущие мальчишки, и просто любопытные. Лютер прикинул, что сегодня, похоже, клипер компании «Пан Ам» в девятый раз совершает посадку в порту Саутгемптона, но событие не потеряло своей новизны, и встречают самолет, как в первый раз. Машина действительно волшебная, смотрится настолько красиво, что даже в день объявления войны посмотреть на нее собралась толпа. Тут же рядом, в порту, стоят два океанских лайнера. Корабли гордо и величественно красуются на рейде, но теперь «плавающие отели» потеряли свою привлекательность: все смотрят высоко в небо.

Впрочем, толпа не ждала самолет в безмолвии. То здесь, то там Лютер слышал характерную английскую речь. Разговоры, понятно, были только о войне. Дети относились к ней, как к игрушке, и с нетерпением ждали, когда же начнут стрелять, мужчины тихо, но многозначительно рассуждали о танках, мощных артиллерийских орудиях, женщины в основном молчали, хотя выглядели довольно мрачно. Лютер был американцем. В душе он надеялся, что Штаты останутся в стороне от этой войны, не их это дело, нечего и ввязываться. Кроме того, при всех недостатках у Гитлера есть одно важное достоинство — он хорошо знает, как надо поступать с коммунистами.

Лютер был бизнесменом — занимался производством шерстяных тканей — и однажды уже столкнулся на своих прядильных фабриках с «красными». Да, когда-то он от них здорово зависел, его почти разорили. Прошли годы, а воспоминания по-прежнему жгли память. Он хорошо помнил, как евреи погубили сначала магазин мужской одежды, доставшийся ему от отца, а потом из-за этих проклятых «красных» (кстати, в основном тоже евреев), его собственная фирма едва не погибла. Позже, когда Лютер познакомился с Реем Патриаркой, все изменилось. С того дня его жизнь стала совсем другой. Его новый друг умел обращаться с коммунистами. События развивались быстро. Произошло несколько несчастных случаев. Один не в меру горячий парень лишился руки, когда она «случайно» попала под станок. Другой, молоденький член профсоюза, умер, после того как его сбила машина. Еще двое, возмущавшиеся нарушением техники безопасности у Лютера на производстве, неожиданно оказались втянутыми в пьяную драку в баре и потом очутились в больнице с переломанными костями. Женщина-активистка тут же забрала свой судебный иск к руководству компании, как только ее дом сгорел при пожаре. И удивительно, на все про все ушло всего несколько недель, после этого мучения Лютера закончились. Патриарка знал то же, что и Гитлер: с коммунистами нечего разговаривать, их надо давить, как тараканов. Вот так. Лютер довольно топнул ногой, продолжая тихо напевать мелодию Бетховена.

От пирса, обслуживающего «летающие лодки», отошел катер. Набрав скорость, он достиг зоны посадки и сделал несколько кругов: специалисты осматривали водную поверхность на случай обнаружения каких-либо посторонних предметов. Толпа сразу оживилась, зная, что теперь самолет может появиться в любую секунду.

Первым его заметил невысокий мальчишка в больших новых ботинках. У него в руках не было бинокля, однако зрение одиннадцатилетнего подростка оказалось куда лучше, чем линзы.

— Смотрите, вон там, — завопил он. — Это клипер!

Мальчик определенно показывал на юго-запад. Все посмотрели туда. Сначала Лютер увидел еле заметное небольшое пятно, которое вполне могло оказаться птицей, но вскоре оно начало расти, и уже можно было различить железные корпус и крылья. Теперь уже все обрадовано признали, что мальчишка прав.

Везде его называли клипер, хотя официально самолет именовался «Боинг В-314». «Пан Америкэн» заказала Боингу машину такой мощности, которая могла бы обеспечить комфортабельный перелет пассажиров через Атлантику, клиентам должны были быть созданы все удобства. В результате появился этот огромный, почти волшебный, оснащенный мощными моторами воздушный «дворец». Компания уже получила шесть таких самолетов, еще шесть были заказаны. По комфорту и элегантному внешнему виду они ни в чем не уступали сказочным океанским лайнерам, стоявшим в порту Саутгемптона. Разница была лишь в том, что кораблям так или иначе требовалось четыре — пять дней, чтобы пересечь Атлантический океан, клипер же преодолевал это расстояние за двадцать пять — тридцать часов.

Он выглядит, как гигантский кит с крыльями, подумал Лютер, когда самолет подлетел ближе. Были хорошо видны тупой, как у кита, нос, массивный, в форме конуса, корпус, а на конце, словно два высоко посаженных плавника, хвостовое оперение. На крыльях расположены мощные двигатели. Чуть ниже — короткие подкрылки для посадки на воду, с их помощью самолет сохраняет равновесие. Брюхо заостренное, как нож, похоже, режет воду не хуже быстроходного крейсера.

Вскоре Лютер уже мог разглядеть большие прямоугольные окна, расположенные в два ряда вдоль верхней и нижней палубы. Том прилетел в Англию на клипере ровно неделю назад и был знаком с внутренней планировкой. На верхней палубе находятся кабина экипажа и багажное отделение, нижняя предназначена для пассажиров. Вместо рядов кресел там устроены специальные отсеки, каждый — типа комнаты отдыха с удобными раскладывающимися кушетками. На время завтраков, обедов и ужинов большой общий отсек становился столовой, а на ночь кушетки превращались в спальные места.

По сути, делалось все, чтобы во время полета пассажиры чувствовали себя совсем как дома, не видели того, что происходит за окнами, были бы ограждены от любых неудобств. Для этого были предназначены и толстые мягкие ковры, и приглушенное освещение, бархат на стенах, спокойные тона обивки, мебель с глубокими мягкими сидениями. Надежная звукоизоляция уменьшала шум мощных двигателей, и слышно было лишь приятное бодрое жужжание. Командир корабля — сама уверенность и спокойствие. Весь экипаж гладко выбрит, подтянут отутюжен, красиво смотрится в летной форме компании, стюарды подчеркнуто внимательны и вежливы. Компания старалась удовлетворять все запросы своих клиентов, на борту был достаточный запас провизии, различных напитков, малейшая просьба выполнялась моментально, словно по мановению волшебной палочки: спальные места, отгороженные занавесочками, свежая клубника на завтрак. Казалось, что мир за окнами существует в каком-то другом измерении, как будто тебе показывают фильм, где окно служит экраном, а здесь, внутри, удобно, тепло и совсем иная жизнь. На время полета самолет становился для его пассажиров целой Вселенной.

Такой комфорт обходился недешево. Билет туда и обратно стоил 675 долларов — половина стоимости небольшого домика. Поэтому среди пассажиров были члены королевских семей, кинозвезды, председатели крупных корпораций и даже президенты маленьких стран.

Том Лютер не принадлежал к их числу. Да, он богат, но деньги достались ему потом и кровью; при обычных обстоятельствах он не стал бы транжирить их на роскошества. Дело в том, что ему пришлось стать пассажиром клипера. Его попросили выполнить кое-какую не лишенную риска работенку для одного влиятельного человека, влиятельного и могущественного. Впрочем, за это ему не дадут ни цента, но сделать одолжение человеку такого ранга даже лучше, чем получить деньги.

Однако все еще могло сорваться: Лютер стоял на пирсе и ждал последнего сигнала. Он находился в довольно трудном положении. С одной стороны, Том искренне хотел выполнить задание, с другой — тайно надеялся, что ему не придется его выполнять.

Самолет пошел на посадку, стал медленно, под углом, снижаться. Он был уже достаточно низко, и Лютера опять поразили его огромные размеры. Том знал, что длина фюзеляжа — 106 футов, размах крыльев — 152 фута, но эти данные остаются абстрактными цифрами, пока воочию не увидишь гигантскую крылатую птицу в воздухе.

Самолет снижался, слега наклонив нос. На одно мгновение показалось, что он падает: вот-вот бухнется камнем море и тут же пойдет ко дну. Затем почудилось, что он, будто на веревке, завис в воздухе, качаясь прямо над поверхностью воды. Это вызвало всеобщее беспокойство. Наконец он коснулся воды, слегка подпрыгивая на кромке, подобно ловко брошенному камню, скачущему по волнам, капли и пена небольшими фонтанчиками шли в обе стороны. Но в тихой гавани море было спокойным, и уже через секунду самолет, как торпеда, подняв шквал брызг, вошел в воду.

Корпус рассекал воду, словно плуг, режущий борозду, брызги летели во все стороны. Лютер подумал, что вот так, с расставленными крыльями и согнутыми лапами, садится на озеро кряква. Корпус погрузился еще глубже, фонтан брызг стал шире, самолет начал выпрямляться вперед. Днище уходило все глубже, экипаж выполнял балансировку, водяной столб несколько увеличился. Но вот нос окончательно выпрямился, скорость резко упала, водяные струи сникли, и самолет поплыл по воде, как настоящий корабль. Он плыл так спокойно, как будто никогда раньше не летал по небу.

Лютер неожиданно для себя понял, что все это время наблюдал за посадкой, затаив дыхание и только сейчас смог вздохнуть полной грудью. Он опять засвистел мелодию Бетховена.

Самолет выруливал к месту стоянки. Лютер высадился там неделю назад. Плавучий док представлял собой своего рода плот с двумя одинаковыми пирсами. Через несколько минут на специальные опоры спереди и сзади самолета набросят канаты и с помощью лебедки отпаркуют его к месту стоянки между пирсами. Затем из люка выйдут важные персоны — пассажиры клипера, ступят на широкую плоскость подкрылка, дальше на плот, а оттуда, по сходням, уже на землю.

Лютер повернулся, чтобы уйти, но тут же остановился. Рядом с ним стоял человек, которого он раньше не видел. Это был мужчина почти одного с ним роста, одетый в темно-серый костюм и котелок, какие обычно носят в Сити. Незнакомец походил на клерка, идущего к себе в контору. Лютер хотел было пройти мимо, но что-то заставило его взглянуть на мужчину еще раз. Несмотря на котелок, он не был похож на клерка: высокий лоб, ярко-голубые глаза, длинный подбородок, тонкие жесткие губы. «Он старше меня, — подумал Лютер, — где-то под сорок, широкоплечий и, похоже, в хорошей физической форме». Незнакомец был красив и одновременно опасен. Он смотрел Тому прямо в глаза.

Лютер перестал насвистывать Бетховена.

— Я — Генри Фабер. — Мужчина представился первым.

— Том Лютер.

— Для вас есть сообщение.

Лютер почувствовал, как сильно бьется сердце. Он попытался скрыть волнение и заговорил, как и его собеседник, спокойным деловым тоном.

— Да, я слушаю.

— Человек, которым вы интересуетесь, будет в этом самолете, в следующую среду он вылетает в Нью-Йорк.

— Вы в этом уверены?

Незнакомец пристально посмотрел на Лютера и ничего не ответил.

Лютер молча кивнул. Итак, все остается в силе. Что же, теперь, по крайней мере, все ясно.

— Спасибо.

— Да, вот еще что…

— Говорите.

— Вторая часть сообщения такова: смотрите, не подведите нас.

Том глубоко вздохнул.

— Передайте, чтобы не волновались, — бросил он, демонстрируя уверенности больше, чем ее было на самом деле. — Этот парень, может быть, и выберется из Саутгемптона, но до Нью-Йорка он уж точно не долетит.

* * *

После посадки на английской земле, в Саутгемптоне, техническим обслуживанием клипера занималась компания «Империал Эйруэйз». Техники этой британской компании производили осмотр и осуществляли мелкий ремонт самолета под руководством бортмеханика «Пан Америкэн». В этом рейсе механиком был Эдди Дикен.

Работа предстояла большая, но отпущено на нее было всего три дня. После высадки пассажиров у дока № 108, клипер отбуксуют в Хит. Там, в воде, его водрузят на специальный понтон, затем он окажется на судоподъемном эллинге, где станет похож на кита, качающегося на плашкоуте, и наконец попадет в огромный зеленый ангар.

Трансатлантический перелет — большая нагрузка для двигателей. На самом длинном отрезке пути Ньюфаундленд — Ирландия самолет находится в воздухе девять часов (на обратном пути при встречном ветре преодолеть этот отрезок удается лишь за шестнадцать с половиной часов). Час за часом течет топливо, работают свечи зажигания, четырнадцать цилиндров в каждом огромном двигателе качают воздух вверх-вниз, пятнадцати футовые пропеллеры борются с облаками, дождем и штормовыми ветрами.

Лично для Эдди это был триумф инженерной мысли. Как прекрасно и удивительно, что люди смогли сделать мощные моторы, которые работают надежно и четко, час за часом. Конечно, всякое могло случиться, любая неполадка, ведь в самолете так много движущихся частей и они должны быть искусно выточены, тщательно подогнаны друг к другу, чтобы не поломались, не соскочили, не заклинили, не истерлись, после того как тяжелый самолет весом в сорок одну тонну преодолел тысячи миль.

К утру в среду клипер опять будет готов к полету.

 

Глава 2

Вторая мировая война началась в воскресенье, на исходе лета. Было довольно тепло, светило солнце.

За несколько минут до передачи экстренного сообщения по радио Маргарет Оксенфорд находилась на улице у большого кирпичного особняка, который занимала ее семья. Ей было жарко в шляпке и летнем пальто, она слегка потела и злилась, что родители опять заставляют ее идти в церковь. Со стороны деревни монотонный звук одинокого колокола извещал прихожан, что скоро начнется служба.

Маргарет терпеть не могла эти походы в церковь, но отец настаивал на них и был совершенно непреклонен, хотя ей уже исполнилось девятнадцать и она достаточно взрослая, чтобы иметь собственный взгляд на религию. Примерно год назад она нашла в себе силы объявить ему, что не хочет больше ходить на службу, но отец и слушать не захотел. Маргарет стояла на своем.

— Ты не считаешь, что это лицемерие, когда я хожу в церковь не веря в Бога?

— Не говори чепухи, — отрезал лорд Оксенфорд. Понимая, что продолжать бессмысленно, она вспылила и заявила матери, что, как только ей стукнет 21 год и она достигнет полного совершеннолетия, тут же перестают посещать церковь. — Что ж, тогда нам будет уже все равно. Пусть об этом заботится твой муж, — спокойно ответила мать.

И все осталось по-старому, но каждое утро в воскресенье Маргарет кипела от негодования.

Из дома вышли сестра и брат. Элизабет исполнилось двадцать один. Она была высокой, чуть неуклюжей и не очень красивой. Когда-то сестры знали друг о друге все, у них не было секретов. В детстве они вместе росли и воспитывались, в школу не ходили, получив домашнее образование, занимаясь со специально нанятыми для них учителями и гувернерами. Они частенько делились друг с другом самыми сокровенными мыслями. Но постепенно эта близость исчезла. В юности обнаружилось, что Элизабет привержена старым, традиционным идеалам и ценностям родителей: она придерживалась ультраконсервативных взглядов, была ярой монархисткой, не приемлющей новых идей и враждебной к любым переменам. Маргарет выросла на удивление другой. Она была феминисткой и социалисткой, живо интересовалась джазовой музыкой, кубизмом в живописи, свободным стихом. Старшую сестру раздражали радикальные взгляды Маргарет, она считала, что та позорит семью. Маргарет же, напротив, полагала, что сестра с ее верой в догмы безнадежно глупа, но в глубине души очень жалела об утерянной близости. Она лишилась настоящего друга. У нее практически вообще не было друзей.

Перси стукнуло четырнадцать. Понятное дело, его еще мало заботили радикальные идеи, однако мальчишка был озорным от природы и явно симпатизировал мятежным настроениям Маргарет. Брату и сестре, обоим, приходилось терпеть выходки тирана-отца, и между ними установились особые теплые отношения взаимовыручки и поддержки. Маргарет его очень любила.

Наконец из дома вышли отец с матерью. На отце галстук, который ему ужасно не идет — апельсиновый с зеленым. Его, видно, купила мама, сам отец в этом ровно ничего не смыслит. У мамы рыжие волосы, глаза цвета морской волны и бледно-кремовая кожа. Конечно, ей идеально подходит оранжевое с зеленым. Другое дело, отец. У него черные с проседью волосы и красноватый цвет лица, на нем такой галстук выглядит нелепо, как бросающийся в глаза знак дорожной опасности.

Элизабет похожа на отца, у нее темные волосы и неправильные черты лица. А Маргарет вся в мать, ей пошел бы шелковый шарфик той же расцветки, что отцовский галстук. Что касается Перси, то он растет и меняется так быстро, что пока трудно сказать, в кого он точно пошел.

Они пошли вниз по длинной дороге к маленькой деревне за оградой. На мили вокруг отец владел здесь пахотными землями и домами. Такое богатство он нажил отнюдь не своим трудом, ему просто повезло. Несколько брачных союзов в начале девятнадцатого столетия соединили три наиболее влиятельные семьи землевладельцев графства, в результате из поколения в поколение, по сути, нетронутым, передавалось огромное поместье.

Они вступили на деревенскую улицу, пересекли зеленую лужайку и подошли к небольшой церквушке из серого камня, где присоединились к процессии прихожан: впереди отец с матерью, за ними Маргарет с Элизабет, Перси замыкает шествие. Простые деревенские жители почтительно кланялись, крестясь, когда Оксенфорды пробирались в церкви меж рядов к фамильной скамье. Фермеры, которые буквально все арендовали землю у отца, вежливо склоняли головы, и представители так называемого среднего класса — доктор Рован, полковник Смайт и сэр Альфред — в знак приветствия уважительно кивали. Этот смешной феодальный ритуал каждый раз заставлял Маргарет чувствовать себя неловко. Ведь люди равны перед Богом, так? Ей хотелось громко крикнуть, чтобы все услышали: «Мой отец ничем не лучше вас, наоборот, он хуже, хуже многих!» Что ж, однажды, возможно, ей хватит на это смелости. Если она допустит сейчас такую выходку в церкви, ой, может быть, и не придется возвращаться домой. Маргарет очень боялась отца.

Прихожане провожали Оксенфордов взглядами, пока те не добрались наконец до своей скамьи. И тут, как раз в самый неподходящий момент, Перси довольно громко прошептал:

— Пап, а у тебя хороший галстук.

Маргарет тихо хихикнула, с трудом сдерживая хохот. Они с братом быстро сели и, притворившись, что усердно молятся, опустили вниз лица. Их обоих разбирал смех. И у Маргарет улучшилось настроение.

Викарий читал проповедь о блудном сыне. Она подумала, что старый осел вполне мог бы выбрать в этот день что-нибудь подходящее, ведь у всех на уме только одно: предстоящая неизбежная война. Премьер-министр предъявил Гитлеру ультиматум, который тот проигнорировал, поэтому объявления войны ждали в любой момент. Маргарет страшилась войны. Парень, которого она любила, погиб во время Гражданской войны в Испании. Это случилось больше года назад, но боль не прошла, и по ночам она иногда плакала. Лично для нее война означала, что тысячам других девушек придется пережить то же самое, что недавно выпало ей. Эта мысль не давала покоя.

Хотя, с другой стороны, она даже хотела этой войны. Вот уже несколько лет Маргарет испытывала стыд за трусливую политику своей страны во время испанских событий. Британия оставалась в стороне и спокойно смотрела, как хунта, при поддержке Гитлера и Муссолини, свергает законно избранное правительство социалистов. Сотни молодых людей, юных идеалистов со всей Европы, отправились тогда в Испанию сражаться за демократию. Однако им не хватало оружия, а многие правительства, которые так кичились своей демократией, помочь отказались. И вот юные мальчики погибли, а у людей, подобных Маргарет, на душе остались лишь злоба, стыд, ощущение своей беспомощности. Если Британия открыто выступит сейчас против нацистов, она снова сможет гордиться своей родиной.

Существовала еще одна причина, по которой ее сердце учащенно билось в ожидании предстоящей войны. Война, несомненно, положит конец ее нудной ужасной жизни с родителями, жизни, которая так ей опостылела. Надоело, наскучило существование, точно в скорлупе, вдалеке от жизненных проблем, все эти нескончаемые средневековые ритуалы. Ей хочется убежать туда, где можно дышать полной грудью, зажить собственной жизнью, но это, кажется, нереально: она еще не достигла совершеннолетия, у нее нет своих денег, кроме того, ее не обучили никакому ремеслу, поэтому вполне можно остаться без работы. Но, если начнется война, все будет, конечно, совершенно иначе.

Маргарет с восхищением читала о том, как в прошлую мировую войну женщины сразу надели брюки, засучили рукава и пошли работать на фабрики вместо мужчин. Сейчас женщины служат и в армии, и в ВМС, и в военно-воздушном флоте. Маргарет мечтала о том, как она вступит в ряды Местной обороны, где будут в основном женщины. Кое-что она все же умела, например, водить машину. Отцовский шофер Дигби научил ее водить «роллс-ройс», а Ян, тот парень, что погиб, частенько разрешал ей садиться за руль своего мотоцикла. При необходимости она даже могла управлять моторной лодкой, потому что у отца в Ницце была маленькая яхта. Наверняка подразделениям Местной обороны потребуются водители санитарных машин и посыльные. Маргарет уже воображала, как она в форме и каске мчится на мотоцикле, на плече сумка со срочными донесениями из зоны боевых действий, в нагрудном кармане мундира цвета хаки фотография Яна. Она всем покажет, на что годится, лишь бы только ей предоставили шанс.

Позднее они узнали, что война действительно началась в момент чтения церковной проповеди. Более того, когда служба была в полном разгаре, завыла сирена воздушной тревоги, но в глухой деревеньке об этом еще, конечно, не знали, к тому же тревога оказалась ложной. Таким образом, семейство Оксенфордов возвращалось из церкви, абсолютно не подозревая, что страна уже находится в состоянии войны с Германией.

Перси намеревался взять ружье и отправиться за кроликами. Все в семье умели стрелять и обожали охоту, это было их любимое занятие. Однако отец не дал своего разрешения — по воскресеньям полагалось ходить в церковь, а не охотиться. Перси выглядел явно разочарованным, но пришлось подчиниться. Озорство — озорством, но мальчик был еще слишком мал, чтобы открыто сопротивляться отцу.

Маргарет любила своего брата-проказника. В ее серой обыденной жизни он казался единственным лучом света, веселым солнечным зайчиком. Маргарет даже завидовала, что он может вот так просто и безбоязненно дразнить отца, втихую смеяться над ним, у нее бы точно не вышло.

Дома они, к своему удивлению, застали молодую горничную с босыми ногами, поливающую цветы в холле. Отец так опешил, что сразу и не узнал ее.

— Кто вы такая? — спросил он резко.

Ему ответила мать, спокойным протяжным голосом, на американский манер:

— Девушку зовут Дженкинс, на этой неделе она приступила к работе в нашем доме.

Горничная присела в поклоне. Отца это не остановило:

— Черт побери, а где ее туфли?

На девичьем лице промелькнуло сначала удивление, затем, как будто о чем-то догадываясь, Дженкинс укоризненно посмотрела на Перси.

— Пожалуйста, Ваша светлость, не ругайте меня, это все лорд Айли (такой титул носил Перси). Он сказал, что по воскресеньям все слуги в доме почтительно снимают обувь и ходят босиком.

Мать лишь вздохнула, а отец что-то недовольно проворчал. Маргарет не удержалась и захихикала. Она знала любимый трюк Перси — рассказывать новым слугам о строгих правилах поведения в имении, которые он сам и придумывал. С каменным лицом Перси сообщал о самых нелепых вещах, причем люди всему верили, ибо у Оксенфордов была слава довольно странного семейства.

Маргарет часто смеялась над проделками брата, но сейчас ей было жаль бедную девушку, которая выглядела действительно глупо, стоя босиком в холле и переминаясь с ноги на ногу.

— Пойдите наденьте туфли, — сказала мать.

— И никогда не верьте лорду Айли, — добавила Маргарет.

Они сняли шляпы и прошли в дом. Маргарет поймала брата, ухватила за чуб, прошипела, как змея, в самое ухо:

— Как ты можешь так поступать, негодный мальчишка!

Перси только ухмыльнулся, он был неисправим. Однажды проказник сказал викарию, что ночью отец внезапно умер от сердечного приступа. Вся деревня тут же облачилась в траур, прежде чем выяснили, что маленький лорд опять пошутил.

Отец включил радиоприемник. Именно тогда они впервые и услышали новость: Великобритания объявила войну Германии.

Маргарет почувствовала в душе радостное возбуждение, какой-то азарт. Внутри все замерло: так бывает, когда мчишься на большой скорости в автомобиле или взбираешься высоко на дерево. Так. Период мучений и ожиданий кончился. Впереди боль, горе, трагедии, утраты, но этого не избежать. Перед тобой враг, ты идешь с ним сражаться, и никто не застрахован от смерти. От этой мысли часто билось сердце. Теперь начнется иная жизнь. Не будет места старым предрассудкам и условностям, женщины станут сражаться наравне с мужчинами, классовые барьеры рухнут, нация объединится в общей борьбе. Она уже ощущала вокруг сладкий воздух свободы. Впереди жестокие схватки с фашистами, с теми, кто убил несчастного Яна и тысячи других прекрасных молодых парней. Маргарет никогда не считала себя способной на месть, но, когда она думала о нацистах, внутри закипал злобный мстительный огонек. Это незнакомое чувство захватывало и пугало.

Отец ужасно рассердился. Он и так был тучным, краснолицым, а уж когда выходил из себя, то казалось, что он вот-вот лопнет, словно надутый шар.

— Будь проклят этот Чемберлен! Где могли найти такого идиота?

— Олджернон, пожалуйста… — мать знала, что сейчас он начнет ругаться.

Отец был одним из основателей Британского союза фашистов. Тогда, раньше, он был другим человеком: не только моложе, но и стройнее, красивее, менее раздражительным. Легко сходился с людьми и без труда завоевывал их симпатии. Отец написал трактат, который вызвал целую дискуссию. Называлась книга «Люди с нечистой кровью: угроза расового загрязнения». В ней он отстаивал идею о том, что цивилизация постепенно деградирует с тех пор, как произошло смешение арийцев с евреями, азиатами, выходцами с Востока и даже неграми. Он вел переписку с Адольфом Гитлером, которого считал самым выдающимся государственным деятелем со времен великого Наполеона. На уик-энд в доме Оксенфордов устраивались грандиозные вечера с участием политиков, приглашались иностранные гости, а однажды их дом почтил своим присутствием сам король. До поздней ночи велись долгие разговоры и дискуссии, дворецкий то и дело спускался в подвал за бренди, в холле зевали лакеи. В годы депрессии отец ждал, что страна вот-вот призовет его в этот трудный час, и он займет пост премьер-министра, возглавив правительство национального обновления. Но шли годы, а его ожидания оставались тщетными. Вечера в конце недели устраивались все реже, с каждым разом приходило меньше народу. Самые видные гости старались не связывать себя открыто с союзом фашистов и его одиозными лидерами. Отец постепенно превратился в озлобленного, разочарованного человека. Куда-то ушли его обаяние и уверенность в себе. От его привлекательности не осталось и следа — только обида, скука и выпивка. Что касается интеллекта отца, то его, вероятно, никогда и не было. Маргарет прочла пресловутый трактат и поразилась: идеи в нем были не только неправильные, а просто абсурдные.

В последнее время политическое кредо отца выражалось в одной навязчивой идее. Он считал, что Британия и Германия должны объединиться против Советского Союза. Об этом он изредка писал в журналах и газетах, эту же мысль отстаивал, когда его приглашали выступить в университетах или поучаствовать в политических дискуссиях. Отец с маниакальной настойчивостью отстаивал свои взгляды, но развитие событий в Европе доказывало их полную абсурдность. С объявлением Великобританией войны нацистской Германии его надежды окончательна рухнули. Маргарет было даже чуть жаль своего внезапно постаревшего отца, хотя ее обуревало море других чувств.

— Англичане и немцы просто сотрут друг друга с лица земли, и в Европе будут господствовать коммунисты с атеистами! — взорвался отец.

Упоминание об атеистах напомнило Маргарет о ненавистных церковных проповедях, и она не удержалась.

— А мне все равно, я тоже атеистка.

— Не шути так, детка, ты ведь принадлежишь к англиканской церкви, — ответила мать.

Маргарет только рассмеялась. Ее сестра Элизабет стояла, будто в шоке, казалось, что она вот-вот заплачет.

— Как ты можешь смеяться в такой момент. Это же трагедия!

Элизабет восхищалась нацистами. Она хорошо знала немецкий (впрочем, как и Маргарет) благодаря немецкой гувернантке, которая прожила в их доме дольше других. Элизабет несколько раз была в Берлине, дважды присутствовала на обедах с самим фюрером. Маргарет подозревала, что нацистам очень нравится бахвалиться перед настоящей английской аристократкой.

Маргарет резко повернулась к сестре.

— Ничего, сейчас мы выступим против этих наглецов.

— Они не наглецы. — Элизабет задыхалась от возмущения. — Это гордые сильные люди, между прочим, одной с нами крови. Война с ними — большая ошибка, трагедия. Отец прав: белые истребят друг друга, и править бал будут разные ублюдки и евреи.

Маргарет не могла больше слушать такую чепуху.

— Что ты, собственно, имеешь против евреев?

В разговор вступил отец. Он важно поднял вверх указательный палец.

— Против евреев никто ничего не имеет. Однако они должны знать свое место.

— Это значит, что их нужно давить, — так, кажется, следует из вашей нацистской теории?

Маргарет хотела было добавить «мерзкой теории», но вовремя опомнилась — так разговаривать с отцом было довольно опасно.

— А по твоей большевистской схеме евреи превыше всего! — вспылила Элизабет.

— Ошибаешься, я не большевичка, а социалистка.

Перси, ловко имитируя голос матери, решил вставить свое слово.

— Не шути так, детка, ты ведь посещаешь англиканскую церковь.

Маргарет не могла не рассмеяться. Ее смех полностью вывел сестру из себя.

— Теперь понятно, — прошипела она зло, — ты хочешь разрушить все красивое и благородное в мире, а потом дьявольски хохотать на пепелище вместе со своими коммунистами.

На подобную чушь вообще не стоило отвечать, но Маргарет решила довести разговор до конца. Она обернулась к отцу.

— Что ж, я согласна с тобой, по крайней мере, в оценке премьер-министра Чемберлена. Он только ослабил нашу позицию, позволив фашистам захватить Испанию. Теперь мы имеем врага и на западе, и на востоке.

— Чемберлен никак не связан с этой испанской историей. Британия заключила пакт о ненападении с Германией, Италией и Францией. Англичане лишь сдержали слово.

Такие утверждения были сплошным лицемерием, и отец знал это. Маргарет вспыхнула от негодования.

— Да, мы держали слово, а итальянцы и немцы плевали на свои обещания. В результате у испанских фашистов было полно оружия, а у республиканцев… только гробы.

В разговоре возникла пауза. Неловкое молчание прервала мать.

— Видишь ли, дочка, я искренне сожалею в том, что бедный Ян погиб, но он действительно оказывал на тебя плохое влияние.

После этих слов Маргарет захотелось расплакаться. Ян Рочдейл был ее самым лучшим воспоминанием в жизни. Горечь от его утраты мучила ее до сих пор. Многие годы она общалась на балах и вечеринках с недалекими респектабельными кавалерами одного с ней круга, у этих ребят в голове не было ничего, кроме охоты и попоек, она уже отчаялась встретить своего ровесника, который бы ее по-настоящему заинтересовал. Ян быстро вошел в ее жизнь, наполнил ее смыслом, после его гибели жизнь показалась ей бессмысленной.

Он учился в Оксфорде, на последнем курсе. Маргарет и сама хотела бы поступить в университет, но с домашним образованием у нее не было никаких шансов, а в школу она не ходила. Однако Маргарет читала, и читала много. А что ей было еще делать? Ян был так похож на нее. Они могли часами разговаривать. Впервые она встретила человека, который мог ей все просто и доходчиво объяснить, причем без всякой снисходительности. У него был светлый ум, она таких еще не встречала. Он умел вести беседу, терпеливо излагал мысль и был абсолютно лишен того снобизма, который так присущ многим интеллектуалам. Если он вдруг чего-то не знал, то прямо признавался в этом. Маргарет влюбилась в него с первого дня знакомства.

Долгое время она не понимала, что это любовь. Но однажды он сам признался ей. Юноша робко топтался на месте, испытывая смущение, непривычно не мог найти нужных слов. Потом наконец произнес:

— Знаешь, я боюсь испортить наши отношения, но, по-моему, я влюбился в тебя.

И только тогда, неожиданно для себя, Маргарет поняла, что тоже любит его.

Ян изменил ее жизнь: она как бы переехала в другую страну, где все иначе — люди, погода, пейзаж, одежда, еда. И все ей нравилось. Даже тяготы совместной жизни с родителями уже не казались такими ужасными.

Потом он вступил в интернациональную бригаду и отправился в Испанию воевать на стороне законного республиканского правительства против мятежников, но и тогда, в разлуке, продолжал согревать ее жизнь. Она гордилась Яном, потому что в далекой Испании он отстаивал свои убеждения и был готов отдать жизнь за то, во что безгранично верил. Иногда он писал ей письма, а однажды она получила целое стихотворение. И вдруг пришло извещение, что он убит, разорван на куски прямым попаданием снаряда. В этот момент Маргарет осознала, что все кончено.

— Ты говоришь, плохое влияние? — Они пытались не сорваться на крик. — Да, ты права. Он научил меня подвергать сомнению любые догмы, не верить лжи, ненавидеть невежество, презирать лицемерие. И теперь я смотрю на мир открытыми глазами, не гожусь для вашего «цивилизованного» общества.

Отец, мать и Элизабет заговорили одновременно, но тут же замолчали, не сумев перекричать друг друга. Поэтому, когда вдруг заговорил Перси, его голос прозвучал в полной тишине.

— Кстати, продолжая тему насчет евреев. Я тут нашел любопытное фото в подвале, в одном из старых американских чемоданов, еще из Стэмфорда. (Стэмфорд, в штате Кентукки, был городом, где жила семья матери.) — Перси вынул из кармана рубашки старую выцветшую фотографию. — У меня есть прабабушка под именем Рут Гленкарри, правда?

— Да, — ответила мать, — она была матерью моей мамы. А что, мой дорогой, что ты там нашел?

Перси передал фотографию отцу, остальные сгрудились вокруг, чтобы лучше рассмотреть снимок.

Оксенфорды увидели улицу типичного американского города, может быть, даже Нью-Йорка, лет семьдесят назад. На переднем плане, мужчина, явно еврей, с черной бородой, одет в грубую рабочую одежду, на голове шляпа. Рядом ручная тележка, на ней что-то похожее на шлифовальный круг. Внизу отчетливая надпись: «Рубен Фишбейн — уличный точильщик». Около мужчины стоит девочка, на вид лет десяти, в поношенном летнем платьице и тяжелых башмаках.

— Что это такое, Перси? — строго спросил отец. — Кто эти несчастные?

— Переверни картинку.

Отец перевернул фотографию. На обратной стороне было написано: «Рути Гленкарри, урожденная Фишбейн, 10 лет».

Маргарет взглянула на отца. В его глазах застыли потрясение и ужас.

— Любопытно, мамин дедушка женился на дочери бродячего еврея, который точил ножи, но, говорят, в Америке на это не обращают внимания, — задумчиво произнес Перси.

— Нет, это невозможно! — начал отец, однако его голос прозвучал как-то неестественно, слабо, неуверенно. Маргарет догадалась, что отец полон сомнений и отнюдь не исключает подобного варианта. А Перси не умолкал:

— Так вот, еврейская кровь по женской линии, от матери моей бабки — получается, что я тоже еврей.

Отец совершенно побелел. Мать тщетно пытается что-то вспомнить, может, пытается восстановить в памяти генеалогическое дерево.

Перси решил нанести последний удар.

— Я очень надеюсь, что немцы не победят в этой войне. В противном случае, мне нельзя будет посещать кинотеатры для «чистых арийцев», а маме придется пришить желтые шестиконечные звезды на все свои платья.

Брат так складно излагал свою версию происхождения семьи, что в Маргарет проснулось подозрение. Внимательно разглядывая надпись, сделанную на обороте, она внезапно догадалась. Вот озорник, но какой мастер.

— Перси. Это же твой почерк.

— Нет, не мой!

Однако теперь уже все видели, что почерк его. Маргарет весело захохотала. Все ясно. Перси где-то раздобыл старую фотографию маленькой еврейской девочки и ловко придумал надпись, чтобы проучить отца. Папа тут же попался на удочку, да и неудивительно: для расиста просто кошмар обнаружить, что у тебя самого нечистая кровь. Ну и поделом ему.

— Чушь! — воскликнул отец, бросив фотографию на стол.

— Перси, ты все-таки хоть иногда думай… — сурово закончила мама.

Возможно, мальчику досталось бы гораздо больше, но в эту минуту дверь распахнулась и Бейтс, дворецкий, раздраженным голосом объявил:

— Госпожа, кушать подано.

Они покинули гостиную, прошли через холл, вошли в столовую. Маргарет знала все наперед. Сейчас подадут жареную говядину, как всегда по воскресеньям. А мама станет есть только салат, она воздерживается от горячей пищи, считая, что при сильном подогреве продукты теряют свои питательные свойства.

Отец прочел молитву, и они сели за стол. Бейтс подал для мамы копченую горбушу. По ее теории, копчености, консервы и маринованные продукты есть не возбраняется.

— В принципе, нам остается лишь одно, — продолжила разговор мать, накалывая на вилку кусочек рыбы. Она произнесла эти слова абсолютно непринужденно, как что-то само собой разумеющееся. — Мы должны уехать и пожить в Америке, пока эта глупая война не кончится.

За столом воцарилось молчание. Все осмысливали сказанное.

Придя в себя, Маргарет выпалила:

— Нет!

— Так, довольно. На сегодня хватит пустых ссор. Давайте хоть пообедаем в мире и согласии.

— Нет! — повторила Маргарет. Она была буквально вне себя от бешенства, с трудом могла говорить. — Вы… вы не можете, не имеете права, это же… — Ей хотелось ругаться последними словами, обвинить родителей в трусости и измене, бросить вызов, выразить свое презрение, но от волнения она почти задыхалась, поэтому смогла только крикнуть: — Это нечестно!

Даже двух коротких слон оказалось достаточно. Отец мгновенно отреагировал:

— Если ты не можешь сдержать свой язык, лучше оставь нас, выйди из-за стола.

Маргарет закрыла рот салфеткой, чтобы сдержать рыдания. Она отодвинула стул, встала и выбежала из комнаты.

Наверняка все не случайно, они уже несколько месяцев готовились к такому варианту.

После обеда Перси прошел в комнату Маргарет, рассказал ей детали. Дом наглухо закроют, на мебель наденут чехлы, слуг уволят. Имение оставят на управляющего, который будет собирать ренту. Деньги положат на специальный счет в банке, их просто нельзя послать в Америку из-за строгих правил по переводу валюты, действующих в военное время. Лошадей продадут, одеяла скрутят и пересыпят нафталином, серебро запрут подальше.

Элизабет, Маргарет и Перси возьмут с собой в дорогу только по одному чемодану, остальные вещи отправят малой скоростью морем. Папа уже купил билеты на клипер компании «Пан Ам», который вылетает в Штаты в среду.

Перси не находил себе места от возбуждения. Он уже пару раз летал на самолете, но тут клипер, совсем другое дело. Это огромный фешенебельный авиалайнер, сегодня же давно звонил бы в Военное министерство и требовал, чтобы ему поручили какое-нибудь ответственное дело. Сейчас у него буквально разрывается сердце.

— А кто подумает о моем сердце?

— Не сравнивай себя с ним. Молодая, вся жизнь впереди… А для него это крушение всех надежд.

— Я не виновата, что он фашист, — глухо заметила Маргарет.

Мать встала.

— Я думала, ты будешь добрее, — произнесла она тихо и вышла из комнаты.

Маргарет вздохнула. Мама красивая женщина, но странная и пассивная. Она родилась в богатой семье, с детства у нее был довольно сильный характер. Ее странности — результат того, что врожденная сильная натура, не получившая образования, не нашла достойного применения. Она могла бы многого добиться в жизни, но ей досталась лишь роль безропотной жены аристократа. И вот сильная по натуре женщина полностью зависит от мужа, вынуждена подчиняться во всем. Что делать в такой ситуации, если нельзя открыто перечить мужу? Один из способов, чтобы тебе совсем не сели на голову, — притворяться, что не понимаешь его, надеть маску пассивной женщины. Маргарет любила свою мать, нежно относилась к ее «странностям», но уже давно поняла, что сама она другая, и решила, что пойдет иной дорогой, несмотря на внешнее сходство. Если ей не дадут получить образование в стенах учебного заведения, она будет учиться самостоятельно. Лучше остаться старой девой, чем выйти замуж за какого-нибудь мерзкого типа, который думает, что вправе помыкать тобой и относиться к тебе, как к прислуге. Впрочем, иногда ей так хотелось быть ближе к матери. Было бы так хорошо поверять ей свои мысли и чувства, получать поддержку и совет. Они смогли бы вместе самоутверждаться, противостоять так называемому «высшему свету», где их воспринимают просто как красивый орнамент, что-то вроде безделушек. Однако мать, видно, давно смирилась и теперь хотела того же безропотного послушания от дочери. Тут она просчиталась. Маргарет им не дастся ни за что. Но что ей делать?

Весь понедельник она не притрагивалась к еде. Есть не хотелось. Она только все время пила чай, пока слуги в спешке сновали по дому в преддверии скорого отъезда хозяев. Во вторник, когда мать наконец поняла, что Маргарет и не думает собираться, она приказала новой служанке, Дженкинс, упаковать чемодан дочери. Разумеется, Дженкинс даже не знала, что складывать, поэтому Маргарет пришлось ей помогать. Таким образом, в итоге матери все же удалось добиться своего, ей вообще частенько это удавалось.

Маргарет разговорилась с девушкой.

— Да, не повезло тебе, только неделю как приступила к работе, а уже лишаешься ее.

— Ничего, барышня, сейчас недостатка в работе не будет. Мой отец говорит, что во время войны нет безработицы.

— И что же ты станешь делать, пойдешь на фабрику?

— Нет, собираюсь поступить на военную службу. По радио передали, что вчера уже семнадцать тысяч женщин вступили в ряды Местной обороны. По всей стране в городах у муниципалитетов огромные очереди. Я видела фотографии в газетах.

— Счастливая, — произнесла Маргарет с грустью. — А я вот тоже буду стоять в очереди, но только у трапа самолета, вылетающего в Соединенные Штаты.

— Вы выполняете волю барона.

— Ладно. Скажи лучше, что твой отец говорит насчет твоего вступления в армию?

— Ничего. Я ему и рассказывать не буду, вступлю, и дело с концом.

— А что, если он придет и заберет тебя?

— Он не имеет такого права. Мне восемнадцать, сама могу отвечать за себя. В этом возрасте любое решение за мной, родители тут ни при чем.

— Ты уверена? — Маргарет раскрыла глаза от удивления.

— Конечно. Все это знают.

— Я не знала, честное слово.

Дженкинс вынесла ее чемодан в холл. Рано утром в среду они уедут. При виде выстроенных в ряд чемоданов Маргарет осознала, что ей, возможно, суждено просидеть всю войну в штате Кентукки, если она по-прежнему будет только страдать. Нет, несмотря на просьбу матери не поднимать шум, придется все-таки пойти на прямой разговор с отцом.

От этой мысли у нее опять задрожали руки. Она вернулась в свою комнату, чтобы успокоиться и как следует подготовиться к трудной беседе. Самое главное — сохранять спокойствие. Слезами от него ничего не добиться, криком — тем более, он только поиздевается над ней. Она должна занять разумную позицию — не девочки, а взрослого человека, способного отвечать за свои слова и поступки. Спорить тоже особо не стоит. Он лишь разозлится донельзя, а она испугается и не сможет довести разговор до конца.

Итак, с чего начать? Наверное, с того, что решается ее судьба. Ну и что? Ерунда. Он просто ответит, что как отец несет за нее ответственность, поэтому ему и решать.

А может, подойти и тихо спросить:

— Папа, я могу поговорить с тобой насчет поездки в Америку?

— Нечего обсуждать. Все решено. — Скорее всего, он ответит именно так.

Нет, нужно подойти тонко, чтобы он не мог сразу отказать. Например, вот так:

— Можно тебя спросить о чем-то? — Он будет вынужден ответить «да».

Ладно. А потом? Как подойти к главному, не вызвав у него приступа бешенства? Что, если спросить:

— Ты был в армии в прошлую войну, не так ли?

Она знала, что отец пробыл какое-то время во Франции. Затем она спросит:

— А мама? Она тоже помогала? — Ответ на этот вопрос Маргарет тоже знала. Во время войны мать вызвалась быть медсестрой. Она работала в клинике в Лондоне, выхаживала раненых американских офицеров. И только потом она скажет: — Вот видишь, вы оба служили своей Отчизне. Уверена, ты поймешь, почему сейчас я хочу поступить так же. — Определенно, здесь уже никто ничего не возразит, даже отец.

Если только он даст принципиальное согласие, о деталях можно будет договориться. До вступления в армию, а это вопрос дней, она могла бы пожить у родственников. В конце концов, ей девятнадцать. Многие девушки в ее возрасте уже шесть лет работают полный рабочий день. По закону она может выйти замуж, водить машину, ее даже можно посадить за решетку. Почему же она недостаточно взрослая, чтобы остаться одной в Англии?

Все. Вот так и надо построить разговор. Теперь потребуется лишь смелость. Отец наверняка сейчас в своем кабинете — заперся с управляющим, дает последние инструкции. Маргарет вышла из комнаты. В коридоре ей вдруг стало страшно, ноги просто подкашивались. Что будет? Отец терпеть не мог, когда ему перечили. В ярости он ужасен, способен на многое. Она прекрасно помнила, как, когда ей было одиннадцать лет, он заставил ее весь день простоять в углу кабинета лишь за то, что, как ему показалось, она была недостаточно приветлива с кем-то из гостей. В семь лет, еще ребенком, она один раз написала в постель, и он забрал у нее игрушечного мишку. А однажды дошел до того, что выбросил за шкирку из окна ее любимого кота. Какое наказание последует сейчас, когда она сообщит ему, что хочет остаться в Англии и сражаться с нацистами?

Маргарет заставила себя спуститься вниз по ступенькам, но у дверей его кабинета ею снова овладел страх. Она живо представила, как он злится — лицо краснеет, глаза становятся круглыми, и он весь трясется… Маргарет попыталась успокоиться. Чего, собственно, бояться? Теперь ему ее не унизить, не победить, лишив любимой игрушки. И все же у него достаточно способов заставить ее пожалеть, что она восстала против него.

Она стояла у самой двери, так и не решаясь взяться за ручку. Рядом, в холле, суетилась их экономка в черном шелковом платье. Миссис Аллен была довольно строга со служанками, но всегда добра к детям и не раз спасала их от родительского гнева. Она привязалась к Оксенфордам и сейчас очень переживала, что они уезжают. С их отъездом и для нее самой кончалась привычная жизнь. Миссис Аллен улыбнулась Маргарет, хотя глаза ее были полны слез.

Именно тогда, в момент, когда Маргарет смотрела на экономку, в ее голове неожиданно родилась идея не просить, не умолять, а бежать из родительского дома. Конечно, как же она раньше не додумалась? Она одолжит у миссис Аллен денег, не мешкая выскочит из дому, чтобы успеть на лондонский поезд, отправляющийся без пяти пять, проведет ночь у кузины Кэтрин и буквально на следующее утро вступит в отряд Местной обороны. Когда отец узнает, будет уже слишком поздно, он не сможет догнать ее.

План настолько простой и дерзкий, что с трудом верилось в его успешное осуществление. Но времени особенно раздумывать нет, надо решаться — сейчас или никогда.

— Миссис Аллен, простите, не могли бы вы одолжить мне немного денег? Я должна сделать кое-какие покупки перед дорогой, а отца беспокоить не хочется, он и так занят.

Добрая экономка ни на секунду не засомневалась.

— Конечно, барышня, сколько вам нужно?

Маргарет понятия не имела, сколько стоит доехать до Лондона, ей никогда не приходилось самой покупать билеты. Почти наугад она ответила:

— Думаю, фунта хватит.

Внутри все ныло и болело, ее мучили дурные предчувствия.

Миссис Аллен вынула из кошелька две бумажные банкноты по десять шиллингов каждая. Если бы девушка попросила, она без колебаний дала бы больше, может быть, все, что у нее было.

Дрожащей рукой Маргарет взяла деньги. Полдела сделано, вот он, билет к свободе, подумала она и почему-то испугалась. Но одновременно с испугом в сердце зажегся огонек надежды.

Миссис Аллен, убежденная в том, что молодая барыня просто расстраивается из-за предстоящего отъезда в чужую страну, с чувством сжала ей руку.

— Печальный день, леди Маргарет, печальный для всех нас. — Качая седой головой и на ходу смахивая слезы, экономка скрылась в дальних комнатах.

Маргарет нервно огляделась вокруг. Поблизости вроде никого. Сердце трепетало, как у пойманной птички, стало трудно дышать. Она знала, что находится сейчас на грани нервного срыва и медлить нельзя, поэтому быстро схватила с вешалки куртку, набросила на себя… Зажав в кулаке деньги, вышла из дома.

Маргарет удалялась по дороге все дальше. Станция в соседней деревне, примерно в двух милях. При каждом шаге ей казалось, что она слышит шум мотора «роллс-ройса» отца. Но откуда он знает, что она здесь? Маловероятно, что кто-нибудь быстро обнаружит ее отсутствие, по крайней мере, до обеда. Даже если это произойдет, подумают, что она пошла за покупками, и миссис Аллен подтвердит. Тем не менее, Маргарет ужасно боялась, что ее поймают.

Однако страхи оказались напрасными. Она благополучно добралась до станции задолго до прибытия поезда, купила билет — благо денег было даже больше, чем нужно — и присела в дамском зале ожидания, наблюдая за стрелками больших часов на стене.

Поезд опаздывал.

Стрелки показали без пяти пять, затем пять ровно, пять минут шестого… К этому времени Маргарет была уже настолько напугана, что всерьез подумывала, не бросить ли ей эту затею и не вернуться ли домой пока не поздно.

Поезд подошел в четырнадцать минут шестого, отец так и не появился.

Когда она садилась в поезд, казалось, душа ушла в пятки.

В вагоне она встала у окна, внимательно наблюдая за перроном, ожидая, что вот-вот в последнюю секунду из-за стоек контрольного барьера покажется отец и силой вернет ее домой.

Наконец поезд тронулся.

Она с трудом верила, что ей удалось ускользнуть.

Поезд набирал скорость. Неужели все? Неужели мучениям конец? Настроение чуть поднялось, стало легче дышать. Еще несколько секунд, и станция скрылась из виду. Маргарет проводила взглядом оставшуюся позади деревню, сердце затрепетало от счастья. Удалось! Теперь действительно все.

Непонятно почему, напала какая-то слабость, ноги сами сгибались в коленках. Она огляделась, нет ли где свободного места, и только тут поняла, что поезд забит до отказа. Сесть негде, даже в вагоне первого класса все места заняты, рядом у дверей на полу примостились солдаты. Она осталась стоять около окна.

Эйфория не исчезала, хотя, если разобраться, поездка была кошмарной. На каждой станции в вагоны набивался народ. К Ридингу поезд подошел с трехчасовым опозданием. Лампочки внутри не горели из-за светомаскировки, так что с наступлением сумерек в вагонах царила полнейшая темнота, которую изредка прорезал огонек фонарика патрульных, когда они неспешно ходили по поезду меж сидящих и лежащих на полу пассажиров. Маргарет устала стоять и тоже села на пол. Ей теперь все было безразлично. Плевать, что одежда испачкается и помнется, завтра она уже наденет военную форму. Теперь нет места условностям, жизнь стала другой, потому что идет война.

Маргарет вдруг подумала, что отец мог уже узнать о ее исчезновении, и выяснил, что она села в этот поезд, помчался вдогонку на машине, чтобы перехватить ее на Пэддингтонском вокзале. Такой сценарий маловероятен, но возможен, поэтому, когда поезд медленно подходил к перрону, ее снова обуял страх.

К счастью, опасения оказались напрасными. Когда она вышла на платформу, страх сменился радостным волнением: отца нигде не было видно. В конечном счете, не такой уж он и всемогущий! Ей опять повезло: в кромешной темноте вокзала удалось-таки взять такси. Шофер включил боковые фары, и они кое-как добрались до Бейсуотера, а там, осветив фонариком табличку с номером, он высадил ее прямо напротив дома, где находилась квартира Кэтрин.

Все окна были плотно затянуты темными шторами, нигде ни малейшего просвета, только слабое светлое пятно чуть заметно в подъезде. Швейцар давно ушел спать, уже почти полночь, но Маргарет хорошо ориентировалась, она прекрасно знала дорогу к кузине. Поднявшись по лестнице, Маргарет позвонила в знакомую дверь.

Никакого ответа.

Хорошее настроение мигом улетучилось.

Она позвонила еще раз, уже зная, что это бессмысленно: квартира маленькая, звонок слышно отлично. Очевидно, Кэтрин нет дома.

Что же, удивляться нечему. Кэтрин вообще-то живет с родителями в графстве Кент, а здесь у нее лишь временное пристанище. Теперь, с объявлением войны, жизнь в Лондоне изменилась, не будет ни вечеринок, ни балов, поэтому Кэтрин нечего больше делать в городе. Маргарет следовало сообразить это раньше.

Такой поворот дела не слишком ее расстроил, но все же она была разочарована. Ей хотелось посидеть с Кэтрин, выпить по чашке какао, обсудить с ней все детали своей грандиозной затеи. Ладно, это может и подождать. Главный вопрос — что делать сейчас. Конечно, в городе есть и другие родственники, но, если она пойдет к ним, они тут же сообщат об этом по телефону отцу. Кузина, правда, тоже не ахти какой конспиратор, но ей, по крайней мере, она могла доверять.

И тут ее осенило: у тетушки Марты нет телефона.

Вообще-то, Марта ей никакая не тетя, двоюродная бабушка, капризная старая дева лет семидесяти. Живет не меньше чем в миле отсюда. Сейчас она, разумеется, храпит в свое удовольствие, и можно представить, что произойдет, если кто-нибудь осмелится разбудить ее, но ничего не поделаешь. В конце концов, самое ценное в этом варианте то, что тетя не сможет известить отца о местонахождении дочери.

Она спустилась по лестнице вниз, вышла на улицу и снова оказалась в полнейшей темноте.

Затемненный город ночью, да еще при светомаскировке, пугал. Она стояла у подъезда, оглядываясь по сторонам и мучительно напрягая глаза, пыталась разглядеть что-нибудь, но видела вокруг лишь огромное темное пятно. Должен же быть какой-то выход?

Она закрыла глаза и мысленно представила знакомую улицу. Вот она стоит здесь, за спиной у нее Овингтон-хаус, там квартира кузины. В нормальной обстановке здесь достаточно светло даже вечером — падает яркий свет от фонаря у дороги, да и окна тоже освещены. Налево небольшая церквушка, построенная во времена Кристофера Гена, портик всегда раньше освещался прожектором. Вдоль тротуара столбы с мощными фонарями, свет от проезжающих мимо автобусов, машин, такси…

В ее воображении возникла живая картина. Маргарет нехотя открыла глаза. Видение исчезло. Кругом только темнота.

Это начинало действовать ей на нервы. На секунду она представила, что вокруг пустота, улица и дома куда-то пропали, а она падает в свободном полете вниз, в преисподнюю. Все, хватит, кружится голова. Маргарет взяла себя в руки, отогнала прочь кошмарное видение. В конце концов, она хорошо знала дорогу к тетушке Марте.

Надо сначала шагать на восток, затем, на втором повороте, свернуть налево, там переулок и дом в торце. Ясно. Ничего страшного, можно дойти даже в темноте.

Однако, для начала, хорошо бы хоть чуточку света, чтобы увидеть дорогу: освещенное такси, блеск луны или что-то наподобие. А может, повезет, и она встретит полицейского? Словно по волшебству, ее желание исполнилось: по мостовой осторожно ползла машина, слабые боковые фары, как два кошачьих глаза, горели в темноте. Она внезапно увидела край тротуара, до самого угла улицы.

Медленно, шаг за шагом нащупывая асфальт, она пошла по дороге.

Машина проехала мимо нее в обратном направлении, два красных огонька сзади утонули в темноте. Маргарет подумала, что до угла остается всего несколько мгновений, но поскользнулась, нога соскочила на мостовую. Не растерявшись, она пересекла улицу и вступила на противоположную сторону, даже не споткнувшись. Это придало ей сил, она шагала все уверенней.

Вдруг что-то тяжелое и твердое стукнуло Маргарет по лицу, тело пронзила боль.

От резкой боли и мгновенного испуга она закричала. На секунду ее охватила паника, хотелось развернуться и бежать. С трудом удалось успокоиться. Рукой она коснулась щеки, дотронулась до ушибленного места, потерла. Что же это могло быть? Что так сильно ударило ее по лицу на середине улицы? Она вытянула вперед обе руки. Тут же пальцы уперлись во что-то, и она в испуге их отдернула. Маргарет сжала зубы и усилием воли заставила себя повторить попытку. Руки дотронулись до чего-то холодного, твердого, круглого, словно в воздухе плавала большая миска, в которой обычно замешивают тесто. Продолжая ощупывать незнакомый предмет, она обнаружила, что перед ней какая-то круглая колонна с полой прямоугольной выемкой внутри и выступом наверху. Только тут Маргарет поняла, что это такое, и, несмотря на синяк, громко засмеялась. В темноте она столкнулась с обычным фонарным столбом.

Она обошла столб, но теперь, уже наученная горьким опытом, шла, слегка вытянув руки перед собой.

Вскоре нога опять соскочила с тротуара, Маргарет чуть не упала. Чудом сохранив равновесие, она почувствовала, что оказалась на углу мостовой как раз перед улицей, где живет тетушка. Она свернула налево.

А ведь тетушка Маргарет может и не услышать звонок. Это вполне естественно: тетя живет одна, кроме нее некому открыть дверь. Если такое случится, Маргарет придется возвращаться к кузине и примоститься где-нибудь в холле. Ее не пугала перспектива провести ночь на голом полу, но при одной мысли, что надо будет опять проделать тот же путь в темноте, стало жутко. Может быть, лучше ей остаться здесь, свернуться клубочком прямо у темной входной двери и дождаться рассвета?

Дом тетушки Марты стоял в самом конце длинного переулка. Маргарет приближалась к нему очень медленно. Ночной город был совершенно темным, но тишина все время нарушалась различными звуками. Она слышала, как где-то в отдалении проехала машина, около дома залаяла собака, из кустов раздался протяжный кошачий вой, откуда-то сверху доносилась музыка, звенела посуда — наверное, там еще продолжалась вечеринки. За глухими шторами на окнах она услышала приглушенные крики обычной домашней ссоры. Жизнь в городе не прекращалась ни на минуту. Ей самой хотелось поскорее попасть в тепло, где есть все: свет, уютный камин, горячий чайник.

Маргарет все шла и шла. Дороге не видно конца. В чем дело? Ошибиться она не могла, свернула налево, именно на втором повороте. Однако подозрение, что она сбилась с пути, усиливалось. Самое опасное, что потеряно чувство времени. Сколько она уже идет по переулку? Пять, двадцать минут, два часа или всю ночь? Маргарет даже не могла с уверенностью сказать, есть ли рядом дома. Сейчас она вполне могла быть, например, в глубине Гайд-парка, по случайности войдя туда в темноте через ворота. Ей начало казаться, что кругом загадочные живые существа, в ночи горят глаза, как у кошек, таинственные создания смотрят на нее и только и ждут, когда она упадет, чтобы вцепиться в нее. Маргарет снова почувствовала страх, немой крик застрял в горле…

Нет, ей нельзя паниковать. Она должна идти дальше, но надо собраться с мыслями и принять решение. Где же она ошиблась? Там, где нога соскочила с тротуара на мостовую, точно был перекресток. Но она вдруг вспомнила, что при пересечении дорог кроме основных улиц чуть в сторону вели маленькие аллеи и дорожки. Она могла по ошибке вступить на одну из них и теперь прошагала с милю не в том направлении.

Она попыталась вернуть то сладкое ощущение свободы, то радостное возбуждение, которое охватило ее в поезде, когда состав только отошел от перрона, но не смогла. Сейчас Маргарет ощущала лишь страх и одиночество.

Она решила остановиться и постоять, не двигаясь с места. Так уж, точно, вреда будет меньше.

Маргарет стояла долго, очень долго, ей показалось, что она потеряла счет времени. Теперь она боялась даже пошевелиться, мышцы и суставы онемели от страха. Маргарет живо представила, как будет стоять вот так, будто вкопанная, пока не упадет от усталости или не наступит рассвет.

Через некоторое время появилась машина.

Тусклые огни фар давали мало света, но по сравнению с черной темнотой ночи показалось, что наступил день. Она ясно увидела, что стоит посреди мостовой, и поспешила вернуться на тротуар, чтобы случайно не попасть под машину. Место похоже на площадь, вроде знакомую. Машина проехала рядом и свернула за угол. Маргарет побежала за ней, надеясь, что при свете ее фар заметит какой-нибудь ориентир, который подскажет, где она очутилась. На углу она увидела, что машина удаляется по небольшой узкой улочке, по бокам маленькие лавки, магазины. Один из них она узнала — это галантерея, куда часто захаживала мама. Внезапно Маргарет поняла, что находится всего в нескольких ярдах от Марбл-арч.

От радости она чуть не заплакала.

На следующем углу она подождала очередную машину, фары осветили путь, и Маргарет уже без приключений добралась до Мейфер.

Через несколько минут она стояла рядом с Кларидж-отелем. Здание, конечно, затемнено, но двери видны. Маргарет колебалась, входить или нет.

На номер в отеле, скорее всего, денег не хватит, однако обычно клиенты оплачивают счет, выезжая. Она могла бы снять комнату на двое суток, а утром уйти, будто бы на время, как и планировала, надеть погоны, затем позвонить в отель и сказать, чтобы прислали счет поверенному отца.

Маргарет глубоко вздохнула и решительно открыла дверь.

Как и в большинстве заведений, открытых ночью, там были двойные двери с маленьким темным предбанником. Свет не проникал на улицу. Первая дверь закрылась за ней автоматически. Маргарет толкнула вторую и очутилась в освещенном холле. Здесь она почувствовала значительное облегчение. Это было естественно: кошмар закончился.

Молодой ночной портье дремал за стойкой. Маргарет кашлянула, он сразу же проснулся, смущенный и удивленный.

— Могу я снять номер?

— Как, прямо сейчас, ночью? — юноша был явно обескуражен.

— Дело в том, что всему виной светомаскировка, я заблудилась в городе и не могу ночью добраться домой.

— У вас никакого багажа? — портье, очевидно, размышлял.

— Нет, никакого, — произнесла Маргарет с виноватой улыбкой, затем опомнилась и добавила: — Конечно нет, я ведь не думала, что попаду в такое положение.

Он как-то странно посмотрел на нее. Почему он тянет, неужели вправе отказать, выгнать ее назад, на улицу? Не может быть! Однако парень не спешил, медленно сглотнул слюну, почесал затылок, стал листать книгу со списком проживающих. Он явно думал, как ему поступить. Наконец, очевидно, решившись, резко закрыл книгу.

— Ничем не могу помочь, все номера заняты.

— О, пожалуйста, сделайте хоть что-нибудь!

— Вы что, поссорились со своим папашей? — парень подмигнул.

Маргарет не могла поверить, что ей отказывают.

— Я не могу добраться домой, — повторила она несколько раз, надеясь, что, может быть, ее плохо поняли.

— Все, хватит. Я же сказал, что помочь бессилен. — И тут же с какой-то злостью добавил: — Винить надо не светомаскировку, а этого чертового Гитлера.

Ночной портье выглядел совсем мальчишкой.

— Хорошо, кто у вас старший? — спросила она.

Парень обиделся.

— До шести утра я сам себе начальник.

Маргарет огляделась.

— Что ж, мне придется сидеть тут в холле до утра.

— Нет, нельзя, — ответил он с испугом. — Молодая женщина, без багажа, сидит ночью одна, и все такое… Это, по крайней мере, странно.

— Я не молодая женщина, как вы изволите выражаться, а леди Маргарет Оксенфорд. — Она терпеть не могла вслух произносить свое полное имя, но от отчаяния была вынуждена пойти на крайние меры.

Впрочем, ее слова не произвели абсолютно никакого эффекта. Портье только насмешливо уставился на нее.

— Да? Что вы говорите? Не может быть!

Маргарет хотела уже было накричать на него, но вдруг увидела в стеклянной двери свое отражение и с ужасом обнаружила огромный синяк под глазом, руки грязные, платье в нескольких местах порвано. Она вспомнила, как села в поезде на пол, как наскочила на столб.

— Но что же мне делать? Вы же не выгоните меня обратно на улицу, в темноту?

— Ничего другого мне не остается.

Маргарет подумала, что будет, если она просто сядет и откажется двигаться с места. Она и впрямь близка к этому: буквально падает с ног от напряжения и усталости. Но после всего, что было, сил спорить с кем-нибудь не осталось. Кроме того, час поздний, они в холле одни… Кто знает, что может сделать мужчина, если она даст ему повод применить силу?

Она устало повернулась к дверям и вышла на улицу, полная горечи и разочарования.

Еще не отойдя от отеля, она пожалела, что так быстро сдалась, наверное, стоило побороться. Почему всегда так: в мыслях и фантазиях она куда более настойчива и решительна, чем на деле? Вот и теперь, когда она уже покорно ушла, хочется бросить вызов этому дураку портье, сказать все, что о нем думаешь. Ей хотелось повернуть, но она продолжала шагать дальше: казалось, такой выход проще для всех.

Да, но на деле-то, идти ей некуда. Сейчас она не сумеет вернуться назад к дому кузины Кэтрин, не отыщет дом тети Марты, а другим родственникам доверяться не стоит, в таком виде номер в другом отеле тоже снять не удастся.

Придется бродить по улицам, пока не рассветет. Хорошо еще, что погода нормальная, дождя нет, ночной воздух свеж, лишь чуточку прохладен. Если постоянно двигаться, не замерзнешь. Теперь лучше видно дорогу: в Вест-энде полно огней, да и машины снуют мимо каждую минуту. Из ночных клубов слышится музыка, шум, то здесь, то там попадаются люди из общества, женщины в ярких длинных платьях, мужчины в белых рубашках с накрахмаленными воротничками, шоферы развозят их после шумного вечера. Странно, на одной из улиц она увидела трех одиноких молодых женщин, лица густо накрашены: одна стояла у двери, упершись высоким тонким каблучком в стену, другая обхватила рукой фонарный столб, третья, без юбки, сидела в машине, положив ногу на ногу, и курила. Очевидно, все трое ждали мужчин. Интересно, те ли это женщины, которых мать называет падшими?

Она начала уставать. На ногах у нее легкие домашние туфельки, в которых она была, когда неожиданно убежала из дому. Маргарет присела на ступеньку какого-то подъезда, сняла туфли, стала растирать ноющие пальцы.

Подняв глаза вверх, она увидела на другой стороне улицы смутные очертания зданий. Неужели наконец становится светло? Возможно, сейчас она сможет найти какое-нибудь дешевое, открывающееся рано кафе. Маргарет уже два дня почти ничего не ела. Она могла бы заказать себе завтрак и подождать, пока откроются призывные пункты. При одной мысли о еде, особенно когда она представила яичницу с ветчиной, потекли слюнки.

Вдруг она отчетливо увидела неизвестно откуда появившуюся фигуру, которая качаясь шла прямо на нее. Маргарет даже вскрикнула от неожиданности. Человек подошел ближе, она разглядела молодого мужчину в нарядном вечернем костюме.

— Эй, милашка, привет!

Она тут же поднялась на ноги. Маргарет терпеть не могла пьяных — они вели себя абсолютно недостойно.

— Пожалуйста, уходите. — Как она ни старалась говорить твердо, голос ее дрогнул.

Мужчина приблизился.

— Сначала поцелуй-ка меня разок крепко.

— Что вы такое говорите? Разумеется, нет! — Она задыхалась от испуга и возмущения. Маргарет сделала шаг назад, нечаянно оступилась, уронила туфли. Неожиданно оказавшись один на один с подвыпившим мужчиной, она почувствовала себя полностью беззащитной. Первое, что пришло в голову — поднять обувь. Она моментально развернулась, нагнулась за туфлями… Казалось, его это только распалило, он довольно хмыкнул. Затем в ужасе она почувствовала, как он стал бесстыдно лапать ее между ног, тискать сзади. Она тут же забыла про туфли, выпрямилась, закричала в пахнущее перегаром лицо: — Убирайся отсюда, гад!

Он лишь рассмеялся в ответ.

— Вот так, молодец, сопротивляйся, люблю, когда постепенно, не сразу.

С невероятно откуда взявшимся проворством он обхватил ее за плечи, прижал к себе. Противные влажные, отдающие спиртным губы судорожно целовали ее взасос.

Это было отвратительно. Маргарет едва не стошнило. Он так крепко держал ее, что она с трудом дышала, о сопротивлении не могло быть и речи. Тщетно она извивалась в объятьях незнакомца, а он продолжал слюнявить ее лицо, шею, одна его рука опустилась ниже, бесстыдно щупала ей груди, соски… от возбуждения он тяжело дышал, прикосновения были грубыми. Маргарет чувствовала боль, стыд, отвращение. Но теперь он держал ее лишь одной рукой, поэтому она смогла чуть отодвинуться, повернуться и закричать.

Маргарет закричала — громко, протяжно, испуганно.

Она еле осознала, что мужчина тут же ослабил хватку, торопливым приглушенным голосом прошептал:

— Ну, ну, перестань, ты что, дуреха, я тебе ничего не сделаю…

Однако она его не слушала и кричала все сильнее. И в результате крик возымел свое действие. Из темноты один за другим стали появляться люди, много людей: сначала какой-то мужчина крепкого телосложения в рабочей одежде, за ним размалеванная девица с дамской сумочкой и сигаретой во рту, потом еще прохожие, наверху в доме открылось окно, показались лица жильцов. Пьяный исчез так же внезапно, как появился. Маргарет перестала кричать и теперь только тихо всхлипывала. Она услышала топот тяжелых форменных ботинок по мостовой, слабый луч маленького фонарика осветил ее лицо, через минуту перед ней стоял полицейский в красивой высокой каске. Девица с ходу обратилась к нему:

— Она не из наших, Стив, совершенно точно.

Полицейский вежливо спросил:

— Как вас зовут, мэм?

— Маргарет Оксенфорд.

В разговор вступил рабочий, подбежавший первым.

— Разрешите, я все видел. Какой-то франт принял ее за уличную девку и, разумеется, пристал. Вот и все. Он увидел, что ничего ему не обломится, поэтому поспешил ретироваться.

— Так, выходит, вы молодая леди Оксенфорд, дочь барона?

Маргарет кивнула сквозь слезы, шмыгая носом.

— Я же тебе сказала, что она не местная, — опять вмешалась девица. После этого она вытащила изо рта тлеющую сигарету, бросила окурок на асфальт, смачно растерла носком туфли и удалилась, игриво покачивая бедрами.

— Ясно. Пойдемте со мной, мэм, все будет хорошо, волноваться больше не надо.

Маргарет рукавом вытерла слезы. Полицейский услужливо предложил ей руку, они пошли вместе по тротуару, луч фонарика впереди освещал дорогу.

— Какой ужасный, мерзкий тип, — сказала Маргарет, вспомнив руки, которые недавно так грубо тискали ее.

Полицейский, как ни странно, не выразил никакого сочувствия. Напротив, он лишь усмехнулся, ответив почти веселым тоном:

— Вообще парня винить особо не стоит. Конечно, малость подгулял, кровь взыграла, но улица-то известная, давно пользуется у нас дурной славой. Поздно здесь одни только «ночные бабочки» шляются, вот он и перепутал.

В глубине души Маргарет знала, что он прав, хотя от этого признания происшедшее вовсе не выглядит менее ужасно.

Впереди показался полицейский участок. Над входом слегка качалась знакомая каждому голубая лампа, тусклый свет с трудом разгонял сумерки, утро еще только начиналось.

— Давайте зайдем, выпьете чашку чая, согреетесь и сразу почувствуете себя лучше.

Они зашли в участок. Там: за стойкой сидели двое дежурных полицейских, первый — средних лет, плотный, второй — молодой, худощавый. У стены стояли простые деревянные скамейки. Кроме полицейских в помещении находился еще один человек: бледная женщина, волосы замотаны шарфом, на ногах домашние тапочки, видимо, она уже долго сидела на скамье, лицо очень усталое от томительного ожидания.

Полицейский по имени Стив подвел Маргарет к противоположной скамье.

— Присядьте на минуточку, отдохните. — Маргарет села. Он подошел к стойке и обратился к дежурному, к тому, что постарше: — Сержант, я тут привел леди Маргарет Оксенфорд. На Болтинг-лейн к ней пристал пьяный. Думаю, просто перепутал ее с нашими подопечными.

Маргарет поразилась, как ловко они обходят слово проститутки, называя их то бабочками, то подопечными.

Наверное, так надо. Вообще почему-то не принято называть представительниц древнейшей профессии прямо. Впрочем, она об этом вообще почти ничего не знала, пока ее, так сказать, не перепутали. Ничего, зато сразу поняла, чего хотел от нее тот подонок в костюме.

Сержант с интересом взглянул на Маргарет и что-то тихо прошептал в сторону, она не расслышала что именно. Стив кивнул, вышел в соседнюю комнату. И тут Маргарет вспомнила, что оставила на ступеньках туфли. Чулки у нее порвались. Она начала волноваться: как в таком виде появиться на призывном пункте? Может, вернуться за туфлями, когда совсем рассветет? А что, если их там уже давно нет? Кроме того, ей нужно чистое платье и обязательно вымыться. Если она придет в таком виде, ее точно никуда не возьмут, а это будет ужасно после всех перипетий. Но где привести себя в порядок? Утром даже у тети Марты небезопасно, туда вполне может нагрянуть отец. Нет, нельзя допустить, чтобы весь план после стольких мук и страданий провалился — стыдно сказать — из-за туфель.

Вернулся Стив. В толстой глиняной кружке принес чай. Чай оказался слабым и слишком сладким, но все равно Маргарет пила его с удовольствием. Горячий напиток вернул ей уверенность. Ничего, все проблемы в конце концов разрешатся. Вот сейчас она допьет чай и уйдет. Направится в район победнее, найдет магазин, где продают дешевую одежду: ведь в кармане есть еще несколько шиллингов. Она купит себе простенькое платье, сандалии и кое-что из белья. Затем найдет баню, помоется, переоденется. Вот тогда уже можно идти на призывной пункт.

В это время снаружи раздался какой-то шум, в участок ввалилась компания молодых людей. Все они были хорошо одеты, в дорогих костюмах или смокингах. Маргарет сразу бросилось в глаза, что компания тащит с собой одного парня насильно, а он упирается, не хочет идти. Едва оказавшись в приемной, они начали громко, наперебой что-то доказывать полицейским, каждый старался перекричать другого.

Сержант был вынужден вмешаться.

— Ну, ну, хватит, — и все быстренько замолчали. — Вы здесь не на футбольном поле, так что ведите себя потише, это вам не черт знает что, а полицейский участок.

Шум немного утих, но сержант твердо решил добиться полной тишины.

— Так, выходит, по-хорошему не понимаете. Ладно, будем по-плохому. А ну прекратить шум, к чертовой матери, или посажу в подвал, за решетку. Всем моментально заткнуться!

Как по мановению волшебной палочки, в помещении воцарилась тишина. Молодые люди отпустили своего пленника, он с угрюмым видом отошел чуть в сторону. Сержант опытным взглядом выделил в компании старшего — темноволосого юношу примерного одного с Маргарет возраста.

— Так, вот ты. Давай, расскажи толково, что произошло.

Молодой человек жестом показал на «угрюмого».

— Этот негодяй повел мою сестру в ресторан, а затем пытался нагло улизнуть, не заплатив ни пенни. — У него была хорошая правильная речь, и Маргарет даже показалось, что они где-то встречались. Она молилась, чтобы он не узнал ее. В противном случае она прослывет на весь Лондон дурочкой, которую вот так запросто взяли и привели в полицейский участок после неудачного побега из отцовского дома.

— Его зовут Гарри Маркс, этого типа давно пора было засадить в тюрьму, — добавил другой юноша в полосатом костюме.

Маргарет с интересом взглянула на того, о ком они говорили. Гарри Маркс выглядел очень импозантно и привлекательно, на вид ему не больше двадцати трех лет, блондин, с правильными чертами лица. Хотя одежда и помята, он выглядит довольно элегантно в своем двубортном смокинге. Гарри бросил презрительный взгляд на притащивших его в участок молодчиков.

— Вы разве не видите? Ребята просто выпили, — произнес он громко, с вызовом.

Молодой человек в полосатом костюме не выдержал.

— Да, мы выпили, ну и что? Он негодяй, вор. Вот, посмотрите, что мы обнаружили в его кармане. — Юноша небрежно кинул что-то на стойку. — Эти запонки были украдены на вечере в доме сэра Симона Монкфорда.

— Так, ясно, — отозвался сержант. — Вы обвиняете его в жульничестве, а именно в том, что он не оплатил счет в ресторане, а также в воровстве. Что-нибудь еще?

Юноша презрительно усмехнулся.

— Неужели этого недостаточно?

Сержант угрюмо взглянул на него.

— Слушай, мальчик, мне наплевать, кто твои родители, помни — это полицейский участок, и, если ты будешь продолжать в том же тоне, сам очутишься за решеткой, понял?

Парень пожал плечами, он явно не желал ввязываться в историю. Сержант обратился к молодому человеку, который говорил первым.

— Итак, выдвинуты два обвинения. Пожалуйста, подробнее. А именно: какой ресторан, адрес, как зовут сестру, ее координаты и все, что знаете об этих злосчастных запонках.

— Пожалуйста, записывайте, ресторан называется…

— Хорошо, оставайтесь здесь. — Он повернулся к обвиняемому. — А вы сядьте. — Сержант сделал знак остальным. — Больше я никого не задерживаю.

Вся остальная компания стояла в нерешительности, не двигаясь с места. Казалось, они его не поняли.

— Так, ребята, слышали, что вам сказали? Быстренько на выход.

Маргарет захотелось заткнуть уши, она и так уже наслушалась разных грубостей.

Недовольные молодые люди направились к выходу. Каждый что-то тихо бормотал. Юноша в полосатом костюме говорил чуть громче других.

— Ваш служебный долг — отдать вора в руки суда, а ведете вы себя так, будто сами из уголовной среды. — Правда, он предусмотрительно договорил все это уже в дверях, поэтому полицейские ничего не расслышали.

Сержант стал опрашивать темноволосого парня, который остался, делая иногда пометки в блокноте. Гарри Маркс постоял, послушал и через несколько минут демонстративно отвернулся, всем своим видом выражая полнейшее возмущение. Он заметил на скамейке Маргарет, весело подмигнул, уселся рядом.

— Хэлло, детка. С тобой все в порядке? Что ты делаешь здесь одна так поздно?

От удивления Маргарет не смогла произнести ни слова. Как он мгновенно преобразился. Куда подевались его лоск, светские манеры, изысканная речь? Сейчас он произносил слова с тем же вульгарным акцентом, что и сержант.

Гарри бросил осторожный взгляд на дверь, словно прикидывая, не воспользоваться ли ему случаем и не улизнуть ли прямо сейчас, пока на него никто вроде бы не обращает внимания, но вовремя оглянулся. Сзади за стойкой сидел молодой полицейский, который не участвовал в опросе свидетеля, а внимательно наблюдал за скамейкой. Это и решило исход дела. Казалось, Гарри отказался от этой мысли, не спеша повернулся к Маргарет и завел с ней непринужденную беседу.

— А кто поставил синяк под глазом, папаша что ли?

Вконец обескураженная панибратским тоном, Маргарет едва подбирала слова для ответа.

— Понимаете… вышло довольно нелепо… в общем, я сбилась с пути в темноте и стукнулась лицом о фонарный столб.

Теперь настал его черед удивляться. Он принял ее за обычную девчонку из рабочих кварталов, но, услышав, как она говорит, понял, что ошибся. Тут же, не моргнув глазом, он, как хамелеон, сменил окраску и снова стал прежним Гарри, молодым преуспевающим денди из общества.

— Послушайте, вам здорово не повезло!

Маргарет онемела от восхищения. Как мгновенно он преобразился. Бывает ли он вообще когда-нибудь самим собой или только меняет маски? От него пахнет дорогим одеколоном, аккуратный пробор, волосы уложены, может быть, лишь чуточку длинноваты. Носит классический темно-синий костюм старого покроя — такие, возможно, носили еще при Эдварде VIII, на ногах туфли из мягкой кожи, шелковые носки. Прекрасные украшения: бриллиантовая булавка в воротнике рубашки и такие же запонки; золотые часы на ремешке из крокодиловой кожи, кольцо-печатка на левом мизинце. Ладони большие, крепкие, идеально ухоженные ногти.

Сама не зная почему, она еле слышно спросила:

— Вы действительно пытались уйти из ресторана, не оплатив счет?

Он с сомнением взглянул на нее, затем, будто все взвесив, решил признаться.

— Да, именно так, — прошептал Гарри заговорщицким шепотом.

— Но почему?

— Потому что, если бы еще хоть одну минуту мне пришлось сидеть и слушать, как Ребекка Моэм-Флинт без умолку болтает о своих дурацких лошадях, я бы просто не выдержал, схватил ее за горло и придушил.

Маргарет хихикнула. Она хорошо знала Ребекку Моэм-Флинт — крупную глуповатую девицу, дочь генерала, так похожую на своего отца простецкими манерами и громким командным голосом.

— Могу себе представить! — Действительно, трудно найти более неподходящую компанию для красавца мистера Маркса.

Подошел констебль Стив, взял у нее пустую кружку.

— Ну как, леди Маргарет, уже лучше?

Краем глаза она заметила, что Гарри Маркс не оставил без внимания то, как обратился к ней полицейский.

— Спасибо, намного лучше. — Разговаривая с Гарри, она на какое-то время забыла о всех своих неприятностях и проблемах. Сейчас она о них вспомнила. — Вы так добры ко мне. Но я должна идти — у меня куча важных дел.

— Да ну, не стоит никуда торопиться, — ответил констебль. — Барон, ваш папа, уже едет сюда, чтобы забрать вас.

У Маргарет оборвалось сердце. Как это могло случиться? Она была уверена, что все уже позади. Боже, значит, она ошибалась, недооценивая возможности отца. В душу опять заполз липкий страх. Ей было страшно, как тогда, вначале, когда она шагала по дороге к станции. И вот сейчас наступит развязка, он гонится за ней и вот-вот будет здесь. Маргарет трясло.

— Откуда он знает, где я? — в голосе девушки слышались истерические нотки, он звенел от напряжения.

Констебль довольно улыбнулся.

— Вчера поздно вечером мы получили ваши приметы. Я хорошо их запомнил, когда заступал на дежурство. Конечно, в темноте никакие приметы не помогли бы, но, к счастью, вы сами назвали имя. Согласно инструкции, при обнаружении мы обязаны были немедленно известить барона. Я так и сделал: как только привел вас в участок, сразу связался с ним по телефону.

Маргарет решительно встала, в груди неистово билось сердце.

— Я его ждать не буду. Уже рассвело.

Полицейский озабоченно нахмурился.

— Одну минутку, не спешите. — Он явно нервничал. Повернувшись к стойке, он позвал: — Сержант, леди не хочет дожидаться отца.

Гарри Маркс не спускал глаз с Маргарет.

— Смелее, они не имеют права вас останавливать. Побег из дома не преступление, тем более в вашем возрасте. Если хотите уйти, идите.

Единственное, чего Маргарет боялась, так это того, что они найдут какой-нибудь предлог и задержат ее.

Сержант встал со стула, медленно вышел из-за стойки.

— Малый прав. Вы свободны в своих действиях.

— О, большое спасибо. — Маргарет не знала, как его благодарить.

Сержант ухмыльнулся.

— Да, но вы босая, без туфель, да и чулочки порвались… Раз уж так хотите идти, позвольте нам, по крайней мере, вызвать такси.

На секунду она задумалась. Полицейские позвонили отцу, как только она оказалась в участке, — значит, менее часа назад. Минимум час-другой отец будет в пути.

— Хорошо, — сказала она доброму сержанту. — Вы очень любезны.

Он открыл дверь в соседнее помещение.

— Вот, обождите здесь, думаю, тут вам будет гораздо удобней, — Сержант щелкнул выключателем, зажег свет.

Маргарет хотела остаться в холле и поговорить еще немножко с этим очаровательным Гарри Марксом, но ей было неловко перед сержантом, который, похоже, и впрямь, заботился о ней.

— Да, конечно.

Подойдя к двери, она услышала слова Гарри:

— Глупая, не вздумайте…

Но Маргарет уже вошла в маленькую комнату. Там стояло несколько простых жестких стульев, скамейка, с потолка свисала лампочка без абажура, впереди решетчатое окно. Странно, а сержант говорил, что тут удобнее, чем в холле. Она повернулась и только тут поняла, что оказалась в ловушке.

Дверь быстро захлопнулась. Маргарет овладело отчаяние. Она принялась бешено колотить по железу, дергать ручку. Все напрасно — в замке уже поворачивался ключ. Тогда она предприняла попытку надавить плечом — и тоже безрезультатно. Обитая железом дверь даже не скрипнула.

Не в силах больше сопротивляться, Маргарет тяжело сползла на пол. Неужели это конец?

Снаружи послышался негромкий смех, затем глухой голос Гарри.

— Негодяи, обманули девчонку и радуетесь.

Сержант разом оборвал его.

— Да заткнись ты, — рявкнул он.

— Вы не имеете права и отлично это знаете.

— Какие там еще права! Ее папаша — барон, понятно?

Гарри решил, что дальше спорить бесполезно, а в его положении небезопасно, и замолчал.

Маргарет поняла, что надеяться больше не на что. Побег не удался, конец ее планам. И предали ее как раз те самые люди, которых она подозревала меньше всего. Свобода была так близка, и вот все пропало. Вместо того чтобы вступить в армию и защищать свою страну, ей придется сесть в кресло клипера компании «Пан Ам» и позорно бежать, как заяц, за тридевять земель. Она преодолела много препятствий, однако судьбу обмануть так и не смогла. Злой рок, как же это несправедливо!

Она отодвинулась от двери, встала, медленно подошла к окну, увидела там пустой двор, кирпичную стену… Маргарет стояла у окна — беспомощная, униженная, через решетку смотрела на небо. Всходила заря. Скоро здесь будет отец.

* * *

Эдди Дикен в последний раз осмотрел машинное отделение клипера. Четыре двигателя мощностью в 1500 лошадиных сил сверкали маслом: каждый в человеческий рост. Все пятьдесят шесть свечей зажигания на месте. На всякий случай Эдди вытащил из кармана комбинезона толщиномер, сделал ряд специальных замеров между резиной и металлом, проверяя надежность крепления. Неизбежная сильная вибрация в длительном полете создает огромную нагрузку на узлы сцепления. Но сейчас замеры показывали, что все в пределах нормы, никаких отклонений.

Эдди покинул машинное отделение, закрыл за собой люк и спустился по лестнице. Пока самолет будут спускать на воду, он снимет с себя рабочий комбинезон, отмоется, почистится, наденет отутюженную черную форму летного состава компании «Пан Америкэн».

Ярко светило солнце. Дикен сошел с пирса и зашагал вверх по холмистой дороге, ведущей к отелю, где отдыхали остальные члены экипажа. Он гордился самолетом и своим делом, которое ему доверили. Экипажи клиперов были своеобразной элитой летчиков. Это были лучшие люди авиакомпании, потому что трансатлантический перелет считался не только самым трудным, но и самым престижным маршрутом. До конца своих дней Эдди сможет хвастаться, что участвовал в первых полетах через Атлантику.

Он не собирался летать долго. Ему тридцать, год назад он женился, жена Кэрол-Энн ждет ребенка. Профессия летчика хороша для холостого, Дикен же вовсе не собирался проводить жизнь в воздухе, вдали от молодой жены и детей. Ему удалось скопить кое-какие деньги, и сейчас можно потихоньку начинать собственный бизнес. Он присмотрел хороший участок земли недалеко от Бангора, штат Мэн, зарезервировал за собой право покупки. Там можно было бы оборудовать прекрасный маленький аэродром. Он бы обслуживал самолеты, продавал топливо и даже завел бы свой собственный самолет для чартерных рейсов. Дикен тайно надеялся, что ему наконец улыбнется судьба и однажды он сможет стать владельцем авиакомпании, подобно легендарному Джиану Триппе, основателю «Пан Америкэн».

Так, незаметно, он дошел до Лангдаун-Лон отеля. Экипажам «Пан Ам» очень повезло, что буквально в миле от комплекса британской «Империал Эйруэйз» находился такой отличный отель. Это был маленький, удобный, типично английский сельский особняк, хозяйство вела приятная чета, которая нравилась всем постояльцам. В солнечную погоду чай там подавали прямо на лужайке.

Дикен вошел в здание. В холле он чуть не столкнулся с помощником бортмеханика Десмондом Финном, между собой они звали его просто Микки. Микки чем-то напоминал Джимми Ольсена из комиксов о Супермене. Он отличался веселым нравом, открытой дружелюбной улыбкой и склонностью боготворить своего старшего, от чего Эдди всегда становилось немного не по себе. Микки с кем-то оживленно болтал по телефону и, увидев Дикена, очень обрадовался.

— О, подождите, вам, кажется, повезло, он только что вошел. — Микки передал трубку товарищу. — Возьми, это тебя. — Через минуту помощник уже поднимался по лестнице вверх, почтительно оставив старшего одного.

— Слушаю.

— Это Эдвард Дикен?

Эдди нахмурился. Голос был незнакомым. Его давно уже не называли полным именем.

— Да, Эдди Дикен у аппарата. С кем я говорю?

— Секунду. Сейчас с вами будет говорить ваша жена.

Сердце у Эдди аж екнуло в груди. Странно. Почему вдруг Кэрол-Энн звонит ему из Штатов? Что там могло произойти?

Он услышал ее голос:

— Эдди, это ты?

— Да, маленькая, что случилось?

В ответ раздались рыдания.

Эдди не знал, что и подумать, в отчаянии он был готов предположить все, что угодно: сгорел дом, умер кто-то из родственников, жена попала в аварию, у нее выкидыш…

— Кэрол, успокойся, возьми себя в руки. Самое главное, ты в порядке?

Она с трудом отвечала, всхлипывая в трубку.

— Я… мне… со мной все нормально.

— Но что же тогда? — спросил он с испугом. — Дорогая, не волнуйся, объясни толком.

— Эти ужасные люди, они… они пришли к нам домой.

Лоб Эдди покрылся испариной.

— Кто? Какие люди? Что они с тобой сделали?

— Они усадили меня в машину и увезли.

— Боже мой, кто они? Что им нужно? — Он почувствовал, как от бессилия в нем закипает злоба, стало трудно дышать… — Они тебе ничего не сделали?

— Нет, Эдди, не волнуйся, но… я страшно боюсь. — В трубке снова послышались рыдания.

Он не знал, что сказать. В голове роились мысли. Надо же, какие-то типы проникли в его дом, силой увезли Кэрол-Энн на машине. Что, черт побери, происходит? Наконец он собрался с силами и задал один-единственный, главный вопрос:

— Но почему?

— Они мне не говорят.

— Что они вообще сказали?

— Эдди, это имеет какое-то отношение к тебе, ты что-то должен для них сделать, это все, что я знаю.

Несмотря на злобу, страх, ужас Эдди еще с детства хорошо усвоил правило: никогда не подписывай незаполненный чек. Однако в данном случае было не до колебаний.

— Я сделаю все, что бы они…

— Обещай мне!

— Обещаю.

— Слава богу!

— Когда это произошло?

— Несколько часов назад.

— Где ты сейчас находишься?

— В одном доме, недалеко от…

Внезапно ее голос сорвался на крик.

— Кэрол-Энн! Где ты? Что происходит? Сволочи, что они с тобой делают?

Кэрол-Энн не отвечала. Взбешенный, напуганный, не в силах что-либо предпринять, Эдди с силой зажал трубку в руке, пальцы побелели. Казалось, еще немного, и хрустнут суставы.

Затем в трубке снова раздался голос мужчины, который говорил первым.

— А теперь, слушай меня внимательно, Эдвард.

— Нет, это ты слушай меня, паскуда, — взревел Эдди. — Если ты тронешь ее хоть пальцем, убью, клянусь богом. Я выслежу тебя, будь уверен, даже если на это уйдет вся моя жизнь, а когда найду, мразь, отверну башку и стану тянуть жилы до тех пор, пока не подохнешь, понял?

В трубке на секунду замолчали, будто человек на другом конце не ожидал такого резкого поворота. После паузы мужчина ответил:

— Ну-ну, остынь, не петушись, вспомни лучше, что нас разделяет не одна сотня миль.

К своему ужасу Эдди должен был признать, что его собеседник прав: он бессилен!

— Так что, давай, запоминай каждое слово.

Эдди пришлось прикусить язык, хотя это было и нелегко.

— Инструкции ты получишь в самолете от человека, которого зовут Том Лютер.

— В самолете! Что это значит? Выходит, Том Лютер один из пассажиров? Чего вы от меня хотите?

— Заткнись. Тебе все скажет Лютер. И лучше старайся выполнять его приказы, тогда увидишь жену живой, ясно?

— Откуда я узнаю…

— Заткнись! И не вздумай настучать в полицию. Не поможет. Если кому стукнешь — мы будем трахать твою птичку по очереди. Помни, ей будет очень больно.

— Сволочь, да я тебя…

Но в трубке уже звучали гудки отбоя.

 

Глава 3

Гарри Маркс был самым счастливым человеком на Земле.

Мать всегда говорила, что ему сопутствует удача. Хотя отца убили еще в первую мировую, ему повезло: у него была сильная, мужественная мать, которая смогла вырастить его одна. Она вечно мыла, стирала, убирала в конторах и в годы кризиса не пугалась никакой работы. Они снимали квартирку в Баттерси, там была только холодная вода да туалет во дворе, но кругом добрые соседи, которые помогали и поддерживали друг друга в трудную минуту. Гарри с детства умел избегать неприятностей. Например, когда в школе случалась трепка и его одноклассникам сильно попадало, перед ним обязательно ломалась учительская трость. Или, случалось, Гарри умудрялся падать прямо перед копытами лошади, запряженной в повозку, но вставал как ни в чем не бывало, даже без единой царапины.

Профессиональным вором он стал случайно. Виной всему была его любовь к драгоценностям.

Подростком он любил прохаживаться по богатым кварталам Вест-энда, заглядываясь на ярко освещенные витрины ювелирных магазинов. Его притягивали бриллианты и другие драгоценные камни с мерцающими гранями, аккуратно разложенные под стеклом на бархатных подушечках. Он испытывал страсть к драгоценностям из-за их красоты, но, главным образом, потому, что они символизировали определенный образ жизни, тот, о котором он читал в книгах и видел на экране. Гарри смотрел на камни, и в его воображении возникали шикарные загородные особняки с зелеными лужайками, лимузины, очаровательные девушки с именами вроде леди Пенелопа или Джессика Чамли. Они целыми днями резвились на природе, играли в теннис, не работали и прерывались, лишь чтобы выпить чашку чаю на веранде.

Он даже поступил учеником к ювелиру, но кропотливая работа не давала выхода бурной энергии и быстро ему наскучила. Ровно через шесть месяцев Гарри бросил учебу. Нет никакой романтики в том, чтобы чинить браслеты для часов и увеличивать обручальные кольца, которые тучные тети надевают на свои пухлые пальцы. Но кое-чему он все же успел научиться. Так, Гарри без труда отличал рубин от темно-красного граната, натуральный жемчуг от искусственного, знал толк в алмазной огранке. Он хорошо разбирался в оправах и понимал, где истинное произведение искусства, а где безвкусица, мещанское стремление пустить пыль в глаза, выглядеть побогаче. То, что этот мир для него недоступен и судьба уготовила ему лишь роль зрителя, только подстегивало болезненную страсть Гарри к драгоценностям. Он решил войти в красивую жизнь сам, без приглашения.

Именно тогда ему пришла в голову идея всерьез заняться такими девушками, как Ребекка Моэм-Флинт.

Он впервые увидел ее на скачках в Эскоте. Вообще, он часто волочился за девчонками из богатых семейств именно на ипподромах. Это было удобно. Открытые трибуны, большое скопление народу позволяли ему легко затеряться среди молодых щеголей, причем каждый из них думал, что он из соседней компании. Ребекка была долговязой длинноногой девушкой, одетой в платье джерси, отделанное ужасно нелепыми рюшками, и смешной шляпе, с полями а-ля Робин Гуд, сбоку идиотское перо. Никто из молодых людей, сидящих рядом, не обращал на нее никакого внимания, поэтому, когда Гарри заговорил с ней, он безошибочно угадал в ее взгляде признательность.

Конечно, он не стал действовать нахрапом, так было разумнее всего. Однако уже через месяц, он снова «случайно» столкнулся с ней в картинной галерее. На этот раз она встретила его, как старого знакомого, и представила своей матери.

Девушки из общества, такие, как Ребекка, никогда не ходили с молодыми людьми в кино или ресторан, как какие-нибудь продавщицы или работницы, и, чтобы соблюсти приличия, всегда кого-нибудь брали с собой. Так легче втереть очки родителям: будто бы собирается компания, поэтому часто вечера действительно начинались с безобидного коктейля. Зато потом парочки уединялись и расходились кто куда. Гарри это вполне устраивало, и, поскольку официально он не ухаживал за Ребеккой, ее родители не давали себе труда более пристально присмотреться к нему и его прошлому. Так, например, они никогда не подвергали сомнению всю ту чушь, которую он наплел им про родовое имение в Йоркшире, частную школу в Шотландии, калеку-мать, живущую на юге Франции, и предстоящее вступление лейтенантом в славные ряды Королевских ВВС.

Как он убедился, в высшем обществе вранье вообще не считалось зазорным, пока оно не затрагивало чьих-то конкретных интересов. Обычно, самые невероятные небылицы выдумывали молодые люди, которые не хотели признавать, что у них за душой нет ни гроша, или родители — беспробудные пьяницы, или семьи, замешанные в каком-нибудь скандале. И все сходило им с рук. Никто особенно не стремился уличить парня во лжи, если только он не становился слишком настойчив в своих ухаживаниях за какой-нибудь девушкой из хорошей семьи.

Таким образом, сознательно не сокращая дистанцию, Гарри легко удавалось вертеться около Ребекки недели три. Как-то она пригласила его провести уик-энд в компании ее друзей. Дело было в Кенте, в большом загородном доме. Время он провел очень весело и не без пользы. Поиграл в крикет, умыкнул денежки у хозяев, которые, обнаружив пропажу, не стали заявлять в полицию, боясь обидеть дорогих гостей. Ребекка брала его пару раз на балы, и там он ловко прибрал к рукам несколько чужих кошельков. В довершение всего, бывая в доме ее родителей, он неоднократно прихватывал то небольшие суммы денег, то кое-что из столового серебра, а однажды утащил даже три викторианские брошки, которых мамаша так и не хватилась.

Причем удивительно, но Гарри не видел ровным счетом ничего предосудительного в своем поведении. В конце концов, люди, у которых он воровал, ничем не заслужили свое состояние, они и пальцем не пошевелили, чтобы заработать большие деньги. Многие в жизни вообще ни одного дня не работали, а те, кто где-то как-то устроился, обязаны всему только связям и высоким покровителям. Именно блат обеспечил им чрезмерные доходы. Главным образом, это были дипломаты, президенты компаний, судьи, члены парламента от консервативной партии. Красть у этих паразитов — по сути то же самое, что убивать нацистов, — не преступление, а услуга, оказываемая остальному обществу.

Уже два года он успешно промышлял своим ремеслом и отлично знал, что вечно так продолжаться, увы, не будет. Высший слой английского общества, конечно, широк, но отнюдь не безграничен, и однажды его обязательно вычислят, схватят за руку. Война предоставляла ему отличный шанс резко изменить свою жизнь, покончить с прошлым раз и навсегда.

Впрочем, он не собирался идти в армию, а тем более простым солдатом. Скудная пища, мундир, хамство, жесткая дисциплина — это не для него. Он просто не мог представить себя в грубом сукне оливкового цвета. Другое дело — Королевский военно-воздушный флот. Синяя форма под цвет глаз, штурвал новенького истребителя… В общем, Гарри хотел стать военным летчиком, офицером ВВС. Он еще плохо представлял, как это сделать, но знал, что у него обязательно получится. Он верил в удачу, в счастливую звезду.

А пока, перед тем как закончить свой флирт с Ребеккой, он решил проникнуть с ее помощью в еще один респектабельный дом.

И вот такой случай наконец представился. Вечером они пошли на прием в фешенебельный особняк сэра Симона Монкфорда, богатого издателя. Некоторое время Гарри провел с достопочтенной Лидией Мосс, толстой дочкой шотландского графа. Неуклюжая, одинокая, она быстро поддалась его чарам, и он за какие-нибудь двадцать минут беседы привел ее в полный восторг. Затем, галантно извинившись, он вернулся к своему обычному занятию: стал развлекать Ребекку. Убедившись, что все идет хорошо, Гарри решил перейти к делу.

Он незаметно вышел из комнаты. Прием проходил в большой двойной гостиной на третьем этаже. Бесшумно поднимаясь вверх по лестнице, он вдруг почувствовал легкое головокружение — так было всегда, когда он шел на крупное дело. Зная, что сейчас предстоит обокрасть радушных хозяев, что его могут поймать за руку и опозорить, объявить вором, Гарри нервничал, руки его вспотели.

Он поднялся на четвертый этаж и пошел по длинному коридору. Вот та дверь, наверное, ведет в спальню хозяев. Гарри открыл ее и увидел перед собой просторную комнату, на окнах цветные шторы, на кровати розовое покрывало. Он уже хотел было войти, но тут в коридоре открылась другая дверь, и кто-то громко, резко произнес:

— Послушайте!

Гарри повернулся, напряжение увеличилось, стало страшно. Рядом в коридоре стоял мужчина примерно одного с ним возраста и с любопытством смотрел на него. Как всегда его спасли удача и находчивость.

— А… это здесь, правда?

— Что?

— Ну, удобства, туалет.

Лицо незнакомца просветлело.

— Ясно. Вы ошиблись. Зеленая дверь в конце.

— Огромное спасибо.

— Ерунда.

Гарри пошел дальше по коридору.

— Красивый дом, — бросил он через плечо.

— Нравится? — Мужчина спускался по лестнице и вскоре исчез.

Гарри расслабился и довольно улыбнулся. Бывают же такие доверчивые!

Он вернулся, вошел в спальню. Как обычно в богатых домах, там было несколько комнат. Цветные шторы и розовое покрывало говорили, что первая принадлежит леди Монкфорд. Быстро оглядевшись, Гарри обнаружил сбоку маленькую гардеробную, тоже в розовых тонах. Дальше еще одна спальня, зеленые кожаные кресла, обои в полоску, рядом мужская гардеробная. Он знал, что в высшем обществе супруги часто спят раздельно. Он, правда, не знал почему. То ли потому, что так полагается, то ли просто у них слишком много комнат и их нужно как-то занять.

В комнате сэра Симона находился массивный гардероб красного дерева и такой же комод. Гарри открыл верхний ящик комода. Там лежала небольшая, обитая кожей, коробка для драгоценностей, в которой в беспорядке были свалены разные запонки, брошки и заколки. В основном, они ничего особенного из себя не представляли, но опытный глаз Гарри быстро отыскал прекрасную пару манжетных запонок из золота с рубинами. Он тут же положил их в карман. Около коробки лежал мягкий кожаный бумажник, в нем было около пятидесяти фунтов пятифунтовыми купюрами. Отсчитав двадцать фунтов, Гарри почувствовал некоторое удовлетворение. Как просто. У большинства людей, чтобы заработать такие деньги, ушло бы, по крайней мере месяца два, и не где-нибудь, а на производстве, у станка. А здесь…

Он никогда не забирал все подчистую. Если взять лишь несколько вещей, люди начнут сомневаться. Они подумают, что куда-то задевали свои драгоценности, может быть, положили их в другое место, ошиблись относительно суммы в бумажнике, поэтому не станут сразу заявлять о пропаже.

Он закрыл ящик и прошел в спальню леди Монкфорд. Хотелось побыстрее исчезнуть, тем более у него уже неплохой улов, но Гарри решил еще ненадолго задержаться. Как правило, у женщин украшения лучше, чем у их мужей. У леди Монкфорд могут быть сапфиры, а он их обожал.

Вечер выдался очень теплый, окно было открыто настежь. Гарри оглянулся, увидел небольшой балкончик с тонкими железными перилами. Не мешкая, он вошел в гардеробную, сел за туалетный столик, выдвинул все ящички и сразу нашел коробки и маленькие фермуары с драгоценностями. Настороженно прислушиваясь, он быстро все разглядел.

К сожалению, у леди Монкфорд был плохой вкус. На вид она показалась ему милой женщиной, которая, впрочем, не выглядела очень счастливой. И вот теперь, роясь в ее драгоценностях, он обнаружил, что они выглядят как дешевые побрякушки. Интересно, кто их покупает, она сама или муж? Плохо подобран жемчуг, безобразные крупные броши, дурацкие сережки, браслеты. Он был совершенно разочарован.

Гарри рассматривал лежащую с краю подвеску и уже подумывал, не взять ли ее, как вдруг услышал скрип открываемой двери.

Он оцепенел от неожиданности, затаил дыхание, и начал судорожно соображать что делать.

Единственный выход из гардеробной ведет в спальню.

Остается небольшое окошко, но оно наглухо закрыто, его не удастся за секунды бесшумно открыть. Может, спрятаться в гардероб?

С того места, где он сидел, дверь в спальню была не видна. Он лишь услышал, что она снова закрылась, раздался женский кашель, легкие шаги по ковру. Он наклонился к зеркалу: в нем отражалась вся спальня. Вошла леди Монкфорд, она идет в гардеробную. Времени не хватит даже на то, чтобы закрыть ящики.

Его дыхание участилось. Страшно, но ведь он бывал и не в таких переделках. Он переждал секунду, стараясь дышать ровно и успокоиться, а потом решился на экспромт.

Он встал, твердым шагом направился ей навстречу и уверенно произнес:

— Послушайте!

Леди Монкфорд находилась как раз на полпути к гардеробной. Услышав неожиданно мужской голос, она растерялась, обмякла, слабо вскрикнула, рука потянулась ко рту.

Легкий ветерок из раскрытого окна шевелил цветные шторы. Гарри почувствовал вдохновение. Он знал, что ошибиться сейчас не может, не имеет права.

— Послушайте! — повторил он снова, пытаясь изобразить изумление и выглядеть как можно глупее. — Я видел, как кто-то спрыгнул сейчас с этого балкона.

Она выпрямилась, стараясь держаться уверенно.

— Что вы такое говорите? И как вы вообще очутились в моей спальне?

Гарри не обратил внимания на ее слова. Он решил сыграть свою роль до конца, не спеша подошел к окну и выглянул на улицу.

— Все. Убежал.

— Пожалуйста, объясните, что здесь происходит!

Гарри набрал полную грудь воздуху, будто собираясь рассказывать все по порядку. Перед ним стояла испуганная, дрожащая женщина лет сорока в зеленом шелковом платье. Если не нервничать, может быть, с ней удастся поладить. Он широко улыбнулся, полностью войдя в роль простодушного малого, спортсмена, этакого школьника-переростка, — ей это ближе и понятнее, — и начал складно вешать лапшу на уши.

— Странно. Такого я еще не видел! Я был в коридоре, как вдруг какой-то тип подозрительного вида выглянул из этой комнаты. Увидев меня, он тут же спрятался за дверь. А я же знаю, что это ваша спальня, потому что сам по ошибке хотел войти сюда, когда искал ванную. И я подумал: что он здесь делает? На слугу вроде не похож, на гостя тоже. Поэтому я подошел задать ему пару вопросов. Но, когда я открыл дверь, он уже прыгал с балкона.

Затем, помня об открытых ящиках столика, Гарри добавил:

— И только когда я глянул в гардеробную, то понял, что тут дело нечисто, скорее всего, самая элементарная попытка ограбления. Парень, очевидно, пришел за вашими драгоценностями.

«Прекрасно, прекрасно, — думал он про себя, — главное и дальше не терять спокойствия, а вообще, я уже могу выступать в театре».

Леди Монкфорд схватилась за голову.

— О Боже, как это могло произойти? — Она была готова расплакаться.

— Вы бы лучше присели, — посоветовал Гарри участливым голосом.

— Подумать только! Если бы вы не вспугнули его, он был бы здесь, когда я вошла. О, поддержите меня, голова кружится.

Гарри быстро подхватил ее под руку и усадил в розовое кресло.

— Я вам так благодарна.

Он еле заметно ухмыльнулся. Что ж, опять удалось выкрутиться.

Но радоваться пока рано, надо придумать, что делать дальше. Он, конечно, не хотел, чтобы она подняла шум. Лучше всего, если этот маленький эпизод удастся сохранить в тайне.

— Послушайте, не надо рассказывать Ребекке о том, что случилось, ладно? Она такая хрупкая, всегда страшно нервничает, а это может уложить ее в постель на недели.

— Да, я совершенно такая же.

«На недели» — надо же так сказать. А мадам вроде и вправду расстроена, раз не замечает, что веселую кобылу Ребекку никак не назовешь хрупкой. — Наверное, надо позвать полицию, вот только жаль, это испортит наш чудесный вечер.

— Нет, нет, что вы, этого делать нельзя. А разве так уж обязательно звать полицию?

— Нет, конечно, если вы сами не хотите… — Гарри с трудом удавалось скрывать свои чувства. — В принципе, все зависит от того, что именно он украл. Может, вы быстро взглянете?

— Да, конечно, я сейчас.

Гарри взял ее за руку, помог подняться. Вместе они прошли в гардеробную. Леди Монкфорд испуганно всплеснула руками, когда увидела, что ящики открыты. Гарри усадил ее за столик. Она сгребла в кучу свои коробочки, стала перебирать драгоценности. Через минуту все было ясно.

— Не думаю, чтобы он взял много. Мне кажется, что вообще ничего не пропало.

— Наверное, просто не успел — я помешал.

Женщина продолжала перебирать колье, браслеты, брошки.

— Похоже, и вправду так. Какой же вы молодец!

— Если нет кражи, не стоит никому сообщать.

— За исключением сэра Симона, конечно.

— Разумеется, — ответил Гарри, хотя сам он считал иначе. — Но лучше сказать ему после приема. По крайней мере, вечер не будет испорчен.

— Да, вы правы.

Ну вот, все прошло нормально. Гарри почувствовал облегчение. А сейчас лучше уйти.

— Ладно, я, пожалуй, спущусь вниз. А вы пока придете в себя. — Неожиданно он наклонился и нежно поцеловал ее в щеку. Такого она никак не ожидала, от растерянности лицо залила краска. Он тихо прошептал ей на ухо: — Я так волновался за вас, но вы вели себя просто восхитительно. — С этими словами он вышел из комнаты.

Нет, с женщинами средних лет определенно проще, чем с их дочерьми, подумал Гарри. Стоя в пустом коридоре, он увидел свое отражение в зеркале напротив, улыбнулся, поправил галстук и подмигнул: «Гарольд, ты мерзкий нахал».

Вечер подходил к концу. Как только он вернулся в гостиную, Ребекка тут же взяла его под руку.

— Куда ты пропал?

— Так, разговаривал с хозяйкой, извини. Ну что, может, пойдем?

Он вышел на улицу, довольно похлопав себя по карману, в котором лежали запонки сэра Монкфорда и двадцать фунтов в придачу.

На Белгрейв-сквер они остановили такси и отправились в уютный ресторанчик на Пиккадилли. Гарри обожал хорошие рестораны. Ему нравились белоснежные хрустящие салфетки, сверкающие чистотой бокалы, меню на французском, услужливые официанты. Казалось, он рожден именно для этого мира. Его отцу никогда не доводилось бывать в таких местах. Мать, правда, могла здесь появляться, но только когда работала ночной уборщицей. Он заказал бутылку шампанского, внимательно изучил меню, выбрал хорошее, сравнительно недорогое марочное вино. Вначале, когда он еще только начинал водить девочек в рестораны, у него были кое-какие трудности, но Гарри был способным учеником и быстро все усваивал. Он, например, освоил один ловкий трюк. Не глядя в меню, спрашивал у официанта:

— У вас есть камбала под майонезом?

Официант обычно не помнил все блюда на память, открывал меню, водил пальцем по строчкам, читал по-французски и переводил: голавль запеченный, пескарь в горчичном соусе, палтус жареный… Затем, видя, что клиент проявляет нерешительность, давал свои рекомендации.

— Наверняка вам понравится пескарь, сэр. Это наше фирменное блюдо. — Таким образом Гарри, не зная французского, скоро запомнил названия основных блюд. Он заметил, что так поступают многие посетители. Многие не стеснялись и просили официанта перевести им названия, ибо далеко не все «сливки общества» понимали, что там написано, в этом чертовом меню. Гарри тоже иногда спрашивал и теперь довольно сносно разбирался в блюдах, во всяком случае, лучше, чем слюнявые щеголи, которые его окружали. С вином проблем не возникало. Официанты любили, когда клиенты обращались к ним за советом, и были очень довольны, что молодой человек, так живо интересуется всеми этими многочисленными французскими марками, сортами винограда. Словом, в ресторанах, как и везде, главное — больше уверенности и нахальства.

Принесли холодное шампанское. У него оказался хороший вкус, но настроение у Гарри что-то не улучшалось. Вскоре он понял, что виной тому — Ребекка. Как хорошо было бы посидеть здесь вдвоем с хорошенькой девушкой, которая тебе действительно нравится, а то все время одно и то же: глупые, толстые, неуклюжие, прыщавые девицы. С ними совсем просто, аж противно. Сначала ты знакомишься, они тут же влюбляются, раскручиваешь их на полную катушку, но не даешь прилипнуть, а потом, когда наскучат, бросаешь. И все. Никаких проблем. Вот только девчонки, как на подбор, страшненькие. Ничего, может быть, однажды…

Ребекка сегодня что-то уж слишком угрюма. Она явно чем-то недовольна. Возможно, после регулярных свиданий в течение трех недель она ждала, что Гарри решится-таки прикоснуться к ее груди, погладить колено или, на худой конец, ущипнет за попку. Но здесь, увы, ожидания тщетны. Нет, конечно, он мог флиртовать, очаровывать, чтобы она веселилась, хохотала, смотрела на него круглыми от восторга глазами, вот только не мог убедительно «изобразить желание». Гарри хорошо помнил, как однажды случайно оказался на сеновале с одной тощей сухопарой девицей, которая не строила иллюзий и хотела от него лишь одного — чтобы он доказал свои мужские качества и лишил ее невинности. Тогда он не смог. Не получилось, как ни старался. Он до сих пор ежился, вспоминая свой конфуз.

Нет, с «этим самым» все было в порядке. Он уже имел несколько связей со знакомыми девчонками из своего квартала, но это были сплошь истории-однодневки, которые под утро забывались. Лишь однажды он почувствовал, что такое любовь. В восемнадцать лет его буквально «сняла» на Бонд-стрит зрелая женщина, жена адвоката. Видно, муж целыми днями отсутствовал, и ей стало скучно. Почти три года она отдавала Гарри всю свою страсть. Он у нее многому научился, например, как любить женщину (здесь она знала все до тонкостей), как вести себя в обществе (хорошо помогала его наблюдательность). Благодаря ей он узнал поэзию. Порой, после страстных объятий, лежа в кровати, они читали стихи. В общем, он по уши влюбился. И надо же, когда все, казалось, складывалось так хорошо, она внезапно оборвала их связь, причем совершенно неожиданно, даже грубо. Как потом выяснилось, муж узнал, что у нее есть любовник (правда, она сохранила в тайне его имя). Впоследствии Гарри случайно встречал их пару раз. Женщина всегда отводила взгляд, стараясь не смотреть в его сторону. Он находил это жестоким. Как она могла, зная, как много для него значит, а ведь, похоже, и он ей был небезразличен. Что это? Сильный характер или просто бессердечие? Гарри так и не получил ответа на свой вопрос.

Ни шампанское, ни вкусные блюда, увы, не смогли скрасить остаток вечера. Гарри и его спутница по-прежнему чувствовали себя неуютно, им было скучно, на душе словно кошки скребли. К тому же он ощущал смутное беспокойство. Вначале Гарри планировал, что этот вечер будет последним, назавтра он тихо исчезнет из ее жизни. Но сейчас он вдруг понял, что ему тошно и до завтра он точно не выдержит. И зачем он с ней так долго возился? Много она ему дала? Нет. Жаль времени, жаль потраченных денег. Он смотрел на ее некрасивое лицо без косметики, глупую шляпу с пером. Дура. Он начинал понемногу ее ненавидеть.

Они съели десерт, он заказал кофе и вышел в холл освежиться. Почти рядом с туалетом находилась раздевалка, чуть дальше — выход. Гарри охватило острое желание убежать прямо сейчас, не медля ни минуты. Он схватил свою шляпу, быстро сунул «на чай» гардеробщику, выскочил на улицу.

Стояла довольно теплая погода. Было, правда, очень темно из-за светомаскировки, но Гарри хорошо знал Вест-энд, к тому же помогали светофоры и тусклый свет боковых автомобильных фар. Он чувствовал себя как ученик, оказавшийся за воротами школы. Итак, можно вздохнуть полной грудью. Он наконец-то избавился от Ребекки, сэкономил семь-восемь фунтов, выиграл целую ночь, и все благодаря одному решительному шагу, тому, что действовал по наитию. Сердце не обманешь.

Театры, кинотеатры, танцзалы были закрыты по указанию властей, до особого распоряжения, или, как они изволили выразиться, «до того, как не закончат всестороннюю оценку германской угрозы Британии». Однако ночные клубы всегда умудрялись, нарушая законы, ходить по лезвию бритвы, и сейчас многие наверняка открыты, надо лишь знать, куда и как зайти. Гарри как раз знал, поэтому очень быстро устроился за удобным столиком в одном подвальчике в Сохо, потягивая виски, слушая первоклассную американскую джазовую музыку и размышляя, не подойти ли к стойке перекинуться парой шуток с миловидной барменшей.

Он никак не мог решиться, как вдруг в зале нежданно-негаданно появился родной брат Ребекки.

И вот ранним утром он сидел в сыром помещении на нижнем этаже здания, где располагалась магистратура, унылый, явно сожалеющий о своем поступке. Так, теперь никуда не деться, придется предстать перед судом присяжных. По глупости он сам создал себе проблемы.

Надо же было додуматься — смотаться из ресторана! Почему он не учел, что Ребекка не из тех, кто глотает пилюлю и оплачивает счет. Естественно, она подняла скандал, хозяин вызвал полицию, дальше все по цепочке, вмешалась ее семья… Случилось именно то, чего он всегда боялся. Может быть, еще удалось бы выкрутиться, если бы не дьявольская невезуха — он, как рыбка, сам приплыл в сети, случайно столкнувшись с ее братом в клубе.

В одной с ним камере находились еще пятнадцать — двадцать бедолаг, и все они очень скоро предстанут перед грозными очами судейских. В помещении не было окна, комната вся сизая от сигаретного дыма. Сегодня Гарри судить не будут, состоится лишь предварительное слушание дела.

Конечно, в итоге его осудят. Улики против него неопровержимые. Старший официант, несомненно, подтвердит все показания Ребекки, а сэр Симон Монкфорд неизбежно опознает свои запонки.

Но это еще не самое плохое. Гораздо хуже, что им заинтересовался уголовный розыск. У него уже состоялась беседа с инспектором из известного ведомства. Это был крепкий мужчина в типичной одежде детектива — дешевый служебный костюм с подкладкой из саржи, белая рубашка, черный галстук, жилетка без привычной цепочки для часов, старенькие, но до блеска начищенные туфли. Не вызывало сомнений, что перед ним старая хитрая лиса из Скотланд-Ярда. Инспектор сразу перешел к делу:

— Видите ли, за последние два-три года у нас накопилась куча странных случаев: в богатых респектабельных домах стали часто пропадать драгоценности. Нет, о кражах речь не идет, драгоценности просто каким-то невероятным образом исчезают: браслеты, кольца, кулоны, заколки и так далее. Владельцы абсолютно уверены, что их вещи не могли быть украдены: ведь в таком случае вором был кто-то из гостей. Естественно, каждый знает своих гостей и далек от мысли в чем-то их обвинять. Короче, они поставили в известность полицию лишь на тот случай, если вещи где-либо всплывут.

Гарри сидел перед следователем с самым невозмутимым видом, но ощущение близкого конца все глубже заползало в душу. «Все, — думал он, — погулял мальчик, теперь хана. По следу уже идут ищейки».

Детектив открыл толстую папку:

— Вот, полюбуйтесь. Граф Дорсет — серебряная георгианская бонбоньерка, лакированная табакерка — восемнадцатый век, между прочим. Далее, миссис Гарри Джаспере — жемчужный браслет, застежка с рубином от Тиффани. Графиня ди Мальволи — кулон с бриллиантом от Арт Деко на серебряной цепочке. У этого человека определенно хороший вкус. — При этом инспектор подозрительно взглянул на алмазные запонки, сверкающие в манжетах своего собеседника.

Гарри понял, что дальше можно не продолжать. В папке находятся десятки улик, описание вещей, ко многим из которых прикасалась его рука. Без сомнения, добром дело не кончится. Проницательный детектив собрал множество фактов, теперь можно легко отыскать свидетелей, которые покажут, что в каждом отдельном случае Гарри находился поблизости накануне пропажи. Рано или поздно обыщут и его квартиру и дом матери. Конечно, большинство вещичек уже давно «ушли», но несколько безделушек он оставил. Например, запонки, на которые обратил внимание полицейский, Гарри умыкнул у одного подвыпившего аристократа, который умудрился заснуть прямо на балу в Гросвенор-сквер. А у матери лежала брошь, которую он ловко отколол с груди графини на приеме по случаю одного бракосочетания в Саррет-Гарден. Помимо всего прочего, ему будет сложно ответить и на самый простой вопрос: на какие средства он, собственно, живет.

Дело пахнет тюрьмой. Дадут приличный срок. А потом призовут в армию, а это та же тюрьма. При одной мысли об этом кровь стыла в жилах.

Пока он упорно молчал. Гарри не произнес ни звука даже тогда, когда инспектор в порядке устрашения резко схватил его за лацканы смокинга и легонько придавил к двери, пообещав в следующий раз «проучить молчуна» посерьезнее. Однако играть «в молчанку» так или иначе долго не удастся. Если станут раскручивать дело по-настоящему, ему несдобровать.

* * *

У Гарри имелся лишь один шанс снова оказаться на свободе. Ему придется убедить присяжных отпустить его под залог. Затем он незаметно исчезнет. Внезапно на него напала тоска, появилось огромное желание оказаться на воле, вздохнуть полной грудью, как будто он здесь не часы, а долгие годы.

Исчезнуть далеко не просто, но другого выхода нет.

Привычка красть у богатых привела к тому, что он постоянно вращался в высшем обществе, а это, в свою очередь, наложило отпечаток на весь образ жизни. Так, он поздно вставал, пил кофе из миниатюрных фарфоровых чашечек, носил изящную дорогую одежду, обедал в известных ресторанах. Нет, не то чтобы он совсем оторвался от своих корней. Иногда он по-прежнему захаживал в пивнушки, болтал со старыми надежными приятелями, брал билеты себе и матери в кинотеатр «Одеон». Но после блеска и роскоши, с которыми он невольно соприкоснулся, мысль о тюрьме казалась просто невыносимой. Вся эта грязная, пропахшая потом одежда, ужасная пища, никакой личной жизни и, самое жуткое, абсолютно бесцельное существование в обстановке однообразия, зловония и скуки.

С трудом поборов отвращение, Гарри задумался, как сделать, чтобы его все-таки отпустили под залог.

Полиция, конечно, будет возражать, но, в конце концов, решать судьям. Он еще никогда в жизни не появлялся перед судом, хотя вырос в таких кварталах, где люди с пеленок знали звук полицейской сирены и голос своего участкового. Освобождать под залог запрещалось только лиц, подозреваемых в убийстве. В остальных случаях все оставляли на усмотрение присяжных. Обычно они следовали рекомендациям полиции, но не всегда. Иногда, особенно с помощью умного адвоката, их можно было уговорить, например, придумав какую-нибудь жалостливую историю о больном ребенке. Иногда сами полицейские вели себя неверно и слишком давили, тогда суд принимал противоположное решение, желая подчеркнуть свою самостоятельность. Придется выложить денежки — примерно двадцать пять — пятьдесят фунтов. Это не проблема. Деньги у него есть и немалые. Когда ему разрешили связаться по телефону с родными, он позвонил Берни, владельцу газетно-книжной лавки на углу улицы, где жила его мать, и попросил послать кого-нибудь из ребят позвать ее к телефону. Когда мать наконец взяла трубку, он сказал ей, где взять деньги.

— Они отпустят меня под залог, — сказал он с напускным задором.

— Я знаю, сын. Тебе же всегда везло.

— Да, что правда, то правда, но вдруг, все-таки…

Никаких вдруг. Ведь ему приходилось выпутываться из разных ситуаций. Впрочем, если признаться честно, то были цветочки, а ягодки — впереди.

— Маркс, на выход! — прогремел голос охранника. Гарри встал. Он уже знал, что будет сейчас говорить, фантазии ему вообще было не занимать, сочинял истории моментально. Но сейчас, пожалуй, впервые, ему хотелось иметь действительно стройную, хорошо продуманную легенду. Ладно, надо выкручиваться. Он застегнул смокинг, поправил галстук и кончик платка в нагрудном кармане, потом недовольно ощупал свои колючие от отросшей за ночь щетины щеки, пожалел, что не имел возможности побриться заранее. Гарри еще раз прокрутил в голове свое короткое произведение, вынул из манжет запонки и сунул их в карман.

Дверь открылась, он вышел в коридор.

Его повели наверх по бетонной лестнице, ввели в зал судебных заседаний, усадили на позорную скамейку для подсудимых.

Впереди места для судей, сегодня они пусты, какой-то клерк, очевидно секретарь, составляющий протоколы, склонился над столом, дальше скамья, на которой сидят трое присяжных.

«Господи, — подумал про себя Гарри, — сделай так, чтобы эти ублюдки меня отпустили».

На балконе для прессы он увидел молодого репортера с блокнотом. Гарри внимательно оглядел зал. В задних рядах он сразу приметил мать, одетую в лучший костюм, на голове — новая шляпа. Она недвусмысленно постукивала пальцами по карману — видимо, деньги на случай залога у нее уже приготовлены. Почти тут же в глаза ему бросилась яркая брошь у матери на груди. Именно эту штучку он украл тогда у графини Эйер.

Гарри перевел взгляд в другую сторону и тут же вцепился рукой в перила, чтобы унять внезапную дрожь. Прокурор, лысый полицейский инспектор — пожилой, с большим носом — зачитывал какую-то бумагу.

— Итак, господа, под номером три в нашем списке кража двадцати фунтов банкнотами и золотых запонок стоимостью пятнадцать гиней у сэра Симона Монкфорда, а также обман, связанный с денежными расчетами в ресторане «Св. Рафаэль» на Пикадилли. Полиция требует содержания обвиняемого под стражей для проведения дополнительного расследования, учитывая большое количество материала о пропаже ценностей.

Гарри внимательно наблюдал за присяжными. Один из них был старик с седыми бакенбардами, жестким накрахмаленным воротничком сорочки, другой, судя по всему, отставной военный в форменном галстуке. Оба уперлись взглядом в бумаги, видимо, нисколько не сомневаясь в виновности каждого, кто оказывался на скамье подсудимых. С такими обычно разговаривать трудно. Гарри начал отчаиваться. Но его уныние продолжалось недолго. Может быть, даже лучше, что они не хватают звезд с небес, будет легче убеждать. Ученому человеку не так просто запудрить мозги. Между ними сидел председатель, с этим надо держать ухо востро — мужчина серьезный, среднего возраста, седые усы, серый костюм. Видно, прожженный тип, наслушался за свою жизнь уйму разных историй, без труда различает, где правда, где ложь. Его надо иметь в виду, подумал Гарри.

Председатель обратился к нему.

— Так что, молодой человек, вы просите отпустить вас под залог?

Гарри притворился смущенным.

— Да, конечно, если это возможно, — ответил он в тишине робким голосом.

Трое присяжных насторожились, услышав правильную английскую речь, безошибочно выдававшую в нем аристократа. Так, первый удар достиг цели. Это его коронный прием, теперь надо продолжать, кто знает, возможно, и удастся провести этих олухов.

— Ясно, — лениво прервал председатель, — и что вы можете сказать в свое оправдание?

Гарри тщательно прислушивался к его акценту, пытаясь точно определить социальное происхождение. Человек, несомненно, принадлежит к среднему классу — фармацевт или, скажем, банковский служащий. Безусловно, умница, но, как и все, раболепствует перед высшими слоями.

Гарри постарался как можно выразительнее показать смущение, отвечая ему почтительным голосом провинившегося ученика.

— Боюсь, сэр, произошла досадная ошибка. — При этих словах оба присяжных сразу оторвались от бумаг, с интересом взглянув на него. Подумали, очевидно, что дело обещает быть интересным, неординарным. А Гарри, увлекшись, продолжал интригующим тоном: — Да будет вам известно, вчера в Карлтон-клубе кое-кто здорово напился, больше мне добавить нечего, — он сделал паузу и выжидающе посмотрел на присяжных.

— К-а-р-л-тон-клуб! — глубокомысленно произнес вслух отставной военный. По всему было видно, что члены подобного привилегированного заведения не часто являлись перед судом.

Гарри засомневался, уж не переборщил ли он, не перегнул ли палку. Может быть, не стоило так сразу брать быка за рога. Он поспешил исправиться:

— Как ни неловко это признавать, мне, наверное, нужно немедленно извиниться перед всеми, кто так или иначе оказался задет, и уладить это маленькое недоразумение. — Тут он медленно перевел взгляд на свой смокинг. — Правда, сначала хорошо бы переодеться.

— Вы что, хотите сказать, что не брали запонок и этих злосчастных двадцати фунтов? — спросил старик.

Хотя вопрос был задан сухим недоверчивым тоном, хорошо уже то, что они сомневаются, решил Гарри. Если не отметают сразу его оправданий — это добрый знак, можно будет продолжить. Теперь главное, не ошибиться.

— Мне действительно пришлось одолжить эти запонки, поскольку свои я случайно оставил дома. — Для большей убедительности он продемонстрировал не застегнутые рукава рубашки.

— Так, а что насчет двадцати фунтов? — не унимался старик.

Вопрос достаточно трудный. Так сразу ничего не придумаешь. Можно, черт побери, забыть запонки, потом одолжить их у кого-нибудь, но что значит без разрешения «одолжить» деньги? Гарри был на грани отчаяния, но тут провидение вновь выручило его.

— Думаю, сэр Симон просто ошибся в том, какая сумма находилась в его бумажнике. — При этом Гарри многозначительно понизил голос до шепота, чтобы его могли слышать одни присяжные. — Видите ли, он сказочно богат.

— Богатые люди обычно не забывают, сколько у них денег, — возразил председатель. В зале раздались смешки. Гарри решил, что юмор хороший знак, но председатель оставался по-прежнему серьезным. Так, ясно. Если он банковский служащий, любые шутки насчет денег неуместны.

— Кстати, почему вы не оплатили счет в ресторане? — вмешался отставник.

— Ах да, здесь действительно признаю себя виновным. Но дело в том, что мы поссорились… с той особой, с которой я обедал…

Гарри специально избегал называть Ребекку по имени — в высшем обществе не принято подставлять женщину, и присяжные наверняка это оценят.

— Понимаете, от огорчения я просто забыл о счете.

Председатель пристально посмотрел на него поверх очков. Гарри почувствовал, что где-то сфальшивил. Внизу живота вдруг заныло. До него дошло, что он как-то легковесно выразился о финансовых обязательствах. Это он подзабыл, то не сделал… Конечно, такое поведение нормально для аристократа, но только не для педантичного банковского служащего, поэтому пришлось быстро менять тактику.

— Признаю, что чертовски виноват, ей-богу, и первое, что я сделаю, — это исправлю свою оплошность, клянусь. Разумеется, если высокочтимый суд сочтет возможным отпустить меня под залог.

Он посмотрел в лицо председателю. Не было уверенности, что тот смягчился.

— Итак, вы думаете, что после ваших туманных объяснений к вам не останется претензий, обвинения отпадут сами собой?

Гарри решил, что теперь ему надо быть очень осторожным, один неверный шаг и… Он понуро опустил голову, стараясь выглядеть жалким профаном.

— Нет, думаю, обвинения останутся.

— И правильно делаете, — твердо сказал председатель.

«Вот старый пердун, — подумал Гарри и едва сдержал улыбку: настолько точна была его характеристика. — Ничего, сколько ни кочевряжьтесь, а все равно отпустите». И чем больше будут ругать, тем сильнее вероятность, что он не вернется обратно в камеру.

— Еще что-нибудь хотите добавить?

— Только то, что мне очень неловко и стыдно.

— Гм, — скептически крякнул председатель, зато отставник одобрительно закивал головой.

Трое присяжных, не вставая, склонились друг к другу, шепотом обмениваясь мнениями перед тем, как вынести решение. Гарри почувствовал страшное волнение, даже затаил дыхание. Как глупо! Вся дальнейшая судьба в руках этих кретинов. Чего они медлят, ослы? Боже, вот, кажется, что-то решили, больно быстро. Ладно, будь что будет.

Председатель строго посмотрел на него.

— Я думаю, ночь, которую вы провели в камере, явилась для вас хорошим уроком.

Слава богу, неужели отпускают? Гарри нарочито медленно сглотнул слюну, будто комок застрял в горле.

— Вы совершенно правы, сэр. И, клянусь, я сделаю все, чтобы больше туда никогда не попадать.

— Да уж, постарайтесь, это в ваших же интересах.

Возникла небольшая пауза, затем председатель отвел взгляд, обратился к суду:

— Должен сказать, что мы посовещались и, конечно, не поверили всему тому, что наговорил нам этот молодой человек. Воистину говорят: доверяй, но проверяй. Однако, в данном случае, считаем возможным отпустить подозреваемого под залог, чтобы он смог лучше изучить суть предъявленных ему обвинений.

Гарри с трудом сдержал вздох облегчения, ноги стали ватными.

— Гарри Маркс отпускается домой сроком на семь дней при условии внесения залога в сумме пятьдесят фунтов.

Вот она, долгожданная свобода. Свершилось.

* * *

Гарри смотрел на улицы другими глазами, будто провел в тюрьме по крайней мере год. Лондон готовился к войне. В небе плавали огромные серебристые аэростаты, чтобы создавать помехи самолетам противника. У магазинов и учреждений мешки с песком — говорят, помогает от осколков. В парках открыты убежища, все носят с собой противогазы. Люди чувствуют, что опасность реальна, что она близко. Кажется, вся нация объединилась перед лицом мощного, беспощадного врага, нет и следа былой чопорности.

Он не помнил первую мировую войну. Когда она закончилась, ему было два года. В детство он считал, что «война» — какое-то определенное место, ибо часто слышал: «Твоего отца убили на войне». Это было так похоже на «Иди, поиграй в парке, смотри, не упади в реку, мать опять пошла убираться в трактире». Позже, когда он понял, что к чему, любое упоминание о войне было мучительно. С Марджори, женой адвоката, бывшей два года его страстной любовницей, они часто читали стихи о первой мировой, одно время он даже называл себя пацифистом. Потом он воочию увидел чернорубашечников, нагло марширующих по улицам старого доброго Лондона, испуганные лица евреев. Именно тогда его отношение к войне как исторической категории в корне изменилось. Он осознал, что война не просто средство разрешения конфликтов; есть войны справедливые и несправедливые, и иногда просто надо сражаться. В последние годы Гарри с отвращением взирал на то, как британское правительство делает вид, будто в Германии ничего не происходит, как надеется, что Гитлер повернет на Восток. Сейчас же, когда война стала реальностью, он думал о тысячах мальчишек, которые, как и он сам, вырастут и повзрослеют, так и не узнав отцовского тепла.

Но все это будет хоть и скоро, но не сейчас. А пока в небе не слышно гула бомбардировщиков, в столице туманного Альбиона начался на редкость хороший денек.

Гарри решил не показывать носа в свою квартиру. Полиция, конечно, рассвирепеет, что его отпустили под залог, при первой же возможности его постараются схватить снова. Лучше временно залечь на дно. В противном случае можно опять попасть за решетку. Но сколько времени ему прятаться? Неужели всю жизнь придется жить под дамокловым мечом? Что делать?

Вместе с матерью они сели в автобус. Так, надо пока затаиться у нее в Баттерси.

Мать выглядела печальной. Для нее не составляло секрета то, как он зарабатывал себе на хлеб, хотя они никогда об этом прямо не говорили.

— Сынок, прости, наверное, я виновата. Вечная уборка, стирка, готовка, проклятая работа… Я так и не смогла ничего тебе дать.

— Что за ерунда, ма. Ты дала мне все.

— Нет, нет, не говори, иначе зачем бы тебе было воровать?

У Гарри не было ответа на этот вопрос.

Вот они сошли с автобуса, и он заглянул в лавку к Берни, поблагодарить, что позвали тогда мать к телефону, купил свежий номер «Дейли экспресс». Набранный крупным шрифтом заголовок на первой странице гласил: «ПОЛЯКИ БОМБЯТ БЕРЛИН». Выйдя из лавки, он сразу обратил внимание на долговязого полицейского, который крутил педали велосипеда, быстро приближаясь к нему. Гарри охватила паника. Еще пара секунд, и он бросился бы в бега, но вовремя вспомнил, что, когда надо кого-нибудь «брать», Скотланд-Ярд посылает двух агентов.

«Не могу так жить, не могу вечно бояться», — эта мысль мучительно билась в мозгу Гарри.

Они подошли к дому матери, по каменным ступенькам взобрались на шестой этаж. На кухне мать поставила чайник.

— Переоденься, я погладила твой синий костюм. — Она по-прежнему ухаживала за ним, как за маленьким: чистила одежду, пришивала пуговицы, штопала носки. Гарри прошел в спальню, вытащил из-под кровати коробку, сосчитал свои деньги.

За два года у него накопилось двести сорок семь фунтов. «Черт побери, а ведь утащил в два раза больше, — подумал он. — Куда делись остальные? Неужели потратил? На что?»

Кроме того, у него был американский паспорт.

Гарри аккуратно перелистал странички. Он отлично помнил, как ему досталась эта бумажка. Он нашел ее в секретере у одного иностранного дипломата, жившего в Кенсингтоне. Гарри моментально заметил, что имя владельца Гарольд, мужчина на фото чем-то похож на него, поэтому не долго думая сунул паспорт в карман — так, на всякий случай. Теперь, кажется, такой случай настал.

Америка, далекая незнакомая Америка. Впрочем, такая ли уж незнакомая? Вот, например, американский акцент. Мало кто из англичан в курсе, что в Штатах есть разные диалекты, и, как откроешь рот, сразу видно, кто ты и откуда. Допустим, слово «Бостон». Северяне акают, они говорят «Бастон». Ньюйоркцы, наоборот, окают и произносят длинно — «Боостэн». В Америке чем выше социальный статус человека, тем ближе к английским стандартам его речь, особенно произношение. А кроме того, там полно богатых девчонок, которые обожают любовные приключения ничуть не меньше английских леди. Самое же главное, здесь, в Британии, у него нет будущего, впереди разве что тюрьма и армия.

Гарри держал в руках паспорт, в кармане лежала куча денег, в гардеробе у матери чистый темно-синий костюм, осталось лишь купить пару-тройку рубашек и чемодан. Да, и еще преодолеть семьдесят пять миль до Саутгемптона.

Можно ехать хоть сегодня.

Все было похоже на сон.

«Разбудила» его мать. Она позвала с кухни:

— Гарри! Хочешь бутерброд с ветчиной?

— Да, не откажусь.

Гарри прошел на кухню, сел за столик. Она поставила перед ним тарелку с бутербродами, но он к ним даже не притронулся.

— Поехали в Америку, ма, а?

Она захохотала.

— Я? В Америку? Бог с тобой, не смеши меня.

— Я и не смешу, я серьезно.

Улыбка исчезла с ее лица.

— Нет уж, это не для меня, сынок, для эмигрантки я слишком стара. Ты — другое дело, ты молодой, поезжай, если хочешь.

— Но начинается война!

— Что с того? Я уже пережила здесь одну войну, всеобщую забастовку и экономический кризис. — Она оглядела свою крошечную кухню, незаметно смахнула набежавшую слезу. — Бог даст, переживем и это.

Гарри, конечно, знал, что ее не удастся уговорить, но теплилась какая-то надежда, и вот ее не стало. Услышав ответ, он жутко расстроился. Комок подступил к горлу. Мать — единственное, что у него оставалось в этой жизни.

— А чем ты собираешься там заниматься?

— Боишься, что буду воровать?

— Нет, но знай, это кончается всегда одинаково. Сколько веревочке ни виться…

— Перестань. Я вступлю в ВВС, выучусь на летчика.

— А тебя возьмут?

— Понимаешь, за океаном главное — твои мозги, а не кто у тебя родители.

Лицо матери просветлело. Он села, поднесла ко рту чашку с чаем, Гарри приступил к своим бутербродам.

Через несколько минут он вытащил из кармана деньги, отсчитал пятьдесят фунтов.

— Что это? — испуганно спросила мать. Примерно столько же она получила за два долгих года случайных заработков.

— Это тебе, ма. И не вздумай отказываться. Я хочу, я настаиваю, чтобы ты взяла их.

— Ладно, раз так, будь по-твоему. Значит, ты не шутишь насчет отъезда?

— Я одолжу у Сида Брэннема мопед, сегодня же отправлюсь в Саутгемптон, сяду там на какой-нибудь корабль, идущий в Штаты.

Она потянулась через весь стол, взяла его руку в свои маленькие ладони, прижалась щекой.

— Не забывай меня, сынок.

— Никогда. — Он едва мог отвечать. — Я сразу дам знать, как только окажусь в Америке, и непременно пришлю еще денег.

— В этом нет необходимости, лучше пиши почаще, чтобы я знала, как там мой дорогой Гарри.

Она тихонько заплакала.

— Возвращайся скорее. Помни, что я тебя жду, каждый день и каждую ночь.

Он бережно гладил ее скрюченные пальцы, стараясь держаться, чтобы она не увидела слезы на его глазах.

— Я вернусь, мам. Обязательно вернусь.

* * *

Гарри сидел в высоком удобном кресле в одной из парикмахерских Саутгемптона, его только что подстригли, и теперь он придирчиво разглядывал себя в зеркале. Темно-синий костюм, который обошелся ему в тринадцать фунтов, сидел великолепно, прекрасно подчеркивая голубизну его глаз. Мягкий воротничок новенькой американской рубашки смотрелся очень стильно. Парикмахер снял салфетку, в последний раз поправил пробор, взял чаевые. Гарри остался доволен.

Он быстро поднялся по мраморной лестнице и вскоре очутился в ярко освещенном холле отеля «Юго-Запад». Там было полно людей. Все они спешили покинуть старушку-Британию, вздумавшую грозить пальчиком фюреру, благо на рейде стояли несколько красавцев-пароходов, готовых отплыть за океан. Однако когда Гарри попытался купить билет, он убедился, что сделать это просто невозможно — все было куплено заранее, недели назад. Некоторые кассы вообще закрылись, ибо кассиры устали объяснять, что нет ни брони, ни возврата билетов. Гарри уже почти потерял надежду осуществить свой план, как вдруг в агентстве кто-то случайно предложил билет на клипер компании «Пан Америкэн». Он как-то читал о нем в газетах. Линия только — только начала работать. Полет в Нью-Йорк длился менее тридцати часов, а на пароходе — четыре-пять дней. Билет в один конец — девяносто фунтов. Баснословная сумма! На эти деньги можно купить почти новый автомобиль.

А, плевать на деньги! Сколько угодно заплатишь, только бы выбраться. Да и самолетик больно хорош, люкс, весь рейс подают шампанское. Гарри любил шиковать, поэтому решил не торговаться.

Здесь, в Саутгемптоне, он уже не шарахался от каждого полицейского. Вряд ли по такому случаю из Лондона станут посылать какие-нибудь ориентировки. Одно плохо: летать раньше не приходилось. Гарри нервничал.

Он в очередной раз взглянул на свои красивые часы — настоящий Патек Филипп, подарок королевского конюшего. Так, на чашечку кофе вроде время есть. Он вошел в гостиную.

Гарри допивал свой кофе, когда в гостиной появилась необычайно интересная женщина. Это была натуральная блондинка, осиная талия, кремовое платье из шелка в мелкий оранжево-красный горошек. На вид тридцать с гаком, лет на десять старше него. Он не мог не проводить ее очарованным взглядом, когда она проходила мимо.

Блондинка села за соседний столик, тонкими пальцами поправила воротник, одернула платье, чтобы не слишком обнажать свои красивые круглые колени. На ногах у нее были изящные кремовые туфли-лодочки на высоких шпильках, на голове кокетливая соломенная шляпка. Сумочку она поставила на стол.

Через минуту в гостиную вошел мужчина, очевидно, ее спутник, в яркой фланелевой куртке, присел рядом. Гарри прислушался к их разговору. Он быстро понял, что она англичанка, а он, судя по выговору, американец. Женщину звали Диана, ее спутника — Марк. Мужчина нежно гладил ее руку, преданно, по-собачьи, смотрел в глаза. Уже через минуту Гарри понял, что перед ним счастливая влюбленная парочка, которая ничего и никого не замечает вокруг. Он даже немного позавидовал им.

Через минуту ему надоело смотреть на чужое счастье и он отвел глаза. На сердце было тяжело. Вот, люди милуются, любят, чувствуют себя уютно, а он должен бежать куда-то, плыть через Атлантику, да еще по воздуху, на самолете, когда внизу не видно кромки земли. Интересно, как он устроен, самолет, и почему летает? Ничего, надо пройти и через это. Гарри постарался принять беззаботный вид. Не надо, чтобы окружающие знали, что он нервничает. Да и с чего бы ему нервничать? По паспорту он Гарри Ванденпост — преуспевающий молодой американец, возвращающийся домой из-за внезапно начавшейся войны в Европе. Так, внимание, янки произносят это слово «Юрап». Сейчас он лицо без определенных занятий, но это будет продолжаться недолго. У отца есть кое-какие капиталовложения. Мать, упокой Господь ее душу, была англичанкой, в Англии он посещал частную школу. Дальше, в университет не пошел — никогда особенно не любил корпеть над учебниками. Долгие годы провел в Британии, выучился говорить, как истинный англичанин, теперь трудно перестроиться на американский манер. Несколько раз летал на самолете, но через Атлантику — впервые, поэтому немного волнуется.

Вот, именно так и надо держаться, а главное — выше нос.

* * *

Эдди Дикен повесил трубку, оглянулся: кроме него, в холле никого не было, подслушать разговор не могли. Он тупо уставился на телефон, который принес ему ужасные известия, сомневаясь, не сон ли это, не бред ли, может, достаточно грохнуть аппарат об пол и кошмар прекратится? Вряд ли. Он медленно повернулся, пошел прочь.

Кто они? Где прячут Кэрол-Энн? Почему ее похитили? Чего эти скоты хотят? Вопросы, вопросы… пчелиным роем они вились в голове, не находя ответов. Он стал размышлять. Итак, все по порядку.

Кто они? Кучка сумасшедших? Нет, не похоже, слишком хорошо организованны — немедленно разыскали Эдди в маленькой неприметной гостинице, устроили разговор с рыдающей женой, чтобы больше давило на нервы… Нет, это люди жестокие, они живут по холодному расчету, на закон им плевать, они готовы нарушить его в любой момент. Может, анархисты, хотя, скорее всего, гангстеры, профессионалы.

Где прячут Кэролл-Энн? Она сказала, что находится в доме. Возможно, дом принадлежит одному из похитителей, но более вероятно, что ее спрятали в каком-нибудь тихом, укромном местечке где-нибудь на отшибе, сняли квартиру на чужое имя. Все произошло пару часов назад, поэтому они сейчас в шестидесяти или семидесяти милях от Бангора.

Почему ее похитили? Ясно, от него чего-то хотят, чего-то очень важного, что он не сделал бы ни за какие деньги. Но что конкретно? Большими денежными средствами он не располагает, секретов никаких не знает, от него никто особенно не зависит.

Так что, судя по всему, дело связано с клипером.

Они сказали — он получит инструкции на борту от человека, которого зовут Том Лютер. Может, Лютер работает на тех, кого интересует подробное устройство самолета, скажем, конкурирующая авиакомпания или загадочная иностранная держава? Возможно. Не исключено, что немцы или японцы хотят переделать клипер в бомбардировщик. Хотя, зачем тогда обращаться к нему, есть сотни других, более простых способов достать схемы. Тысячи людей владеют такой информацией: сотрудники «Пан Америкэн», «Боинга», даже механики «Империал Эйруэйз», обслуживающие машину в Англии. Вовсе не обязательно кого-то похищать. Более того, в обычных журналах масса технической документации.

Может, кто-то пытается угнать самолет? Такое трудно себе даже представить.

Самое вероятное объяснение в том, что его хотят использовать в темных делишках, чтобы провезти что-то или кого-то в Штаты.

Впрочем, все это только его догадки. Но что же делать?

Как всякий добропорядочный гражданин, уважающий законы, Эдди испытывал острое желание немедленно связаться с полицией.

Однако он был страшно напуган.

Никогда в жизни он так не боялся, даже в раннем детстве, когда его пугали чертями и дьяволом. А сейчас, когда жена у них, что он вообще может? Абсолютно ничего, его связали по рукам и ногам. Эдди почувствовал, как на лбу выступила испарина.

Он снова подумал о полиции.

Все трудно и непонятно. Он в Англии, с местными полицейскими связываться бессмысленно, только время терять. Правда, можно дозвониться в Штаты, переговорить с шерифом, подключить к делу полицию штата Мэн, может быть, даже ФБР, пусть ищут заброшенный дом, который недавно сняли…

«Не вздумай стучать в полицию, — так, кажется, выразился тот тип, — или мы ее затрахаем». Эдди был склонен верить этим словам. В голосе негодяя кроме угроз он почувствовал сильное вожделение самца, будто у него встало и ждет лишь предлога, чтобы раздвинуть пленнице ноги. Он знал, что соблазниться им есть чем: мягкий округлый живот, полные крупные груди, упругое тело…

Руки непроизвольно сжались в кулаки, захотелось с размаху ударить, проломить стену. Пошатываясь от отчаяния, он вышел из дома, пересек зеленую лужайку, остановился в тени деревьев и прислонился головой к могучему дубу.

Эдди был из простой, ничем не примечательной семьи. Он родился на ферме, в нескольких милях от Бангора. Отец, бедный фермер, владел несколькими акрами земли, занятой под картошку, имел небольшое хозяйство — куры, корова, огород. На севере, в Новой Англии, почва не очень плодородна, суровый климат, длинные и холодные зимы. Беднякам здесь было очень трудно. Отец и мать свято верили, что на все воля Божья. Когда внезапно от воспаления легких умерла маленькая сестра Эдди, отец сказал, что ее призвал к себе Бог, «простым смертным трудно оценивать поступки Всевышнего». В те дни Эдди, подобно многим другим мальчишкам, мечтал отыскать спрятанные в лесах сокровища, например, кованный медью пиратский сундук, на крышке череп и кости, а внутри — золото и драгоценные камни. В своих фантазиях он покупал семье широкие удобные кровати с мягкими перинами, вдоволь дров для камина, красивый фарфор и фаянс для матери, дорогие утепленные куртки из овчины, вкусные бифштексы, холодильник, битком набитый мороженым и баночками с ананасным соком. В мальчишеских мечтах унылый ветхий дом фермера преображался в совсем иное жилище, полное тепла, уюта и семейного счастья.

Он так и не нашел зарытых сокровищ, зато получил образование, каждый день топая шесть миль до школы и столько же обратно. Ему нравилась школа, в классе было теплее, чем дома, а он понравился учительнице физики, миссис Мейпл, потому что никогда не стеснялся задавать вопросы, особенно насчет того, как работает тот или иной прибор.

Позже миссис Мейпл написала конгрессмену от их штата — так Эдди получил шанс сдавать экзамены в Военно-морскую академию в Аннаполисе. И он поступил. Годы в академии Эдди всегда вспоминал потом, как райское время. Там было всё, чтобы чувствовать себя хорошо: теплые пушистые одеяла, добротная военная форма, много хорошей еды, он никогда и не думал, что такое бывает. Жесткий режим не был ему в тягость, и ругались там не больше обычного, а наказания казались пустяком по сравнению с тумаками, которыми его частенько награждал отец.

Именно в Аннаполисе он впервые узнал, как относятся к нему люди. Эдди считали серьезным, упорным малым, способным идти напролом к поставленной цели. Он обладал хорошей работоспособностью. Несмотря на тощую фигуру, забияки редко наскакивали на него, какой-то недобрый огонек и решимость в его глазах заставляли их молча отходить в сторону. Окружающие ценили его, потому что он был человеком слова, на которого всегда можно положиться, но все-таки держались от него на расстоянии, близких друзей у него не было.

Эдди обнаружил, что люди в основном ценят его как хорошего работника, мастера своего дела. Иначе он просто не мог. И в семье и в школе его учили, что добиться чего-то можно только напряженным трудом. Отец поощрял в нем упорство и даже одобрительно называл «мотором», что среди жителей штата означало высшую похвалу.

По окончании академии ему присвоили низшее офицерское звание лейтенанта и послали стажером в морскую авиацию проходить практику на летающих лодках. Он уже давно понял, что академия в Аннаполисе и ветхий домишко его родителей — небо и земля. Теперь же, став офицером ВМС, он воочию убедился, что военно-морские силы США — привилегированный род войск и попадают туда только лучшие из лучших. Тех денег, которые ему платили, вполне хватало и на собственные нужды и на то, чтобы высылать деньги родителям то на починку прохудившейся крыши, то на покупку новой печи.

Эдди честно отслужил в ВМС четыре года, но тут умерла мать, а еще через пять месяцев за ней последовал отец. Те несколько акров земли, что у них были, отошли к соседям, но он сумел за бесценок выкупить дом и близлежащую дубовую рощу. Он оставил службу, устроился бортмехаником в компанию «Пан Америкэн». Зарабатывал, впрочем, вполне прилично.

В перерывах между рейсами Эдди приводил в порядок старый отцовский дом, провел водопровод, электричество, установил газовую колонку. Все делал сам, платя только за материал, купил в спальни электрообогреватели, в доме появились радио и телефон. Потом он познакомился с Кэрол-Энн, и они поженились. Он думал, что совсем скоро исполнится его заветная мечта: в старом доме снова разгорится семейный очаг, будет радость, детский смех…

Вместо этого в его жизнь вторгся кошмар.

 

Глава 4

— Боже, ты самое прекрасное создание из всех, что я сегодня видел за день, — такими необычными словами встретил Диану Лавси Марк Альдер.

Впрочем, почему необычными? К этому она давно привыкла. Люди постоянно делали ей комплименты. Диану считали милой, веселой, обаятельной. Она любила хорошо одеваться. В тот вечер на ней было длинное бирюзовое платье, маленький отворот, края корсажа в сборку, короткие, собранные у локтя рукава. С самого начала она не сомневалась что будет пользоваться успехом.

Это было в «Мидлэнд-отеле» в Манчестере, где проходил званый ужин. Гости сидели за столом, разговаривали, танцевали, словом, развлекались каждый в свое удовольствие. Трудно припомнить, по какому случаю их пригласили. Вроде отмечался юбилей торговой палаты, а может быть, вечер проводила какая-то известная фирма, или они просто собрались сделать пожертвования в пользу Красного Креста. В конце концов, неважно: главное, что на подобные мероприятия, всегда приходили одни и те же люди. В тот раз Диана была явно в ударе. Ей пришлось перетанцевать почти со всеми деловыми партнерами Мервина, ее мужа. Каждый старался прижаться поближе, томно сопел в ухо, в результате ей оттоптали все ноги. К тому же она заслужила ненависть присутствовавших в зале жен, которые бросали на нее убийственные взгляды. Странно, когда мужчина ведет себя по-дурацки, вдруг начинает проявлять повышенный интерес к хорошенькой женщине, его жена сразу же обращает всю свою злость на нее, а он вроде бы и ни при чем. Неужели не ясно, что никому не нужны эти напыщенные жирные коты, от которых разит виски. Ничего, она немножко сбила спесь с этих гордецов, выставив их в неприглядном свете. Как удивленно смотрел на нее Мервин, когда она танцевала быстрый джазовый танец с одним противным толстяком, который оказался престарелым заместителем мэра.

Натанцевавшись, она незаметно выскользнула в бар, сделав вид, что пошла за сигаретами.

Вот там она и увидела его. Он сидел у стойки один, разговаривая с барменом, в руке — маленькая рюмка коньяка. Мужчина смотрел на нее полными восхищения и нежности глазами. Она заметила, что он невысокого роста, стройный, говорит с американским акцентом, на лице мальчишеская улыбка. Она интуитивно почувствовала в нем тепло, благородство и улыбнулась в ответ, потом купила пачку сигарет, молча выпила стакан содовой и вернулась в зал.

Наверное, он поинтересовался у бармена, кто она и каким-то образом достал ее адрес, потому что буквально на следующий день Диана получила от него записку на фирменном бланке «Мидлэнд-отеля».

Там было стихотворение, которое начиналось так:

Улыбка ваша глубоко запала в сердце Ее запомню я, как солнца луч, Который людям душу озаряет, Едва лишь появляясь из-за туч…

На глаза навернулись слезы.

Она спрашивала себя, почему ей хочется плакать, хотя давно знала ответ. Просто в нескольких строчках было выражено то чувство, к которому она стремилась всю жизнь. Диана мечтала о большой любви, о женском счастье, о том, чтобы мужчины носили ее на руках и совершали безрассудные поступки. А вместо этого она безвылазно жила вблизи огромного пыльного города, где все было так прозаично. Единственный глоток романтики за пять долгих лет — эта записка… А еще ей хотелось плакать потому, что она больше не любила Мервина.

Дальше события развивались очень быстро.

На следующий день было воскресенье. Обычно на воскресенье у нее имелась целая программа. Сначала она ехала в центр Лондона менять книги в библиотеке, затем покупала за два шиллинга билет в кинотеатр «Парамаунт» на Оксфорд-стрит. После сеанса бродила по окрестным магазинчикам, покупала разную мелочь — ленты, салфетки, подарки детям сестры. Иногда заглядывала в маленькие лавочки, брала там какой-нибудь диковинный сыр или особую ветчину, которую предпочитал Мервин. После этого садилась опять в поезд и до ужина возвращалась в Олтринхэм, предместье, где они жили.

На этот раз все обстояло иначе. Она выпила чашечку кофе в знакомом баре «Мидлэнд-отеля», съела ленч этажом ниже, в ресторане с немецкой кухней, затем пошла пить чай в гостиную — словом, обшарила весь отель, но нигде не нашла давешнего красавца — мужчину с американским акцентом.

Опечаленная, Диана поехала домой. Как нелепо, думала она про себя. Не больше минуты провела она тогда рядом с ним, но так и не попыталась заговорить. Может, это судьба? Может, если бы она случайно встретила его вновь, то увидела бы, что он невоспитанный, грубый, противный или просто душевнобольной.

Она сошла с поезда, медленно пошла вдоль больших домов на окраине, в одном из которых жила… Подойдя к своему дому, Диана тут же увидела его. Он шел навстречу, разглядывая на заборах адресные таблички, будто бы просто так, из праздного любопытства.

Ее сердце учащенно забилось, на лице вспыхнул румянец. Увидев ее, он остановился как вкопанный. Она не остановилась, а проходя мимо него, тихо прошептала:

— Ждите меня завтра утром в Центральной библиотеке.

Вообще, она не ожидала никакого ответа, но у него был острый ум и хорошо развитое чувство юмора, поэтому он среагировал мгновенно:

— В каком отделе?

Странный вопрос, библиотека, конечно, большая, но потеряться в ней трудно. Она ответила первое, что пришло на ум:

— Биология.

Он засмеялся.

Его смех все еще стоял у нее в ушах, когда она входила в дом. Казалось, это естественный живой смех человека, уверенного в себе и любящего жизнь.

В доме никого не было. Миссис Роллинс, которая убирала в комнатах, уже ушла. Мервин еще но возвращался. Диана сидела одна в супружеском доме, в чистенькой кухне, гармонию нарушали лишь крамольные мысли. Она представляла себя героиней романа, где ее партнером был милый поэт-американец. На следующее утро, придя в библиотеку, она увидела его сидящим в зале за столиком, рядом на стене стенд с суровой надписью: «СОБЛЮДАЙТЕ ТИШИНУ». Диана едва успела поздороваться, как он с напускной серьезностью приложил палец к губам, взглядом показал на пустой стул, черкнул что-то на бумажке и передал ей:

«Здравствуйте, ваша шикарная шляпа впечатляет», — гласил текст на листке.

На ней была маленькая шляпка, которая действительно смотрелась довольно экстравагантно, как перевернутый цветочный горшок с полями. Носила она ее очень своеобразно, кокетливо сдвинув набок, так что края почти закрывали левый глаз. В общем, топ-фэшн, немногие женщины в Манчестере отваживались на такую смелость.

Диана вынула из сумки миниатюрную ручку, быстро написала ответ:

«Не стоит завидовать, вам она вряд ли подойдет».

«Мне и не надо, просто я вижу подходящий горшок для своей герани».

Она хихикнула.

— Тсс! — он многозначительно посмотрел на стенд.

А он ничего, этот американец, с юмором.

«Мне понравилась ваша записка», — продолжила она игру.

«А мне понравились вы».

Нет, это уже слишком, он просто сошел с ума. Но на листке она написала совсем другое:

«Как вас зовут? Я не знаю вашего имени».

Мужчина протянул ей визитную карточку. Там значилось: Марк Альдер, проживает в Лос-Анджелесе.

Боже, как далеко. Это же Калифорния!

На ленч они пошли в один из маленьких ресторанов, где подавали только овощные и молочные блюда. По крайней мере, можно было быть уверенным, что случайно не встретишь там мужа — Мервин терпеть не мог вегетарианской пищи, его сюда силком не затащишь. Потом они почему-то оказались в Хаулдсворт-холле на Дингсгейт, где выступал знаменитый в городе оркестр Халле под руководством нового дирижера Малькольма Сарджента. Диана гордилась, что родной Манчестер мог предложить своим гостям культурное развлечение такого уровня.

Тогда же она узнала, что Марк пишет сценарии к комедийным постановкам на радио. Она никогда раньше не слышала о тех, кто занимается таким ремеслом, но Марк рассказал, что среди них много известных имен — Джек Бенни, Фред Аллен, Эмос и Энди… Кроме того, он был владельцем небольшой радиостанции. На Марке был кашемировый блейзер. В Англии он находился в продолжительном отпуске — разыскивал свои фамильные корни, предки когда-то жили в Ливерпуле, портовом городе в нескольких милях к западу от Манчестера. Он был не очень высоким, ненамного выше нее, примерно того же возраста, карие глаза, несколько ранних морщинок на лбу.

После нескольких часов знакомства он окончательно покорил ее сердце. Марку удавалось быть одновременно интеллигентным, смешным и обаятельным. У него были приятные манеры, аккуратные ногти, порядок в одежде. Ему нравилась классика, особенно Моцарт, однако он прекрасно разбирался в эстраде, любил Армстронга. Впрочем, больше всего он теперь любил Диану, и она сразу это почувствовала.

Странно, думала она, как мало мужчин на Земле действительно способны любить. Все те, кого она знала, лебезили перед ней, кокетничали, если Мервина не было рядом, пытались влажной рукой провести по коленке, погладить бедро, назначали свидания. После спиртного обычно клялись в любви или делали гнусные предложения.

Никто из них не любил Диану. Они только трепались, даже не стараясь понять, оценить ее натуру, и все хотели только одного. Кто, вообще, что-нибудь о ней знает? Марк — другой, и она скоро убедилась в этом.

На следующий день он взял в аренду машину и утром отвез ее на побережье. Там, на песке, в тени дюн они сидели, как два голубка, целовались, ели пирожные, вдыхали свежий запах морского прибоя.

В «Мидлэнд-отеле» у него был номер, но встречаться «на его территории» они не могли, ибо в городе Диану хорошо знали. Они бы еще не успели подняться наверх, а по городу уже гуляли бы слухи о ее измене. Но Марк проявил невиданную изобретательность, предложив разумное решение. Они отправились на побережье, выбрали маленький городишко Литэм-Сент-Энн, купили чемодан и зарегистрировались в отеле как мистер и миссис Альдер. Не тратя времени, сразу после обеда они занялись любовью. В постели он был невероятно хорош.

Правда, сначала он ее жутко насмешил, когда стал медленно, не говоря ни слова, раздеваться, сняв сначала галстук и рубашку, потом носки, майку… Может быть, именно это веселье и помогло ей быстро скинуть с себя кружевные трусики, чулки. Диана не чувствовала ни страха, ни стыда, зная, что ее обожают, а сейчас она понравится ему еще больше. И она не ошиблась.

Пару часов они провели занимаясь любовью, а потом быстро выписались из гостиницы, объяснив, что у них неожиданно изменились планы. Марк заплатил хозяевам сполна, поэтому никто не был обижен. Он подбросил ее на машине до предыдущей перед Олтринхэмом железнодорожной станции, и она вернулась домой поездом, как обычно после поездок в Манчестер.

Этим трюком они успешно пользовались все лето.

В начале августа он должен был возвращаться в Штаты, чтобы работать над новой радиопостановкой, но в итоге остался, написал несколько скотчей про американца, отдыхающего в Англии. Каждую неделю он отсылал за океан свои сценарии, благо, теперь компания «Пан Ам» предоставляла и авиапочтовые услуги.

Время текло быстро и незаметно, но Диана старалась не думать о будущем. Конечно, не за горами тот день, когда Марк вернется к себе домой, но завтра он еще никуда не уезжает, и все повторится, они снова будут вместе, а это, в конце концов, самое главное. Так похоже на ситуацию с приближающейся войной. Все знают, что она вот-вот начнется и будет ужасной, однако неясно, когда же прогремят первые выстрелы, поэтому остается лишь сохранять привычный ритм жизни, наслаждаться и не думать о неизбежном.

На следующий день после объявления войны он сообщил ей, что собирается возвращаться.

Диана сидела на кровати, прижав к животу шелковое покрывало. На виду были ее красивые крепкие груди с крупными сосками… Марк любил, когда она так садилась, он обожал ее грудь, хотя сама Диана не возражала бы, если бы она была поменьше.

Закончив заниматься любовью, они беседовали и на серьезные темы. Британия объявила войну Германии, и даже самые счастливые влюбленные не могли забыть об этом. Вот уже год Диана следила за ожесточенным военным конфликтом в Китае, сообщениями о многочисленных жертвах и разрушениях. Она со страхом думала, что теперь то же самое ждет старушку-Европу. Как фашисты в Испании, японцы не раздумывая топили в крови мирное население, сбрасывали бомбы на женщин, детей, стариков… Однако сейчас людей, наверное, ждет еще больший кошмар, перед которым потускнеют все ужасы бойни в Чунцине.

Она задала Марку вопрос, который был на устах у каждого:

— Что, ты думаешь, произойдет?

Он хотел придумать какой-нибудь ответ повеселее, но не смог, мысли у него были самые мрачные.

— Думаю, ничего хорошего ждать не приходится. Скорее всего, Европа обречена на разорение, хотя, может, Британские острова уцелеют, учитывая географическое положение. Я искренне надеюсь на это.

От его слов становилось жутко. Англичанин бы так никогда не сказал, здесь все рассчитывали на иной исход. В газетах сообщалось о решимости нации сражаться, да и Мервин не думал о войне так мрачно. Но Марк был иностранцем, и его мнение, высказанное к тому же спокойным, деловым топом в американской манере, прозвучало действительно страшно. Неужели на Манчестер будут сыпаться бомбы?

Диана вспомнила, как однажды Мервин сказал, что рано или поздно Америке придется вступить в войну. Она поделилась этой мыслью с Марком.

— Нет, не дай бог, надеюсь, не придется, — резко ответил он. — Вы, европейцы, заварили всю кашу, вам ее и расхлебывать. Я отлично понимаю, почему Британия наконец объявила войну, но никогда не пойму, почему американцы должны умирать, защищая эту бл… Польшу.

Она еще ни разу не слышала, чтобы он так сильно ругался. Нет, конечно, в постели, сжимая ее в объятиях, он иногда шептал ей на ухо грубые неприличные слова, но тут совсем другое. Сейчас он выглядел рассерженным. Может, он просто боится? Диана знала, например, что Мервин точно боится, испытывает страх перед неизвестностью, несмотря на оптимизм и браваду. Однако Марк ведет себя иначе: ругается и твердо убежден, что здесь он только сторонний наблюдатель, война в Европе его не касается.

Обидно. Разумеется, его тоже можно понять. Действительно, почему Америка должна вступаться за Польшу или вообще за Европу?

— Да, но ты забыл, что будет со мной? — она постаралась говорить веселым голосом. — Ты ведь не хочешь, чтобы меня изнасиловало какое-нибудь потное грубое животное в немецкой форме, зажав рот волосатой рукой?

Стало страшно от собственных слов, хотя такая перспектива не казалась такой уж неправдоподобной.

Вот именно тогда он молча открыл чемоданчик, достал оттуда конверт и вручил ей.

Из конверта выпал билет на самолет.

— Все ясно. Ты возвращаешься в Штаты, и тебе плевать на меня, поиграли, и хватит! — У нее закружилась голова, глаза наполнились слезами.

Не обращая внимания на ее обвинения, он тихо ответил:

— Ошибаешься. Здесь два билета.

Она почувствовала, как остановилось сердце. Два? Как это? О чем он говорит?

Марк присел на смятую простыню, нежно взял Диану за руку. Она уже догадалась, что он сейчас скажет, и от волнения не могла пошевелиться.

— Диана, решайся, летим со мной. В Нью-Йорке обратимся в судебную контору в Рено, и ты получишь развод. Затем отправимся в Калифорнию, там поженимся. Я не могу без тебя, потому что люблю.

Лететь на самолете? Это похоже на сказку. Она не представляла, что полетит через Атлантику, а внизу огромный соленый простор океана.

Нью-Йорк! Город-гигант вызывал у нее в воображении небоскребы, неоновую рекламу, ночные клубы, гангстеров, миллионеров, роскошные наряды, огромные машины…

Получить развод! Значит, быть свободной от Мервина, зажить новой жизнью!

Отправиться в Калифорнию! Там снимают известные кинокартины, светит яркое солнце, оранжевые апельсины на деревьях…

Выйти замуж! И Марк будет все время рядом, днем и ночью.

У Дианы перехватило дыхание, она не могла говорить.

— Мы бы завели детей, — добавил Марк. Ей захотелось кричать от счастья.

— Скажи, повтори мне все то же самое, — прошептала она.

— Я люблю тебя. Ты согласна выйти за меня замуж и иметь детей?

— Да, да, — ей казалось, она уже летит, плывет в воздухе, — тысячу раз да!

Сегодня же вечером надо все сказать Мервину.

* * *

На календаре понедельник. Уже завтра надо будет ехать с Марком в Саутгемптон. Клипер вылетает ровно в 14.00.

Она буквально задыхалась от восторга, возвращаясь домой днем в понедельник, но, как только переступила порог, эйфория мгновенно испарилась.

Как ему сообщить?

У них хороший дом: большая просторная вилла, белая с красной черепичной крышей, четыре спальни, впрочем, три из них закрыты, новенькая блестящая ванная, современная кухня с удобствами. Теперь, накануне отъезда, она с грустью оглядывала знакомые предметы, ведь пять лет все это было ее домом.

Еду Мервину она готовила сама. Миссис Роллингс взяла на себя уборку и стирку, поэтому Диана занималась только кухней. Кроме того, Мервин придерживался довольно простых правил, и ему нравилось, что жена сама готовит и накрывает на стол, когда он, уставший, приходит с работы. Для него не было ни обедов, ни завтраков, ни ужинов, он всё называл не иначе, как «чай», хотя получал порой очень вкусные основательные блюда — сосиски, бифштексы, кулебяку. Тем не менее «обед» как таковой, по его мнению, подавали только в отелях и ресторанах, дома можно приготовить лишь «чай».

Что ему сказать?

Сегодня он получит говядину — те ростбифы, что остались с воскресенья. Диана прошла на кухню, надела фартук, стала резать картошку для жарки. У нее затряслись руки, когда она представила себе, как Мервин воспримет ее новость. Диана даже порезала палец.

Промывая неглубокую ранку под краном, она решила успокоиться, вытерла руки полотенцем, аккуратно завязала палец. Чего ей так уж бояться? Убить не убьет, а так — будь что будет, во всяком случае, он ее не остановит — она совершеннолетняя и живет в свободной стране.

И все же она очень нервничала.

Диана села за стол, начала делать салат. Хотя Мервин работал как лошадь, он почти всегда приходил домой не поздно, в одно и то же время. Обычно он шутил при этом: «Какого черта! Все спокойненько расходятся по домам, а я, видите ли, босс, поэтому оставайся на работе. Нет уж, дудки!» Он был инженером, имел свою фабрику, которая выпускала всевозможные роторы, начиная с небольших вентиляторов для систем охлаждения и кончая огромными турбовинтами. Ему, в общем-то, всегда сопутствовала удача, но особого успеха он достиг только тогда, когда его фирма занялась выпуском пропеллеров для вертолетов. Он ужасно любил летать и всегда считал это своим основным занятием. У Мервина имелся даже собственный небольшой спортивный самолет, модель «Бабочка-медведица», который стоял на летном поле недалеко от города. А потом, два-три года назад, правительство приступило к программе форсированного строительства военно-воздушного флота. Тогда неожиданно выяснилось, что в Англии очень мало специалистов, хорошо разбирающихся в несущих винтах с изогнутыми лопастями, и Мервин был как раз одним из этих немногих. После этого его дела быстро пошли в гору.

Диана была его второй женой. Первая ушла от него семь лет назад, просто сбежала с любовником, предательски прихватив с собой двоих детей. Мервин не стал горевать, он моментально подал на развод и, получив его, тут же сделал предложение Диане. Ей было двадцать восемь, ему — на десять лет больше. Он был в ее глазах настоящим мужчиной — деловым, преуспевающим, привлекательным, к тому же он действительно обожал ее. В качество свадебного подарка она получила от него бриллиантовое колье.

Увы, прошли те времена, когда он был готов носить ее на руках. Совсем недавно, на пятую годовщину их свадьбы, он подарил ей швейную машинку. Какая проза!

Пожалуй, именно эта злосчастная машинка и оказалась той последней каплей, которая переполнила чашу. Она так надеялась получить в подарок автомобиль — тем более, что хорошо водила, да и Мервин вполне мог раскошелиться на такую покупку. Вместо этого он хотел привязать ее к ниткам, иголкам, булавкам, словом, запереть в клетке. Нет, всему есть предел. За пять лет совместной жизни он так и не заметил, что она вообще не шьет.

Конечно, он по-прежнему любил ее, но… не замечал. Не замечал, что рядом с ним молодая женщина, которая стремится быть красивой, нравиться. Он видел в ней только жену. Да, она очаровательна, с ней не стыдно в любом обществе, прекрасная хозяйка в доме, обворожительна в постели — чего еще можно желать от жены. Такая сделала бы честь любому настоящему мужчине, поэтому Мервин был доволен. Ему и в голову не приходило, что она живой человек со своими эмоциями, с ней нужно разговаривать, советоваться, считаться. Так нет, он постоянно занят. Ну конечно, о чем ему с ней советоваться? С домохозяйкой! Он предпочитает решать все вопросы на работе. В его понимании между мужьями и женами существует огромная разница. Это им, мужчинам, нужен автомобиль, самолет, простор, свободный полет — их женам вполне достаточно швейной машинки.

Надо же, при всем этом он очень умный. Сын простого токаря, Мервин поступил в классическую школу, затем изучал физику в Манчестерском университете. У него даже была возможность продолжить обучение в Кембридже, получить степень магистра, но он был скорее практиком, поэтому сразу же откликнулся на предложение работать в конструкторском бюро одной крупной машиностроительной компании. Впрочем, часть времени он по-прежнему посвящал научным исследованиям. Часами он что-то рассказывал своему отцу (и никогда Диане) об атомах, радиации, расщеплении ядра…

К сожалению, в физике Диана действительно ничего не смыслила и не интересовалась ею. Она была чистым гуманитарием, прекрасно разбиралась в музыке, литературе, немного в истории, но Мервина не очень занимали вопросы культуры, хотя он любил кино, обожал слушать танцевальную музыку. Вот и получалось, что разговаривать было фактически не о чем.

Возможно, все было бы по-другому, если бы они имели детей. Но у Мервина от первого брака оставалось двое детей, больше он не хотел. Диана всем сердцем желала любить его детей, как родных, однако с самого начала на это не было никаких шансов: их мать сделала все, чтобы настроить их против нее, наговорив кучу гадостей, будто именно она являлась причиной печальной размолвки с отцом, настоящей злой ведьмой. В Ливерпуле у сестры Дианы были две очаровательные девочки-близняшки с косичками, она страстно их полюбила, это хоть как-то утоляло ее невостребованное материнское чувство.

Теперь она потеряет и этих милашек.

Мервин вел активный образ жизни, он часто встречался с видными бизнесменами и политиками города. Сначала Диане нравилось находиться при нем. Она всегда обожала красивые наряды, дорогие платья, действительно умела одеваться. Но скоро балы, коктейли и выходы в свет начали все больше напоминать мультипликацию.

Какое-то время она держалась, играя роль этакой нон-конформистки — курила, громко смеялась, ярко, экстравагантно одевалась, любила поговорить на модные темы, например, о свободной любви или коммунизме. Она наслаждалась, когда ей удавалось привести в замешательство какую-нибудь матрону из общества, но, впрочем, ее победы были единичными, ибо Манчестер никогда не отличался особым консерватизмом. Мервин и его коллеги придерживались либеральных взглядов, поэтому ее попытки бросить вызов всем и вся большей частью оставались непонятыми, либо неполными.

Естественно, Диана была разочарована. Она иногда спрашивала себя, чего ей уж так не хватает. Вроде бы, все есть — надежный, сильный, благородный муж, хороший дом, друзья… Она просто обязана быть счастливой, и окружающие наверняка думают, что так оно и есть. Однако на деле все обстояло совсем иначе. Вот именно тогда в ее жизни и появился Марк.

Она услышала, как к дому подъехала машина Мервина. Привычный шум мотора сегодня звучал как-то зловеще, словно рычал опасный зверь.

Трясущимися руками она поставила на огонь сковородку.

Мервин вошел в кухню.

Он выглядел поразительно красивым. На висках поблескивает седина, но это только добавляет ему привлекательности. Он высокого роста, но не толстый, как большинство его друзей. Хотя он сам не особенно стремился произвести впечатление своим видом, Диана заставляла его носить изысканные темные костюмы, дорогие белые сорочки, потому что считала, что респектабельный мужчина должен и внешне смотреться достойно, ведь лоск никогда никому не вредил.

Сейчас она боялась только одного — он сразу поймет по ее лицу, что что-то не так, станет допытываться о причине.

Он поцеловал ее в губы. Она не нашла в себе сил уклониться от этого поцелуя. Бывало, приходя домой, он обнимал ее, проводил теплыми пальцами по груди, у нее сразу твердели соски и возникало желание — тогда они спешили в спальню, мало заботясь о том, что еда подгорит. Но все это в прошлом, теперь такое случалось все реже и реже. Сегодняшний день не стал исключением. И слава богу. Он поцеловал ее как-то бегло, рассеянно, будто между прочим, и отвернулся.

Мервин медленно снял пиджак, галстук, отстегнул воротничок и манжеты, закатал рукава, помыл руки, сполоснул лицо в кухонной раковине. У него были широкие плечи, сильные крепкие ладони.

Нет, он ничего не почувствовал и не почувствует — это точно. А все потому, что, кроме своих проклятых дел и работы, для него ничего не существует. Они живут вместе, он рядом, но как стул, как мебель в доме. Так что можно не волноваться. Он будет в неведении до тех пор, пока она сама ему не скажет.

А ей еще нужно подготовиться.

Картошка и мясо жарились, она намазывала ему бутерброды маслом, заварила свежий чай. Руки, правда, немного дрожали, но ей удалось скрыть это. Мервин читал «Вечерние новости», почти не отрываясь от газеты, и не смотрел в ее сторону.

— Черт побери, на фабрике есть у меня один идиот, всех баламутит, — неожиданно произнес он, когда Диана поставила перед ним тарелку.

«Пусть говорит теперь все что хочет, его дела меня уже абсолютно не интересуют, — подумала она. — Интересно, почему я готовлю ему ужин?»

— Этот малый родом из столицы, вырос в Баттерси. Думаю, коммунист. Представляешь, негодяй набрался наглости и требует повысить зарплату всем, кто работает на новой сборке. Может, в чем-то он и прав, только я нанимал людей для того, чтобы они сначала выпускали продукцию, а потом говорили о деньгах. Ничего, придется утереть ему нос.

Диана собрала остатки воли в кулак. — Знаешь, я должна тебе кое-что сказать. — Слова быстро слетели с языка, и она даже пожалела, что поторопилась, но было уже поздно.

— А? Что? Послушай, что ты сделала со своим пальцем? — спросил он, обратив внимание на повязку.

Этот простой вопрос, заданный обычным тоном без тени подозрений, позволил ей исправить ошибку, повременить с разговором.

— Ничего страшного, ерунда, — сказала она, со вздохом опускаясь на стул. — Поранила, когда резала картошку.

Они принялись за еду. Мервин ел с большим аппетитом, продолжая рассуждать о своих проблемах. — Мне, наверное, следует ужесточить отбор людей, но, что делать, когда сегодня так трудно найти дельного инструментальщика.

Она уже привыкла, что он всегда так разговаривал сам с собой, по сути, не ожидая от нее никакой реакции. Если же она все-таки вставляла слово, ее ждал лишь сердитый взгляд мужа, будто она помешала, прервала важную мысль, сморозила какую-нибудь глупость, поэтому в таких случаях Диана обычно молчала.

Пока Мервин говорил о новых сверлильных станках, о проклятом коммунисте из Баттерси, она вспоминала день своей свадьбы. Мама была тогда жива. Они поженились в Манчестере, в «Мидлэнд-отеле» закатили роскошный банкет. Мервин в своем свадебном костюме казался сказочным принцем, самым красивым мужчиной на Британских островах. Она думала, что так будет всегда. Мысль о том, что брак может оказаться неудачным, просто не приходила в голову. До Мервина Диана вообще не представляла, что такое разведенный мужчина. Вспоминая сейчас свои чувства и надежды, ей хотелось плакать.

Она знала, что ее уход будет страшным ударом для Мервина. Он до сих пор не догадывался о ее тайных мыслях. А хуже всего то, что его первая жена ушла от него почти аналогичным образом. Это, несомненно, добьет его, лишит рассудка. Наверняка муж придет в ярость.

Мервин уже съел второе и перешел к чаю.

— Ты что-то мало ешь, — заметил он. Нет, она вообще не притрагивалась к тарелке.

— Не хочется, я сегодня хорошо пообедала.

— Да? И где же?

Этот незатейливый вопрос буквально поверг ее в панику. Перед глазами всплыла картина, как они с Марком в постели в Блэкпуле, счастливые, жуют бутерброды. Сразу ничего и не придумаешь. В голове вихрем пронеслись названия всех известных ресторанов в Манчестере, но вдруг Мервин сам там обедал? После довольно натянутой паузы она ответила.

— В Вальдорф-кафе.

В этом ответе было спасение. Вальдорф-кафе представляли собой целую дюжину дешевых ресторанчиков типа «бистро», где можно было недорого и вкусно перекусить, всего за один шиллинг девять пенсов заказать себе бифштекс и чипсы.

К счастью, Мервин не стал расспрашивать, в каком именно.

Она собрала тарелки, встала. Ноги просто подкашивались. Диана боялась, что упадет, но заставила себя отнести посуду в раковину.

— Ты хочешь десерт? — бросила она через плечо.

— Конечно.

Она подошла к буфету, нашла на полке две консервные банки с порезанными дольками грушами в сгущенном молоке, открыла их и поставила на стол.

Диана молча наблюдала, как он ест, и думала о том, что сейчас произойдет. А произойдет ужасная вещь. Как неотвратимая война, это разрушит, уничтожит, разобьет все вокруг, разом погибнут и дом, и семейный очаг, и привычная жизнь.

Внезапно она поняла, что не может, не имеет права решиться на такое.

Мервин отложил в сторону ложку, вынул карманные часы.

— Так, уже почти полвосьмого. Сейчас начнутся новости.

— Не могу, — произнесла Диана вслух.

— Что? О чем ты?

— Нет, не могу, — повторила она, не обращая внимания на его вопросы. Придется все порвать. Прямо сейчас она пойдет к Марку и скажет ему, что передумала и никуда не полетит.

— Почему ты не можешь послушать радио? — проворчал Мервин.

Диана пристально посмотрела на него. Как ей хотелось сказать ему правду и покончить с этим делом, но нервы были измотаны до предела, она опять не решилась.

— Совсем забыла, мне же надо идти. — Она лихорадочно подыскивала хоть какую-нибудь причину. — Понимаешь, Дорис Уильямс попала в больницу, и я должна ее навестить.

— Бог мой, впервые слышу. Кто такая Дорис Уильямс?

Такой, естественно, в помине не было.

— Ты просто забыл, вы как-то встречались. Она перенесла операцию. — Диана сама изумлялась, как ладно она импровизировала.

— Не помню. — Он отрицательно помотал головой, но больше ничего спрашивать не стал, зная, что случайные встречи быстро вылетают из памяти.

— Хочешь поехать со мной? — перешла в наступление Диана.

— О боже, конечно же нет! — Он ответил именно так, как она и ожидала.

— Тогда я возьму машину, если не возражаешь.

— Ладно, только не надо ехать слишком быстро. Учти, везде светомаскировка. — Он встал, прошел в гостиную, включил радиоприемник.

Диана посмотрела ему вслед. Вот и все. Он так никогда и не узнает, что чуть было не остался один. Стало даже как-то грустно.

Она надела шляпу, перекинула через руку плащ, вышла из дому. Слава богу, машина сразу завелась. Она медленно вырулила на дорогу, повернула в сторону Манчестера.

Эта поездка оказалась сплошным кошмаром. Она ужасно спешила, но была вынуждена ползти черепашьим шагом — на передних фарах чехлы, видимость в пределах нескольких ярдов. К тому же Диана плакала. Что тут вообще увидишь? Хорошо еще, что она прекрасно знала дорогу, иначе бы наверняка разбилась.

Хотя до города было менее десяти миль, ей понадобилось больше часа, чтобы их преодолеть.

Остановив наконец машину у «Мидлэнд-отеля», она почувствовала себя совершенно опустошенной. Она застыла на сиденье, чтобы немного успокоиться, прийти в себя. Достав из сумки косметичку, слегка припудрила лицо, чтобы скрыть следы слез.

Она знала, что для Марка это тоже будет удар, но он, по крайней мере, выдержит. Может быть, скоро он посмотрит на все другими глазами, их связь покажется ему не более чем обычной летней интрижкой. В конечном счете всегда приходится выбирать из двух зол меньшее, и лучше оборвать пусть страстное, но короткое любовное увлечение, чем законный брак, да еще с пятилетним стажем. Ничего, зато потом и она и Марк наверняка будут с нелепостью вспоминать лето 1939 года, когда они были вместе и любили друг друга.

Она опять расплакалась.

Нет, глупо сидеть здесь, в машине, размазывать по щекам слезы, как девочка. Надо с ним серьезно поговорить. Диана в последний раз поправила косметику на лице и вышла на улицу.

Минуя портье, она молча прошла через холл, поднялась по лестнице наверх. Она хорошо знала его номер. Конечно, это возмутительно для замужней женщины из общества подниматься к мужчине одной, так поздно, но она решила ничего не бояться, действовать решительно. Но не станет же обращать она внимание на глупые условности, когда судьба поставлена на карту? Конечно, можно поговорить с ним в гостиной или, например, в баре, но такие разговоры нельзя вести при посторонних, все слишком серьезно. Диана даже не оглядывалась, ее мало заботило, увидит ее кто-нибудь из знакомых или нет.

Она тихонько постучала в дверь, молясь, чтобы Марк оказался в номере. Вдруг он ушел в ресторан или в кино? Никакого ответа не последовало, она постучала сильнее. Надо же, что ему делать в кино в такое время?

Наконец за дверью раздался его голос.

— Кто там?

— Это я, открой.

Она услышала торопливые шаги. Дверь резко распахнулась, перед ней стоял Марк, слегка смущенный ее внезапным появлением. Однако он быстро пришел в себя, широко улыбнулся, взял ее за руку, втащил в комнату, закрыл дверь и тут же заключил в объятия.

Теперь она чувствовала себя так же неловко, как и тогда, целуясь с Мервином. Она прильнула к его губам, ощущая, как в ней поднимается желание, и оттолкнула, оторвала от себя горячее тело.

— Я не могу лететь с тобой.

— Что ты говоришь? Но почему? — Он моментально побледнел.

Диана обвела взглядом комнату. Да, он уже начал потихоньку собираться в дорогу. Ящики гардероба открыты, на полу чемоданы, кругом аккуратными стопками рубашки, белье, коробки с туфлями. Чего-чего, а аккуратности ему не занимать, и тем не менее…

— Я остаюсь, — повторила она твердо.

Он потащил ее в спальню. Они сели на кровать. Марк выглядел подавленным и разбитым.

— Нет, ты не можешь, вот так просто…

— Мервин любит меня, мы вместе уже пять лет. Ты должен понять, что я не имею права с ним так поступать.

— А как же я? Что будет со мной?

Она посмотрела на него. Он выглядел очень современно: песочно-розовый свитер, галстук-бабочка, серо-голубые фланелевые брюки, туфли из мягкой кожи.

— Не знаю. Вы оба меня любите, разница лишь в том, что он — мой муж.

— Может быть, любим тебя мы оба, но мне ты действительно нравишься.

— А ты думаешь, ему нет?

— Сомневаюсь, что он вообще тебя знает так, как я. Мне тридцать пять лет, я встретил любовь не впервые в жизни, однажды такое увлечение длилось у меня целых шесть лет. Я никогда не был женат, но давно готов к браку и думаю, что сейчас настал мой час. Я абсолютно уверен в своих чувствах. Ты великолепная женщина, умная, красивая, яркая, неординарная, ты словно рождена для любви. Мы похожи характерами, складом ума, интересами и вообще идеально подходим друг другу. Я не могу без тебя, родная моя…

— Нет, перестань… — неуверенно начала Диана.

Он притянул ее к себе, нежно поцеловал.

— Мы должны быть вместе. Помнишь, как мы обменивались записками в библиотеке под стендом с надписью «Соблюдайте тишину»? Ты сразу включилась в игру, тебе не требовалось никаких объяснений. Любая другая женщина подумала бы, что я просто сумасшедший, но тебе это нравилось.

«А он прав, — подумала она. — Как интересно бывает в жизни. Когда она пускалась в свои эскапады, например, закуривала трубку или не удосуживалась надеть трусы под вечернее платье, посещала фашистские митинги, либо дурачилась и изображала вой пожарной сирены, Мервин сердился, пыхтел и выходил из себя, а Марк лишь весело хохотал».

Он ласкал ее волосы, лицо, щеки.

Понемногу она успокоилась, почувствовала себя уверенней. Сама того не желая, она опустила голову ему на плечо, ее губы нежно касались его шеи. Чувственные пальцы гладили ее колени, затем рука поднялась выше, и вот уже его влажная ладонь осторожно погладила ее бедра, там где кончались резинки чулок.

Он нежно опустил ее на кровать, шляпа упала на пол.

— Не надо, — попросила она слабым голосом.

Но он уже не мог ответить, потому что жадно целовал трепещущие губы, играл с ее языком. Диана почувствовала, как его рука ловко, словно змея, проскользнула под тонкие шелковые трусики, тело задрожало от удовольствия. А он ласкал все дальше, жарче…

Марк знал, что делал.

Однажды летом, когда они лежали тесно прижавшись друг к другу в спальне отеля, прислушиваясь к шуму морского прибоя из раскрытого окна, он попросил:

— Покажи, как ты себя трогаешь. Хочу это видеть.

Она сильно смутилась, сделала вид, что не понимает.

— Что ты имеешь в виду?

— Не надо спрашивать. Пожалуйста, покажи, хочу знать о тебе все.

— Ты что-то спутал, я не мастурбирую, — солгала она.

— Это сейчас, а раньше, когда ты была девушкой… перестань стесняться, покажи, как сделать тебе хорошо, я буду учиться.

Она хотела было возмутиться, но подумала, что, наверное, мужчин это здорово возбуждает, да и в постели не должно быть секретов. Пусть смотрит, ему понравится.

— Ну, если ты настаиваешь, смотри, но потом пеняй на себя, понял? — Она уже включилась, вошла в ритм, и скоро ее пальцы стали влажными.

— Так, так, давай! — Он задыхался.

— Но я… я же могу кончить…

— Нет, нет, подожди меня, сейчас… я сейчас…

— А-а-а, иди ко мне…

Боже, как было хорошо! Марк знал ее тело и умел доставить ей удовольствие.

Вот и теперь он уверенно шел вперед, как путник по знакомой, проторенной тропинке. Диана понимала, что лучше ему не мешать.

Через минуту, вся мокрая, она стонала, колени раскинулись, пошли вверх, бедра ритмично двигались… Она чувствовала его горячее дыхание на своем лице, твердые, мощные толчки внутри.

— Не закрывай глаза, смотри на меня! — Он весь дрожал. Она смотрела прямо перед собой, как загипнотизированная. Его движения стали более энергичными. Их тела слились в одно, и это было прекрасно. Между ними не оставалось никаких тайн, только свобода и блаженство. Волна оргазма, вихрь экстаза закружили ее тело, невольный крик вырвался из груди, а она все смотрела на него, сквозь пелену тумана. Диана видела, как ему хорошо, и хотела лишь одного — чтобы этот волшебный танец длился и длился… Потом, когда туман рассеялся, она услышала его нежный шепот. — Люблю, люблю тебя, больше всех на свете.

Они долго лежали не размыкая объятий, желая продлить короткие мгновенья счастья. Диане хотелось бы остаться так навсегда, рыдать, плакать, но все слезы были уже выплаканы без остатка.

— Мервину вообще ничего не надо говорить. Так будет лучше для всех.

Марк оказался, как всегда, прав, подсказав такое решение. После разговора с ним Диана ехала домой в другом настроении, была собранна и спокойна. Она наконец решилась.

* * *

Мервин сидел в пижаме и халате, курил сигарету, слушая музыку по радио.

— Черт побери, твой визит что-то больно затянулся, — мягко проворчал он.

Диана почти не нервничала.

— Да, пришлось ехать очень медленно. — Она сделала паузу, набрала воздуху.

— Завтра я уезжаю.

Он был слегка удивлен.

— Куда?

— Хочется повидаться с сестрой, увидеть племяшек. Думаю, потом такого случая может не быть — поезда стали ходить как попало, а на следующей неделе вступает в силу указ об экономии горючего.

Он согласно кивнул головой.

— Да, ты права, если ехать, то сейчас.

— Пойду наверх, упакую свою сумку.

— Мне тоже упакуй, ладно?

На мгновение она почувствовала ужас, решив, что он хочет ехать с ней.

— Зачем?

— Я же не буду спать в пустом доме. Завтра останусь на ночь в клубе. Ты вернешься в среду?

— Да, конечно, — солгала она.

— Ну и хорошо.

Она поднялась наверх. Складывая в небольшой чемоданчик его белье и носки, она думала: вот, я делаю это для него в последний раз. Она уложила сверху белую рубашку, серый с серебряным отливом галстук — неяркие тона хорошо гармонировали с его темными волосами и карими глазами. У нее отлегло от сердца: он так легко поверил и согласился на отъезд, но оставалось чувство какой-то неудовлетворенности, словно она забыла что-то важное. Действительно, хотя она и не хотела скандала, честнее было бы объяснить ему причину своего ухода. Она желала бы высказать ему в лицо, что он совершенно изменился, стал другим человеком, их теперь мало что связывает, он уже давно не тот Мервин, который однажды клялся ей в любви. Ладно, теперь уже поздно, и пусть все то, что накипело за годы, останется в ее душе.

Она закрыла чемодан, отставила его в сторону, сложила в дорожную сумку свою косметику, туалетные принадлежности. Странно и смешно заканчиваются пять лет ее замужества, она уходит и берет с собой лишь несколько пар чулок, зубную пасту, кремы.

Наверх поднялся Мервин. Чемодан и сумка были уже сложены. Она сидела в тонкой ночной рубашке перед маленьким столиком, снимая с лица остатки косметики. Вдруг он подошел сзади, обхватил крепкими ладонями ее груди.

«Нет, — подумала она, — только не это, только не сегодня!»

Но природа сделала свое дело, грудь моментально стала тверже, кожа слегка покраснела. А Мервин уже ласкал ее соски, они выпрямились, почти выскакивая из рубашки, по телу пробежала истома, она заерзала на стуле. Она знала, что не сможет сопротивляться. Он взял ее на руки, понес на кровать, погасил свет и мгновенно лег на нее, красивые длинные ноги Дианы обхватили его тело… Кровать закачалась, заскрипела. Было что-то отчаянное, горькое, символичное в том, как он с силой вошел в нее, молча, без стона, будто знал, что этот вечер у них последний и ничего уже изменить нельзя. К своему стыду, она понимала, что тело предало ее, но чувствовала лишь острое желание, удовольствие, жар и влагу и сама направляла его. Ужасно, безнравственно — в течение всего лишь нескольких часов спать с двумя совершенно разными мужчинами, она искренне хотела остановиться, но не могла.

Достигнув высшего удовольствия, Диана заплакала.

К счастью, Мервин ничего не заметил.

* * *

И вот утром в среду Диана сидела в элегантно обставленной удобной гостиной отеля «Юго-Запад», ожидая такси, которое отвезет их с Марком к Саутгемптонским докам, прямо к стоянке № 108, где они взойдут на борт клипера компании «Пан Америкэн». Она чувствовала себя счастливой и свободной.

Все мужчины в гостиной либо глазели на нее, либо притворялись, что не смотрят. Но пристальней всех смотрел привлекательный молодой человек в синем костюме, на вид моложе ее лет на десять. Она привыкла ко всем этим взглядам. Так бывало всегда, когда она хорошо выглядела, а сегодня она и впрямь была на редкость обворожительна. Шелковое кремовое платье в оранжевый горох, легкое и свежее, туфли-лодочки в тон и соломенная шляпа прекрасно дополняют наряд. Сначала она собиралась купить красные туфли, но вовремя поняла, что они будут слишком контрастировать. Что ж, она не ошиблась.

Диана обожала путешествовать, ей нравилось упаковывать и распаковывать свои тряпки, встречать новых людей, чтобы ее баловали, тешили, чтобы была вкусная еда, деликатесы, море шампанского, возможность повидать другие края… И сегодня, перед полетом, она находилась в приятном волнении — потому что предстояло лететь через океан, впереди самое романтическое, экзотическое и даже опасное путешествие в далекую Америку. Она так хотела поскорее попасть туда, мечтала об этом и уже видела себя в фешенебельном магазине «Арт Деко». Все в стекле и зеркалах, стройные девушки-продавщицы помогают тебе примерять пушистую белую шубку из меха какого-то диковинного зверя, на улице у входа ждет шикарный черный лимузин, работает мотор и шофер в ливрее готов отвезти тебя в один из престижных ночных клубов, где можно заказать сухой мартини, послушать джазовую музыку, где будет петь сам Бинг Кросби. Может быть, это все Америка из кинофильмов, мечты, фантазии, но очень хочется узнать, как же там на самом деле.

Она чувствовала некоторые угрызения совести, оставляя свою страну в такой трудный момент, ведь началась война, и неизвестно, что будет. Наверное, это трусость и малодушие, однако так хочется лететь.

Она была знакома со многими евреями, в Манчестере их вообще много. Члены манчестерской еврейской общины посадили в Назарете тысячу деревьев. Ее еврейские друзья с ужасом и опаской следили за развитием событий в Европе. Но опасность грозила не только евреям, фашисты ненавидели цветных, цыган, гомосексуалистов и вообще всех, не согласных с идеями нацизма. У Дианы, например, дядя гомосексуалист, и ничего, он был всегда добр к ней, относился, как к родной дочери. Для военной службы она уже старая, поэтому, скорее всего, ей пришлось бы остаться в Манчестере, предложить свои услуги Красному Кресту, работать санитаркой.

Этого она в принципе себе не представляла, может быть, даже меньше, чем танец с Бингом Кросби. Она не сможет делать перевязки раненым, да и вообще, аскетизм, дисциплина, форма — не для нее.

Однако главное, конечно, не в этом. Единственное, почему она летит, — это любовь, чувства. Она отправится за Марком хоть на край света, и на поля сражений, если потребуется. Они собираются пожениться, иметь детей. Он на пути домой, и она с ним.

Да, ей будет здорово не хватать очаровательных племяшек. Когда она еще их увидит? Может быть, уже взрослыми, в колготках и бюстгальтерах, вместо детских носочков и косичек.

Но у нее ведь могут появиться собственные дети…

Как здорово, что летит она на знаменитом американском клипере. Она читала о нем в «Манчестер гардиан» и никогда не думала, что вскоре сама полетит на такой машине. Подумать только, добраться до Нью-Йорка всего за сутки — ведь это просто чудо.

Она оставила Мервину записку. Конечно, там ничего не было сказано о том, о чем она больше всего хотела сказать — как медленно, но неуклонно исчезала их любовь, разрасталась трещина, он перестал замечать ее как личность, видеть в ней женщину, она даже не написала про Марка. Там было все ясно и просто.

«Дорогой Мервин. Все, я устала и больше так не могу, поэтому ухожу. Твоя холодность становится все сильнее. Я встретила другого мужчину, извини. Когда ты прочтешь это послание, мы уже будем в Америке. Сожалею, что причиняю тебе боль, но отчасти это твоя вина, пойми и не суди, если можешь».

Она не знала, как подписать свое письмо («твоя» или «с любовью» в таких случаях не пишут), поэтому подписалась просто и коротко: Диана.

Сначала она намеревалась оставить записку в доме, на кухонном столе. Но потом испугалась, что муж может изменить свои планы и, вместо того чтобы провести ночь в клубе, зайти домой, найти записку, прийти в ярость и каким-либо образом помешать ей и Марку перед самым отлетом. Поэтому в конце концов она запечатала конверт и отправила письмо по почте ему на работу. Он получит его сегодня. Она взглянула на свои красивые часы (подарок Мервина, который добивался от нее пунктуальности). Она знала распорядок дня мужа — утром он наверняка на фабрике, ближе к двенадцати придет к себе в контору, перед обедом будет просматривать почту. Вот тут-то секретарша и вручит ему запечатанный конверт с пометкой «лично». Он будет лежать среди вороха других писем, заказов, документов. Сейчас он, наверное, как раз его читает. От этой мысли Диане стало немного грустно, она опять почувствовала себя виноватой, но было и какое-то облегчение: ведь теперь они далеко, их разделяет двести миль.

— Пришло такси, — сказал Марк.

Ей стало страшновато. Вот и все, теперь впереди полет на новом мало опробованном самолете над просторами Атлантического океана.

— Пора, идем!

Она подавила свой страх, поставила на стол кофейную чашку, встала и весело улыбнулась.

— Да, пошли, я готова.

* * *

Эдди всегда не везло с девчонками, он их стеснялся.

Он оставался девственником, пока учился в академии в Аннаполисе. Когда проходил службу в Перл-Харборе, конечно, общался с проститутками, но это общение не приносило ему ничего, кроме отвращения. Потом, уволившись из ВМС, он долгое время был один, и, если ему хотелось человеческого общения, он обычно собирался и ехал в какой-нибудь кабак, иногда довольно далеко. Кэрол-Энн работала тогда в «Пан Ам» в Нью-Йорке, на маленькой станции по обслуживанию летающих лодок (Порт Вашингтон, Лонг-Айленд). Она была загорелой голубоглазой блондинкой с длинными ногами. Эдди она сразу понравилась, но он долго не осмеливался назначить ей свидание. Наконец такой случай представился. Однажды в столовой молодой парнишка-радист отдал ему два билета на знаменитую театральную постановку «Жизнь с отцом» на Бродвее, а когда Эдди заявил, что ему не с кем идти, парень повернулся к соседнему столику и запросто обратился к Кэрол-Энн, спросив, не составит ли она компанию Эдди.

— Конечно, — ответила она искренне, без всякого жеманства, и Эдди тут же понял, что нашел в ней родственную душу.

Позднее он узнал, что в то время ей было действительно одиноко. Она выросла в деревне и не могла сразу привыкнуть к привычкам и стилю гигантского города. Она выглядела очень сексапильно, но была застенчива и просто не знала, что делать, если мужчины позволяли себе вольности, и им было довольно трудно завязать с ней контакт. У нее создалась репутация недотроги, «снежной королевы», ее не часто приглашали.

Но Эдди тогда еще ничего этого не знал. Рядом с ней он чувствовал себя королем. После театра он пригласил ее поужинать, затем галантно отвез ее домой на такси, В дверях они задержались, он поблагодарил ее за прекрасный вечер и по-детски нежно чмокнул в щечку. Тут она неожиданно пустила слезу и призналась, что он первый настоящий парень, которого она встретила в Нью-Йорке. Он так опешил, что сразу назначил ей свидание.

Тогда же он узнал, что такое любовь. Они отправились в Кони-Айленд. Стоял жаркий июль, на календаре пятница. Она надела в тот день белые брючки и нежно-голубую блузку. К своему изумлению, он понял, что ей тоже нравится гулять с ним, она, пожалуй, им даже гордится. Они ели мороженое, катались в паре на аттракционе под громким названием «Циклон», покупали смешные шапочки с козырьком, все время держались за руки, поверяли друг другу свои маленькие тайны. Когда он довел ее до дома, то не смог удержаться и сообщил, что никогда в жизни еще не был так счастлив. Поразительно, но у нее было такое же чувство.

Вскоре он забросил ферму, дом, проводил все свободное время в Нью-Йорке, ночуя в маленькой комнатушке однокашника по академии, который одобрительно и с удивлением наблюдал за разительными переменами в своем друге. Потом Кэрол-Энн взяла его в Бристоль, штат Нью-Гэмпшир, и познакомила со своими родителями — милой супружеской четой среднего возраста, людьми бедными, но аккуратными, добропорядочными, трудолюбивыми. Они напомнили ему его собственных родителей, но без религиозного пуританства его предков. Они, как дети, радовались за свою дочь, ее успехи, работу, и Эдди отлично их понимал. Он не понимал только одного — как могла такая красивая достойная девушка выбрать такого олуха, как он сам.

Сейчас, стоя у дуба в рощице рядом с «Лангдаун-Лон отелем», он, может быть, впервые осознал, как сильно ее любит. Эдди находился в том кошмарном состоянии, когда ждешь чего-то плохого, самого ужасного, когда не знаешь, что делать, куда бежать, к кому обратиться, когда в глубине души остается все же надежда на счастливый исход, но бегут, неумолимо бегут жестокие стрелки часов судьбы и приближают неотвратимый конец.

И, надо же, как раз перед самым его отъездом они еще и поругались. Час от часу не легче.

Она сидела тогда на тахте, набросив на голое тело его простую хлопчатобумажную рубашку, выставив вперед свои красивые загорелые ноги, ее изумительные светлые волосы рассыпались по плечам. Она читала журнал. У нее всегда была маленькая грудь, но в последнее время она явно увеличилась, потяжелела. Ему страшно захотелось их потрогать. Через минуту он уже запустил руку под рубашку и нащупал сосок. Она молча продолжала читать, только улыбнулась.

Он поцеловал ее волосы, придвинулся. Став его женой, она сильно преобразилась, сначала он даже испугался. Эдди брал в жены тихую, застенчивую девушку, но, как только они вернулись из короткого свадебного путешествия, она стала другой, какой-то ненасытной, странной.

Первым делом она потребовала не выключать свет, когда они занимались любовью. Эдди это, правда, смутило, но ему нравилось видеть ее всю, хоть он этого немного стеснялся. Потом он заметил, что она не запирает дверь ванной, когда моется. Тогда он решил, что глупо ему запираться, если она этого не делает. А однажды она просто вошла голая, когда он мылся, и без всякого стеснения полезла к нему под душ. Эдди был не готов, он опять ужасно смутился, ведь ни одна женщина не разглядывала его так близко и откровенно с тех пор, как ему исполнилось четыре года. Ему было неловко смотреть, как жена намыливает свои бедра, подмышки, он даже сделал себе передничек из полотенца, а Кэрол-Энн было все нипочем, она только смеялась.

Потом она вообще стала ходить по дому голой. Вот и тогда, она сидела рядом в одной рубашке, что, по ее меркам, было вполне достаточно, а он не мог отвести взгляд от тонких, просвечивающих трусиков и того, что скрывалось за ними. Это еще что, бывало и покруче! Вот он, например, мирно варит на кухне кофе, а она заходит в одних чулках с резинками и начинает поджаривать на огне тосты. Или, например, он бреется, а она вдруг входит без лифчика и невинно начинает чистить зубки. А в спальню она порой заходила совсем обнаженной, принося ему на подносе завтрак. Неужели она стала нимфоманкой? Так, кажется, ребята называли девчонок с подобными замашками? Но в глубине души Эдди признавал, что ему это даже нравилось. Во всяком случае, он и мечтать не мог, что по его дому будет разгуливать такая пава, красавица-нимфа, и не кто-нибудь, а его Кэрол, просто удивительно.

За год постепенно изменился и он сам. Он стал настолько раскованным, что ходил уже голым из спальни в ванную и обратно, иногда спал без пижамы, а однажды, когда разгорячилась кровь, вообще овладел своей русалочкой прямо в гостиной, на кушетке — ничего, мебель хоть и старая, но выдержала.

Сначала он все время пытался решить, есть ли что-нибудь предосудительное, ненормальное в их поведении, но потом решил, что это, в конце концов, неважно. Они же взрослые люди и могут делать что хотят, если это никому не мешает. А когда он перестал задавать себе вопросы, то вкусил настоящей свободы, словно птичка, выпорхнувшая из клетки. И это было прекрасно, изумительно.

Он сидел рядом с ней, наслаждаясь их близостью, из распахнутых окон в комнату проникал теплый приятный ветерок, пахло свежестью и смолой. Его чемодан был давно собран, через несколько минут он отправится привычной дорогой в Порт-Вашингтон. Кэрол-Энн оставила компанию «Пан Ам» — она не смогла жить в штате Мэн, а работать в Нью-Йорке, и поэтому устроилась в крупный магазин в Бангоре. Эдди как раз хотел поговорить с ней насчет ее работы, перед тем, как уедет.

Кэрол-Энн вдруг оторвалась от журнала «Лайф».

— Да, я тебя внимательно слушаю.

— Я ничего не сказал.

— Но хотел сказать, правда?

Он улыбнулся.

— Как ты догадалась?

— Эдди, ты ведь знаешь, я слышу, как работают твои извилины, словно тихонько стучит мотор. Ну, в чем дело?

Он напустил на себя важный вид, мягко взял ее за живот, провел теплой рукой по пупку.

— Я хочу, чтобы ты бросила работу.

— Еще рано.

— Нет, не рано, в самый раз. Экономически мы выдержим. Я хочу, чтобы ты больше заботилась о своем здоровье.

— Я и забочусь. Не волнуйся, когда придет время — брошу.

Он почувствовал себя уязвленным.

— Я думал, ты только обрадуешься. Что тебя удерживает?

— Во-первых, нам нужны деньги, а потом, должна же я что-то делать.

— Я же сказал, экономически мы…

— Ладно, перестань, я устала.

— Другие жены вообще не работают.

Она повысила голос.

— Эдди, почему ты так хочешь связать меня, лишить самостоятельности?

Он и в мыслях ничего подобного не держал, поэтому ее слова оскорбили его.

— Ты только из упрямства перечишь мне.

— Я не перечу. Просто не хочу сидеть без дела, как калека.

— Тебе нечего делать?

— А что ты можешь мне предложить?

— Вяжи костюмчики для малыша, готовься к появлению на свет нашего ребенка, делай запасы, наконец…

Она кисло улыбнулась в ответ.

— Перестань, ради бога.

— Что я такое сказал? Почему, черт побери, ты говоришь умные вещи, а я все время несу чепуху?

— Потому что всему свое время. Пойми, и пеленки, и бессонные ночи, и волнения — все это будет, а сейчас я, может, хочу насладиться последними несколькими неделями свободы.

Эдди обиделся, и сильно. Он даже не стал продолжать, просто взглянул на часы.

— Мне нужно спешить на поезд.

Кэрол-Энн выглядела расстроенной.

— Не сердись, — сказала она просительным тоном.

Но он уже рассердился.

— Наверное, я просто дурак, ничего не понимаю.

— Знаешь, мне нужно хоть немного свободы.

— Ладно, все ясно, считай, что я ничего не говорил. — Он встал, пошел на кухню, где на крючке висела его летная куртка. Эдди чувствовал себя неважно. — Вот так всегда, хочешь, как лучше…

Она притащила из спальни его чемодан, пока он надевал свою куртку. Затем подставила ему щеку, но он только коснулся ее губами.

— Не надо, не уходи вот так.

Но он был уже за дверью.

А сейчас он стоял один, в чужой стране, в какой-то дурацкой роще за тысячи миль от нее. Сердце ныло и бешено билось в груди, в мозгу бился один вопрос: увидит ли он еще когда-нибудь свою любимую жену?

 

Глава 5

Впервые в жизни Нэнси Линеан, кажется, располнела.

Она стояла в своем номере в «Аделфи-отеле» в Ливерпуле, вокруг багаж, который надо погрузить на океанский пароход «Орания», и расстроено разглядывала свою фигуру в зеркале.

Нэнси нельзя было назвать ни красивой, ни ординарной, просто правильные черты лица придавали ей особый шарм — прямой нос, прямые гладкие волосы, аккуратный подбородок… Она выглядела довольно привлекательно, если была со вкусом одета, а так она одевалась всегда. Сегодня на ней был легкий, как пушинка, светло-коричневый костюм из ангоры, тонкая серая блузка. Жакет модно собран на талии, именно это и подсказало ей, что она действительно потолстела. Аккуратно застегивая пуговицы, она увидела складки и сразу все поняла.

Могло быть только одно объяснение — миссис Линеан выходит за рамки своего размера.

Наверное, это наказание за серию роскошных обедов в ресторанах Парижа в течение августа. Она вздохнула. Нет, во время путешествия через океан необходимо сесть на диету. Может быть, когда она доплывет до Нью-Йорка, ей удастся вернуть прежнюю форму.

Раньше она никогда не садилась на диету. Впрочем, такая перспектива ее отнюдь не пугала, хотя, честно говоря, она любила вкусно поесть. Но никогда не перебарщивала. Единственное, что ее действительно волновало, так это подозрение, что годы неуклонно берут свое и их не остановишь.

Сегодня ей исполнилось ровно сорок.

Она всегда выглядела стройной и изящной в своих дорогих костюмах. Она терпеть не могла свободных, свисающих фалдами нарядов в стиле двадцатых годов, и обрадовалась, когда пояса и узкие талии опять вернулись в моду. Ей нравилось тратить время и деньги, выбирая одежду. Иногда она уверяла себя, что это у нее профессиональное, ведь она сама работает в области дизайна, разрабатывает новые модели, но, по правде говоря, она ходила по магазинам ради собственного удовольствия.

Ее отец основал обувную фабрику в Броктоне, штат Массачусетс, рядом с Бостоном. Это было давно, в 1899 году, как раз тогда родилась Нэнси. Из Лондона ему присылали модели и эскизы, и отец делал дешевую обувь по английским лекалам. Сначала немного, потом больше. Чтобы привлечь покупателей, на ценнике, например, писали: «Эта пара, которая в любом лондонском магазине стоит не менее 29 долларов, у нас в „Блэк'с бутс“ обойдется вам всего в 10 долларов. Разве вы не можете увидеть разницу?» И люди брали его товар. А он трудился, и неплохо. Так, еще в первую мировую войну он выиграл ряд военных заказов, и до сих пор значительная доля производства в «Блэк'с бутс» приходилась на выпуск военной обуви.

В двадцатые годы он расширил свое дело, создав целую сеть магазинов, главным образом в Новой Англии, где продавали только обувь компании «Блэк'с бутс». В годы депрессии, напротив, сократил количество выпускаемых моделей с тысячи до пятидесяти. Каждая пара, вне зависимости от модели, продавалась за единую цену — 6 долларов 60 центов. Это помогло ему выжить, и, когда все кругом разорялись, лопались, закрывались, его компания даже несколько увеличила свои дивиденды.

Бывало, он любил повторять, что плохие туфли так же сложно выпускать, как и хорошие, поэтому уж лучше все делать как надо. Кроме того, не ясно, чем бедные люди хуже богатых и почему должны ходить в заведомо плохой обуви. Ему нравилось, что по сравнению с конкурентами, чьи туфли лопались, как картонки, продукция его компании была и ноской и экономной. Он гордился этим так же, как потом Нэнси. Для нее качество их продукции было гарантом и роскошного особняка на Бэк Бей, который занимала семья, и длинного вместительного «паккарда» с шофером, который стоял у ворот. Да и всем остальным, включая банкеты, наряды, обслугу, они были обязаны своей обуви. Нэнси была совсем не похожа на взбалмошных чад богатеев, которым зачастую наплевать, откуда текут деньги.

Если бы еще ее брат Питер изменился и последовал ее примеру. Ему сейчас тридцать восемь. Когда он умер пять лет назад, он оставил ей и Питеру равное долевое участие на владение компанией, каждому по сорок процентов акций. Еще десятью процентами владеет тетя Тилли, сестра отца, а оставшаяся часть принадлежит старинному другу семьи, старому судье Дэнни Рили.

Нэнси всегда считала, что после смерти отца главой компании станет именно она. Выбирая между нею и Питером, отец явно отдавал предпочтение ей. Конечно, не совсем привычно, что компанию возглавляет женщина, ну и что, такое бывает, и особенно часто в текстильной и обувной промышленности.

У па был в свое время заместитель — Нэт Риджуэй, очень способный человек, который действительно старался изо всех, сил, надеясь когда-нибудь занять почетный пост председателя Совета директоров компании «Блэк'с бутс».

Но вся беда в том, что Питер также стремился в это кресло, а он был все-таки родным сыном па. Нэнси всегда чувствовала себя перед ним несколько неловко, ведь она была любимицей отца. Питеру будет, несомненно, больно, если ему не доверят продолжить дело отца, думала она. Даже зная все его недостатки, Нэнси не могла решиться нанести ему такую рану. И она согласилась, чтобы данный вопрос решился в пользу Питера. Они с братом сейчас владеют восьмьюдесятью процентами акций компании и при согласии могли бы каждый вести свои дела.

Нэт Риджуэй понял, что проиграл, уволился и стал работать в Нью-Йорке в «Дженерал Текстайлз». Разумеется, это потеря для дела, но его уход был потерей для самой Нэнси, ибо, незадолго до того как умер па, у Нэта и Нэнси начался роман.

С тех пор как умер ее муж Шон, у Нэнси не было никаких романов. Она просто вообще не имела желания с кем-нибудь встречаться, но Нэт оказался хорошим стратегом, он удачно выбрал момент — тогда, спустя пять лет после смерти Шона, она уже стала думать, что нельзя сосредотачиваться целиком на работе, надо и для сердечных дел время оставить, поэтому была готова к флирту и легкой интрижке.

Они несколько раз обедали вместе, сходили в театр, расставаясь, обменивались поцелуем… но в стране неожиданно разразился кризис, а потом Нэт ушел из компании. С его уходом прервался и так мило начинавшийся романчик, причем у Нэнси осталось дурацкое неприятное чувство, будто ее обманули — поиграли и бросили.

Затем Нэт Риджуэй стал очень большим человеком там, в «Дженерал Текстайлз», президентом компании. Он женился, выбрав себе красивую блондинку лет на десять моложе, чем Нэнси.

А у Питера, напротив, дела шли все хуже и хуже. По правде сказать, он совершенно не справлялся с обязанностями председателя Совета директоров. За те пять лет, что он сидел в этом кресле, бизнес неуклонно сокращался и достиг самых низких за все время отметок. Многие магазины стали убыточными, их ликвидировали. Питер решился претворить в жизнь свою давнюю идею — он открыл шикарный обувной салон на Пятой авеню в Нью-Йорке, где продавалась дорогая модельная обувь для женщин, он много возился со своим детищем, но торговля шла плохо, и салон не оправдывал затраченных на него денег.

Только фабрика, где заправляла Нэнси, по-прежнему приносила доход. В середине тридцатых годов, когда Америка лишь только начинала выбираться из депрессии, она выбросила на прилавок новую дешевую модель открытых женских сандалий, которая быстро завоевала рынок, стала популярной в стране. Как художник-модельер, она была уверена, что будущее женской обуви — легкие дешевые босоножки различных цветов, которые можно поносить один сезон, без сожаления выбросить и купить новые.

Она могла бы удвоить количество выпускаемой продукции, если бы позволяли производственные мощности, но, поскольку ее доходы автоматически поглощались расходами Питера, на расширение производства средств не хватало.

Нэнси знала, что нужно сделать, чтобы все-таки спасти бизнес.

Все лучшие магазины надо продать, возможно, их же управляющим, чтобы увеличить количество наличных денег. Средства от продажи необходимо пустить на модернизацию производства, создание поточных конвейерных линий, которые уже были созданы на многих фабриках, на внедрение передовой технологии. А для этого нужно, чтобы Питер передал ей управление, а сам занялся только салоном в Нью-Йорке и действовал строго в рамках выделенных денежных средств. Она бы даже согласилась, чтобы Питер номинально сохранил за собой председательское кресло и сохранил таким образом лицо, кроме того, она подпитает его салон деньгами, полученными от доходов с фабрики, лишь бы только он передал в ее руки всю реальную власть.

Она изложила свои соображения на бумаге, подготовила детальный доклад с цифрами и вручила его Питеру. Он обещал подумать и сообщить о своем решении. Нэнси, как можно мягче, дала ему понять, что больше не допустит упадка компании, отцовского дела, поэтому, если он не согласен с ее планами, она обратится за помощью непосредственно к Совету директоров, минуя председателя, а это означает, что ему в любом случае предложат уйти и она станет главой фирмы. Она искренне надеялась, что брат поймет и не будет лезть на рожон. Если же он будет упираться, то будет сам во всем виноват: его с треском выгонят, а в семье произойдет опасный раскол.

Пока он вроде бы внял голосу разума. Питер выглядел спокойным, задумчивым, вел себя дружелюбно. Они вместе отправились в Париж. Там он закупал первоклассную модельную обувь для своего салона, а Нэнси не менее полезно проводила время у дизайнеров и модельеров, заодно приглядывая за братом и его расходами. Нэнси любила Европу, особенно вечный город Париж, и еще ей очень хотелось в Лондон, а потом вдруг… война.

Они решили сразу же возвращаться в Штаты, но уже началась паника и с транспортом возникли проблемы. После долгих мытарств удалось наконец достать билеты на корабль, отправляющийся за океан из Ливерпуля. Они добирались в Англию мучительно долго — сначала поездом, затем паромом и в итоге прибыли вчера в Ливерпуль. Пароход же отходит сегодня.

Ей действовали на нервы военные приготовления, которые велись в Англии повсеместно. Вчера днем в ее номер явились какие-то ополченцы и установили на окне черные защитные шторы.

Вышло распоряжение, согласно которому с вечера и до утра на всех окнах в обязательном порядке устанавливалась светомаскировка так, чтобы город не был виден с воздуха. Стекла должны быть опоясаны крест-накрест пластырем, чтобы избежать большого количества осколков при бомбежках. У фасада отеля рядами уложены мешки с песком, чуть сзади оборудовано бомбоубежище.

Но больше всего Нэнси боялась, что Соединенные Штаты тоже ввяжутся в эту войну, тогда ее сыновей Лайама и Хью призовут в армию. Она вспомнила, как па говорил, когда Гитлер только пришел к власти, что нацисты не дадут Германии скатиться к коммунизму. Тогда она думала о Гитлере в последний раз. У нее было слишком много других проблем, чтобы волноваться о европейских делах. Кроме того, ее абсолютно не интересовала международная политика, баланс сил, фашистские лозунги: все это казалось ей абстрактным, далеким и не шло ни в какое сравнение с жизнью ее собственных сыновей. Полякам, австрийцам, евреям и славянам надо бы самим позаботиться о себе, считала она. Ей же нужно думать о Лайаме и Хью.

Хотя, если положить руку на сердце, они не так уж и нуждаются в ее заботе. Нэнси рано вышла замуж, сразу же появились дети, так что сейчас мальчики уже взрослые. Лайам женился и живет с семьей в Хьюстоне, а Хью на последнем курсе Польского университета. Правда, у него есть кое-какие трудности с учебой, да еще, к ужасу матери, он недавно приобрел спортивный полугоночный автомобиль, но что поделаешь, если сын уже вышел из детского возраста и не слушает материнских советов? Так что, раз нет возможности спасти их от армии, к дому ее особенно ничто не привязывает.

Она знала, что война неизбежно оживит бизнес. В Америке будет экономический бум, и у людей станет больше денег на обувь. Вступят Штаты в войну или нет — так или иначе, военные приготовления развертываются в полную силу, а это значит — правительственные контракты, много контрактов. Продажа, вероятно, удвоится и даже, может быть, утроится в ближайшие два-три года. Вот еще одна причина для скорейшей модернизации фабрики.

Однако все это теряет смысл, если произойдет ужасное и сыновей призовут в армию, отправят на фронт. Там они будут биться с жестоким врагом. Их могут ранить или убить, они будут истекать кровью, жутко даже думать об этом.

Ее мрачные мысли прервал носильщик, который пришел за вещами. Она спросила, отправил ли Питер свой багаж. На ломаном английском, с сильным местным акцентом, человек объяснил, что брат отправил багаж еще вчера вечером.

Нэнси была в полном недоумении. Вчера они разговаривали. Она сообщила ему, что поужинает в номере и рано ляжет спать, Питер собирался поступить так же. Если он изменил свое решение, то куда ушел? Где провел ночь? И вообще, где он сейчас?

Она спустилась вниз позвонить, хотя плохо представляла кому. Ни у нее, ни у Питера в Англии никого нет. Ливерпуль отделяет от Дублина лишь пролив Св. Георга. Может быть, он отправился в Ирландию, чтобы посмотреть страну, откуда когда-то их предки переселились в Америку? В начале поездки они действительно договаривались об этом. Но Питер прекрасно знал, что из Ирландии он не успеет к отплытию парохода. Что же тогда случилось?

Словно повинуясь какому-то неведомому чувству, она попросила оператора соединить ее со Штатами, с номером тети Тилли. Дозвониться из Европы в Америку очень трудно, как повезет. Не хватало линий, иногда приходилось ждать довольно долго. Впрочем, порой соединяли на удивление быстро, буквально через несколько минут. Большей частью слышимость была плохая, приходилось кричать в трубку.

В Бостоне сейчас почти семь, но тетя Тилли наверняка уже встала. Подобно многим старым людям, она спала мало, рано просыпалась и вообще для своего возраста была достаточно шустрой.

Нэнси повезло. Линии были относительно свободны — возможно, для деловых звонков время еще слишком раннее — и ровно через пять минут ее соединили. Она взяла трубку и сразу услышала в трубке знакомые позывные из-за океана. Перед глазами встала знакомая картина: тетушка Тилли в своем шелковом халате, тапочках с меховой оторочкой шлепает по блестящему деревянному полу на кухне, направляясь в холл, где стоит черный телефон.

— Алло?

— Тетя Тилли, это Нэнси.

— Боже мой, деточка, с тобой все в порядке?

— Да, пока все о'кей. Война уже объявлена, но стрельбы еще нет, по крайней мере в Англии. Вы не слышали, как мальчики?

— Не волнуйся, все в порядке. Лайам прислал открытку из Палм-Бич, пишет, что Жаклин очень идет загар. А Хью катал меня на днях на своей новой машине, высший класс, ей-богу.

— Он не слишком быстро ездит?

— Да нет, он показался мне таким осторожным, внимательным, даже отказался от коктейля, потому что, говорит, нельзя — за рулем.

— Если так, то молодец.

— Ой, дорогая, я совсем забыла. С днем рождения тебя! Что ты там делаешь, в Англии?

— Я в Ливерпуле и уже собираюсь назад в Нью-Йорк, да вот потеряла Питера. Вы, конечно, не в курсе, где бы…

— Ну как же, знаю. На послезавтра рано утром он назначил заседание правления.

Нэнси не верила своим ушам.

— Вы имеете в виду пятницу, вы не ошиблись?

— Да, дорогая, именно утром в пятницу, — ответила Тилли с ноткой раздражения в голосе, будто хотела подчеркнуть: что ты, в самом деле? Я еще не настолько выжила из ума, чтобы путать дни недели.

Нэнси не могла ничего понять. Какой смысл созывать правление, когда и она и Питер в это время будут в дороге? Из директоров на месте только Тилли и Дэнни Рили, но они не станут решать никаких важных вопросов.

Все это несколько напоминало заговор. Неужели Питер что-то задумал?

— Так, и какова же повестка дня, тетя?

— Сейчас, подожди, она у меня под рукой, я ее только что просматривала. — Тилли начала громко читать вслух. — Одобрение продажи компании «Блэк'с бутс» корпорации «Дженерал Текстайлз» на условиях, согласованных председателем.

— Боже праведный! — Нэнси была в шоке, она едва не теряла сознание, голова шла кругом. За ее спиной, тайно, Питер продает компанию.

Какое-то мгновение она не могла вымолвить ни слова, затем, сделав над собой усилие, пытаясь хоть немного унять дрожь в голосе, она произнесла:

— Тетя, прочтите мне еще раз, пожалуйста.

Тилли выполнила ее просьбу.

Нэнси почувствовала, что у нее онемели пальцы, как от внезапного холода. Как, как он мог так ловко провести ее? Когда договорился о продаже? Наверняка скрупулезно над этим работал с того дня, когда она вручила ему свой доклад. Наглый притвора, сделал вид, что соглашается на ее предложения, а на самом деле стал плести интриги.

Она знала, что Питер слабый, ненадежный, но никогда не подозревала его в прямом предательстве.

— Нэнси, ты меня слушаешь?

Она сглотнула слюну.

— Да, тетя, конечно. Просто пытаюсь прийти в себя. Питер все сделал тайно, я ни о чем не знала.

— Не может быть! Но это же нечестно.

— Он, очевидно, хочет завершить эту грязную сделку в мое отсутствие. Но, я не понимаю, его ведь тоже не будет на заседании. Сегодня мы отплываем на пароходе и дней пять проведем в пути. — Странно, думала она, да тут еще его загадочное исчезновение…

— А что, разве нет никакого самолета?

— Точно, клипер! — Нэнси вспомнила — о нем писали во всех газетах. Крылатая машина могла пересечь Атлантику за день. Неужели Питер…

— Именно, клипер, — подтвердила Тилли. — Дэнни Рили сказал, что Питер возвращается на клипере и успеет вовремя к началу заседания.

Нэнси почувствовала себя бесконечно обманутой, преданной, и кем? Собственным братом. Он отправился с ней в Ливерпуль только с одной целью — заставить поверить, что они возвращаются вместе, на пароходе. Скорее всего, он уехал сразу после того, как они расстались в коридоре отеля. Специально улизнул вечером, чтобы попасть в Саутгемптон на самолет. Значит, врал, когда был рядом с ней, мирно болтал, ел, обсуждал детали предстоящего путешествия, все придумывал, чтобы обмануть? Негодяй!

— Почему бы тебе тоже не полететь на клипере? — раздался в трубке голос тетушки Тилли.

А что, может, есть еще шанс и не все потеряно? Вряд ли, конечно. Питер тщательно продумал свой сценарий. Он, безусловно, догадывался, что она станет разыскивать его, наводить справки, когда узнает, что он не собирается плыть на пароходе, поэтому попытался сделать так, чтобы она в любом случае не могла его догнать. Но для этого нужно правильно рассчитать время, а здесь он как раз не силен, мог ошибиться.

Нэнси боялась дышать, чтобы не вспугнуть маленькую, слабую надежду.

— Я попытаюсь, тетя, может, получится, — сказала она вдруг решительно. — Пока, до встречи.

Повесив трубку, она на секунду задумалась. Питер уехал вчера вечером и всю ночь был в дороге. Клипер вылетит из Саутгемптона сегодня и приземлится в Нью-Йорке завтра, это позволит Питеру быстро добраться до Бостона и успеть к заседанию правления, намеченному на пятницу. Но когда самолет вылетает из Саутгемптона? Успеет ли она?

Слыша, как гулко бьется сердце, она закрыла за собой дверь будки, подошла к стойке, спросила у портье точное время отлета клипера компании «Пан Америкэн».

— Вы опоздали, мадам, — простодушно заявил молодой человек.

— Проверьте время, пожалуйста, а решать я буду сама.

Он раскрыл расписание.

— В два часа дня.

Нэнси взглянула на часы — они показывали двенадцать.

— В Саутгемптон никак не успеть, даже если вас ждет частный самолет, — вмешался портье.

— А что, поблизости есть самолеты? — Ее голос был тверд, как металл.

Он посмотрел на нее с издевкой, как обычно смотрят служащие отелей на богатых чудаковатых иностранцев, которые считают, что им все позволено и вообще мнят себя пупом земли.

— Да, примерно в десяти милях отсюда есть аэродром. Если хорошо заплатить, можно, разумеется, найти летчика везде, даже в лесу. Но подумайте сами. Вам надо туда сначала доехать, найти пилота, который согласится лететь, проделать порядочный путь по воздуху, приземлиться рядом с Саутгемптоном, потом еще добираться до порта, к месту стоянки клипера. И на все про все — два часа. Поверьте мне, это невозможно!

Расстроенная, она отвернулась.

Нет, нельзя сдаваться. В бизнесе, если теряешь голову и начинаешь подчиняться эмоциям, считай, что все пропало, — это правило она давно изучила. Когда дела идут плохо, надо думать, напрячь мозги и найти выход, исправить положение. «Так, — думала она, — если я не успеваю в Бостон, может быть, удастся как-то на расстоянии контролировать ситуацию?»

Она снова прошла в телефонную кабину. В Бостоне чуть больше семи утра. Ее адвокат Патрик Макбрайд, которого все называли «Мак», дома. Она сообщила оператору номер.

Мак был именно таким человеком, каким бы она хотела видеть своего брата. Он здорово помог, когда умер Шон, взяв тогда все на себя: вскрытие, похороны, завещание, финансовые вопросы. Он сразу же подружился с мальчишками: водил их на футбол, регби, сидел в зале, когда они играли в школьных постановках, много рассказывал им о разных профессиях, давал советы насчет учебы в колледже и университете. Словом, готовил их к самостоятельной жизни. Когда умер па, Мак предупреждал Нэнси: не допускай Питера к председательскому креслу, но она не послушалась его советов, и сейчас события доказали, что он был прав. Нэнси догадывалась, что он неспроста проявляет такую заботу, по его глазам видела, что Патрик питает к ней нежные чувства. Впрочем, Нэнси знала, что ничего серьезного ей не грозит: Мак был ревностным католиком, до конца преданным своей довольно ординарной кряжистой женушке. Он нравился Нэнси, но она никогда не смогла бы влюбиться в него. Он добрый, круглый, лысоватый, с мягкими манерами, а ей всегда нравились люди твердые, с настойчивым характером, густой шевелюрой, похожие на Нэта Риджуэя.

Пока она ждала, когда ее соединят, у нее было время оценить всю нелепость ситуации. Вместе с Питером против нее плел интриги не кто иной, как Нэт Риджуэй, друг отца и одно время его официальный заместитель, ее старая любовь. Когда-то он покинул компанию — и Нэнси тоже — потому что не мог стать боссом. Теперь, став президентом «Дженерал Текстайлз», он пытается вновь вернуть себе контроль над «Блэк'с бутс».

Она знала, что Нэт тоже был в Париже, смотрел коллекции, хотя она с ним и не встречалась. А Питер, наверное, встречался и обговаривал условия коварной сделки. Вот мерзавец, притворялся, что выбирает обувь, и Нэнси так ничего и не заподозрила. Когда она подумала о том, как легко ее провели, то почувствовала злобу к Питеру, Нэту, но больше всего — к самой себе.

Затрещал телефон, она взяла трубку, и ей опять повезло — соединили быстро.

— Ах-м? — Мак явно завтракал и отвечал с полным ртом.

— Мак, это Нэнси.

Он поспешно проглотил кусок.

— Слава богу, ты позвонила. Я ищу тебя по всей Европе. Дело в том, что Питер пытается…

— Я в курсе, только что узнала. Каковы условия сделки?

— Одну акцию «Дженерал Текстайлз» плюс двадцать семь центов наличными за пять акций «Блэк'с бутс».

— Боже, но это же грабеж!

— Уф-ф… в принципе, учитывая твою прибыль, не так уж и плохо…

— Черт, ведь наше имущество оценивается куда дороже!

— Послушай, я ведь тебя не уговариваю, — сказал он мягко, как всегда.

— Извини, Мак, я просто рассержена.

— Понятно.

Она слышала, как шумят его дети. У него их пятеро, все девочки. Она слышала, как говорит радио в квартире, свистит на плите чайник.

После паузы он продолжил.

— Согласен, что предложение далеко не из лучших. Оно сделано из расчета настоящего дохода, без учета стоимости имущества и возможного расширения производства в будущем.

— Я именно это и имею в виду.

— Есть еще кое-что.

— Не тяни, говори сразу!

— После оформления сделки Питер в течение пяти лет остается в кресле управляющего дочерней компании, но для тебя практически места нет.

Нэнси закрыла глаза. Вот он, самый страшный удар. Перед глазами все поплыло. Ленивый глупый Питер, которого она защищала и покрывала, остается, а ее, хотя именно она, собственно, и держала компанию на плаву, попросту выкинут за дверь. Как он может так поступать со мной? Он ведь мой брат.

— Нэн, поверь, мне очень жаль.

— Спасибо, я знаю.

— Предупреждал же я тебя, не доверяй Питеру.

— Отец годами по крупицам собирал эту компанию, — она уже не говорила, кричала в трубку. — Питер не может, не имеет права все разрушать.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Мы можем им помешать?

— Если бы ты успела к началу заседания, то, думаю, смогла бы уговорить свою тетушку и Дэнни Рили забаллотировать это предложение.

— Я не успеваю, ничего не попишешь. Может, ты их уговоришь?

— Попытаюсь, но это ничего не изменит — у Питера все равно перевес голосов. У них только по десять процентов акций, а у него одного — сорок.

— Ты можешь распоряжаться моей собственностью, действовать от моего имени.

— У меня нет доверенности.

— Я могу проголосовать по телефону?

— Интересная идея… хотя, думаю, все будет решать Совет и Питер воспользуется своим превосходством, чтобы не допустить такого варианта.

Возникла пауза, во время которой оба усиленно размышляли.

— Как семья, дети? — Она решила на секунду отвлечься.

— Детки-котлетки. Что с них взять? Вот сейчас, например, не умыты, раздеты и море непослушания. А Бетти опять в положении.

Услышав эту новость, она даже забыла о своих печальных проблемах.

— Не может быть, ты шутишь! — Нэнси считала, что они наконец остановились — все-таки, младшей уже пять. — Ну, ребята, вы даете!

— Знаешь, я, кажется, понял, почему она постоянно рожает.

— Поздравляю тебя, старина, через столько лет. — Она засмеялась.

— Спасибо, вот только Бетти немножко не в духе.

— Почему? Она моложе, чем я.

— Но шестеро — действительно перебор.

— Ничего, ничего, вы можете себе позволить такую роскошь.

— Послушай… ты уверена, что не успеешь на клипер?

Нэнси вздохнула.

— Абсолютно. Я сейчас в Ливерпуле. Саутгемптон от меня в двухстах милях, а самолет вылетает менее чем через два часа. Просто невозможно.

— Ты говоришь, Ливерпуль? Это недалеко от Ирландии.

— Ладно, давай не будем отвлекаться…

— Но клипер делает промежуточную остановку в Ирландии.

У Нэнси бешено забилось сердце.

— Ты уверен?

— Я читал об этом в газете.

«Одно маленькое обстоятельство все сразу изменило, — подумала она, в душе снова затеплилась слабая искорка надежды. — Если постараться, можно успеть, всем чертям назло».

— Где посадка, в Дублине?

— Нет, где-то на Западном побережье, забыл название. Ты можешь сама выяснить, тебе там проще.

— Все, пока, созвонимся позднее.

— Эй, Нэнси!

— Что еще?

— С днем рождения!

Она еле заметно улыбнулась.

— Спасибо, Мак, ты… просто прелесть.

— Ни пуха ни пера!

— К черту! — Она повесила трубку и вернулась к стойке.

Портье встретил ее наглой усмешкой. Она с трудом подавила желание поставить этого юнца на место — нельзя терять ни минуты.

— Мне кажется, клипер делает в Ирландии посадку, — сказала она, стараясь говорить как можно дружелюбнее.

— Вы совершенно правы, мадам. В Фойнесе, в устье реки Шеннон.

Она чуть было не крикнула: «Почему же ты не сказал мне этого раньше, гаденыш?..» Но вместо этого тихо прошипела со змеиной улыбкой на устах.

— Когда точно?

Он в очередной раз полез за своим расписанием.

— Так, вот здесь написано: приземляется в полчетвертого и через час опять взлетает.

— Я могу успеть туда к этому времени?

Надменная улыбка тут же исчезла, он посмотрел на нее с уважением.

— Об этом стоит подумать. На маленьком самолете туда всего два часа лету. Черт, действительно, если сразу найти пилота, то вы успеете.

Ее напряжение достигло предела. Дело принимало серьезный оборот.

— Быстренько вызывайте такси, и пусть оно тотчас доставит меня к аэропорту, о котором вы говорили.

Портье не мешкая схватил за рукав мальчишку-посыльного.

— Такси для леди! — Он повернулся к Нэнси. — А как же ваши чемоданы? — Они стояли кучей в вестибюле. — Чемоданы не поместятся в самолет.

— Отправьте их морем, пожалуйста.

— Будет исполнено, мадам.

— И вот еще что, принесите-ка счет.

— Уже несу.

Нэнси вытащила из груды вещей свой миниатюрный дорожный чемоданчик. Там лежали туалетные принадлежности, косметика, немного белья. Она открыла его и нашла то, что искала — новую свежую блузку для завтрашнего утра, шелковую, темно-синего цвета, ночную рубашку, купальный халат. Через руку она перекинула легкий серый кашемировый пиджак, который собиралась носить на палубе, на случай холодного ветра. Она решила взять его с собой: возможно, в самолете тоже будет холодно.

После этого она застегнула чемодан.

— Ваш счет, миссис Линеан.

Она быстро выписала чек, вручила его портье вместе с чаевыми.

— Огромное спасибо, миссис Линеан. Такси ждет вас.

Она вышла на улицу, влезла в маленькую английскую машину с крошечным салоном. Портье поставил чемодан на заднее сиденье и дал инструкции водителю.

— Как можно быстрее, пожалуйста, я тороплюсь, — добавила Нэнси.

Как назло, по центру города такси ехало медленно. Она в нетерпении постукивала носком своей серой замшевой туфли. Задержка была вызвана тем, что какие-то люди разукрашивали белой краской дорогу — посередине, по краям, вокруг деревьев, у обочины. Она с раздражением подумала: какого лешего они этим занимаются, но затем догадалась, что белые линии послужат своеобразным ориентиром для водителей в условиях светомаскировки.

Выехав на окраину и дальше, за черту города, такси набрало скорость. Здесь она не увидела никаких приготовлений к войне. Немцы не станут бомбить пустые поля, если только случайно. Она опять посмотрела на часы — половина первого. Если бы ей удалось найти самолет, пилота, уговорить его лететь, быстро решив вопрос о цене, смогли бы взлететь около часа. Затем два часа полета, как предупреждал портье. Приземлились бы в три. Потом, разумеется, пришлось бы добираться от аэродрома до Фойнеса. Но там уже, наверное, не так долго. Вполне вероятно, что, когда она попадет в город, у нее останется еще небольшой запас времени. Впрочем, найдется ли там сразу машина, чтобы отправиться в порт? Она попыталась успокоиться, взять себя в руки. К чему нервничать и загадывать так далеко?

Внезапно пришла мысль, что клипер может быть заполнен пассажирами до отказа — так же, как все корабли.

Она постаралась выбросить это из головы.

Нэнси уже хотела было спросить водителя, сколько еще ехать, как вдруг, к ее величайшей радости, он резко свернул с дороги и через открытые ворота въехал на небольшой аэродром. Когда машина, подпрыгивая на кочках, ехала по траве, она увидела впереди крошечный ангар. А вокруг стояли маленькие самолеты, окрашенные в яркие цвета, шасси вгрызались прямо в зеленый дерн, взрыхлив почву. В целом они чем-то напоминали коллекцию бабочек на куске вельветовой ткани. По крайней мере, в самолетах недостатка нет, с удовлетворением подумала Нэнси.

Но это еще не все — нужен пилот, а поблизости вроде никого.

Водитель подвез ее почти вплотную к большой двери ангара.

— Подождите меня, пожалуйста, — сказала она, вылезая.

Нэнси не хотела оставаться одна в незнакомом месте.

Она поспешила в ангар. Там стояли еще три самолета, но людей по-прежнему не было видно. Расстроенная, она вышла наружу. Так, место не похоже на заброшенное, это точно. Рядом обязательно кто-то должен быть, иначе бы дверь закрыли на замок. Она обошла ангар вокруг, подошла к задней стенке и только тут, к своему облегчению, увидела наконец трех мужчин, стоящих у самолета.

Самолет выглядел восхитительно, весь желтый, будто канарейка, внизу маленькие желтенькие колеса, которые почему-то сразу напомнили Нэнси игрушечный автомобиль. Это был биплан, верхние и нижние крылья соединены толстыми проволочными жгутами, подпорками, на носу мотор. Самолет, со своим пропеллером в воздухе и хвостом, касающимся земли, походил на забавного щенка, который вроде просится, чтобы его взяли на прогулку.

Его заправляли топливом. Наверху раскладной лестницы стоял рабочий в синем комбинезоне, на голове кепи. Он наливал бензин из канистры прямо в бак на крыле над передним сиденьем. Внизу, на земле, высокий, довольно симпатичный мужчина примерно одного с Нэнси возраста, на нем летная кожаная куртка, на голове шлем. Он о чем-то оживленно разговаривал с человеком в твидовом костюме.

Нэнси кашлянула.

— Извините меня…

Оба равнодушно посмотрели на нее, но высокий продолжал говорить, и они быстро отвернулись.

«Хорошенькое начало, нечего сказать», — подумала Нэнси.

— Извините, что прерываю вас. Я хотела бы зафрахтовать самолет.

Высокий на секунду остановился.

— Сожалею, но ничем не могу помочь.

— Да, но дело очень важное, срочное, — запротестовала Нэнси.

— Вы, наверное, думаете, что имеете дело с каким-нибудь таксистом. — Он снова отвернулся.

Нэнси понизила голос, едва сдерживая гнев.

— Вам что, нравится быть грубым?

Эта фраза его задела. Он посмотрел на нее с интересом, с полуулыбкой на губах; она обратила внимание и на его красивые черные брови.

— Ошибаетесь, я не грублю, — ответил он мягко. — Просто мой самолет не для найма, как, впрочем, и я сам.

Отчаявшись, она решила не сдаваться.

— Пожалуйста, не сердитесь, но если дело в деньгах, то я хорошо заплачу… только назовите цену.

Он явно обиделся, выражение лица застыло, он отвернулся.

Нэнси заметила, что под летной курткой на нем темно-синий в светлую полоску костюм, дорогие фирменные ботинки из мягкой кожи, гораздо выше классом тех, что выпускались у нее на фабрике. Очевидно, перед ней преуспевающий бизнесмен, который имеет собственный самолет и время от времени совершает на нем разные прогулки в свое удовольствие.

— Кроме вас есть еще кто-нибудь, кто умеет управлять самолетом?

Механик, стоящий на лестнице, на минутку оторвался от дела, покачал головой.

— Нет, мадам, сегодня здесь никого, — прокричал он сверху.

Высокий тем временем продолжал беседу со своим компаньоном.

— Я не для того затеял производство, чтобы терять деньги. Поэтому скажи Сиварду, что за ту работу, которую он выполняет, ему платят вполне достаточно.

— Да, но малый довольно упрямый, ты сам знаешь, хоть и специалист отменный.

— Знаю. Хорошо, передай, что для следующего вида работ мы обговорим новые условия.

— Это его не устроит.

— Что? Тогда пусть получает расчет и уматывает. Терпеть не могу шантажистов.

Слушая эту беседу, Нэнси хотелось плакать от собственного бессилия и безысходности. Вот, в двух шагах от нее стоит пилот, рядом отличный самолет, но никакие уговоры не действуют, никто не собирается брать ее в воздух. Она едва не плакала, в горле даже застрял комок.

— Поймите, мне просто необходимо попасть в Фойнес. — Голос прерывался, слова застревали в горле.

Высокий мужчина обернулся.

— Фойнес? Вы сказали, попасть в Фойнес?

— Да.

— Зачем, можно спросить?

Наконец-то его хотя бы удалось разговорить.

— Видите ли, я пытаюсь догнать клипер компании «Пан Америкэн», который совершит там промежуточную посадку.

— Это забавно, я спешу именно туда.

Огонек надежды вновь вспыхнул у нее в душе.

— Боже, не может быть! Вы тоже хотите лететь в Фойнес?

— Ага. — Его лицо сделалось мрачным. — Отправляюсь вдогонку за собственной женой.

Такой ответ показался ей довольно странным, необычным. Она отметила про себя, что подобное признание мог сделать либо очень слабый, либо, наоборот, сильный и уверенный в себе, своих силах человек. Нэнси взглянула на самолет. Похоже, там одна за другой располагались две кабины.

— У вас два места? — спросила она с дрожью в голосе.

Он внимательно оглядел ее с головы до ног.

— Да. Два.

— Пожалуйста, возьмите меня с собой!

Какое-то мгновение он размышлял, колебался, затем пожал плечами.

— Почему бы и нет?

Ей показалось, что от радости она упадет на траву как подкошенная.

— Спасибо, огромное вам спасибо. Вы не представляете, как я вам благодарна.

— Ерунда, не стоит. — Он протянул руку, и ладонь была большая, крепкая. — Мервин Лавси. А вас как прикажете?..

Она тепло ответила на рукопожатие.

— Нэнси Линеан. Рада познакомиться.

* * *

В конце концов Эдди понял, что ему нужно кому-то выговориться.

Это должен быть человек, которому бы он безгранично доверял, ведь предстояло все держать в тайне.

Таким человеком была Кэрол-Энн. Он никогда не имел от нее секретов, но сейчас она далеко, ее схватили. В таком серьезном вопросе он не стал бы обращаться даже к родному отцу, случись тому быть живым: Эдди и раньше не любил выглядеть в его глазах слабым. Кому вообще можно верить в подобной ситуации?

Он стал размышлять о капитане Бейкере. Марвин Бейкер представлял собой тот тип летчика, который всегда нравится пассажирам — приятная внешность, прямой, решительный взгляд, широкие скулы, уверенность и честность на лице. Эдди тоже уважал и любил командира. Но у Бейкера слишком ответственная должность, первым делом он должен беспокоиться о самолете и безопасности пассажиров, строго придерживаться правил, в этих делах он педантичный человек. Ну вот, он выслушает Эдди и сразу же станет настаивать на том, чтобы известить обо всем полицию. Поэтому командир отпадает.

Кто еще?

Да, конечно. Оставался Стив Эплби.

Стив был сыном лесоруба из штата Орегон — высокий мальчишка с крепкими, как дерево, мускулами, из бедной семьи католиков. Они вместе учились в Аннаполисе, подружились в первый же день в их огромной столовой с покрашенными в белый цвет стенами. В то время как другие курсанты-первокурсники, разные там маменькины сынки вяло жевали непривычную пищу, Эдди быстро очистил свою тарелку. Взглянув на соседний стол, он увидел прямо перед собой еще одного кадета, очевидно, тоже из бедных, который считал, что лучшей еды не сыскать, — это и был Стив. Они встретились глазами и сразу поняли друг друга.

Все годы учебы в академии они оставались друзьями, позднее оба получили назначение в Перл-Харбор. Когда Стив женился на Нелле, Эдди был свидетелем на их свадьбе, а в прошлом году Стив оказал аналогичную услугу своему другу. Стив по-прежнему служил в ВМС на базе в Портсмуте, штат Нью-Гэмпшир. Теперь они встречались довольно редко, но ничего, их дружба проверена временем и вступила в такую фазу, когда поддерживать ее можно без частых контактов. Писем друг другу они не писали, только в случае необходимости. Случалось, они одновременно оказывались в Нью-Йорке и тогда обедали вместе и ходили на бейсбол, словом, старались быть как можно ближе, будто расстались, разъехались в разные края лишь вчера. Эдди всегда доверял Стиву и не боялся открыться ему.

Стив также обладал удивительной способностью быстро улаживать разные проблемы. Он, например, мог без труда получить увольнительную, в любое время суток раздобыть спиртное, достать билеты на грандиозный матч. Как он это делал — неизвестно, только ни у кого другого это не получалось.

Эдди решил попытаться связаться с другом.

Приняв такое решение, он даже почувствовал некоторое облегчение и поспешил обратно в отель.

Там он сразу подошел к женщине-администратору, оставил ей телефонный номер военно-морской базы в Штатах и поднялся к себе в комнату. Они договорились, что, как только соединят, его позовут. Эдди снял комбинезон. Он не хотел идти в ванную: боялся, что не услышит, когда постучат в дверь, поэтому решил помыться прямо в спальне, в раковине. Он вымыл руки и лицо, надел чистую белую рубашку, фирменные брюки. Обычные сборы немного успокоили его, но он все равно испытывал страшное нетерпение. Неизвестно, что скажет Стив, но как хотелось поскорее выговориться, рассказать, ему свою жуткую историю.

Он завязывал галстук, когда администратор наконец постучала в дверь. Он побежал вниз по лестнице, вошел в кабину, взял трубку. Его соединили с оператором на базе.

— Будьте любезны, могу я поговорить со Стивом Эплби?

— Прошу прощения, к сожалению, лейтенант Эплби сейчас в таком месте, где нет телефона, — ответила девушка-оператор.

У Эдди упало сердце.

— Могу я чем-нибудь помочь, например, передать записку?

Эдди был ужасно разочарован. Он, конечно, отдавал себе отчет, что Стив не может вот так просто взмахнуть волшебной палочкой и освободить Кэрол-Энн, словом, его друг не волшебник, но, по крайней мере, они бы поговорили, и у них, может быть, возникли бы какие-нибудь разумные идеи.

— Простите, мисс, у меня неотложное дело, где он, не скажете?

— Могу я спросить, кто говорит?

— Это Эдди Дикен.

Она моментально оставила свой официальный тон.

— Ой, привет, Эдди! Ты же был у него на свадьбе свидетелем, правда? Я Лаура Гросс, мы встречались. — Она понизила голос до шепота. — Понимаешь, не знаю подробностей, в общем, прошлой ночью Стив не ночевал на базе.

Эдди чуть не выругался в трубку. Стив опять что-то натворил и прячется как раз в тот момент, когда он позарез нужен.

— Когда он примерно будет?

— Он должен был появиться рано утром, но пока его нет.

Боже, это хуже. Стив не просто отсутствует, возможно, у него неприятности.

— Может быть, соединить тебя с Неллой? Она в машбюро.

— Хорошо, давай. — Разумеется, Нелле ничего говорить не надо, но, возможно, он узнает от нее о Стиве побольше. Он нервно стучал каблуком по полу, ожидая, пока его соединят. Эдди живо представлял себе Неллу: простая, добрая, круглолицая девчонка с длинными вьющимися волосами.

Наконец он услышал ее голос:

— Алло?

— Нелла, здравствуй, это Эдди Дикен.

— Привет, Эдди, где ты находишься?

— Я звоню из Европы, из Англии. Нелла, а где Стив?

— Ничего себе, из Англии! Ну ты даешь. Стив, — он почувствовал некоторую заминку в ее голосе, — знаешь, его сейчас нет. — Она говорила как-то неловко, неестественно. — Что-то случилось?

— Да так. Когда, ты думаешь, вернется Стив?

— Сегодня в первой половине дня, может быть, через час. Эдди, мне почему-то не нравится твой голос. Говори, что произошло? У тебя неприятности?

— Может быть, Стив сразу перезвонит мне, если вернется вовремя. — Он продиктовал номер в отеле.

Она повторила за ним цифры.

— Эдди, сейчас же скажи мне, в чем дело.

— Не могу, пока не могу. Постарайся, чтобы он мне позвонил. Я буду здесь еще час. Затем поеду в порт — мы сегодня вылетаем обратно в Нью-Йорк.

— Хорошо, как хочешь. — Она была явно обескуражена. — С Кэрол-Энн все в порядке?

— Гм… извини, я должен идти. Чао, Нелла. — Он повесил трубку, не ожидая ответа. Эдди знал, что все это ужасно невежливо, но сейчас ему было все равно. Душу словно выворачивало наизнанку.

Теперь он не представлял, что ему делать, поэтому не нашел ничего лучше, как подняться к себе наверх. Он оставил дверь приоткрытой, чтобы сразу услышать звонок в холле, и присел на край кровати. Очень хотелось плакать, может быть, впервые с тех пор, как он стал взрослым. Он прижал ладони к лицу, тихо повторяя про себя: «Что делать? Делать-то что?»

Эдди вспомнил нашумевшее похищение сына Линдберга. В то время он учился в Аннаполисе, семь лет назад, дело обошло все газеты. Тогда похищенного ребенка убили. «Боже, только бы Кэрол-Энн осталась жива», — молился он.

Сейчас, правда, он молился редко, как-то разуверился в Иисусе с годами. Что с того, что его родители всю жизнь молились? Разве достигли они этим чего-нибудь? Нет, можно надеяться только на себя, на собственные силы. Эдди резко встряхнул головой. Хватит, не время рассуждать о религии. Надо поскорее найти выход из положения, что-то предпринять.

Те негодяи, что похитили Кэрол-Энн, хотели, чтобы Эдди был на борту самолета, пока ясно только это. Может быть, ему не стоит лететь? Но если он останется на земле, то не встретит Тома Лютера и не узнает, что действительно от него нужно. Возможно, он спутает им все планы, но, в любом случае, потеряет малейший шанс как-то повлиять на обстановку.

Эдди встал, открыл маленький плоский чемодан. Он думал только о Кэрол-Энн, автоматически укладывая бритвенный прибор, белье, пижаму. Затем рассеянно причесал волосы, убрал внутрь одеколон и щетку с гуталином.

Он понуро сидел на кровати, и тут зазвонил телефон.

В мгновение ока он выскочил из комнаты, сбежал вниз по ступенькам, но кто-то уже опередил его, сняв трубку. Шагая по вестибюлю, он услышал голос женщины-администратора.

— Четвертое октября. Постойте, дайте я посмотрю, будут ли у нас свободные места.

Подавленный, он повернул обратно. Он старался внушить себе, что и Стив ничего не смог бы сделать. В такой ситуации никто не может. Какие-то сволочи похитили Кэрол-Энн, и Эдди остается только выполнить их условия, тогда он получит ее обратно. Он попал в скверную переделку, и выручить его крайне трудно.

С тяжелым сердцем он вспомнил, что в последние минуты перед его отъездом они поссорились. Тогда Эдди видел ее в последний раз, и он себе этого никогда не простит. Он жалел о своих резких словах, сказанных в сердцах, жалел, что не прикусил тогда язык. О чем они, кстати, тогда спорили? Боже, был ли действительно повод? Он поклялся, что больше никогда не обидит ее ни словом, ни жестом, если… если, конечно, вернет себе живой и невредимой. Черт побери, почему молчит телефон? В дверь постучали, вошел его помощник Микки уже в форме, в руке чемодан.

— Ну что, готов? — спросил он бодро.

Эдди почувствовал панику.

— Неужели пора?

— Да, надо идти.

— Черт! Не могу.

— Что за чушь, тебе здесь нравится? Ты хочешь остаться и сражаться с немцами?

Эдди решил выгадать еще несколько минут.

— Знаешь, ты не задерживайся, иди, — обратился он к Микки, — а я тебя догоню.

Микки слегка обиделся, что Эдди темнит и не хочет идти с ним. Однако он постарался не подавать вида, пожал плечами, процедил «пока» и вышел.

Ну где же, в самом деле, Стив?

Эдди сел и в течение следующих пятнадцати минут не двигался с места, тупо уставившись в стенку напротив.

Потом встал, взял чемодан, медленно спустился по лестнице, бросая настороженные взгляды на телефон, будто это гремучая змея, готовая в любой момент укусить. На мгновение он задержался в холле, ожидая, что вдруг все-таки раздастся звонок.

Спустился капитан Бейкер и удивленно посмотрел на Эдди.

— Ты что-то запаздываешь. Давай-ка, поехали со мной на такси. — У командира корабля была такая привилегия, ему полагалось такси, которое доставляло его прямо к месту стоянки.

— Простите, не могу, жду звонка.

Бейкер наморщил лоб. Это не предвещало ничего хорошего.

— Так или иначе, ждать больше нельзя. Поехали!

Секунду Эдди не реагировал, но понял, что это просто глупо. Стив не позвонит, и ему надо лететь, или жене каюк.

Он с трудом заставил себя взять чемодан, вышел на улицу.

Такси ждало у подъезда, они сели, захлопнули дверцы.

Эдди догадался, что он невольно нарушил субординацию. Ему не хотелось обижать Бейкера — тот был достойным командиром и всегда к нему хорошо относился.

— Прошу прощения, капитан. Я действительно ждал важного звонка из Штатов.

Капитан ласково улыбнулся.

— Ничего, завтра сам будешь там.

— Да уж, — Эдди постарался выдавить из себя улыбку, но она получилась довольно мрачной.

Он знал, что теперь может рассчитывать только на себя.