Ночь над водой

Фоллетт Кен

Часть II

От Саутгемптона до Фойнеса

 

 

Глава 6

Поезд бодро стучал колесами, оставляя позади сосновые леса графства Суррей и приближаясь к Саутгемптону, как вдруг старшая сестра Маргарет Элизабет сделала потрясающее заявление.

Оксенфорды располагались в специальном вагоне, забронированном для пассажиров американского клипера. Маргарет стояла одна в конце вагона, глядя в окно. Ее обуревали разные чувства, от глубокого отчаяния до приятного волнения. Конечно, она ужасно злилась и вообще чувствовала себя гадко, покидая страну в трудный час, но не могла не испытывать радостного возбуждения в предвкушении трансатлантического перелета через океан.

Сестра Элизабет вышла из купе, с серьезным видом подошла к ней.

— Я люблю тебя, Маргарет, — сказала она после паузы.

Маргарет была тронута ее словами. В последние годы, когда они выросли и стали разбираться в безумной борьбе идей, они оказались по разные стороны баррикад и все больше отдалялись друг от друга. Маргарет очень страдала от этого, ей хотелось быть ближе к сестре, как когда-то в детстве.

— Я тебя тоже, — ответила она и крепко обняла сестру.

— Знаешь, я не поеду в Америку, — произнесла Элизабет медленно, с расстановкой.

У Маргарет перехватило дыхание.

— Как?

— Очень просто. Я не буду больше таиться, скажу матери и отцу, что не еду. В конце концов, в двадцать один год меня никто заставить не может.

Маргарет не была уверена, так это или нет, но переспрашивать не стала, у нее было много других вопросов.

— Куда же ты поедешь?

— В Германию.

— Но Элизабет, послушай, — Маргарет была в ужасе, — тебя ведь убьют.

Элизабет посмотрела на сестру с вызовом.

— Меня не испугаешь смертью. Знай, что не одни социалисты готовы сражаться и умирать за идею.

— Да, но за нацистские лозунги…

— Не только. — Лицо Элизабет покрылось краской, в глазах зажегся странный огонек. — За великую расу белых людей, таких же, как ты и я. Негры, евреи, разные там метисы, мулаты мечтают погубить ее, уничтожить, испортить нам кровь, но у них ничего не получится.

Маргарет почувствовала, как в душе что-то закипает, она больше не могла слушать подобные бредни. Очень тяжело терять сестру, но еще хуже, когда та становится врагом, идейным противником и вы расстаетесь навсегда. Она не хотела сейчас, в такой момент, продолжать бессмысленные словесные баталии, спорить о политике, гораздо важнее благополучие Элизабет, ее жизнь, наконец.

— На что же ты будешь жить?

— У меня есть кое-какие деньги.

Маргарет вспомнила, что согласно завещанию они обе наследовали деньги деда, когда им исполнится двадцать один и они достигнут полного совершеннолетия. Конечно, не бог весть какие деньги, но жить, наверное, можно.

В голову пришла еще одна мысль.

— А как же твой багаж? Он ведь оформлен до Нью-Йорка.

— А, если ты имеешь в виду мои чемоданы, то они набиты просто старыми тряпками. Я упаковала несколько сумок и отправила их заранее, еще в понедельник.

Маргарет не могла поверить своим ушам. Элизабет так ловко все подготовила и осуществила в полной тайне. С горечью она подумала о том, насколько наивен и непродуман был ее собственный план побега. Пока она что-то воображала, а потом металась, как слепой котенок, Элизабет молча оформляла документы, отправляла багаж. Разумеется, они в разном положении, ей двадцать один, и ей все можно, но как сестра великолепно подготовилась, тщательно рассчитала свои действия. Маргарет стало стыдно, что ее обошли, и сестра, которая как завороженная слушала дурацкую нацистскую пропаганду и вообще придерживалась неверных политических взглядов, действовала гораздо умнее, не в пример ей.

Внезапно она ощутила, как ей будет не хватать Элизабет. Увы, они уже давно не друзья, но сестры были всегда рядом, поблизости. Да, большей частью они ссорились, обменивались колкостями и издевками, но это их жизнь и по ней тоже можно соскучиться. В трудную минуту они всегда поддерживали друг друга. У Элизабет довольно болезненно проходили месячные, она, бедняжка, страдала, и тогда Маргарет заботливо кутала ее в одеяло, приносила в кровать чашку с горячим шоколадом и какой-нибудь интересный журнал. А Элизабет! Вспомнить только, какой она была для нее опорой, когда погиб Ян и весь свет был не мил, а ведь она отнюдь не разделяла его взглядов.

— Элси, я буду скучать по тебе, очень. — На глаза навернулись слезы.

— Тише, не надо, не шуми, — сестра обернулась, — не хочу, чтобы они узнали раньше времени.

Маргарет взяла себя в руки.

— Когда ты им скажешь?

— В последнюю минуту. Смотри, не подавай виду.

— Хорошо. — Маргарет попыталась улыбнуться. — Будем по-прежнему врагами, чтобы никто не догадался.

— О, Маргарет! — казалось, еще секунда и Элизабет расплачется. Но вот наконец она сглотнула слюну и отвернулась к окну. — Пойди, займи их чем-нибудь, пока я успокоюсь. Маргарет бережно взяла сестру за руку, потом вернулась в купе.

Мама листала женский журнал «Вог», читая вслух отцу отдельные места, очевидно, забыв о том, что ему такие темы абсолютно неинтересны.

— Кружева уже отходят. Надо же, я совершенно не заметила. А ты? — Он никак не отреагировал. Впрочем, это ее ничуть не смутило. — Послушай, что они пишут. В этом сезоне самый модный цвет — белый. А мне как раз не нравится. В белом я плохо смотрюсь.

Отца ничем не пронять, на лице жесткая чопорная улыбка. Он явно доволен собой, своим превосходством. Маргарет знала причину — он опять оказался прав, подавил бунт младшей дочери, победил, показал, кто в семье главный. Но ничего, он еще не знает, какой сюрприз приготовила ему старшая дочь. Неужели у Элизабет получится? Одно дело сказать обо всем Маргарет, совсем другое — отцу. В последний момент она может испугаться. Маргарет сама хотела все прямо сказать отцу — не вышло.

Но, даже если сестре удастся и она поговорит с отцом, нет никаких гарантий, что ее отпустят. Да, ей двадцать один, у нее есть свои деньги, но отец тверд как кремень и, если что-то решил, не отступит. Он ее не пощадит, сделает все, чтобы удержать. В принципе, отец не против того, чтобы дочь присоединилась к фашистам, однако сам факт, что она выступает против отцовской воли, когда все уже решено, приведет его в бешенство.

У Маргарет было много стычек с отцом, и она хорошо помнила, чем они все кончались. Вот так же он пришел в негодование, когда узнал, что она без его разрешения научилась водить машину, а когда выяснилось, что она ходила слушать Мэри Стоп, одну из первых энтузиасток применения контрацептивов, его едва не хватил удар. Правда, тогда ей удалось справиться с ситуацией, благодаря тому, что действовала она тайком. При прямом столкновении она всегда терпела поражение. В шестнадцать лет он не отпустил ее отдохнуть за город с двоюродной сестрой Кэтрин и несколькими ее друзьями, хотя в этом не было ничего дурного: детей опекали викарий и его жена. Отец решил не пустить ее просто так, на всякий случай, из-за того что там, видите ли, были вместе мальчики и девочки. А самый большой скандал разгорелся у них из-за посещения школы. Она умоляла, просила, рыдала, стояла на коленях — все напрасно, он остался непреклонным.

Школа — пустая затея для девушек, им это совершенно не нужно, просто трата времени — так, кажется, твердил отец. Они растут дома, становятся взрослыми и выходят замуж.

Однако должен же когда-то наступить конец. Он не может вечно запугивать, третировать, помыкать своими детьми!

Маргарет чувствовала себя неспокойно. Чтобы отвлечься, она пошла пройтись по вагону. По лицам остальных пассажиров американского клипера она догадалась, что они испытывают то же странное чувство, что и она: подавленность пополам с приятным волнением. Когда пассажиры садились в поезд на вокзале Ватерлоо, были слышны оживленные разговоры, шутки, смех. На вокзале они оформляли багаж. Правда, произошла некоторая заминка из-за маминого огромного сундука, вес которого во много раз превышал допустимые нормы, но мать проигнорировала все замечания, которые сделал персонал компании «Пан Ам» и в итоге делать нечего, сундук оформили. Молодой человек в форменной одежде взял их билеты, проводил в специальный вагон. А потом, выехав за город, все приуныли, сделались какими-то тихими, будто каждый в душе прощался со страной, с родным домом, который мог больше никогда не увидеть.

Среди пассажиров находилась одна знаменитость — известная американская киноактриса. Может быть, в какой-то степени ее присутствие тоже было причиной некоторого возбуждения. Ее звали Лулу Белл. Сейчас рядом с ней сидел Перси, и они болтали так непринужденно, будто знали друг друга всю жизнь. Маргарет сама хотела бы поговорить с ней, но не могла вот так просто встать, подойти и завязать беседу. У Перси совсем другой характер, он без комплексов.

В жизни Лулу Белл выглядела старше, чем на экране. Маргарет поняла, что ей уже где-то ближе к сорока, хотя Лулу все еще играла девушек и юных невест. Так или иначе, она была замечательная — маленькая, подвижная, как изящная крошечная птичка, воробышек или королек.

Маргарет улыбнулась ей и тут же услышала:

— Ваш маленький братец доставил мне истинное удовольствие.

— О, правда? Надеюсь, он хотя бы был вежлив?

— Ну конечно, Перси рассказал мне все о вашей бабушке Рэчел Фишбейн. — Ее голос стал серьезным, будто она затронула тему трагического героизма. — Должно быть, это была восхитительная женщина!

Маргарет оцепенела от такого нахальства мальчишки. Как мог Перси без зазрения совести обманывать абсолютно незнакомых ему людей. Что он наболтал этой бедняжке? Краснея от возмущения, она деланно улыбнулась — этому Маргарет научилась у матери — и прошла дальше.

Перси всегда был шалопаем, позднее за его проказами все явственнее стал проглядывать смелый, дерзкий характер. Он рос, мужал, голос становился более низким, а шутки и забавы — более острыми, порой даже опасными. Он все еще боялся отца и сопротивлялся его диктату только при поддержке Маргарет. Но она знала, что недалек тот день, когда Перси выкажет открытое неповиновение, это будет настоящий бунт, революция. Справится ли тогда отец? Сломает ли он мальчишку так же просто, как проделывал это со своими дочерьми? Маргарет не была в этом уверена.

В конце вагона за столиком сидел загадочный человек, который показался Маргарет смутно знакомым. Высокий мужчина с проницательным взглядом горящих глаз, он выделялся в этой хорошо одетой, откормленной толпе прежде всего своей невероятной худобой и поношенным костюмом из толстой грубой ткани. Волосы острижены очень коротко, будто его недавно выпустили из тюрьмы. Лицо взволнованное, напряженное.

Она посмотрела на него и, встретив его взгляд, внезапно узнала. Нет, они никогда раньше не встречались, но она видела его фотографию в газетах. Это был Карл Хартманн, немецкий социалист и ученый. Решив хоть однажды взять пример с брата и перебороть свою застенчивость, она села рядом, представилась. Заклятый враг Гитлера и нацистской верхушки, Хартманн, благодаря своему мужеству, выглядел героем в глазах многих европейцев, представителей молодого поколения.

Примерно год назад он куда-то исчез, и стали подозревать самое худшее. Теперь Маргарет убедилась, что ему удалось бежать из Германии. Он выглядел как человек, выбравшийся из ада.

— Весь мир гадал, что с вами случилось, — обратилась она к своему кумиру.

Он ответил на правильном английском, хотя и с сильным акцентом.

— Меня поместили под домашний арест, но разрешили продолжать научные исследования.

— А потом?

— Потом я исчез, — ответил он просто. Хартманн представил ей сидевшего рядом мужчину. — Вы знакомы с моим другом бароном Гейбоном?

Маргарет слышала об этом человеке. Филипп Гейбон был французским банкиром, который тратил свое огромное состояние на защиту евреев, британское правительство считало его сионистом. Много времени он проводил, путешествуя по разным уголкам мира и уговаривая власти многих стран принять беженцев-евреев из нацистской Германии. Это был невысокий круглый человечек с аккуратной бородкой, одетый в дорогой черный костюм, сизо-серую жилетку, на шее серебристый галстук. Маргарет догадалась, что именно он заплатил за билет немецкого ученого. Поздоровавшись, она продолжила беседу с Хартманном. — В газетах ничего не писали о вашем бегстве.

— Мы старались сохранить это в тайне, пока Карл благополучно не выберется из Европы, — ответил за профессора барон.

Звучит зловеще, подумала Маргарет, вероятно, за ним все еще охотятся фашисты.

— А что вы собираетесь делать в Америке?

— Хочу попасть в Принстонский университет и продолжить там свою работу по физике. — Лицо ученого стало грустным. — Понимаете, я ведь не хотел эмигрировать, но, если бы остался, мои знания и опыт послужили бы дьяволу и, возможно, работали бы на победу нацистов.

Маргарет ничего не знала о его научных исследованиях — только то, что он считался довольно крупным ученым. Гораздо больше ее интересовали его политические взгляды.

— Хочу вам сказать, что многие восхищаются вашим мужеством. — При этом Маргарет подумала о Яне, который переводил пламенные речи Хартманна на английский, когда тому еще разрешали выступать.

От ее похвалы он, видимо, почувствовал себя неловко.

— Если позволите, я продолжу свою мысль. Сейчас я глубоко скорблю, что пришлось отказаться от борьбы, по сути, сдаться.

Вмешался барон Гейбон.

— Что ты говоришь, Карл? Разве ты сдался? Не смей винить себя. Ты вынужден был так поступить, другого выхода не было.

Хартманн кивнул. Без сомнения, как умный человек он понимал, что Гейбон прав, но все равно в душе считал, что в какой-то мере предал родную страну, отдал ее на откуп фашистам. Ей захотелось подбодрить его, но она не знала, как это сделать. Ее выручил неожиданно появившийся проводник в форме компании «Пан Америкэн».

— Дамы, господа, обед подан, прошу вас пройти в соседний вагон.

Маргарет извинилась, встала.

— Для меня большая честь познакомиться с вами, герр Хартманн. Надеюсь, мы сможем еще побеседовать.

— Конечно, буду очень рад, — ответил Хартманн и, может быть, в первый раз улыбнулся. — Впереди у нас долгая дорога.

Она прошла в вагон-ресторан и села за стол вместе с семьей. Сестры сидели рядом, Перси протиснулся между ними, а мама с отцом сели напротив. Маргарет поглядывала на сестру. Когда она бросит свою бомбу?

Официант принес минеральную воду, отец заказал бутылку рейнвейна. Элизабет молчала, глядя в окно. Маргарет тоже притихла. Мать явно что-то заподозрила.

— Что с вами, девочки?

Маргарет не отвечала.

— Я хочу сообщить вам что-то важное, — произнесла Элизабет.

К столику подошел официант: он принес сметану к грибному супу, и Элизабет замолчала. Мать попросила принести салат. Когда он ушел, разговор продолжился.

— Да, дорогая, мы тебя слушаем.

Маргарет затаила дыхание.

— Я решила не ехать в Америку.

— Что такое? Что за вздор ты несешь? Мы все едем, да-да, едем, а потом летим, — зло прошипел отец.

— Нет, я не полечу. — Элизабет сказала это спокойным голосом, но достаточно твердо. Маргарет следила за ней. Сестра нисколько не повысила голос, но ее длинное простое лицо было мертвенно бледным. Маргарет очень переживала за нее.

— Кончай свои глупости, Элси, отец купил тебе билет, — вмешалась мать.

— Ну и что, может, удастся оформить возврат, — решил вставить свое слово Перси.

— Замолчи, тебя никто не спрашивает, — сделал замечание отец.

— Так, предупреждаю, если вы будете заставлять меня, я откажусь подниматься на борт вашего клипера. Думаю, вы скоро поймете, что компания не позволит тащить совершеннолетнего человека, который к тому же кричит и отбивается.

«Да, она действительно умна, наша Элси, — подумала Маргарет. — Нащупала у отца уязвимое место, правильно выбрав момент. С одной стороны, он не может тащить ее в самолет силой, а с другой — не может и остаться, чтобы как-то уладить проблему, потому что ему самому грозит тюрьма, ведь всем известно, что он фашист».

Но отец так легко не сдастся, черта с два. Вот и сейчас, он понял, что дочь говорит серьезно, не шутит, и отложил в сторону ложку.

— Ясно. Ну и что ты собираешься делать, если останешься? — спросил он с иронией. — Пойдешь добровольцем в армию, как уже намеревалась сделать твоя слабоумная сестра?

Маргарет вспыхнула, услышав, как ее при всех обзывают, но прикусила язык и смолчала, ожидая ответа Элизабет, который, видимо, произведет эффект разорвавшейся бомбы.

— Я поеду в Германию.

Отец просто остолбенел, какое-то мгновение не мог вымолвить ни слова.

— Дорогая, по-моему, ты слишком близко к сердцу принимаешь все эти политические дуэли, у нас дружная семья, и мы должны держаться вместе, — вставила мать.

Перси опять встрял в разговор, стараясь подражать напыщенному отцовскому тону.

— Вот, что бывает, когда девушки без приглашения вмешиваются в политику. А все благодаря так называемым наставникам типа Мэри Стоп.

— Заткнись, Перси! — Маргарет пихнула его локтем в бок.

Официант собирал тарелки с супом, к которому никто из них не притронулся. Все молчали. «Итак, она это сделала, — подумала Маргарет. — У нее хватило мужества выступить открыто. Посмотрим, что будет дальше».

Маргарет видела, что отец находится в трудной ситуации. Очень просто издеваться над Маргарет, которая хотела остаться, чтобы сражаться с фашистами, но с Элизабет справиться гораздо труднее, потому что фактически она его единомышленница.

Однако отцовские сомнения морального толка продолжались недолго, и, когда официант удалился, он сказал:

— Категорически запрещаю. — Отец произнес эти слова решительным голосом, будто одной фразой подытожил весь разговор.

Маргарет взглянула на сестру. Что она ответит? Он даже не стал спорить, сразу запретил.

С удивительной мягкостью в голосе Элизабет продолжила.

— Папочка, дорогой, боюсь, запрещать ты мне больше ничего не можешь. Я совершеннолетняя и могу делать то, что захочу.

— Нет, сейчас ты на моем иждивении.

— Что ж, могу обойтись и без твоей поддержки. В конце концов, у меня есть немного своих денег.

Отец залпом выпил свой рейнвейн.

— Послушай, хватит разговаривать, запрещаю и точка.

Слова прозвучали как-то неубедительно. Маргарет начала думать, что Элизабет понемногу одерживает победу. Она, впрочем, не знала, радоваться ей, что Элси утрет нос отцу, или, наоборот, переживать, что сестра станет нацисткой.

Им подали камбалу под майонезом. Впрочем, ел только Перси.

Элизабет выглядела бледной: она, несомненно, боялась, но лицо ничего, смелое. Маргарет не могла не восхищаться ее силой духа, хотя целей совершенно не одобряла.

— Не пойму. Если ты не собираешься в Америку, зачем ты вообще полезла в поезд? — спросил брат.

— Я заказала себе билет на пароход, который отправляется из Саутгемптона.

— Ты не можешь отсюда добраться до Берлина, — сказал, торжествуя, отец. — Англия и Германия находятся в состоянии войны.

Маргарет ужаснулась. Конечно, он прав. Неужели Элизабет раньше не подумала об этом? Теперь весь план может сорваться.

Элизабет осталась невозмутимой.

— Я сначала поплыву в Лиссабон. Деньги в португальский банк уже переведены, номер в отеле заказан.

— Ну ты и бестия! — воскликнул отец в сердцах. Слова прозвучали громко, мужчина за соседним столиком даже оглянулся.

А сестра продолжала, все так же спокойно.

— Так вот, из Португалии я отправлюсь в Германию.

— Ясно. Что потом? — спросила мать.

— Мамочка, ты же знаешь, в Берлине у меня друзья.

Мать вздохнула.

— Боже, ты, кажется, все просчитала. — Она выглядела очень печальной, и Маргарет поняла: мама почти смирилась с тем, что Элизабет их покинет.

— Нет, не все! — взревел отец. — У меня тоже в Берлине есть друзья. — Несколько человек за соседними столиками обернулись.

— Тихо, дорогой. Мы тебя прекрасно слышим. — Мать занервничала.

Отец немного сбавил тон.

— Я попрошу своих друзей немедленно отправить тебя обратно, как только ты пересечешь германскую границу.

Маргарет так испугалась, что даже всплеснула руками. Точно, отец вполне может это сделать, тогда никто ничем не поможет. Неужели попытка побега у Элси закончится тем, что какой-нибудь неприметный человечек из паспортного контроля отрицательно махнет головой и закроет ей въезд в страну.

— Они не сделают этого, папа.

— Посмотрим, — ответил отец, но Маргарет показалось, что в его голосе нет прежней уверенности.

— Наоборот, они будут приветствовать мой приезд. — Элизабет говорила медленно, и это придавало ее словам еще больше убедительности.

— Они объявят всему миру, что я сбежала из Англии только с одной целью — сражаться вместе с наци, — точно так же, как английские газеты раздувают каждый случай бегства немецкого еврея.

— Надеюсь, они не станут ничего выяснять насчет бабули Фишбейн, — отреагировал Перси.

Элизабет была готова к любому удару со стороны отца, но ехидная шутка брата достигла своей цели, прошив ее броню.

— Заткнись, негодный мальчишка, тебе же сказали! — Она не выдержала и разрыдалась.

Официант опять убрал тарелки с нетронутой едой. Он принес им котлеты из ягнятины с овощами, налил вина. Мать отпила глоток — явный признак того, что она расстроена.

Отец приступил к еде, яростно орудуя ножом и вилкой и с остервенением пережевывая мясо. Маргарет внимательно изучала его лицо и с удивлением обнаружила на нем отчетливые следы замешательства под маской ярости и раздражения. Странно видеть его растерянным, обычно, с каждой семейной схваткой он становился только надменнее и высокомернее. Продолжая наблюдать за его лицом, она внезапно поняла, что весь отцовский мир представлений и надежд сейчас рушится. Война означала конец его надеждам. Он хотел, чтобы под его руководством британцы сделали фашизм своим знаменем, но вместо этого они объявили войну нацистам и их идеям, а отца выслали из страны.

Сказать по правде, его лозунги отвергли еще в середине тридцатых, но до последнего времени он предпочитал этого не замечать, надеясь, что в трудное время о нем вспомнят и к нему обратятся. Наверное, поэтому он и стал таким несносным — из-за того, что пребывал в мире иллюзий. Его мечта превратилась в маниакальную идею, уверенность сменилась чрезмерной самонадеянностью. Мечтая стать английским диктатором, он превратился в настоящего семейного тирана, запугивая своих детей. Но отец больше не может игнорировать очевидное. Они покидают родной дом и вряд ли когда-нибудь смогут вернуться.

И вот в такой момент, когда все его политические амбиции и мечты, по сути, обратились в прах, он столкнулся с бунтом со стороны собственных детей. В самом деле, Перси притворяется, что он еврей, Маргарет просто пыталась сбежать. Сейчас его предает последнее чадо, на которое он где-то даже рассчитывал, — Элизабет.

Маргарет всегда думала, что больше всего на свете ей хочется увидеть поражение отца, понаблюдать за его фиаско. Сейчас она была не уверена. Она привыкла бороться с его деспотизмом, но неизвестность еще хуже, она пугает. Вот так, видимо, и народ, свергая монархию, с тревогой думает о будущем.

Она попыталась что-нибудь съесть, но не смогла проглотить ни куска. Размазав помидор по тарелке, Маргарет отложила вилку в сторону.

— Элси, а может, у тебя парень в Берлине?

— Нет.

Маргарет верила сестре, но все равно, вопрос не был случайным. Она знала, что образ Великой Германии имел для сестры не только идеологический аспект. Элизабет приходила в полный восторг при виде высоких арийцев, подтянутых блондинов-военных, говорящих по-немецки. Они маршировали по экранам кинотеатров в отутюженной форме и блестящих сапогах. Конечно, в сытом лондонском аристократическом обществе Элизабет не на что рассчитывать. Она всегда останется здесь обычной простоватой девушкой из довольно странной семьи. Но в Берлине все будет по-другому. Там она произведет фурор. Дочь английского аристократа, отец — один из первых британских фашистов, чужестранка, которой пришлись по вкусу нацистские идеи. Бегство из враждебной страны в самом начале войны сделает ее популярной, ее будут буквально носить на руках. Возможно, она полюбит какого-нибудь молодого офицера или молодого партийного деятеля, они поженятся, нарожают детей, которые будут говорить по-немецки.

— То, что ты собираешься сделать, дорогая, очень опасно, — заметила мать. — Пойми, мы с отцом волнуемся только о твоем благополучии.

Маргарет подумала: а так ли это на самом деле? Мама, несомненно, беспокоится. Но отец? Его же волнует только любое проявление неповиновения. Хотя, возможно, под маской гнева скрывается остаток чувства к родной дочери, ведь не всегда же он был таким. Маргарет вспомнила те редкие моменты, когда он бывал добрым и веселым. Как давно это было! От таких мыслей она загрустила.

— Знаю, что опасно. Но в этой войне на карту поставлено мое будущее. Я не хочу, чтобы миром правили ростовщики-евреи и грязные замшелые коммунисты.

— Глупость! — выпалила Маргарет, не сдержавшись, но никто ее не слушал.

— Тогда поедем с нами. Америка — хорошая страна.

— Как ты можешь так говорить? На Уолл-Стрит ведь правят одни евреи!

— Поверь, это преувеличение, — ответила мама, стараясь не смотреть на отца. — Конечно, в американском бизнесе есть евреи и всякие сомнительные личности, но порядочных людей там куда больше. Вспомни, твой собственный дедушка был владельцем банка.

— Невероятно, мы поднялись от уличных точильщиков до банкиров, причем всего за два поколения, — съехидничал Перси. Но на него даже не обратили внимания.

— Дорогая, мне близки твои идеи, ты знаешь, но верить — еще не значит, что нужно сражаться и гибнуть. Никакая идея не стоит этого.

Маргарет была потрясена. Мать утверждает, что нацистская идея не стоит того, чтобы за нее умирали, а ведь для отца такое заявление кощунственно. Никогда раньше мама не позволяла себе ничего подобного. Казалось, Элизабет тоже удивлена. Обе сестры взглянули на отца. Он немного покраснел, что-то недовольно ворча себе под нос, и все, никакого взрыва не последовало. Вот это и было самое странное.

Подали кофе. Маргарет выглянула в окно, поезд подъезжал к окраинам Саутгемптона. Через несколько минут они будут на вокзале. Неужели у Элизабет получится?

Поезд замедлил ход.

Элизабет обратилась к официанту.

— Я выхожу на вокзале. Вы не могли бы принести мои вещи из соседнего вагона?

— Конечно, мадмуазель.

Разные маленькие строения из красного кирпича проплывали за окнами, похожие на стройные шеренги солдат. Маргарет наблюдала за отцом. Он молчал, но лицо напоминало воздушный шар, который вот-вот лопнет. Мать положила руку ему на колено.

— Пожалуйста, дорогой, давай обойдемся без скандала, мы не одни.

Отец не отвечал.

Поезд подошел к вокзалу.

Элизабет, сидевшая у окна, встала. Она встретилась взглядом с сестрой. Маргарет и Перси привстали, чтобы пропустить ее к выходу. Потом опять сели.

Отец грозно поднялся.

Окружающие пассажиры, почувствовав напряжение, уставились в маленькое расписание, висевшее в коридоре. Поезд остановился. Отец и дочь стояли в проходе, глядя друг на друга.

И опять Маргарет удивилась, как правильно сестра выбрала момент. При людях отец вряд ли прибегнет к силе. Если даже попытается, ему помешают пассажиры. И все-таки она боялась.

Лицо отца пылало, глаза вылезали из орбит, он тяжело, шумно дышал. Элизабет явно трясло, но губы были плотно сжаты.

— Если ты сейчас сойдешь с поезда, не смей больше никогда показываться мне на глаза! — сказал отец.

— Папа, не надо! — крикнула Маргарет, но было уже поздно, сказанного не воротишь.

Мать начала всхлипывать. Элизабет стойко перенесла удар.

— Тогда прощай, — выдавила она.

Маргарет встала, обняла сестру.

— Удачи тебе, — прошептала она ой на ухо.

— И тебе тоже.

Элси чмокнула брата, затем, наклонившись через стол, поцеловала маму в ее мокрое от слез лицо. Потом она снова взглянула на отца, голос задрожал.

— Может, мы хотя бы пожмем друг другу руки, перед тем как расстаться?

Его лицо осталось непримиримым, на нем были только гнев и ненависть.

— У меня нет больше дочери, она мертва.

Мать зарыдала.

Все в вагоне притихли, как будто каждый понимал, что семейная драма достигла своего апогея. Элизабет повернулась и пошла к выходу.

Маргарет очень хотелось бы схватить отца за ворот рубашки и трясти, трясти до тех пор, пока она не услышит скрежет его зубов. Во всем виновато его глупое упрямство. Почему он не мог хоть раз уступить? В конце концов, Элизабет взрослая, она вправе поступать так, как ей заблагорассудится, и не обязана до конца жизни выполнять волю родителей. Отец не имел права запрещать. В своей ярости он расколол семью, они никогда уже не будут вместе. В это мгновение Маргарет его ненавидела. Когда он стоял рядом с ней, рассерженный и возмущенный, ей захотелось крикнуть ему в лицо, какой он глупый, несправедливый, вздорный, но, как всегда в таких случаях, она закусила губу и промолчала.

За окном вагона по платформе медленно шла сестра, с плоским красным чемоданом в руке. Она посмотрела на них, на людей, еще миг назад бывших ее семьей, улыбнулась сквозь слезы и еле заметно прощально махнула рукой. Мама опять заплакала. Перси и Маргарет замахали вслед. Отец отвернулся. Потом Элизабет скрылась из виду.

Отец сел, и Маргарет тоже.

Прогудел гудок паровоза, и поезд тронулся.

Они снова увидели Элизабет, на этот раз в конце перрона. Она провожала глазами медленно уходящий поезд. Сейчас сестра уже не улыбалась и не махала рукой, лицо выглядело печальным, даже мрачным.

Поезд набирал скорость, и вскоре вокзал остался позади.

— Замечательная штука семейная жизнь, — глубокомысленно произнес Перси, и, хотя слова прозвучали с определенной долей сарказма, это была не шутка, скорее горький юмор.

«Увижу ли я ее еще когда-нибудь?» — подумала Маргарет.

Мама вытирала глаза маленьким льняным платочком, но слезы все лились из ее глаз. Она очень редко бывала такой. Маргарет вообще не помнила, чтобы она когда-нибудь плакала. У Перси тоже подавленный вид. Маргарет страшно переживала, что сестра так по-дурацки увлеклась глупыми и ненавистными нацистскими идеями, но в то же время она не могла не испытывать некоторого восторга. А как же? У Элизабет получилось! Она выиграла битву с отцом, сумела настоять на своем. Выступила открыто, победила и ушла в самостоятельную жизнь. «Коли Элизабет смогла, может, и мне удастся», — думала Маргарет.

Повеяло запахом моря. Поезд подъезжал к докам. Вот за окном показались сараи, краны, контейнеры, суда. Несмотря на боль от печального прощания с сестрой, Маргарет почувствовала, что с нетерпением ждет предстоящего романтического путешествия.

Поезд остановился напротив большого здания, на котором крупными буквами выведено: компания «Империал». Это было ультрасовременное сооружение, чем-то похожее на корабль. Без выступов, углы сглажены, на верхнем этаже — широкая веранда, словно палуба, вокруг белые перила.

Вместе с другими пассажирами Оксенфорды взяли каждый свой ручной багаж и вышли из вагона. Пока чемоданы и остальной багаж загружали в самолет, они прошли в здание, чтобы выполнить последние формальности.

Маргарет почувствовала, что у нее кружится голова. Все происходило слишком быстро. Совсем недавно она покинула родной дом, началась война, навсегда ушла сестра, а сейчас предстоит сесть в самолет и лететь в Америку. Она хотела бы, чтобы стрелки часов остановились на какое-то время, чтобы можно было отдышаться, переварить происходящие события.

Отец объяснил служащим, что один билет лишний, потому что Элизабет не полетит.

— Ничего, — ответили ему, — это даже кстати, здесь есть один человек, который как раз ждет свободного билета.

Маргарет заметила в углу профессора Хартманна. Он стоял, курил сигарету, нервно оглядываясь по сторонам. Казалось, он напряжен до предела, что-то его сильно беспокоит. «Да, довели человека, ничего себе, — подумала она, — и все такие люди, как сестра. Фашисты своей охотой превратили его в загнанного зверя. Во всяком случае, его нельзя винить за то, что он так торопится покинуть Европу».

Из зала ожидания самолет не был виден, так что Перси пошел поискать место поудобнее. Он вскоре вернулся, чтобы сообщить свежую информацию.

— Вылет в два часа, по расписанию. (При этих словах Маргарет задрожала.) До первой посадки полтора часа лета. Садимся в Фойнесе. Ирландия, как и Британия, сейчас на летнем времени, так что мы прилетим туда в половине четвертого. Час стоим, заправляемся, затем берем курс на Канаду. Из Ирландии вылетаем в полпятого.

Маргарет заметила в зале ожидания новые лица, которых не было в поезде. Некоторые пассажиры добирались до Саутгемптона своим ходом — возможно, они приехали сегодня утром или же ночевали в местном отеле. Ее размышления прервал шум подъехавшей машины, из которой вышла необычайно красивая женщина — блондинка лет тридцати в изящном шелковом платье, кремовом в оранжевый горошек. Ее сопровождал улыбающийся мужчина с ничем не примечательным лицом, в кашемировом блейзере. Все уставились на них: они выглядели такими молодыми и счастливыми, точь-в-точь влюбленная парочка.

Через несколько минут объявили посадку.

Пассажиры миновали центральные ворота «Империала» и вышли прямо на причал, туда, где был пришвартован клипер. Самолет-амфибия слегка качался на легкой волне, солнце блестело на серебряном корпусе.

— Какой огромный воздушный корабль!

Маргарет в жизни не видела даже вдвое меньших. Клипер был высотою с дом, длиною в два теннисных корта. Спереди, на массивном фюзеляже с китообразным носом, светится звездно-полосатый американский флаг. Высоко на корпусе — крылья, в них встроены четыре мощных на вид двигателя, пропеллеры шириной футов в пятнадцать.

Как такая штука может летать?

— Он легкий? — спросила Маргарет.

— Сорок одна тонна, — услужливо подсказал Перси. — Все равно что целый дом поднять в воздух.

Они подошли к тому месту, где заканчивался причал. Дальше к плавучему доку вел трап. Мать пошла первой, цепко схватившись за перила, ее слегка шатало, но она ловко пробиралась вперед, словно молоденькая девушка. Отец нес вещи — свои и ее. Мать никогда ничего не носила, это была одна из ее домашних слабостей, к которой все в семье привыкли.

С плавучего дока перебросили маленькие сходни дальше — на короткое вспомогательное крыло, наполовину скрытое под водой.

— Гидростабилизатор, — авторитетно заявил Перси. — Известный также под названием «морское крыло». Благодаря ему самолет устойчиво держится на водной поверхности. Плоскость крыла была слегка изогнута, и Маргарет боялась, что она соскользнет в воду, но все прошло нормально. И вот она уже стоит внизу, а над ней нависает могучее крыло. Ей хотелось бы привстать и потрогать лопасть одного из огромных пропеллеров, но до него, увы, не дотянуться.

На фюзеляже находился небольшой люк — прямо под словом АМЕРИКЭН на табличке «ПАН АМЕРИКЭН ЭЙРУЭЙЗ». Маргарет, слегка пригнув голову, вошла внутрь.

Вниз вели три ступеньки.

Она очутилась в помещении не больше двенадцати квадратных метров, на полу мягкий терракотовый ковер, бежевые стены, темно-синие кресла, веселый, со звездочками, рисунок на обивке. На потолке красивые плафоны, по бокам довольно большие квадратные окошки со шторками. Стены и потолок прямые, несмотря на закругленный фюзеляж. В целом такое впечатление, что входишь в дом, а не садишься в самолет.

Из помещения вели два выхода. Один назад, к хвостовой части, некоторые пассажиры сразу направились именно туда. Маргарет посмотрела в этом направлении и увидела ряд великолепных маленьких отсеков, обставленных по высшему классу, в мягких зелено-коричневых тонах. Но Оксенфорды сидели впереди. К ним подошел молодой коренастый немного полноватый стюард в белом кителе и представился. Парня звали Никки, он повел их в противоположную сторону.

Они очутились в соседнем помещении: оно было чуть меньше первого и отделано в других тонах: бирюзовый ковер, бледно-зеленые стены, мебель с бежевой обивкой. Направо от Маргарет стояли два широких трехместных дивана, один напротив другого, между ними, под окном, маленький столик. Налево, с противоположной стороны прохода, еще пара диванов, но уже поменьше, на двоих.

Никки подвел их к большим диванам справа. Отец и мама сели у окна, Маргарет и Перси уселись напротив друг друга, ближе к проходу. Свободными оставались два средних места и все купе слева. Маргарет стала гадать, кто окажется их попутчиками. Хорошо бы, красивая женщина, у которой платье в горошек. Или Лулу Белл, особенно если она продолжит разговор о бабуле Фишбейн. Но лучше всего подошел бы Карл Хартманн.

Она чувствовала, как самолет качается на волне. Колебания вверх-вниз, впрочем, незначительные, сразу понятно, что находишься на воде. Клипер напоминал волшебный ковер-самолет. Невозможно представить, как двигатели приводят в движение огромную машину, гораздо проще предположить, что она парит в воздухе и пробивается через облака благодаря какому-то древнему волшебному заклинанию. Перси встал.

— Пойду, пройдусь.

— Сиди здесь, — строго приказал отец. — Если ты будешь бегать, то можешь помешать остальным пассажирам.

Мальчик послушно вернулся на место. Авторитет отца был поколеблен, но еще не разрушен.

Мама открыла косметичку и стала припудривать лицо. Она перестала плакать и, судя по всему, успокоилась.

Вдруг совсем близко Маргарет услышала голос с американским акцентом.

— Я, пожалуй, сяду по ходу.

Она подняла голову. Стюард Никки привел в соседнее купе какого-то мужчину. Маргарет не видела, кто это, потому что человек стоял к ней спиной. Она заметила лишь светлые волосы и синий костюм.

— Хорошо, тогда займите место на диване напротив, мистер Ванденпост.

Мужчина повернулся. Маргарет с любопытством посмотрела на него, их глаза встретились.

К своему изумлению, она его сразу узнала.

Он не был американцем, и его звали отнюдь не мистер Ванденпост.

Голубые глаза смотрели выразительно, словно подавая ей какой-то сигнал, но знак был подан слишком поздно.

— Боже, — воскликнула она довольно громко, — Гарри Маркс, какая встреча!

 

Глава 7

Надо признать, в такие моменты Гарри Маркс показывал настоящий класс. Выпущенный под залог, путешествуя по подложному паспорту, взяв чужое имя, притворяясь американцем, он был на грани провала, когда случайно натолкнулся на девушку, которая хорошо знала, что Гарри вор, и слышала, как он ловко имитирует разные акценты. Вдобавок ко всему она вслух произнесла подлинные имя и фамилию.

На какое-то короткое мгновение его охватила паника.

Перед глазами тут же предстала картина всего того, от чего он бежал и что теперь неминуемо ждало его впереди: суд, тюрьма, фронт, жалкое прозябание рядовым в английских окопах.

Но он быстро вспомнил про удачу, которая не раз выручала его, и улыбнулся.

Девушка смотрела на него широко раскрытыми глазами. Главное — не спешить, не смущаться. Как бишь ее зовут? А, ясно, Маргарет. А полностью — леди Маргарет Оксенфорд.

Она не спускала с него глаз, пораженная, не в состоянии вымолвить ни слова, а он медлил, выжидал момент, обдумывая, как лучше начать. Наконец Гарри почувствовал знакомое вдохновение.

— Немного ошиблись. Правильнее будет Гарри Ванденпост. Готов поспорить, что у меня память понадежнее. Вы ведь Маргарет Оксенфорд, не так ли? Как поживаете?

— Прекрасно поживаю, — ответила она изумленно.

Гарри понял, что девушка явно смущена, поэтому будет нетрудно овладеть ситуацией, а остальное дело техники. Ну, двум смертям не бывать, а одной не миновать. Он вытянул вперед руку, будто намереваясь поздороваться, в ответ она протянула свою… И тут он поступил необычным образом. В последний момент Гарри не стал здороваться за руку, а отвесил галантный поклон в старом стиле и, когда его голова приблизилась к ее уху, тихо прошептал:

— Запомни, в полиции мы не встречались.

Затем он выпрямился и посмотрел ей прямо в глаза. Они были большие, темно-зеленые и очень красивые.

На пару секунд она застыла, но румянец быстро сошел с ее щек, Маргарет усмехнулась. Она поняла, что от нее требуется, и была даже несколько заинтригована той маленькой игрой, которую ей предложили.

— Конечно, как я могла ошибиться, разумеется, Гарри Ванденпост.

У него отлегло от сердца. «Черт побери, а ведь я самый удачливый человек на земле», — подумал он.

С театральной серьезностью, словно рассердившись за свою забывчивость, она спросила:

— Кстати, а где мы встречались?

Теперь уже Гарри играл как по нотам.

— Может быть, на балу у Пиппы Мэтчингэм?

— Нет, я там не была.

Он почувствовал, что за ними наблюдают. Ничего, трудность лишь в том, что он почти ничего не знает о Маргарет. Постоянно ли она живет в Лондоне или у них загородный дом? Чем занимается? Может быть, охотится, стреляет из ружья, посещает благотворительные вечера, участвует в женском движении? А может, сидит дома, рисует акварели или ставит сельскохозяйственные опыты на ферме отца? Он решил, что не ошибется, если назовет что-нибудь такое, что обычно привлекает уйму народу.

— Тогда, бьюсь об заклад, мы встречались на скачках в Эскоте.

— Правильно, там.

Он удовлетворенно улыбнулся. Ну вот, полдела сделано. К тому же у него появился союзник.

— Но, кажется, вы не знакомы с моей семьей. Мама, хочу представить тебе мистера Ванденпоста из…

— Пенсильвании. — Гарри брякнул первое, что пришло на ум, однако тут же пожалел о своем неосторожном ответе. Он понятия не имел, где эта чертова Пенсильвания.

— Вот, знакомьтесь: моя мама, леди Оксенфорд, мой отец, барон Оксенфорд, а это брат, лорд Айли.

Гарри, конечно же, слышал обо всех: известная семейка. Он поздоровался с каждым по отдельности, вел себя раскованно, по-приятельски, улыбаясь широкой белозубой улыбкой, — пусть Оксенфорды не сомневаются, что он истинный американец.

Лорда Оксенфорда Гарри представлял себе именно таким: старый, вредный, объевшийся фашист в коричневом твидовом костюме в обтяжку. Надо же, находится в помещении, а не снял свою коричневую фетровую шляпу. Гарри переключил внимание на леди Оксенфорд.

— Я так рад познакомиться с вами, мадам. Я интересуюсь старинными драгоценностями и слышал, что у вас одна из самых лучших коллекций в мире.

— Ну, вы мне льстите, молодой человек. Хотя, не скрою, драгоценности — моя слабость.

Он с ужасом услышал ее американский акцент. В голове в одно мгновение промелькнуло все, что он читал об этой семье в светской хронике. Ничего, Гарри всегда считал, что она англичанка. Впрочем, был один слух. Поговаривали, что барон, как и многие другие аристократы, владельцы крупных землевладений, почти обанкротился после первой мировой войны, когда цены на сельскохозяйственную продукцию резко упали. Некоторые даже продали свои земли и переехали жить в Ниццу или Флоренцию, где на вырученные деньги могли прекрасно существовать. Но Олджернон Оксенфорд поступил иначе: он просто взял и женился на дочери крупного американского банкира. Ее деньги не только спасли семью от разорения, но и позволили им жить достойно, как жили их предки.

Что ж, выходит, Гарри в течение следующих тридцати часов нужно будет дурачить настоящую американку, причем делать это очень тонко, так, чтобы она ничего не заподозрила.

Он решил, что первым делом следует ее очаровать. Женщина среднего возраста вряд ли может быть равнодушна к комплиментам, особенно если их говорит приятный молодой человек привлекательной наружности. Он пригляделся к брошке, приколотой к лацкану ее темно-оранжевого костюма. Брошь казалась волшебной: выполненная в виде яркой многоцветной бабочки, опустившейся на лепесток дикой розы — кругом изумруды, сапфиры, рубины, бриллианты. «Неужели это сделано рукой человека?» — подумал Гарри. Про себя он решил, что ее сделали во Франции, приблизительно в 1880 году. Он попытался угадать фамилию мастера.

— Скажите, это случайно не Оскар Массэн?

— Совершенно правильно.

— Прекрасная работа. Просто не нахожу слов. Кажется, что бабочка сейчас вспорхнет и полетит.

— А вы, я вижу, ценитель…

— Ценитель всего прекрасного, мадам, и ваш покорный слуга.

«Она и сейчас, через столько лет, выглядит прекрасно», — думал Гарри. Он понимал, почему чванливый Оксенфорд женился на ней, гораздо труднее понять, почему и за что она его полюбила. Хотя, кто знает, двадцать лет назад он мог выглядеть и по-другому.

— Мне кажется, я смутно припоминаю неких Ванденпостов из Филадельфии.

«Боже, этого еще не хватало, — в отчаянии подумал Гарри. Не хватало только, чтобы она его расколола!»

— Знаете, мы ведь с вами земляки. До замужества моя девичья фамилия была Гленкарри. Там, в Стэмфорде, штат Коннектикут, живут мои родственники.

— Что вы говорите? Мир тесен. — Гарри притворился, что поражен услышанным. На самом деле он усиленно соображал насчет Филадельфии. Что он им сказал, что он родом из Филадельфии или Пенсильвании? Черт, эти американские названия так похожи, не запомнишь. И звучат странно. Филадельфия, Пенсильвания, Стэмфорд, Коннектикут. А, ясно. Второе название, видимо, штат. Действительно, когда американцев спрашивают, откуда они родом, они дают полный ответ, например, Хьюстон, штат Техас, или Сан-Франциско, штат Калифорния.

Подошел мальчишка.

— Меня зовут Перси.

— Отличное имя. А меня называй Гарри. — Он обрадовался, что беседу неожиданно прервали, в любом случае, разговор принимал чересчур опасный характер. Итак, что известно о мальчишке? Немного. Только то, что он носит титул лорда Айли. Смотри какой гусь. У них, у аристократов, все предопределено заранее, с рождения, вот и этот отпрыск когда-нибудь после смерти папаши станет бароном Оксенфордом. Странные люди, в наше время они так гордятся своими смешными глупыми титулами. Гарри вспомнил, как его однажды познакомили с одним малолетним чадом «из благородных», так сказать. Так тот тоже — от горшка три вершка — а нос, однако, задирает. Впрочем, Перси вроде бы ничего, не из таких. Надо же, сразу дал понять, чтобы к нему обращались по-простому, без церемоний.

Гарри сел. Он сидел по ходу и оказался почти рядом с Маргарет, друг от друга их отделял лишь узкий проход, и он мог тихо разговаривать с ней, так что другие не слышали. В самолете было тихо, как в церкви перед мессой. Предстоящий перелет черев океан и гигантская машина с крыльями, качающаяся на воде, внушали пассажирам благоговейный трепет.

Он попытался расслабиться. Все равно, весь полет он так или иначе будет в напряжении. Самое опасное — Маргарет знает, кто он на самом деле. Пока она вроде его союзник. Но кто поручится, что ей не надоест игра и она не предаст, да и случайно может проговориться. Нет, надо сидеть тихо как мышка и отводить любые подозрения. Он сможет пройти в Штатах иммиграционный контроль, только если американцы не будут задавать лишних вопросов, но если их что-то насторожит и они решат проверить его как следует, тогда быстро обнаружится, что он прибыл по фальшивому документу, украл чужой паспорт и все, конец, финита ля комедия.

Привели еще одного пассажира и усадили напротив него. Это был высокий мужчина в котелке и сером костюме, который, вероятно, был когда-то хорош, но сейчас изрядно поизносился. Что-то в его наружности и во всем облике заставило Гарри обратить на мужчину особое внимание. Не спеша незнакомец снял плащ и плотно уселся на диван. На нем были прочные грубые черные ботинки, хотя и не новые, они были начищены до блеска, толстые шерстяные носки, а под двубортным пиджаком бордовая жилетка. Темно-синий галстук блестел так, будто по нему лет десять, день за днем, в одном и том же месте проходились утюгом.

Если бы не такая высокая цена билета на клипер, Гарри мог бы поклясться, что перед ним типичный полицейский.

Впрочем, ничего не поделаешь, уже поздно, он не может встать и вылезти из самолета.

Нет, конечно, его никто не остановит, он свободно может идти. Но ведь за билет уплачено девяносто фунтов, целое состояние. Кроме того, уйдут недели на то, чтобы достать билет на другой рейс, а за это время его могут опять арестовать.

Он снова задумался, стоит ли покидать страну. Может быть, проще пуститься в бега, оставаясь на территории Великобритании? Нет, Гарри в очередной раз выкинул эту мысль из головы. Прежде всего, в военное время трудно долго скрываться, ведь повсюду ищут подозрительных, ловят шпионов. Но еще важнее то, что невыносимо быть изгнанником в собственной стране — жить в дешевых гостиницах, менять адреса, избегать любых контактов с полицией, вечно скрываться, быть постоянно в движении.

Конечно, тот человек, что сидит напротив, даже если он и впрямь полицейский, охотится не за ним, иначе он вряд ли сидел бы себе преспокойненько, вытянув ноги и усаживаясь поудобнее, и ждал, пока самолет взмоет в небо и оставит английскую землю. Странно, что он вообще здесь делает? Тоже летит в Штаты? Впрочем, чего думать о чужих проблемах, когда своих полно. Итак, Маргарет. Вот самая большая опасность. Этим надо заняться и немедленно.

Ни о чем не подозревая, она включилась в его игру просто так, ради собственного удовольствия. Жаль, положиться на нее нельзя, но… можно как-то приблизиться к ней, а тогда, кто знает? Если удастся завоевать расположение, может быть, она почувствует какую-то близость к нему, в принципе постороннему человеку. Тогда она будет осторожней и поймет, что любой ее жест, взгляд, одно лишнее слово — и он погиб. Вот над чем надо работать.

Впрочем, эта работенка наверняка будет интересной и даже приятной, ведь Маргарет Оксенфорд отнюдь не простая девушка. Краем глаза он изучал ее лицо. Те же нежные осенние тона, что у матери — темно-рыжие волосы, бархатистая кремовая кожа, несколько веснушек, удивительные глаза изумрудного цвета. Трудно судить о фигуре, когда человек сидит, но сразу можно заметить гладкие колени, стройные икры, изящные маленькие ножки. Поверх красно-коричневого платья она набросила легкий однотонный песочно-серый пиджак. Хотя одежда смотрится явно недешево, все равно пока что не хватает маминого изысканного вкуса, умения одеваться по-своему. Возможно, это проявится позднее, когда Маргарет станет молодой женщиной и будет больше внимания уделять своим нарядам. В ее украшениях ничего интересного: лишь небольшая нитка жемчуга вокруг шеи. Красивые тонкие черты лица, прямой подбородок. Она так непохожа на девчонок, с которыми он обычно встречался. Гарри предпочитал иметь дело с девушками попроще, слабыми, с томным взглядом, — с такими легче заводить роман и добиваться побед. А Маргарет совсем не выглядит слабохарактерной. И все-таки, такое чувство, что он ей немножко нравится, а для начала этого вполне достаточно. Он твердо решил завоевать ее сердце.

Стюард Никки заглянул в купе. Это был маленький, толстенький, изнеженный парень лет двадцати пяти — двадцати семи. «Неудивительно, если со странностями, — подумал Гарри, — стюарды и официанты все чем-то похожи».

Никки вручил ему листок, на котором был отпечатан список пассажиров их рейса и фамилии членов экипажа, обслуживающих полет. Гарри с интересом изучал список. Разумеется, он слышал о бароне Филиппе Гейбоне, крупном деятеле сионистского движения. Следующий пассажир, профессор Карл Хартманн, также был достаточно известен. Он впервые встречал имя княгини Лавинии Базарофф, но моментально представил себе русскую дворянку царских кровей, которая бежала от коммунистов. Любопытно было бы заглянуть в ее чемоданы, вне всякого сомнения, ей удалось вывезти хотя бы часть своего состояния. О Лулу Белл, киноактрисе, он безусловно слышал. Всего какую-нибудь неделю назад Гарри водил Ребекку Моэм-Флинт в кинотеатр «Гомон» на Шафтсбери-авеню, где они смотрели «Шпион в Париже». Лулу, как обычно, играла там главную роль отважной девицы. Ему бы очень хотелось увидеть ее не на экране, а в жизни.

Перси, который со своего места отлично видел то, что делалось сзади, выглянул в соседний отсек.

— Ой, они уже закрыли люк.

Гарри начал слегка нервничать. Впервые он заметил, что самолет качается на воде.

Вдруг раздался далекий гул, как будто где-то идет сражение и слышна канонада. Он бросил беспокойный взгляд в окно. Шум и рокот усиливались — начал вращаться пропеллер. Двигатели пришли в движение — первый, второй, потом третий, четвертый. Хотя звукоизолирующие материалы в обшивке значительно приглушали шум, чувствовалась вибрация от работы мощных двигателей. Как ни старался Гарри отогнать от себя дурные мысли и мрачные предчувствия, он волновался все сильнее.

В окошко иллюминатора он видел, как отдали швартовы. Когда мощные якорные канаты, еще пару секунд назад прочно соединявшие клипер с плавучим доком, бессильно упали в море, словно слабые тонкие веревки, он почувствовал страх перед неизвестностью, которая ждала его в воздухе, там, где нет ни земли, ни моря, ни людей, только тучи, облака и ветер.

Ему было неловко, что он боится. Он хотел, чтобы никто случайно не заметил его состояния, поэтому Гарри развернул газету и уткнулся в нее, откинулся на спинку дивана и скрестил ноги.

Маргарет легонько тронула его за колено. Ей даже не пришлось повышать голос, чтобы быть услышанной, звукоизоляцию сделали действительно на славу. — Мне тоже страшно, — по-детски просто прошептала она.

Гарри закусил губу. «Черт побери, а он думал, что внешне выглядит вполне спокойным и бесстрашным».

Самолет сдвинулся с места. Он судорожно схватился за подлокотник, но тут же заставил себя опустить руку. Конечно, так легко догадаться, что он напуган. Лицо, наверное, белое как мел или газета, которую он только делал вид, что читает.

Она сидела, сомкнув колени, руки сжаты в кулаки, длинные тонкие пальцы побелели. Казалось, ей одновременно и страшно и весело, будто она не в самолете, а в парке, куда отправилась кататься на аттракционе «крутые виражи». Румяные пухлые щечки, широко раскрытые глаза с густыми ресницами, чуть приоткрытый рот придают ей очень сексуальный вид. Гарри поймал себя на мысли о том, что платье и пиджак, вероятно, скрывают жаркое упругое тело, твердые девичьи груди с острыми сосками.

Он окинул взглядом остальных пассажиров. Мужчина напротив, не торопясь, молча пристегивал пояс. Родители Маргарет уставились каждый в свое окно. Леди Оксенфорд выглядела невозмутимо, а ее супруг, напротив, нервно покашливал, явно выказывая признаки напряжения. Юный Перси, казалось, был настолько поглощен происходящим, что с трудом мог усидеть на месте, однако совершенно не выглядел испуганным.

Гарри смотрел в газету, но не мог прочитать ни строчки. В итоге ничего не оставалось, кроме как осторожно ее опустить и тоже выглянуть в иллюминатор. Могучий самолет разворачивался и выруливал от берега. Он видел океанские лайнеры, стоящие в ряд в порту. Они находились уже сравнительно далеко, рядом с ними лишь несколько мелких судов. «Все, теперь мне уже никуда не деться», — подумал Гарри. Волны усиливались по мере того, как клипер выходил все дальше на середину залива. Гарри обычно не чувствовал морской болезни, но он тем не менее чувствовал себя как-то неуютно, когда самолет слегка подбрасывало и затем опускало на волне. Купе выглядело довольно мило, прямо как комната в доме, но качка и слабые толчки напоминали ему, что он плывет в лодке, пусть и летающей, это всего лишь хрупкое суденышко из тонкого алюминия. Наконец самолет выбрался из бухты, замедлил ход и, описав полукруг, повернулся по ветру. Гарри понял, что летчик готовится к взлету. Затем машина замерла на месте, как бы выжидая и слегка покачиваясь на ветру, — как будто гигантское животное или древнее млекопитающее нюхает воздух своим огромным китообразным носом. Хотя это продолжалось только мгновение, для Гарри оно оказалось настоящей мукой, потому что ему очень хотелось вскочить с дивана и заорать, чтобы немедленно остановили моторы и высадили его на берег.

Вдруг раздался ужасный рев, будто внезапно на море, поднялся сильнейший шторм — это заработали на полную мощь все четыре двигателя. У Гарри вырвался невольный крик, но, к счастью, из-за гула никто ничего не услышал. Самолет задрожал, дернулся, словно под напряжением, и буквально через секунду резко «побежал» вперед.

Крылатая машина набирала скорость так же стремительно, как быстроходный катер, даже быстрее. Бурлящая пена оставалась далеко позади за окнами. Клипер уверенно резал волны. Гарри хотел было закрыть глаза, но боялся это сделать. Сердце молотом бухало в груди. Его охватила настоящая паника, он думал только о неминуемой смерти.

А клипер шел все быстрее. Гарри никогда раньше не плыл с такой дьявольской скоростью, любая моторная лодка по сравнению с этим самолетом показалась бы просто игрушкой. «Вот — уже пятьдесят, шестьдесят, семьдесят миль в час, — отсчитывал он. За окнами брызги, почти ничего не видно. Неужели утонем, взорвемся, развалимся?»

Появился новый звук, как в автомобиле, когда едешь по узкой проселочной дороге, покрытой рытвинами. Что это? Гарри был убежден, что случилась какая-то авария и все они сейчас погибнут. Но тут он понял, что самолет начал отрываться от воды и вибрация вызвана как раз тем, что машина подскакивает на волне, как катер, идущий на полном ходу. Это нормально.

Внезапно «рытвины и изгибы» почти перестали ощущаться. Пытаясь разглядеть хоть что-нибудь сквозь брызги, он заметил, что водная поверхность как бы наклонилась, — Гарри догадался, что нос клипера поднялся вверх, хотя внешне ничего не было заметно. Ему было страшно, немного подташнивало, в горле застрял комок. Характер вибрации опять изменился. Вместо «изгибов» и «рытвин» самолет скакал теперь по верхушкам волн от одной к другой, как плоский камешек, брошенный в море. Двигатели взвыли на более высокой ноте, пропеллеры буквально вспарывали воздух. «Невозможно, — подумал Гарри, — огромная машина не взлетит, так и будет прыгать по волнам, подобно дельфину». Но он тут же понял, что ошибается, самолет уже полностью оторвался от поверхности и летел. Клипер сразу устремился вперед и вверх, вода бурлила внизу. Брызги в иллюминаторе исчезли, видимость заметно улучшилась. Боже, неужели и вправду летим? Как здорово!

Все волнение как рукой сняло, Гарри почувствовал колоссальную радость, будто гора свалилась с плеч. Теперь он мог облегченно вздохнуть, словно нес персональную ответственность за нормальный взлет самолета. Ему хотелось кричать от радости. Он посмотрел вокруг и увидел, что совсем не одинок в своих ощущениях, — пассажиры облегченно улыбались. Проведя рукой по лбу, он понял, что весь взмок. Так, надо привести себя в порядок, пока никто не заметил. Гарри быстро вытащил из кармана чистый белый платок, как бы мимоходом вытер лицо.

Самолет продолжал набирать высоту. Он видел, как внизу за подкрылками растворилось в тумане побережье Англии, потом взглянул вперед и увидел в окошке очертания острова Уайт. Вскоре клипер выровнял курс и шум двигателей уменьшился, стал походить на низкое жужжание.

Стюард Никки появился в отсеке в белом кителе и черном форменном галстуке. Поскольку шум двигателей явно пошел на убыль и приглушенный гул был почти не слышен, он говорил нормальным голосом.

— Не хотите ли коктейль, мистер Ванденпост?

«Очень хочу», — подумал Гарри, но, вспомнив, что он янки, не раздумывая заказал себе двойное виски со льдом.

— И льда, пожалуйста, побольше, — добавил он, утрируя свой американский акцент.

Никки принял заказ у Оксенфордов и исчез за дверью.

Гарри беспокойно постукивал пальцами по обивке дивана. Ковер, звукоизоляция, мягкие сиденья, спокойные тона навевали мысль, что он не на воле, а в какой-то ловушке, пусть золотой, но клетке. Он отстегнул ремень и вышел в проход.

Гарри прошел туда, где исчез стюард. Налево он увидел что-то наподобие камбуза, крошечную кухню, раковины из сверкающей нержавейки. Стюард готовил напитки. Направо дверь с надписью: «Мужская комната». Так, ясно, правда, придется следить за собой и называть подобные заведения на американский манер либо «сортиром», либо, на худей конец, «клозетом». Дальше за туалетом видна винтовая лестница, она, очевидно, ведет наверх к летной палубе. Потом еще один пассажирский отсек, выдержанный в пастельных тонах. Там Гарри, к своему удивлению, заметил отдыхающих членов экипажа. Впрочем, его недоумение длилось недолго, он быстро сообразил, что в таком продолжительном полете, который длится почти тридцать часов, экипаж неизбежно должен быть разбит на смены и вести самолет поочередно, сменяясь и отдыхая.

Он постоял, посмотрел немножко, затем развернулся и пошел в обратную сторону. Миновав камбуз и отсек, где сидели его попутчики, Гарри очутился в помещении, где все они садились в самолет. Далее находились еще три пассажирских отсека, каждый отделан по-особому, например, бирюзовый ковер и бледно-зеленые стены или рыжеватый ковер с бежевыми стенами. Между соседними отсеками обязательно ступенька, учитывая покатый корпус самолета и тот факт, что, чем ближе к хвостовой части, тем больше подъем пола. Проходя вдоль отсеков, где сидели пассажиры, он приветливо улыбался и даже несколько раз небрежно кивнул, словом, старался вести себя, как преуспевающий, знающий себе цену молодой американец.

В четвертом отсеке по одну сторону располагались две маленькие кушетки, а по другую «Дамская косметическая комната» — вне всякого сомнения, еще одно причудливое название туалета. За ней, у стены — лестница, которая ведет наверх и упирается на потолке в люк. В самом конце прохода — дверь. За ней, вероятно, расположена полностью отгороженная от посторонних комната для парочек, отправляющихся в свадебное путешествие, о которой столько писали в прессе. Гарри дернул за ручку — дверь была заперта.

Не спеша повернув обратно, он стал внимательнее рассматривать сидящих пассажиров.

Гарри сразу догадался, что мужчина в дорогом костюме французского покроя наверняка барон Гейбон. Рядом с ним какой-то нервного вида тип, почему-то без носков. Очень странно. Вероятно, это рассеянный профессор Хартманн. На нем ужасный костюм, и выглядит он, без преувеличения сказать, потрепанно.

Он узнал актрису Лулу Белл, но поразился, что смотрится она на все сорок или около того. Надо же, а он считал, что она приблизительно одного возраста со своими героинями — где-то лет девятнадцать-двадцать. Вот уж на ком надето море изысканных дорогих украшений! Подумать только, здесь и золотые сережки прямоугольной формы, и широкие браслеты, и большая хрустальная брошка, вероятно, работы Бушерона.

Он увидел также очаровательную блондинку, которую видел в кафетерии отеля «Юго-Запад». Сейчас она сняла свою соломенную шляпку. У нее голубые глаза и светлая кожа. Она весело смеется, очевидно, над какой-то шуткой, которую отпустил ее спутник. Похоже, женщина влюблена в него, несмотря на его совершенно ординарную внешность. Но женская душа вообще потемки. Может, для них самое главное то, что кому-то удается их рассмешить.

А та старая курица с розовыми бриллиантовыми подвесками от Фаберже, вероятно, княгиня Лавиния. Фу-ты, ну-ты, лицо надутое, на нем застыло выражение такого величайшего презрения, будто герцогиню загнали в стойло.

Сравнительно большое помещение — там, где они садились в самолет, — было пустым. Сейчас же, заметил Гарри, его использовали как общую гостиную. Здесь сидели четыре-пять человек, в том числе, сосед по купе, похожий на полицейского. Мужчины играли в карты, и он внезапно подумал, что это выгодное место для профессионального картежника — в таком рейсе можно выиграть кучу денег.

Он вернулся на свое место как раз вовремя. Стюард уже принес ему скотч.

— По-моему, самолет полупустой, пассажиров немного.

Никки отрицательно покачал головой.

— Нет, полный комплект.

Гарри оглянулся вокруг, стремясь найти подтверждение своим словам.

— Как же так? Только в нашем отсеке четыре свободных места, в остальных то же самое.

— Правильно. В каждом отсеке десять сидячих мест, но спальных получается лишь четыре. Вы сами все увидите, когда начнут раскладывать кушетки после ужина. А пока не буду вам мешать.

Гарри потягивал виски. «Странно, — думал он, — этот стюард такой вежливый, обходительный, но ни в коей мере не подобострастный, не то, что официант в ресторане лондонского отеля. Интересно, может, в Америке и официанты другие? Вот так и надо жить, без предрассудков». Когда Гарри только начинал близко знакомиться с высшим обществом английской столицы, он терпеть не мог, когда ему то и дело отвешивали дурацкие поклоны, уступали дорогу и постоянно называли «сэр». Он находил это даже унизительным для людей.

Рядом сидела Маргарет Оксенфорд. Пора было продолжить общение. Она держала в руке бокал шампанского и листала какой-то журнал. У него был большой опыт общения с девушками ее возраста и примерно такого же социального положения, поэтому завязать разговор было нетрудно.

— Вы живете в Лондоне?

— У нас есть особняк на Итон-сквер, но большую часть года мы проводим за городом, в Беркшире. У отца есть еще охотничий домик в Шотландии.

Маргарет отвечала на вопрос таким тоном, будто находила тему скучной и хотела поскорее сменить ее.

— Вы охотитесь? — Гарри не случайно выбрал охоту, обычно, этот прием действовал почти безошибочно, в аристократических семьях обожают азарт погони за зверем, лай гончих, пронзительные звуки рожков и могут говорить об этом часами.

— Редко. Чаще просто стреляем по мишеням.

— Неужели? Вы умеете обращаться с оружием? — Он был удивлен, потому что всегда считал это не женским занятием.

— Немножко.

— Боже, да у вас наверняка масса поклонников.

Она повернулась к нему и сказала, понизив голос до шепота.

— Послушайте, зачем вы расспрашиваете меня о таких глупостях?

Гарри был явно сбит с толку, несколько секунд он вообще не знал, что ответить. Дюжинам девчонок он задавал подобные вопросы, и ни одна из них не реагировала таким образом.

— А что, они, правда, кажутся вам глупыми?

— Разумеется. Вам ведь абсолютно все равно, где я живу, охочусь я или нет.

— Постойте, но в обществе, встречаясь, частенько говорят об этом.

— Вы сейчас не в обществе, а в самолете, — резко сказала Маргарет.

— Гром и молния! — сказал он, как типичный «кокни». — Я тут икру перед вами мечу, а вы, оказывается, тоже терпеть не можете церемоний. Ладно, пардон, учту.

Она засмеялась.

— Вот, теперь гораздо лучше. Я, пожалуй, как-нибудь примирюсь с вашим американским акцентом, если вы пообещаете, что больше не будете задавать дурацких вопросов.

— Голубушка, все, даю слово! — Он снова вошел в роль Гарри Ванденпоста. А она ничего, с характером. Что ж, даже лучше, еще интереснее.

— Как у вас здорово получается изображать американца. Если бы не наша тогдашняя встреча, ни за что бы не догадалась. Полагаю, это все входит в ваш «модус операнди».

Он постоянно смущался, когда слышал латинские выражения.

— Вероятно, вы правы, — ответил Гарри, не имея ни малейшего понятия, что она имеет в виду. Черт, надо перевести беседу в другое русло. Как же все-таки завоевать ее сердце? Ясно одно — флиртовать с ней, как он делал это с другими, не удастся. Может быть, у нее тонкая психика, она интересуется спиритическими сеансами, разной там магией, колдовством? — Вы верите в приведения? — неожиданно спросил Гарри.

— Послушайте, опять вы за свое, вы же обещали. За кого вы вообще меня принимаете? Говорили об одном, а вы вдруг меняете тему.

Нет, с ней, похоже, будет непросто. Таких он еще не встречал.

— А что делать? Я же не понимаю латынь.

— Серьезно?

— Абсолютно. Всякие там ваши «модусы анди» для меня темный лес.

Секунду Маргарет еще дулась, явно не понимая, как это можно не знать основ языкознания. Затем ее лицо просветлело.

— Пользуйтесь, пока я добрая, и запоминайте: «модус операнди» — манера поведения, обычный стиль жизни.

— Жаль, что не вы преподавали у нас в школе, тогда я бы не вырос таким невеждой.

Он совсем не ожидал, что его слова подействуют, но Маргарет внезапно смутилась, покраснела, даже заморгала.

— Ой, простите мою бестактность. Я не хотела вас обидеть, простите, ради бога.

Такой поворот дела удивил его. Странно, обычно аристократы кичатся своим образованием, как будто это их заслуга, что они сумели его получить. Хорошо, что Маргарет не такая. Он добродушно улыбнулся.

— Ерунда.

— Знаете, я очень хорошо вас понимаю, потому что сама не смогла получить должного образования.

— Как это? Что же, у вашего папочки денег не хватило?

— Да нет. Дело в том, что мы с сестрой вообще не ходили в школу.

Гарри был поражен. Даже для лондонских семей со средним достатком считалось зазорным не посылать детей в школу. Это считалось чем-то вроде профилактических бесед в полицейском участке или повестки в суд для дачи показаний. Конечно, в рабочих кварталах жилось нелегко, детям приходилось, порой пропускать школу, если у них вдруг лопались ботинки и приходилось нести их сапожнику. Просто не было другой пары обуви. Но, как только обувь бывала готова, они сразу спешили на занятия. Если что, матери задали бы им такую трепку! Так у рабочих, а здесь все-таки высшее общество.

— Но послушайте, нельзя не ходить в школу — по закону!

— Значит, можно. Мы с сестрой получили домашнее образование. Нас учили гувернантки. Вот почему я не могу поступать сейчас в университет — нет документа об окончании среднего учебного заведения. А мне бы так хотелось учиться в университете, — добавила она грустно.

— Невероятно. Я думал, богатые люди могут позволить себе все, что хотят.

— Только не с моим отцом.

— А как же брат? — Он кивнул в сторону Перси.

— О, с ним все в порядке, он, разумеется, в Итоне, — произнесла она с горечью. — У мальчиков другая судьба.

Гарри на минуту задумался.

— Означает ли это, — сказал он робко, — что вы не согласны с отцом во многих вопросах — в политике, например?

— Совершенно не согласна, — ответила она с каким-то исступлением. — Я по убеждениям социалистка.

«Так, — решил про себя Гарри, — наверное, это и есть ключ».

— Как интересно. А я когда-то состоял в коммунистической партии. — Здесь он не грешил ни на йоту. Гарри получил партийный билет, когда ему исполнилось шестнадцать, и ровно через три недели сдал его обратно. Он ждал ее реакции на это сообщение, перед тем как рассказать подробнее о том, как был «красным».

Она моментально оживилась.

— Да? И почему же вы покинули ее ряды?

По правде сказать, ему до чертиков надоели тогда бесконечные политические митинги, но признаться в этом было бы ошибкой.

— Видите ли, трудно объяснить словами. — Гарри попытался уклониться от ответа, однако сразу понял, что темнить и вилять не удастся, ей это не понравится.

— Странно. Каждый человек, сдавая партийный билет, определенно знает, почему он это делает.

— Хорошо, скажу. Не знаю, поймете ли, но мне показалось тогда, что мое членство слишком напоминает посещение воскресной школы.

Она засмеялась.

— Отлично вас понимаю.

— В любом случае, клянусь, я сделал больше, чем коммунисты, в деле экспроприации экспроприаторов и возвращении награбленных ценностей народу.

— Каким образом?

— С моей помощью в Вест-энде денег убавлялось, а в Ист-энде, наоборот, прибавлялось.

— Хотите сказать, что грабили только богатых?

— Не вижу смысла грабить бедных, у них же нет денег.

Она опять засмеялась.

— Так значит, вы по-прежнему считаете себя защитником обездоленных и угнетенных, вроде Робина Гуда?

Он думал, как ответить. Поверит Маргарет, если он скажет, что грабил богатых, чтобы лучше жили бедные? Она, несомненно, умна, хоть и по-детски наивна. Впрочем, не настолько наивна, чтобы верить всему.

— Ладно, будем откровенны. Я далеко не филантроп, но иногда действительно помогаю людям.

— Странно. — В ее глазах светились интерес и внимание, она была просто восхитительна. — Я знала, что рядом есть люди, такие, как вы. Но и не думала, что буду сидеть и разговаривать с одним из них.

«Только не надо преувеличивать, девушка», — подумал Гарри. С ним уже случалось несколько раз так, что слишком чувствительные девицы входили в раж и думали о нем черт знает что, иногда уподобляя святому, и тем больней было их разочарование потом, когда обнаруживалось, что до идеала ему так же далеко, как до луны.

— Нет-нет, не заблуждайтесь, я совершенно обычный человек, только вот поднялся к вам снизу, из мира, где вы еще никогда не были.

Однако по ее виду он понял, что Маргарет осталась при своем мнении.

Все, хватит, пока достаточно, для одного раза даже много, надо поговорить о чем-то другом.

— Давайте лучше поговорим о более приятных вещах.

— Хорошо. Почему вы летите в Америку?

— Чтобы навсегда избавиться от Ребекки Моэм-Флинт.

Она захихикала.

— Нет, серьезно.

Надо же, какая цепкая, словно терьер, который поймал лису за хвост и не отпускает. Не так-то легко будет с ней справиться.

— Если честно, пришлось, чтобы не посадили в тюрьму.

— И что вы станете там делать?

— Подумываю вступить в канадские ВВС. Хотелось бы получить профессию военного летчика.

— Как интересно!

— А вы? Что вас тянет в Америку?

— Ничего, мы просто бежим, — сказала она с отвращением.

— Что это значит?

— Ну вы же знаете, что мой отец фашист.

— Да, читал о нем в газетах.

— Так вот, он боготворит нацистов и не собирается воевать с ними. А потом, отец не может остаться, иначе его посадят.

— Выходит, вы собираетесь жить в США?

— Да. Мамина семья из штата Коннектикут.

— И как долго вы там пробудете?

— Родители собираются оставаться там, по крайней мере, до конца войны, но может случиться и так, что насовсем.

— Однако, насколько я понимаю, вы сами не хотите уезжать?

— Естественно, нет, — твердо сказала она. — Я хотела бы остаться в Англии и сражаться. Фашизм — угроза всему человечеству, сейчас такое время, что нельзя отсиживаться, и я хочу внести свою лепту в борьбу. — Маргарет начала много и с чувством говорить о Гражданской войне в Испании, но Гарри слушал ее вполуха. Его внезапно посетила мысль, от которой захватывало дух и учащенно билось сердце. Ему пришлось сделать усилие, чтобы сохранить нормальное выражение лица.

Черт побери, а ведь когда кто-то бежит из страны в самом начале войны, то наверняка берет с собой все самое ценное.

Естественно. Перед угрозой наступающего противника крестьяне срываются с мест и гонят перед собой скот. Евреи, убегая от нацистов, зашивают в одежду золотые монеты. После революции 1917 года в России в Европу хлынуло немало русских аристократов, вроде княгини Лавинии, так вот, многие вывезли с собой знаменитые пасхальные яйца работы Фаберже.

Лорд Оксенфорд, несомненно, учитывал, что он может не вернуться назад. С другой стороны, британское правительство постаралось сделать все, чтобы во время войны богатые слои населения не могли переводить свои деньги за границу. Оксенфорды знали, что могут навсегда потерять свои ценности в Англии, поэтому, скорее всего, прихватили то, что можно унести с собой.

Разумеется, здорово рискуешь, когда у тебя в багаже драгоценности, да еще целое состояние. Ну, а если разобраться, где риск меньше? Отправить по почте? Нанять курьера? Или вообще оставить дома, чтобы их потом конфисковало правительство, обвинив тебя в измене, разграбили немцы либо «экспроприировала» взбунтовавшаяся «чернь»? Нет, исключается, Оксенфорды, безусловно, взяли с собой фамильные драгоценности.

А самое главное, с ними должен быть знаменитый «Делийский комплект».

От одной этой мысли у Гарри перехватило горло.

«Делийский комплект» по праву считался центром, жемчужиной превосходной коллекции старинных ювелирных украшений, принадлежавших леди Оксенфорд. Он состоял из трех предметов, так называемая тройка: колье, серьги и браслет, усыпанные рубинами, бриллиантами, в золотой оправе. Рубины из Бирмы, большие, с тонкими гранями, великолепного оттенка, просто красавцы. Еще в восемнадцатом веке их привез в Англию генерал Роберт Клайв, воевавший в колониях и прозванный за свои победы «Индийским», оправу делали королевские ювелиры.

По слухам, «Делийский комплект» стоил четверть миллиона фунтов стерлингов — баснословную сумму.

И вот сейчас это сокровище находится где-то рядом, в самолете.

Профессиональные воры редко крадут на пароходе или в воздухе — уж больно ограничен круг подозреваемых. Гарри находился в еще более трудном положении — он изображал из себя американца, путешествовал по фальшивому документу, находился в бегах, напротив него в кресле сидел полицейский. В такой ситуации гоняться за чужими драгоценностями безумие, дело не только опасное, но и, откровенно говоря, почти неосуществимое.

С другой стороны, больше такого шанса не будет. Получить в свои руки такое богатство — значит решить все проблемы. Конечно, за четверть миллиона фунтов комплект не продать, но подешевле, скажем, за двадцать пять тысяч, уйдет моментально. А это все-таки больше ста тысяч долларов.

При мысли о таких деньгах пересохло в горле. Он смог бы жить в достатке до конца своих дней. Да только что думать о деньгах, когда от каждой из этих вещиц просто дух захватывает. Он живо представил, как его пальцы нежно гладят каждый предмет, поднимают, подносят ближе к свету: восхитительная огранка рубинов, чистые, прозрачные как слеза бриллианты, россыпь мелких камней в обрамлении, великолепно подобранный ансамбль, чудо ювелирного искусства, способное любую женщину, даже Золушку, сделать поистине королевой.

Гарри знал, что больше никогда не будет так близко к подобному сокровищу. Никогда.

Надо выкрасть его, несмотря ни на что, решил он. Да, риск огромен, но не нужно забывать, что пока что ему везло.

— Боже мой, вы меня совершенно не слушаете, — обиженно произнесла Маргарет.

Ее слова заставили его очнуться. Он понял, что слишком далеко ушел в мир грез, фантазий и иллюзий. Пора возвращаться на землю.

— Простите, ваш рассказ так увлек меня, что я замечтался.

— Я знаю. И, судя по вашему лицу, вы мечтали о ком-то, кого любите.

 

Глава 8

Нэнси Линеан в нетерпении ждала, когда же наконец сядет в кабину и новенький желтенький самолетик Мервина Лавси поднимется в воздух. А он тем временем продолжал давать последние указания человеку в твидовом костюме — похоже, это был старший мастер на его фабрике. Из разговора она поняла, что у Мервина неприятности, профсоюз грозит забастовкой.

Когда они закончили, он обратился к Нэнси.

— Понимаете, у меня работают семнадцать инструментальщиков, и, надо же, каждый со своим сдвигом.

— Что вы выпускаете?

— Разные вентиляционные устройства — пропеллеры для вертолетов и самолетов, судовые винты и так далее. Все, где есть лопасти. Однако техническая сторона дела не самое сложное. Меня больше беспокоит человеческий фактор. — Он снисходительно усмехнулся. — Но вам наверняка не интересны все эти проблемы производственных отношений.

— Почему же, как раз наоборот. Я тоже с этим сталкиваюсь, у меня фабрика в Штатах.

Он был совершенно поражен.

— И какая же фабрика?

— Обувная, мы выпускаем в день пять тысяч семьсот пар.

Без сомнения, цифры произвели на него впечатление, но он, очевидно, почувствовал себя немного ущемленным.

— Поздравляю. — В его голосе прозвучали одновременно насмешка и восхищение. Из этого Нэнси сделала вывод, что его дело намного меньше.

— Вообще-то, правильнее было бы сказать, что я бывшая владелица фабрики, — сказала она с оттенком горечи в голосе. — Мой родной брат интригует против меня и пытается без моего ведома продать компанию. Вот, собственно, почему я так спешу перехватить клипер, — при этом она бросила беспокойный взгляд на самолет.

— Обещаю вам, что вы успеете. Моя «бабочка» доставит нас туда за час до вылета.

Она искренне надеялась, что он прав. Механик спрыгнул с лестницы.

— Все готово, мистер Лавси.

Он взглянул на Нэнси.

— Джон, найди ей шлем. Она не может лететь в своей шляпе, голову простудит.

Нэнси поразил его решительный тон. Еще минуту назад они, казалось, мило беседовали, теперь он ведет себя по-хозяйски, занят делом и не проявляет к ней ни малейшего интереса. Нэнси не привыкла к такому отношению со стороны мужчин. Может быть, она не так уж и соблазнительна, так сказать, на любителя, но, во всяком случае, мужики ее всегда замечали, да и характером ее Бог не обидел. Мужчины часто относились к ней покровительственно, но ни один из них не вел себя с ней с таким безразличием, как Лавси. Однако сейчас ей было не до возмущения. Она бы примирилась с гораздо большим недостатком, чем грубость, только бы поскорее добраться до своего негодяя-братца.

И все-таки любопытно, что он там говорил по поводу своей жены? Странно, откровенно признался, что отправляется за ней в погоню. Неудивительно, что женщина сбежала от него. Он, конечно, чертовски привлекательный мужчина, но так занят своими делами, такой равнодушный. Удивительно, как это он пускается в дорогу за женой. Гордый, самонадеянный. Ему должно быть наплевать, найдет другую. Наверное, бедная женщина просто ошиблась, выйдя за него замуж.

Какая она, эта сбежавшая женщина? Красивая? Сексуальная? А может быть, черствая эгоистка? Или, наоборот, робкая, как мышь? Что о ней думать: если удастся догнать клипер, можно будет посмотреть воочию. Механик принес шлем, она не мешкая надела его на голову. А Лавси уже забрался наверх, крикнув в последний момент из кабины:

— Джонни, подсади дамочку, ладно?

Механик оказался куда более вежливым, чем его хозяин. Он даже помог ей надеть пиджак.

— Очень рекомендую, там в небе довольно прохладно, даже когда солнышко светит.

С его помощью она водрузилась на заднее сиденье. Он передал ей чемоданчик, который она сунула в ноги.

И только в тот момент, когда взвыл мотор и бешено закрутился пропеллер, она вдруг с какой-то дрожью в теле поняла, что собирается подняться в воздух с совершенно незнакомым человеком.

Несмотря на хорошее впечатление, которое он производил, Мервин Лавси мог оказаться совершенно бездарным пилотом, не иметь соответствующей подготовки, да и самолет его неизвестно в каком состоянии. Что если он торговец «живым товаром» и намерен продать ее в один из турецких борделей? Нет, для таких дел она теперь стара, но и доверять Лавси особенно не стоит. В конце концов, о нем известно лишь то, что он англичанин, у которого есть самолет.

Нэнси раньше летала раза три, но всегда большими самолетами. В старомодном биплане приходилось лететь впервые. Это все равно что подниматься в воздух в машине с открытым верхом…

Но на раздумья времени не осталось, и Нэнси вжалась в кресло, потому что самолет неожиданно рванул и помчался по узкой взлетной полосе, шум двигателя оглушил ее, ветер ударил в стекло.

Пассажирские авиалайнеры взлетали мягко, этот же рванулся вперед каким-то резким толчком, как пустившаяся в галоп лошадь прыгает через ограждение. Лавси выполнял такой крутой вираж, что Нэнси буквально вцепилась в кресло, ожидая, что в любую минуту может выпасть из кабины, несмотря на пристегнутый ремень безопасности. Боже, есть ли у него вообще документ на вождение самолета?

Маленький самолет быстро набрал высоту, выровнялся и лег на правильный курс. В биплане полет не выглядел таким загадочным и непостижимым, как в большом пассажирском лайнере, никакого сравнения. Здесь ты хорошо видишь крылья, чувствуешь воздушный поток и слышишь рокот единственного моторчика, несущего тебя ввысь, в небеса, впереди кружатся лопасти пропеллера, качает кабину… Словом, это чувство сродни тому, когда держишь туго натянутую веревку, на конце которой без устали борется с ветром молодчина воздушный змей.

Однако не все так романтично, довольно боязно, и ноет живот. В конечном счете, крылья — всего лишь хрупкие куски фанеры, пропеллер может застрять, сломаться или, скажем, отлететь. Ветер может поменять направление и задуть в лицо. В пути возможно что угодно — туман, молния, град.

Но пока такие мрачные прогнозы казались далекими, нереальными, весело светило солнце, и самолет бодро продвигался к Ирландии, оставляя позади милю за милей. Нэнси казалось, что она летит верхом на большой желтой стрекозе. Было одновременно жутко и весело, словно несешься на спине какого-то сказочного животного.

Вскоре скрылись за горизонтом берега «туманного Альбиона». Нэнси расслабилась и даже немного обрадовалась, поскольку они летели уже над водой. Все дальше и дальше на запад, ближе к брату. Где он сейчас? Питер вскоре поднимется на борт американского клипера. Он, наверное, несказанно счастлив, что так обошел, обставил свою умненькую сестру. Но его триумф преждевременен, цыплят по осени считают. И, если она предстанет перед ним в Фойнесе, брата хватит удар. Нэнси хотелось поскорее увидеть выражение его лица.

Впереди у нее борьба, даже если она догонит Питера. Его не победишь так просто, появившись на заседании Совета. Ей придется убедить тетю Тилли и Дэнни Рили не продавать свои акции и не ввязываться ни в какие авантюры.

Она хотела открыть всем глаза на Питера, рассказать, как он подло лгал и плел заговор против родной сестры, хотела унизить его, раздавить, показать, какая это змея. Но сознание подсказывало ей, что поступить так было бы неумно. Если она даст волю своему гневу и возмущению, они подумают, что ею руководят исключительно эмоции, что у нее нет веских аргументов и она только из обиды выступает против заключения довольно выгодной сделки. Нет, ей надо действовать хладнокровно и осторожно, представить дело таким образом, будто ее размолвка с братом вызвана только соображениями дела. Ведь им всем известно, что она гораздо лучший бизнесмен, чем Питер. Ее аргументы просты, как ясный день. Цена, которую им предлагают заплатить за пакет акций, основана на сегодняшних доходах компании, которые упали из-за неумелого руководства со стороны нынешнего председателя Совета директоров. Даже если распродать по отдельности магазины, и то сложно получить больше. Но лучше всего пойти по пути, который предлагает она — полная и последовательная реконструкция.

Есть и еще один аргумент в пользу того, чтобы не спешить: война. Война всегда своеобразный катализатор бизнеса, особенно для таких компаний, как «Блэк'с бутс», связанных с военными заказами. Соединенные Штаты, конечно, могут не вступить в войну, но, в любом случае, будут значительные военные приготовления. Доходы неизбежно поползут вверх. Без сомнения, именно поэтому хитрый Нэт Риджуэй и намерен купить их компанию.

Она летела над Ирландским морем и анализировала сложившуюся ситуацию. В голове уже складывался сценарий ее речи на заседании Совета, рождались ключевые фразы, целые абзацы. Чтобы проверить себя, Нэнси даже проговаривала их вслух, уверенная в том, что ветер моментально унесет все, что она произносит, еще до того, как какая-нибудь отдельная реплика достигнет ушей мистера Лавси, сидящего в шлеме прямо перед ней.

Нэнси настолько была занята подготовкой собственной речи, что не заметила, как в первый раз забарахлил мотор.

— Война в Европе увеличит по крайней мере вдвое дивиденды компании, причем уже за год, — повторяла она. — Если Штаты вступят в войну, они опять же удвоятся…

Но тут ее ухо уловило, что что-то явно не так, поэтому Нэнси была вынуждена прервать свое «лирическое отступление». Внезапно, ровный шум мотора заглох, так бывает с водой, если резко перекрыть кран. Затем снова появился, но уже на другой, более низкой частоте, ослаб, стал каким-то дерганым, рваным. Нэнси сильно забеспокоилась.

— Что происходит? — прокричала она, еле сдерживаясь, но ответа не последовало. Мервин либо не слышал, либо был слишком занят и не хотел отвечать.

Самолет начал терять высоту. Звук мотора опять изменился, вступили более высокие нотки, будто Мервин нажал на газ, самолет выровнялся. Нэнси недоумевала. Что это, черт побери, было? Серьезная проблема или случайность? Она хотела бы видеть лицо Мервина, может быть, она бы все поняла, но, увы, он не оборачивался.

Двигатель явно работал не так. Иногда он снова звучал ровно, привычно, но тут же сбивался с ритма, «фыркал» и «кашлял». Нэнси испуганно всматривалась вперед, стараясь по вращению пропеллера определить причину неполадки, но ей это было не под силу, она ведь в этом ничего не понимала. Однако каждый раз, когда мотор «чихал», самолет немного терял высоту.

Она не могла больше выносить этого напряжения и, отстегнув пояс, наклонилась вперед, тронула Лавси за плечо. Он слегка повернул голову, и она успела крикнуть ему в ухо:

— Что случилось?

— Не знаю!

От такого ответа ее передернуло, страх заполз в душу.

— Нет, правда?..

— Думаю, полетел один из цилиндров двигателя.

— А сколько их всего?

— Четыре.

Вдруг самолет накренился. Нэнси поспешно откинулась назад, на сиденье, пристегнула ремень. Она водила машину и знала, что та может ехать с одним неработающим цилиндром, правда, у ее «кадиллака» их двенадцать, а это самолет, и их всего четыре. Можно ли лететь на оставшихся трех? Неизвестность хуже всего.

Постепенно они все больше теряли высоту. Нэнси пришла к выводу, что биплан в состоянии ковылять на трех цилиндрах, но недолго. Сколько им осталось до того, как они упадут в море? Она окинула взглядом горизонт и, к своему облегчению, увидела впереди землю. Надо спросить у Лавси, подумала она, и снова расстегнула ремень.

— Мы сможем добраться до суши?

— Не знаю, — прокричал он в ответ.

— Вы вообще что-нибудь знаете? — Страх не давал ей пошевелиться, онемели суставы. Она хотела хоть как-то себя успокоить. — Как вы оцениваете положение?

— Закройте рот и дайте мне сосредоточиться на чем-нибудь одном!

Нэнси пришлось отстать от него. «Вот сейчас, через минуту или две, я могу погибнуть, — думала она. — Стоп, хватит паниковать». Перед глазами встала вся жизнь. Хорошо, что успела вырастить своих мальчиков, сейчас они уже взрослые. Конечно, им будет трудно потерять ее, особенно после того, как их отец погиб в автомобильной аварии, но они мужчины, сильные, крепкие и в деньгах у них нет недостатка. Ничего, с ними все будет хорошо.

«Жаль, что у меня не было любовника. Как давно это случилось, та ужасная катастрофа? Боже, уже десять лет. Неудивительно, я просто привыкла. С таким же успехом могла бы стать монахиней. Нет, надо было тогда лечь в постель с Нэтом Риджуэем, он, наверное, страстный».

У нее, правда, была пара свиданий с одним мужиком, прямо перед отъездом в Европу, холостяком-бухгалтером примерно одного с ней возраста, но она не жалела сейчас, что не переспала с ним. Да, он добрый, но слабый, как и большинство мужчин, которых Нэнси встречала. Они с первого взгляда понимали, что она сильная, поэтому видели в ней главным образом этакую любящую мамочку, которая станет о них заботиться. «Но мне самой нужна забота, — думала Нэнси. — Если я выберусь, черт побери, у меня будет любовник».

Питер победит, сейчас в этом уже нет сомнений. Какой позор для семьи! Отец оставил им свой бизнес, надежное дело а теперь все погибнет, растворится в аморфной массе, именуемой корпорацией «Дженерал Текстайлз». Па жизнь положил, чтобы построить эту компанию, а его сын разрушил ее за пять лет своего бездарного руководства.

Иногда ей так недоставало отца. Он был очень умным человеком. Всегда, когда возникала какая-то проблема, будь то крупные вопросы, влияющие на производство, например, пресловутая Депрессия, или маленькие осложнения в семье, вроде того, что кто-то из детей начал получать плохие отметки в школе, отец умел находить верные решения. Он также прекрасно разбирался в механике, и производители больших станков для обувной промышленности частенько советовались с ним, перед тем как начать выпускать продукцию. Нэнси, в свою очередь, неплохо разбиралась в производственном процессе, но больше занималась изучением рынка и его потребностей в перспективе. Кроме того, она оказалась хорошим бухгалтером. В целом, при ней фабрика получала больше доходов от выпуска именно женских моделей, здесь она была дока. На нее никогда особо не давили авторитет и слава отца, как на Питера, она просто старалась взять все лучшее и идти своим путем. И еще Нэнси его очень любила.

Внезапно мысль, что она погибнет, показалась нелепой и неестественной. Как будто на сцене падает занавес, а пьеса не закончилась, главный герой стоит в центре и произносит свой монолог. Нэнси даже как-то приободрилась, почувствовала уверенность, что выживет.

Самолет продолжал терять высоту, а внизу все яснее было видно ирландское побережье. Вскоре она уже могла различить изумрудно-зеленые поля, бурые торфяники. Вот она, древняя земля, где жили ее предки, наконец она увидела ее.

Впереди неожиданно заворочался Мервин, закрутил головой, руками, будто боролся с рычагами управления. Настроение Нэнси опять упало ниже нулевой отметки, она стала молиться. Она воспитывалась в католической семье, но после смерти Шона никогда не ходила на мессу. Фактически, в последний раз она была в церкви как раз в день его похорон. Нэнси не знала, верит ли она по-настоящему в Бога, но тем не менее сейчас, в самолете, молилась усердно, в любом случае ей было нечего терять. Она страстно молила Бога, чтобы он не дал ей умереть так рано, не увидев, как женится ее младшенький — Хью, как он обзаведется семьей, она хочет стать бабушкой, увидеть своих внуков. Она клялась, что хочет продолжить дело и выпускать хорошую обувь для своего народа, на благо своей страны, для себя же просила лишь кусочек человеческого счастья. В конце концов, всю свою сознательную жизнь она без устали трудилась на этой бренной земле.

Нэнси хорошо видела внизу пену и белые гребни волн. Суша впереди приняла четкие очертания буруна, скалистого берега, прибрежной полосы и за ней — зеленого поля, Она со страхом подумала, сможет ли добраться до берега вплавь, если самолет прямо здесь рухнет в воду. Нэнси считала себя хорошей пловчихой, но одно дело спокойно, в свое удовольствие плескаться в бассейне, и совсем другое — бороться за свою жизнь в бурном море. Вода наверняка ледяная. Как это называется, когда люди погибают от холода? Вроде, переохлаждение организма. «Самолет миссис Линеан рухнул в Ирландское море, и бедняжка канула в морской пучине». Вот так и напишут в «Бостон глоб». Ее аж передернуло от холода, несмотря на теплый кашемировый пиджак.

Если самолет вонзится в воду, как штопор, температуру воды можно и не почувствовать. Лавси говорил, что самолет летит со скоростью девяносто миль в час, но сейчас, наверное, меньше, где-то ближе к пятидесяти. На такой скорости в лепешку разбился Шон, так что нет нужды размышлять, сколько она проплывет.

Берег приближался. Может быть, ее молитвы услышаны? Что, если удастся посадить машину? Новых сбоев в двигателе пока не ощущалось, мотор звучал ровно на прежней высоте, словно злобно, рассерженно жужжал раненый шмель. Теперь она волновалась, где они сядут в случае чего. Может ли самолет приземлиться прямо на прибрежном песке? А что, если там камни и галька? Естественно, можно приземлиться в поле, если оно не очень бугристое, но вдруг внизу будет торфяник?

Так или иначе, скоро она все узнает.

До берега оставалось каких-нибудь четверть мили. Она видела невдалеке множество скал, тяжелые торфяные болота. Прибрежная полоса выглядела чертовски неровной, была вся испещрена валунами и зазубринами. За низкой каменистой скалой видна заброшенная земля, где пасется несколько овец. Она стала рассматривать местность: внешне почва довольно ровная, без кустарника, только немного деревьев. Может быть, самолет все-таки сядет? Она не знала, что делать — рассчитывать на удачу или, наоборот, готовиться к смерти.

Маленькая желтая пташка теряла высоту и скорость, но все еще боролась. И Нэнси тоже не теряла надежды, хотя соленый запах моря достиг ноздрей, стали слышны всплески воли. Наверное, лучше все же садиться на воду, подумала она со страхом, чем пытаться дотянуть до берега. Там уж точно острые камни пропорют машину насквозь.

«Боже, если уж придется умереть, пожалуйста, пусть это будет быстро и, по возможности, без мук».

Когда до берега оставалась сотня ярдов, она внезапно поняла, что самолет не будет садиться на песок, он летел на все еще приличной высоте. Очевидно, Лавси планировал перелететь через скалы. Но хватит ли сил? Вот сейчас они почти поравнялись с верхушкой скалы, самолет снижается, они разобьются. Ей захотелось закрыть глаза, но она не смогла.

Мотор выл, как больное животное. Влажный ветер бил в лицо. Внизу испуганно разбегались овцы. Нэнси до боли в руках сжала ручку кабины. Все, кажется, конец. Перед глазами все поплыло. Самолет едва не коснулся брюхом скалы. Неожиданный порыв ветра чуть приподнял его вверх, он как бы подпрыгнул в воздухе, но тут же опять опустился. Сейчас шасси заденут за камни и отвалятся, подумала она. Захотелось кричать, плакать от бессилия. Нэнси все-таки закрыла глаза и дико завизжала.

Странно, но в следующее мгновение ничего не произошло.

Потом вдруг резкий толчок, и Нэнси едва не вывалилась из кресла, всем телом подавшись вперед. Она считала себя уже погибшей, но ее спас ремень безопасности. Судя по ощущению, самолет опять чуть поднялся. Она перестала визжать и открыла глаза.

Они находились в воздухе, но уже в двух-трех футах от грубого зеленого дерна. Самолет опять качнуло, на этот раз он не поднимался, а явно шел на снижение. Колеса коснулись земли, ее сильно подбросило, затем начались толчки — то сильнее, то слабее. К своему ужасу, она увидела прямо перед собой неизвестно откуда взявшееся низкое ветвистое дерево и поняла, что сейчас произойдет самое страшное, но в последний момент Лавси как-то удалось вывернуть руль и машина промчалась мимо. Толчки и качка почти исчезли, самолет замедлял ход. Нэнси с трудом верила в то, что осталась жива. Наконец «бабочка-медведица» остановилась и замерла.

Словно огромная тяжесть свалилась у нее с плеч, она чувствовала себя легко и свободно, но по-прежнему не могла унять дрожь. В ушах тихо, только бешено стучит сердце. Казалось, еще секунда и она не сможет терпеть, даст волю своим чувствам, разрыдается. Однако Нэнси не зря называли сильной женщиной. Она сумела взять себя в руки, мысленно повторяя: «Все, не волнуйся, все кончилось».

Впереди Лавси медленно и устало вылез из кабины, прихватив с собой ящик с инструментами. Он даже не взглянул на свою спутницу, просто спрыгнул на землю, обошел самолет, внимательно посмотрел, нет ли повреждений, затем молча открыл дверцу двигателя и начал копаться в моторе.

«Черт побери, ну и мужлан, мог бы спросить, как я», — подумала Нэнси.

Однако каким-то странным образом бестактное, но деловое поведение Лавси ее успокаивало, благотворно влияло на нервы. Она огляделась. Разбежавшиеся овцы вернулись на место и спокойно жевали траву, будто ничего не случилось. Рядом слышался шум волн и морского прибоя. Светило солнце, но в спину дул сырой холодный ветер.

Несколько минут она оставалась в кабине, затем, когда почувствовала, что ноги ее держат, вылезла и ловко спрыгнула, не хуже, чем Мервин. Впервые она стояла на родной ирландской земле, на глаза навернулись слезы. «Вот здесь наши корни, — думала Нэнси, — отсюда мы вышли, все выдержали и не сломались. Нас не согнули ни гнет англичан, ни преследования со стороны протестантов, даже колорадский жук не смог с нами справиться. На хрупких деревянных суденышках мы отплыли когда-то от этих берегов открывать для себя новый, неизведанный мир».

Здорово она вернулась на родину, совсем по-ирландски, с такими приключениями, что чуть не сдохла в дороге.

Но хватит сантиментов. Надо думать, как быть дальше. Итак, она жива, но сможет ли догнать клипер? Нэнси взглянула на часы. Они показывали пятнадцать минут третьего. Клипер только что вылетел из Саутгемптона. В Фойнес все еще можно успеть вовремя, правда, если сразу удастся завести самолет и она найдет в себе силы опять сесть в кабину.

Она подошла к Лавси. Он орудовал большим гаечным ключом, пытаясь ослабить узел и что-то отвинтить.

— Можно устранить неполадку?

Он даже не поднимал головы.

— Не знаю.

— В чем причина?

— Пока не знаю.

Просто сумасшедший какой-то, не может нормально разговаривать. Нэнси вскипела.

— Я думала, вы все же инженер.

Это его явно задело, он оторвался от дела.

— Да, я изучал в университете математику и физику, но по узкой специальности — «сопротивление ветра на сложной кривой». Я не механик, черт побери!

— Тогда, может, нам обратиться к механику?

— А где его взять в этой дурацкой стране Ирландии? Таких нет, здесь все еще каменный век.

— Только потому, что местных жителей столетиями давили и травили англичане.

Он отложил в сторону свой гаечный ключ, выпрямился.

— Мы что, будем сейчас рассуждать о политике?

— Вы даже не удосужились спросить, как чувствует себя дама, которая летит вместе с вами.

— Я вижу, что чувствуете вы себя нормально.

— Но вы чуть не угробили меня!

— Напротив, я вас спас.

Нет, он просто невозможный человек!

Она посмотрела вдаль. Там, примерно в четверти мили, виднелась какая-то изгородь, за ней вроде дорога, потом несколько низеньких домиков с соломенными крышами. Может быть, удастся нанять машину и поехать на ней в Фойнес?

— Где мы находимся? — спросила Нэнси. — Только, ради бога, не говорите, что вы не знаете.

Он добродушно ухмыльнулся. Ей снова показалось, что в целом он не такой вздорный, каким кажется.

— Думаю, мы в нескольких милях от Дублина.

Она решила, что ей не стоит торчать рядом и только мешать ему, пока он возится с мотором.

— Я пойду посмотрю, может, удастся найти помощь.

Он взглянул ей под ноги.

— Здесь торфяник, и в этих туфлях вы далеко не уйдете.

«Надо же, какой самонадеянный тип. Ничего, я ему сейчас покажу кое-что», — сердито подумала она. Одним махом она задрала юбку, быстро отстегнула резинки на чулках. Он уставился на нее, весь малиново-красный от смущения. А она уже скатывала вниз шелковые чулочки, пока не сняла их вместе с туфлями. Теперь Нэнси стояла перед ним босиком, а он, все так же молча, разглядывал ее, не в силах вымолвить ни слова. Пусть смотрит, ей даже понравилось дразнить его. Она не спеша засунула туфли в карманы пиджака.

— Я скоро вернусь, — бросила Нэнси через плечо и зашагала босыми ногами по дерну.

Проделав путь в несколько ярдов, она позволила себе широко улыбнуться. Надо же, он был озадачен, стоял и смотрел как вкопанный. Ладно, это будет ему хорошим уроком за его дурацкий самонадеянный тон.

Однако мимолетная радость быстро улетучилась. Ноги тут же промокли, стали отвратительно грязными, холодными, а до домишек идти было еще прилично. Да и не ясно, что делать, когда она доберется туда. Наверное, лучше всего оставить самолет и сразу ехать на машине в Дублин. Вероятно, Лавси прав, механиков в Ирландии днем с огнем не сыщешь.

Дорога заняла у нее целых двадцать минут.

У первого же домика ей встретилась маленькая низенькая женщина в башмаках на деревянной подошве, которая копалась в огороде.

— Э-эй! Добрый день! — громко сказала Нэнси.

Женщина оторвалась от лопаты, испуганно всплеснула руками, очевидно, никак не ожидая увидеть незнакомого человека.

— Понимаете, у меня что-то случилось с самолетом.

Женщина уставилась на нее так, будто видела перед собой инопланетянку, спустившуюся с небес.

Нэнси догадалась, что выглядит действительно странно в своем кашемировом пиджаке и с босыми ногами. Да, бедная крестьянка здорово напугалась, когда перед ней вдруг предстало загадочное создание в женском облике, да еще болтающее про какой-то самолет. Женщина осторожно вытянула вперед руку, дотронулась до одежды пришелицы. «Боже, похоже, меня принимают за богиню», — подумала Нэнси.

— Я ирландка, — сказала она, стараясь говорить как можно спокойнее и естественнее.

Женщина улыбнулась и покачала головой, как бы говоря всем своим видом: меня не проведешь.

— Мне нужно добраться до Дублина.

Эти слова заставили женщину встрепенуться, вроде, она поняла, что от нее требуется.

— Да, да, конечно. — Очевидно, до нее наконец дошло, что перед ней не гостья из космоса, а дама из большого города.

У Нэнси отлегло от сердца, когда она услышала английскую речь, она боялась, что женщина говорит на гэльском.

— До столицы далеко?

— Вы будете там часа через полтора, если найдете хорошего пони, — с необычным мелодичным акцентом ответила женщина.

Плохо, очень плохо. Через два часа клипер вылетает из Фойнеса, а это в другой части страны.

— Здесь у кого-нибудь есть автомобиль?

— Нет.

Проклятье!

— Но у кузнеца есть мотоцикл. — Женщина немного смягчала согласные, поэтому получилось «матацикль».

— Подойдет, это то, что надо. — В Дублине она найдет машину и немедленно отправится в Фойнес. Правда, она не знала, сколько точно до города, но в любом случае нужно попытаться. — Где ваш кузнец?

— Я отведу вас. — Женщина воткнула лопату в землю. Нэнси пошла вслед за ней меж домов. Дорога только называлась так, сплошное месиво грязи, мотоцикл поедет здесь вряд ли быстрее, чем пони.

Другая догадка мелькнула в голове, когда они шли по селению. Мотоцикл может взять лишь одного пассажира. А она ведь хотела вернуться к поврежденному самолету и прихватить с собой Лавси, когда достанет машину. Теперь получается, что поедет только один из них — если только владелец не продаст им своего железного коня, тогда Лавси сядет за руль и они поедут прямиком в Фойнес.

Они подошли к последнему домику на окраине, рядом стояло какое-то пошатнувшееся подобие сарая или мастерской. Перед Нэнси предстала такая печальная картина, что все ее радужные надежды разом испарились: везде — и на крыше, и просто на земле валялись остатки разобранного мотоцикла. Кузнец поправлял какие-то детали.

— Вот черт, надо же, как не везет, — не удержалась Нэнси.

Женщина разговорилась с кузнецом на гэльском. Он был молод, силен, типичный ирландец, с густыми усами, черными волосами и бледно-голубыми глазами. Он с изумлением смотрел на Нэнси, затем обратился к ней на английском:

— Так где, вы говорите, ваш самолет?

— Примерно в полумиле отсюда.

— Может, я взгляну?

— А вы что, разбираетесь в двигателях? — Она скептически скривила губы в улыбке.

Он пожал плечами.

— Моторы, они ведь везде моторы, сами понимаете.

Она подумала, что, может, он и прав. Если усач сумел до винтиков разобрать мотоцикл, не исключено, что и двигатель починит.

— А вообще-то, — продолжал кузнец, — мне кажется, что мои услуги больше не нужны.

Сначала она не поняла, нахмурила лоб, а затем услышала то, что ее поразило, — гул самолета. Неужели их «медведица» взлетела? Она взглянула вверх, в небо. Точно, маленький желтый самолетик медленно проплывал над селением.

Лавси починил его и, бросив ее на произвол судьбы, сам поднялся в воздух.

От негодования защемило в боку. Как он мог! Негодяй, даже забрал ее чемоданчик.

Самолетик игриво помахал крыльями, будто дразня ее. Нэнси потрясла ему вслед кулаком. Она видела, как Лавси махнул ей рукой, высунувшись из кабины, самолет повернул в сторону. Как зачарованная, она смотрела на удаляющуюся крылатую стрекозу. Кузнец и крестьянка по-прежнему стояли рядом.

— Он бросил вас и улетает, — угрюмо констатировал усатый.

— Потому что он ничтожество, дрянь, предатель!

— Это ваш муж?

— Что вы, конечно же нет! Все равно, какая разница.

Нэнси шатало. Странно, по сути, в один день ее предали двое мужчин. Что это? Может быть, в ней самой есть какой-то изъян?

Теперь у нее не осталось никаких шансов, можно сдаваться. На клипер уже не успеть. Питер продаст компанию Нэту Риджуэю и все, конец.

Самолет делал круг. Ясно, Лавси берет курс на Фойнес. Он догонит свою сбежавшую жену. «Хорошо бы она отказалась с ним возвращаться», — мстительно подумала Нэнси.

Но, сделав круг, самолет неожиданно повернул назад. Что он делает? Неужели хочет приземлиться в деревне? Это невозможно!

Однако «бабочка» быстро снижалась, намереваясь сесть прямо на грязную дорогу, будто перед ней взлетно-посадочная полоса. Почему он возвращается? Что-то случилось? Опять забарахлил мотор?

Самолет плюхнулся колесами в жидкую грязь и промчался мимо троих изумленных людей, стоящих возле домика кузнеца.

Нэнси буквально прыгала от счастья. Он вернулся! Вернулся за ней!

Желтая птичка остановилась неподалеку. Мервин крикнул, но, что именно, она не разобрала.

— Что? — прокричала она в ответ. Он раздраженно махнул ей рукой, и она побежала к самолету. Уже подбегая, Нэнси увидела его раскрасневшееся на ветру лицо.

— Какого черта вы копаетесь? Быстро в машину!

Нэнси растерянно взглянула на часы. Без четверти три. Есть еще шанс. В ней ожила надежда. «Нет, сдаваться рано», — подумала она.

Подбежал здоровяк-кузнец и, улыбаясь, галантно подставил руку.

— Леди, позвольте я вам помогу. — Он приподнял ее на руки и помог сесть в кабину, при этом его влажная ладонь не преминула погладить ее попку. Какой нахал, но Нэнси было не до того. Она даже моргнуть не успела, как самолет взмыл в воздух и полетел.

Скорее, скорее в Фойнес!

 

Глава 9

Жена Мервина Лавси была очень счастлива.

Диана испугалась, когда клипер взлетал, но сейчас она чувствовала только восторг.

Раньше ей не приходилось подниматься в воздух. Мервин никогда не приглашал ее покататься на своем самолете, хотя она лично красила его в приятный ярко-желтый цвет и потратила на это не один день. Сейчас она воочию убедилась, что самое главное — преодолеть страх, тогда тебе откроется вся красота полета высоко в небе, под облаками. Ты будто плывешь во дворце с крыльями, а внизу, как на пленке, меняются кадры и остаются позади английские пастбища и луга, шоссе и железные дороги, дома, церкви, фабрики и многое другое. А самое главное, ощущаешь сладкий запах свободы. Сейчас она действительно свободна, наконец оставила Мервина и убежала с Марком.

Накануне вечером они зарегистрировались в Саутгемптонском отеле «Юго-Запад» как «мистер и миссис Альдер» и провели бурную ночь — свою первую ночь вместе. Они заснули очень поздно, устав от любовных ласк, а утром, как только проснулись, опять занялись любовью. Каким чудом, каким блаженством показалась им эта ночь после трех месяцев коротких дневных свиданий и тайных поцелуев.

Лететь на клипере — словно сниматься в каком-то фильме. Вокруг роскошная обстановка, избранное общество, два предельно услужливых стюарда, все происходит, будто в театре, где играется пьеса, написанная рукой опытного сценариста, и повсюду одни знаменитости. Вот респектабельный барон Гейбон, видный сионист. Он почти все время о чем-то напряженно беседует со своим спутником с довольно изможденным лицом. Барон Оксенфорд — известный фашист — также на борту с женой и детьми. Или княгиня Лавиния Базарофф, гранд-дама из парижского высшего общества, а сидит себе с Дианой на одном диване у окна.

Напротив княгини — американская кинозвезда Лулу Белл. Диана видела ее во многих фильмах — «Мой двоюродный брат Джейк», «Муки», «Тайная жизнь», «Елена Троянская» и других, которые показывали в кинотеатре «Парамаунт» на Оксфорд-стрит в Манчестере. Но самый большой сюрприз, что Марк знает ее. Когда они усаживались на свои места, раздался чей-то голос с резким американским акцентом.

— Марк! Марк Альдер! Неужели это ты? — Диана обернулась и увидела, как маленькая элегантная блондинка выпорхнула прямо на ее друга, словно птичка из вольера.

Оказалось, еще до того как Лулу стала большой знаменитостью, они одно время работали вместе в Чикаго над какой-то радиопостановкой. Марк представил актрисе Диану, и Лулу была очень мила с ней, отпускала комплименты в ее адрес и даже пошутила, что Марк, должно быть, очень ловкий рыбак, раз поймал в свои сети, без преувеличения сказать, золотую рыбку. Но, естественно, больше всего ее интересовал сам Марк, и с самого начала полета они болтали не умолкая, будто два голубка, вспоминая старые добрые времена, когда все было по-другому, они оба были молоды, денег не хватало, и они снимали комнатки где-то на чердаках, всю ночь напролет проводя в шумной компании и распивая мятный ликер, который удалось достать из-под полы.

Диана и не подозревала, что Лулу такого маленького роста. На экране она выглядела гораздо выше. И еще моложе. А сейчас хорошо видны морщины на лице и на шее, да и волосы крашеные, видимо, давно пользуется осветлителем. Однако в живости характера, в раскованности ей не откажешь, здесь она явно похожа на большинство героинь в своих кинофильмах. Она болтала с Марком, и все в отсеке смотрели только на нее: княгиня Лавиния в углу, Диана напротив, двое мужчин с другой стороны прохода. В этот момент она рассказывала смешную историю о том, как во время одной радиопостановки, в прямом эфире, какой-то актер вышел из студии, уверенный, что его роль закончена, когда фактически ему оставалось сказать заключительную фразу.

— Итак, я прочитала свою строчку: «Кто съел пасхальный пирог?» И мы все посмотрели по сторонам: Джордж буквально испарился. Возникла длинная пауза. Представляю, как вытянулись лица у слушателей. — Лулу на секунду замолчала, а Диана мысленно улыбнулась. Действительно, вот так включаешь радио и думаешь, что все записано на пленку, отлажено и работает четко, как часовой механизм. А бывает как раз наоборот. — И вот, — продолжала Лулу, — я повторяю всю строчку: «Так кто же съел пасхальный пирог, признавайтесь!» Затем тихонько меняю голос, преображаюсь и сама себе отвечаю, грубо так, хрипло и по-мужски: «Должно быть, просто кошка».

Все в отсеке засмеялись.

— И на этом, собственно, кончилась постановка.

Диана вспомнила, что не так давно, когда она слушала радио, диктор, очевидно, пораженный чем-то, забылся и неожиданно выругался прямо в эфире.

— А я вот однажды слышала, как дикторы ругаются.

Она уже собиралась было рассказать об этом эпизоде поподробнее, но Марк прервал ее.

— Ерунда, ничего интересного, такое случается постоянно.

Он снова повернулся к Лулу.

— Помнишь, как Макс Гиффорд и Бейби Рут мололи всякую чепуху и так увлеклись, что сами начали хохотать и потом долго не могли остановиться. Режиссер просто не знал, что делать.

Они оба захихикали, как два школьника, вспоминающие свои проказы, а Диана неожиданно почувствовала, что она лишняя на этой встрече старых добрых друзей, выпадает из компании. В самом деле, за три последних месяца, что Марк находился один в чужом городе, он уделял внимание только ей. Видно, так вечно продолжаться не может. Так или иначе, когда-нибудь придется научиться делить его с остальными, он ведь живой человек. Но в любом случае она не станет играть роль статистки. Обиженная, она повернулась к княгине Лавинии.

— А вы слушаете радио?

Старая русская аристократка презрительно скривила губы, ее тонкий острый нос выглядел грозно, как клюв хищной птицы.

— Я нахожу все эти радиопередачи немного вульгарными.

Диана и раньше встречала заносчивых старух, поэтому ни чуточки не испугалась.

— Странно. Я вот люблю, особенно музыку. Вчера вечером, например, передавали прекрасный концерт Бетховена.

— Немецкая музыка вообще несносна, похожа на «механическое пианино».

«А старушке-то не угодишь, — решила Диана. — И все потому, что она из высшего света, была при дворе, общалась с особами королевской крови и теперь кичится былым положением, хочет, чтобы ей оказывали прежние почести, порицает современные порядки. Ну все, с ней скучно».

Пришел стюард, который обслуживал хвостовой отсек самолета, тех пассажиров, что сидели сзади, и предложил заказывать напитки. Его звали Дейви. Это был маленький, опрятный парень с хорошими манерами, светлыми волосами и чуть прыгающей походкой. Диана заказала себе сухой мартини. Она не представляла точно, что это такое, но помнила по фильмам, что этот напиток очень моден в Америке.

Она стала изучать двух мужчин, сидевших по другую сторону прохода. Оба они уставились в свои иллюминаторы. Ближе к ней сидел привлекательный молодой человек довольно пестро одетый. У него были широкие, как у атлета, плечи, на пальцах несколько золотых перстней. Темные волосы и смуглая кожа заставили ее предположить, что он латиноамериканец. Мужчина напротив выглядел так же необычно. Казалось, он вообще здесь случайно, по ошибке. Помятый костюм слишком большого размера, поношенный воротничок рубашки, лысая голова, похожая на электрическую лампочку. Мужчины не разговаривали и даже не смотрели друг на друга, но Диане почему-то показалось, что они летят вместе.

Она почему-то подумала, как там Мервин, что сейчас делает. Безусловно, он уже прочитал ее послание. Наверное, плачет. От ощущения вины защемило сердце. А может, все не так, это на него не похоже. Скорее всего, он в ярости, мечет гром и молнии. Да, не позавидуешь его рабочим. Надо было это предвидеть заранее и оставить записку посердечнее, все-таки не один год прожили вместе, но что теперь вспоминать, тогда она так волновалась, что с трудом смогла написать несколько строк. Вероятно, Мервин сразу позвонит ее сестре Тее в надежде, что та знает, куда уехала Диана. Но Тея сама не в курсе и будет полностью обескуражена. А что сестра скажет близняшкам? Жаль, ужасно жаль. Ей и вправду будет их не хватать.

Дейви принес на подносе напитки. Продолжая разговаривать, Марк передал бокал сначала Лулу и только потом, как бы очнувшись, Диане. «Вот я и осталась на вторых ролях», — подумала она с горечью, затем отпила довольно большой глоток и чуть было тут же не выплюнула.

— Боже, какой крепкий! Просто как джин.

Все засмеялись, а ей стало неловко.

— А это и есть главным образом джин, дорогая, — съязвил Марк. — Ты что, разве никогда раньше не пробовала мартини?

Диана обиделась. Похоже, из нее делают посмешище. Вся эта чванливая публика принимает ее за какую-то провинциалку, за глупую девчонку-школьницу, которая попала в бар и не знает, как себя вести, поэтому постоянно попадает впросак.

— Может быть, я принесу вам что-нибудь полегче, мадам, — предложил Дейви.

— Шампанское, если вас не затруднит.

— Конечно.

Диана повернулась к Марку и сказала громко, так, чтобы все слышали:

— Ты прав, я раньше действительно не пила мартини я вот сегодня впервые попробовала эту гадость. Я что, сделала что-то не так?

— Ну-ну, перестань, успокойся, все нормально, — он потрепал ее по коленке.

— Молодой человек! — неожиданно разрядила обстановку княгиня Лавиния. — Коньяк отвратителен. Принесите мне лучше чаю.

— Сию минуту, мадам.

Расстроенная, Диана встала и направилась в дамскую комнату, расположенную в хвосте. Она прошла еще один пассажирский отсек и очутилась в конце самолета. По одну сторону находилось небольшое купе, где сидели два человека, по другую — дамская комната. Она открыла дверь.

Там было довольно мило, и это ее немножко утешило. В комнате стоял уютный туалетный столик, два мягких стула с бирюзовой кожаной обивкой, бежевые стены. Диана села перед зеркалом и стала поправлять косметику. Марк в шутку называл это «переделкой лица». Заниматься этим было довольно приятно: перед ней лежала дюжина салфеток, много разных кремов и другой косметики.

Но когда она посмотрела на себя в зеркало, то увидела в нем несчастную женщину. С появлением Лулу Белл ее счастье вмиг потускнело, словно облако закрыло солнце. Марк разом изменился и перестал оказывать ей внимание, похоже, она стала ему мешать. Конечно, Лулу ближе Марку по возрасту: ему тридцать девять, актрисе чуть больше сорока, а ей только тридцать четыре — есть разница. Но Марк вроде и не замечает, что американка старше. Такое впечатление, что это его вообще не волнует.

Надо признать, у Лулу и Марка действительно есть много такого, что их связывает: оба они американцы, долгое время работали вместе на радио, имеют отношение к шоу-бизнесу. Она при таком сравнении явно проигрывает. Кто она вообще такая, если разобраться? Обыкновенная дамочка из провинциального английского города, никаких особых заслуг. Ей стало грустно от этих мыслей.

Что же, Марк теперь все время будет так себя вести? Хорошо, если это здесь, в самолете. А потом? Она ведь летит к нему домой, в незнакомую, чужую страну. Он там как рыба в воде, а ей все в диковинку. У него полно друзей, у нее — никого. Сколько раз ей еще попадать впросак и становиться посмешищем из-за любой ерунды, о которой она и понятия не имеет, как в случае с этим дурацким мартини?

Может, ей придется каждый день тосковать и жалеть о том, что она оставила свой уютный знакомый мирок с благотворительными вечерами и зваными обедами в манчестерских отелях, где хорошо известны люди, меню и напитки, кстати, тоже. Там, безусловно, все спокойнее, проще, но… безопаснее.

Диана боролась с собой, стараясь прогнать крамольные мысли. Вспомни, твердила она себе, как тебе надоела вся эта чушь и обыденность, там нет простора для тебя. Ты мечтала о приключениях, о яркой жизни, о любви — теперь у тебя будет и первое, и второе, и третье. Очень скоро тебе понравится, тогда станет стыдно за свои колебания.

Ладно, сейчас главное — вернуть себе внимание Марка. Что предпринять? Глупо и бессмысленно устраивать ему сцену, упрекать, говорить, как она недовольна его поведением. Это может быть воспринято как слабость. Лучше воспользоваться его собственным оружием. Правильно, надо выбрать себе объект из мужчин и болтать с ним без умолку, как они это делают с Лулу. Вот тогда он заметит и встрепенется. Кого же выбрать? Ага, тот смазливый парень, что сидит по другую сторону прохода, вполне подойдет. Он моложе, чем Марк, да и крупнее, представительнее. Вот тогда, мой дорогой, ты заревнуешь, будь уверен.

Решив наконец, как ей действовать, она быстро надушилась — затылок, грудь, чуть-чуть плечи — и вышла из дамской комнаты. Диана чарующе улыбалась и выбрасывала вперед стройные коленки, когда шла по проходу обратно, и удовлетворенно ловила на себе плотоядные взгляды мужчин и недовольные — их спутниц. «Пусть завидуют, пусть восхищаются и ненавидят, все равно я здесь самая красивая, и Лулу Белл это знает», — думала она.

Вернувшись в свой отсек, она не стала сразу садиться на место, а свернула в купе налево, кокетливо нагнулась прямо над сидящим на кушетке молодым человеком и сделала вид, что засмотрелась в его иллюминатор. Он поднял голову и улыбнулся ей широкой улыбкой.

Она ответила ему томным взглядом, затем обиженно сложила губки.

— А у вас здесь лучше видно. Прелестный вид, правда?

— Пожалуй, — сказал он и при этом опасливо взглянул на мужчину напротив. Диане даже показалось, что там сидит его опекун или наставник.

— Вы путешествуете вместе? — обратилась она к обоим мужчинам.

— Да, — быстро отреагировал лысый «наставник», — мы, можно сказать, компаньоны. — Он протянул ей руку. — Оллис Филд.

— Диана Лавси. — Она нехотя пожала протянутую ладонь с крупными и не очень чистыми пальцами (Диана ненавидела, когда люди не следят за ногтями), потом опять повернулась к молодому.

— Фрэнк Гордон.

Оба они были американцами, но на этом их сходство кончалось. Фрэнк Гордон резко отличался от соседа: великолепная одежда, в воротнике — красивая булавка, из нагрудного кармана торчит шелковый платок. Вблизи можно ощутить тонкий запах одеколона, густые кудрявые волосы блестят.

— Где это мы сейчас летим? — спросил он. — Еще над Англией?

Диана снова наклонилась и выглянула в иллюминатор, на нее пахнуло дорогими французскими духами.

— Думаю, мы где-то рядом с Девоном, — ответила она с апломбом.

— А вы сами откуда?

Она присела.

— Из Манчестера. — Краем глаза Диана заметила пораженный взгляд Марка, который смотрел на них во все глаза, и продолжила разговор с Фрэнком: — Это на северо-западе Англии.

Напротив них Оллис Филд зажег сигарету. Диана откинулась на спинку дивана, медленно положила ногу на ногу.

— Я родом из Италии, — мечтательно произнес Фрэнк. «Но в Италии же у власти фантасты», — подумала Диана.

— Вы считаете, что Италия вступит в войну? — ни с того ни с сего, просто чтобы продолжить разговор, спросила она.

Фрэнк отрицательно покачал головой.

— Итальянцы не хотят войны.

— Полагаю, никто ее не хочет, ни один народ, и все же люди воюют.

Трудно по внешнему виду догадаться, кто он, ее собеседник. Ясно, что с деньгами у него все в порядке, но вот с образованием, кажется, туговато, по речи не скажешь, что он высокообразованный человек. Большинство мужчин в разговорах с ней всегда стремились показать свою эрудицию, из кожи вон лезли, чтобы произвести впечатление на хорошенькую молодую женщину, а этому, похоже, все равно. Она перевела взгляд на его компаньона.

— А вы как думаете, мистер Филд?

— Понятия не имею, — ответил он с раздражением.

— Не знаю, может, вам, мужчинам, виднее, но мне кажется, что война — средство, благодаря которому нацистские бонзы ловко отвлекают простой народ от собственных проблем, манипулируют сознанием масс.

Она в очередной раз взглянула на Марка и, к своему разочарованию, увидела, что он все так же живо болтает с Лулу, оба смеются, как два нашкодивших школьника. Диана закусила губу. Что, черт побери, с ним происходит, в самом деле? Мервин уже давно разбил бы бедняге Фрэнку нос.

Она повернула голову к своему новому американскому знакомому и хотела было попросить его рассказать о себе поподробнее — где живет, чем занимается и так далее, — но тут вспомнила, что не сможет долго выслушивать глупые ответы, которые ее абсолютно не интересуют. В итоге Диана промолчала. Ее выручил стюард Дейви, который принес ей шампанское и бутерброд с черной икрой. Она воспользовалась этим обстоятельством, извинилась и пересела на свое место. На душе скребли кошки.

Какое-то время она невольно прислушивалась к Марку и Лулу, со злостью отмечая про себя, что эти двое щебечут, как голубки. Но скоро чужой разговор наскучил ей, она стала думать о себе. Может, не стоит негодовать на Марка и расстраиваться так насчет Лулу? Марк любит только ее одну, а сейчас просто увлекся, нахлынули воспоминания — студенческие годы и все такое. Неужели не понятно? Нет повода волноваться и относительно дальнейшей жизни в Америке, дело сделано, хватит сомнений. Мервин, кстати, уже прочел ее записку. Глупо терять уверенность из-за сорокапятилетней грымзы с крашеными соломенными волосами. Она научится жить по-американски, будет пить их напитки, слушать радиопостановки, переймет их манеры. Скоро у нее появится еще больше друзей, чем у Марка, — она сумеет привлечь к себе людей, быть в центре внимания.

Диана начала думать о длинном перелете через океан. Еще раньше, когда она читала о клипере в «Манчестер гардиан», она поняла, что это самое романтическое путешествие в мире. От Ирландии до острова Ньюфаундленд почти две тысячи миль, полет длится около семнадцати часов. Сначала ты ужинаешь, потом ложишься спать, всю ночь спишь, просыпаешься, встаешь, а самолет все летит. Немного не по себе, что она будет здесь в той же ночной рубашке, в которой спала с Мервином, но у нее не было времени бегать по магазинам. Хорошо еще, что есть новый шелковый халат цвета кофе с молоком и оранжево-розовая пижама, которую она никогда не надевала. Двуспальных кроватей в самолете нет даже в купе для новобрачных, Марк узнавал — но его постель будет над ней. Как прекрасно и томно раскладывать кушетку, ложиться в постель, сладко потягиваться во сне, а волшебный ковер-самолет несет тебя высоко над бурлящей водой, оставляя все дальше и дальше знакомые берега. Сможет ли она вообще заснуть? Вряд ли. Конечно, на двигатели это никак не повлияет. Они будут все так же работать, спит она или бодрствует, но все равно лучше не спать.

Выглянув в иллюминатор, она увидела, что они уже над водой. Должно быть, это Ирландское море. Люди в Саутгемптоне говорили, что «летающая лодка» не может сесть в открытом море из-за крутых волн, но, так или иначе, Диане казалось, что у клипера шансов больше, чем у обычного самолета.

Неожиданно они попали в облака, и в иллюминаторе уже ничего нельзя было разглядеть. Самолет стало потряхивать. Пассажиры растерянно и нервно смотрели по сторонам, а невозмутимый стюард, пройдясь по отсекам, попросил всех пристегнуться. Диана ощущала беспокойство, зная, что кругом вода. Княгиня Лавиния схватилась за спинку дивана, только Марк и Лулу все так же болтали, будто ничего не случилось. Фрэнк Гордон и Оллис Филд, казалось, сохраняли спокойствие, но оба закурили, лица у них были довольно напряженными.

Как раз в тот момент, когда Марк спросил:

— Послушай, а что произошло с Мюриел Фэрфилд? — раздался какой-то тяжелый удар, и показалось, что самолет падает. Диана почувствовала животный страх, кто-то в соседнем отсеке даже вскрикнул. Но самолет вдруг резко выпрямился, тряска прекратилась.

— Мюриел? Ты разве не знаешь? Она вышла замуж за миллионера! — сказала Лулу.

— Ты шутишь! — воскликнул Марк. — Она же была безобразна, как драная овца.

— Марк! Мне страшно, — слабым голосом позвала его Диана.

Он обернулся к ней.

— Ерунда, дорогая, это только «воздушная яма», все в порядке.

— Но такое впечатление, будто мы едва не разбились.

— Не волнуйся. Это совершенно обычное явление, мы еще полетаем.

Марк опять повернулся к американке. На какую-то секунду Диана встретилась с ней взглядом, и ей показалось, что Лулу смотрит на нее как-то странно, изучающе, впрочем, она быстро отвела взгляд.

— Так как же Мюриел вышла на этого миллионера? — продолжил Марк.

— Точно не знаю, но сейчас они живут очень счастливо, в Голливуде.

— Просто не верится!

«Вот именно, не верится, — подумала Диана. — Как он мог так скоро забыть все, что было между нами?»

Ей стало по-настоящему страшно. А ведь это еще цветочки, что будет, когда Ирландское море сменится Атлантическим океаном? Она представляла Атлантику как огромное безжизненное пространство, где на тысячи миль только вода, пена и волны. Как писали в «Манчестер гардиан», там можно встретить лишь айсберги. Если бы посреди бескрайних водных просторов глаз встретил хоть несколько островков, хоть какую-нибудь сушу, Диана почувствовала бы себя гораздо спокойнее. Без них картина была грозной и пугающей: сумерки, самолет, отблески луны, море внизу и больше ничего. Ее состояние было сродни волнению по поводу предстоящего прибытия в Америку — она знала, что это, в принципе, не так уж опасно и все должно кончиться благополучно, но пейзаж за окнами пугал, в сумрачном пространстве не за что зацепиться взглядом.

Нервы расшалились. Она поняла, что пора подумать о чем-то другом, отвлечься. Вот сейчас, например, ее ждет приятный долгий ужин со всякими вкусными вещами. А какое удовольствие спать на разложенной кушетке, это такая же экзотика, как ночь в палатке, когда вокруг лес и могучие ветвистые деревья. Впереди же гигантские небоскребы Нью-Йорка, они манят морем огней и неоновой рекламой. Сейчас нужно только перебороть страх, перетерпеть, завтра все будет по-другому. Она выпила свой бокал шампанского, заказала еще, но так и не смогла успокоиться. Хотела одного — ощутить наконец твердую почву под ногами, опять пройтись по земле. Она вздрогнула, представив, какое холодное, должно быть, море. От моря, воды, от этих мыслей не уйти, как ни старайся. Если бы она сидела одна, то просто плотно зажмурила бы глаза и закрыла лицо руками. Диана зло посмотрела на Марка и Лулу, которые весело болтали, явно не испытывая страха и не замечая ее мучений. Ее так и подмывало устроить сейчас сцену, пустить слезу, устроить истерику, но она молча проглотила комок в горле и сдержалась. Ничего, скоро самолет сядет в Фойнесе и она ступит на твердую землю.

Однако уже через час придется снова сесть в самолет и лететь над водой, на этот раз очень долго.

От одной этой мысли ей становилось дурно.

«Как продержаться?» — думала она. Ей уже сейчас невмоготу, а что потом, ночью? Можно сломаться и не вынести. Но что делать?

Конечно, в Фойнесе ее никто не будет запихивать в самолет силой.

А надо бы, потому что сама она сюда больше не сядет.

Так что же предпринять?

Вот что, надо позвонить Мервину. Решение пришло неожиданно, но мысль об этом уже некоторое время вертелась у нее в голове, просто она изо всех сил отгоняла ее прочь.

Диана и представить себе не могла, что мечта всей ее жизни разрушится именно так, в начале пути, когда она уже начала осуществляться, но знала, что это случится.

Марк, ее любимый, ласковый, нежный Марк исчезает навсегда, его, как акула, заглатывает на ее глазах крашеная блондинка «преклонного возраста» с густым слоем косметики на лице, а она собирается позвонить Мервину и сказать: извини, я ошиблась и хочу вернуться.

Диана знала, что муж простит ее. Было даже как-то стыдно, что она заранее уверена в его реакции, ведь именно она, подлая, нанесла удар исподтишка, ранила его, но он моментально возьмет ее на руки и будет счастлив, что она вернулась.

«Но я не хочу этого, — боролась с собой Диана. — Я хочу в Америку с Марком, хочу выйти за него замуж и жить в Калифорнии. Я люблю его».

Абсурдная, дурацкая мечта, оторванная от реальности. Кто она? Миссис Лавси, законная жена Мервина, сестра Теи, тетка двух очаровательных близняшек, женщина из общества, бросившая вызов манчестерским глупым кумушкам. Она никогда не будет жить в доме с бассейном и садом, где растут пальмовые деревья. Она замужем за серьезным порядочным человеком, который весь в делах и поэтому на нее и на дом времени остается мало, впрочем, в таком положении большинство женщин из тех, кого знала Диана. Все они немножко разочарованы, но в любом случае им не так плохо, как тем нескольким несчастным созданиям, которые вышли за гуляк или пьяниц. И вот они встречаются, поддерживают друг друга, соглашаются, что им еще грех жаловаться, могло быть и хуже, можно тратить заработанные мужьями денежки в магазинах и парикмахерских салонах. Но никто из них и не думает бежать в Калифорнию.

Самолет опять нырнул вниз, в бездну, затем снова поднялся, выровнялся. Диану укачивало, подташнивало, но было уже не так страшно. Она знала теперь, что будет впереди, и от этого чувствовала себя спокойно и уверенно.

Просто немного хотелось плакать.

 

Глава 10

Эдди Дикен, бортовой механик, считал свой родной клипер гигантским мыльным пузырем, одновременно прекрасным и хрупким. Его задача — провести этот шар над морем так бережно и осторожно, чтобы никто из пассажиров даже не догадался, насколько тонкая скорлупа отделяет их от воющего ветра, бурлящих волн и темной ночи.

Полет над Атлантикой был самым рискованным из всех, когда-либо осуществленных экипажем, — из-за новой машины, к которой они еще не успели как следует привыкнуть, из-за нового оборудования и только что проложенной трассы, где оставалось еще немало темных пятен, каждое из которых могло обернуться бедой. Но, так или иначе, в каждом рейсе Эдди был абсолютно уверен, что мастерство капитана, сноровка экипажа и надежность передовой американской технологии обеспечат надежное завершение полета.

Впрочем, этот рейс был для него особенным — ему было страшно.

Где-то рядом, среди пассажиров, находился Том Лютер. Эдди высматривал его повсюду еще тогда, когда они только садились в самолет, пытаясь вычислить того, кто несет ответственность за похищение Кэрол-Энн, но ему было трудно, они все выглядели одинаково — обычная толпа откормленных, хорошо одетых гусынь и гусаков, сплошь и рядом аристократы и кинозвезды.

На какое-то время перед взлетом ему удалось отвлечься от мучительных мыслей о жене, и он сконцентрировался на своей работе: проверял оборудование, подачу топлива, осматривал двигатели, производил необходимые замеры. Но, как только самолет взлетел, набрал скорость и лег на курс, работы у него поубавилось. Ему оставалось только присматривать за приборами, синхронизировать скорость двигателей, регулировать температуру и подачу топлива. Поэтому мозг опять лихорадочно заработал и мысли тотчас унеслись в далекий заброшенный дом, где наверняка спрятали жену.

Ему захотелось знать, в какой точно одежде они ее схватили. Он хотел бы, чтобы она была, по крайней мере, в своей длинной куртке из овечьей шерсти, наглухо застегнутой на все пуговицы и затянутой поясом, в широких сапогах-мокроступах — нет, не потому, что может быть холодно — все-таки на дворе еще только сентябрь — а чтобы никто из бандитов не позарился на ее тело. Однако, скорее всего, на ней было ее любимое бледно-лиловое платье без рукавов, которое подчеркивало всю прелесть и соблазнительность ее фигуры. И вот следующие двадцать четыре часа она проведет наедине с грязными, вонючими подонками, и если те начнут пить, то… Он даже застонал, до боли прикусив губу.

Черт побери, чего от него хотят?

Эдди молил Бога, чтобы никто из остальных членов экипажа не догадался о состоянии, в котором он сейчас пребывает. К счастью, все были заняты своими делами, кроме того, здесь было не так тесно, как в других самолетах. «Боинг-314» был достаточно просторной машиной, у него широкая летная палуба, кабина экипажа занимала лишь небольшую ее часть. Капитан Бейкер и второй пилот Джонни Дотт сидели рядом в высоких креслах, окруженные панелями приборов, рычагами управления, узкий проход между ними ведет к люку в носовой отсек. Ночью пилоты отгораживаются глухими шторками, так чтобы свет, падающий из остальной части кабины, не ухудшал видимости и на мешал вести самолет.

Эта часть корабля была вместительнее, чем летные палубы на воздушных судах, остальные помещения были еще больше. Сзади, слева, если стоять лицом к носу судна, находится широкий стол, где штурман Джек Эшфорд сверяет с картами траекторию полета. Дальше небольшой столик с бумагами, где сидит капитан, когда сам не ведет самолет. Рядом овальный люк, чтобы вылезать на крыло: это одно из главных достоинств клипера, благодаря которому механик может добраться до двигателей тут же, в воздухе, и произвести мелкий ремонт, например, устранить подтекание масла.

Направо, сразу за креслом второго пилота, лестница, которая ведет на пассажирскую палубу. Потом место радиста, где Бен Томпсон склонился над своим радиопередатчиком, и, наконец, кресло механика, где, собственно, и сидел Эдди. Он сидел сбоку, уставившись в приборную доску на стене с маленькими рычажками и индикаторами приборов. Рядом, чуть правее, тоже овальный люк, ведущий на правое крыло. В конце летной палубы вход в грузовой отсек.

Вся верхняя палуба занимала двадцать один фут в длину и девять в ширину, кругом полно свободного места. Звукоизолированная, на полу ковры, отделанная в теплых зеленых тонах, кресла обиты коричневой кожей, она выглядела поистине роскошно, ничего лучше и вообразить нельзя. Когда Эдди впервые очутился здесь, он не поверил своим глазам, все удивлялся, что такое возможно.

Теперь, однако, он уже ничему не удивлялся, только тихонько наблюдал за сосредоточенными лицами своих товарищей, с удовлетворением отмечая про себя, что никто пока не заметил его необычного состояния.

Стремясь поскорее понять, почему весь этот кошмар происходит именно с ним и его семьей, он решил предоставить чертовому мистеру Лютеру шанс обнаружить себя уже в самом начале полета. Сразу после взлета Эдди стал искать предлог, чтобы спуститься вниз, на пассажирскую палубу. И, так как достаточно веской причины найти не сумел, решил сказать первое, что придет в голову. Он просто встал и пробурчал сидевшему рядом штурману:

— Мне надо проверить внутреннюю проводку. — Не теряя ни секунды и не ожидая ответа, Эдди стал быстро спускаться. Если бы кому-нибудь из ребят взбрело в голову спросить, какого лешего он вздумал устраивать сейчас какие-то проверки, пришлось бы думать что отвечать.

Он медленно расхаживал по нижней палубе. Никки и Дейви подавали напитки, бутерброды. Пассажиры отдыхали и непринужденно беседовали. То здесь, то там можно было услышать иностранную речь. В гостиной играли в карты. Эдди замечал знакомые лица, но не смог бы назвать знаменитостей по фамилиям. Он окинул внимательным взглядом нескольких мужчин, ожидая, что кто-то из них выйдет на контакт, однако никто с ним так и не заговорил.

Он дошел до конца палубы и поднялся чуть вверх по лестнице, у стены за дамской комнатой. Наверху в потолке был люк, который вел в свободное помещение в хвостовой части. Он мог бы добраться туда и по верхней палубе, пройдя через грузовой отсек.

Бегло осмотрев проводку, он закрыл люк и спустился вниз. У лестницы стоял мальчишка лет четырнадцати-пятнадцати и с любопытством смотрел на него. Эдди заставил себя улыбнуться. Мальчик оживился.

— Можно взглянуть на летную палубу?

— Конечно, — автоматически ответил Эдди. Ему, конечно, не хотелось, чтобы его сейчас беспокоили, но он хорошо помнил заповедь всех экипажей компании — быть как можно приветливее со своими пассажирами. Кроме того, может, удастся хоть на какое-то время оторваться от мрачных мыслей?

— Огромное спасибо!

— Давай, ноги в руки и шлепай к себе, я за тобой пройду.

Мальчишка не сразу понял, чего от него хотят, но потом догадался и довольный убежал. Выражение «взять ноги в руки» действительно звучит странно даже для ньюйоркца, не говоря уже об англичанине, подумал Эдди. Оно типично только для Новой Англии.

Обратно он пошел по проходу еще медленнее, ожидая, что кто-нибудь к нему подойдет, но его надежды, увы, не оправдались, видимо, человек решил появиться на сцене позднее или его что-то не устраивало. Можно было бы поступить проще: подойти и спросить у стюардов, где сидит мистер Лютер, но они вполне могли поинтересоваться, зачем ему это нужно, а он не хотел лишних вопросов.

Мальчишка сидел в отсеке номер два, в носовой части, со всей своей семьей. Эдди подошел к нему.

— Ну что, храбрец, поднимемся наверх? — он улыбнулся родителям.

Они кивнули ему довольно холодно. И только сидящая напротив девушка с длинными рыжими волосами, вероятно, сестра мальчика, приветливо улыбнулась в ответ. «А у нее красивая улыбка», — вскользь подумал Эдди.

— Как тебя зовут? — спросил он паренька, когда они поднимались по винтовой лестнице.

— Перси Оксенфорд.

— А меня Эдди Дикен, я механик или, как у нас летчиков говорят, бортинженер.

Они взобрались наверх.

— Смотри в оба и запоминай, больше такой летной палубы нет нигде. — Эдди старался держаться как можно естественное.

— А как на других самолетах?

— Довольно голо, холодно и шумно, везде выступы, на которые все время натыкаешься.

— И что входит в функции бортинженера?

— Слежу за нормальной работой двигателей, чтобы они не останавливались до самой Америки.

— Зачем все эти рычажки, цифирки, лампочки?

— Понимаешь… Каждая что-нибудь значит. Вот, например, эти три, они показывают скорость пропеллера, температуру двигателя, уровень топлива. И так для каждого из четырех двигателей. — Конечно, в двух словах объяснить сложно, подумал он, но ничего, мальчишка выглядит вполне сообразительным. Он попытался сделать свои объяснения более содержательными. — Вот, садись сюда, в мое кресло. — Перси с готовностью сел. — Взгляни-ка на этот циферблатный индикатор. Он показывает, что температура в верхней части двигателя № 2 равна двумстам пяти градусам по Цельсию. Это достаточно близко к предельно допустимой норме — двести тридцать два градуса на крейсерской скорости, — поэтому нужно немного охладить двигатель.

— А как это сделать?

— Вот, возьмись за этот рычажок и немного опусти его вниз… Так, хорошо. Теперь ты чуть больше приоткрыл кран охлаждения, увеличил доступ холодного воздуха, так что следи за показаниями прибора, через несколько минут температура должна упасть. Ты хорошо изучал физику в школе?

— Я учился в классическом колледже. Мы до одури зубрили латынь и греческий, но насчет точных наук, если честно, не очень.

Эдди почему-то подумалось, что латынь и греческий вряд ли спасут Британию от нацистов, но он промолчал.

— Что делают остальные члены экипажа?

— Так, по порядку. Одно из самых почетных мест по праву принадлежит штурману. Вон он, Джек Эшфорд, тот, что стоит у стола с картами. — Джек, худой длинный мужчина с темными волосами, выбритыми до синевы щеками и правильными чертами лица, поднял от стола голову и добродушно ухмыльнулся. Эдди продолжил: — Он определяет наше местоположение, что довольно сложно в центре Атлантики. У него есть своя «мини-обсерватория» — там, сзади грузового отсека, и он ориентируется по звездам с помощью своего секстанта. Фактически, это такой прибор, октант с «пузырьком».

— Как это?

Джек показал ему инструмент.

— «Пузырек» реагирует только тогда, когда октант на уровне. Ты находишь нужную звезду, смотришь на нее через зеркальце и подгоняешь угол до тех пор, пока звезда не совпадет с линией горизонта. Затем считываешь угол зеркальца, сверяешь его с таблицами и таким образом находишь местоположение корабля относительно земной поверхности.

— Звучит просто.

— В теории, — засмеялся Джек. — Одна из проблем на данном маршруте как раз то, что мы весь полет находимся среди облаков, поэтому иногда звезды не видны.

— Но постойте, ведь если мы летим в определенном направлении и не меняем курса, то и заблудиться не сможем.

— Это ошибка, мы можем, сами того не зная, отклониться от курса из-за бокового ветра.

— И в состоянии догадаться насколько?

— Здесь не место догадкам. Надо все проверять. Там внизу на крыле есть маленький люк, я выстреливаю вниз сигнальную ракету и внимательно смотрю, как она падает. Если она ложится вровень с хвостом самолета, мы не дрейфуем, но если ее сносит в одну либо другую сторону, то я приблизительно знаю, куда и насколько мы уклонились.

— Все это как-то неточно, на глаз.

— Правильно. — Джек опять засмеялся. — Подумай сам, а вдруг мне не повезет и мы так и не увидим звезды в океане, или, что уж совсем плохо, я ошибусь в своих оценках дрейфа, мы можем в результате отклониться от курса на добрую сотню миль или даже больше.

— И что тогда?

— Мы выясним это, как только окажемся в зоне действия какого-либо маяка или передающей станции, и тогда выровняем курс.

Эдди наблюдал за мальчиком и видел на его умном лице смесь простого любопытства, подлинного интереса и понимания. Когда-нибудь, подумал он, я буду объяснять все это моему ребенку. Он снова вспомнил о Кэрол-Энн, в груди моментально заныло. Только бы поскорее обозначился этот гад Лютер, тогда ему станет легче. По крайней мере, он четко знал бы, чего от него хотят и зачем весь этот кошмар.

— Можно посмотреть, как там внутри крыла? — спросил Перси.

— Давай, — ответил Эдди. Он открыл люк, ведущий в правое крыло. Мгновенно заложило уши от шума мощных двигателей, запахло горячим машинным маслом. Внутри крыла был виден низкий проход, по которому можно передвигаться только согнувшись. За каждым из двух двигателей оставалось достаточно свободного места, где механик мог выпрямиться и заняться устранением неполадки. Здесь, в крыле, естественно, никакой отделки не было, и Перси увидел конструкцию во всей ее технической красоте: провода, перегородки, решетки, заклепки и так далее.

— Видишь, — крикнул Эдди сквозь шум работающих двигателей, — вот так на большинстве летных палуб.

— Можно войти внутрь?

— Нет. — Эдди отрицательно покачал головой и закрыл люк. — Извини, друг, сюда вход посторонним строго воспрещен.

— Не унывай, — сказал Джек Перси. — Я покажу тебе свою «мини-обсерваторию». — Он увел Перси назад, в конец палубы, а Эдди стал проверять показания приборов на доске. Пока все было в норме.

Бен Томпсон певучим голосом передал вслух метеосводку вблизи Фойнеса:

— Ветер западный, двадцать два узла, на море зыбь.

Через несколько секунд на приборной доске у Эдди погас световой сигнал под словами «крейсерский полет» и тут же зажглась лампочка под словом «посадка». Он проверил показатели температуры и доложил:

— Двигатели к посадке готовы. — Такая проверка была необходима, поскольку моторы, находящиеся под высоким давлением, могли испортиться, если резко снизить количество оборотов.

Эдди открыл заднюю дверь. Там находился узкий проход, по обеим сторонам которого шли багажные отделения, а наверху над проходом находился купол «обсерватории» штурмана, куда вела лестница. Перси стоял на лестнице, разглядывая октант. За багажными отделениями располагалось небольшое помещение, где первоначально планировалось поставить кушетки для отдыха экипажа, но оно так и осталось необставленным, ибо отдыхающая смена использовала для этих целей пассажирский отсек номер один. В конце помещения — люк в хвостовую часть, туда, где проходят кабели и проводка.

— Садимся, Джек, — сказал Эдди.

— Все, молодой человек, экскурсия окончена. Возвращаемся на свои места.

Эдди почувствовал, что мальчишка вроде с характером: хотя сразу же подчинился, но в глазах зажегся озорной огонек. Впрочем, сейчас Перси явно был в хорошем расположении духа, потому что без разговоров покинул летную палубу и спустился вниз.

Звук двигателей изменился, самолет стал снижаться. Экипаж действовал безукоризненно, как всегда дружно и слитно. Эдди хотел рассказать товарищам, что с ним происходит, но не мог, не имел права. Он чувствовал себя бесконечно одиноким. Рядом находились его друзья и коллеги, они доверяли друг другу и летели вместе не в первый раз. Он мог бы поделиться с ними своей бедой, выслушать их советы, но это было слишком рискованно.

Он встал, выглянул в иллюминатор. Внизу виднелся маленький городишко, очевидно, Лимерик. На окраине города, на северном берегу реки Шеннон, почти в устье, строился новый крупный аэропорт, способный принимать самолеты и летающие лодки. А пока, до завершения строительства, летающие лодки садились у южного берега, с подветренной стороны маленького островка, у деревни под названием Фойнес.

Они летели на северо-запад, поэтому капитану Бейкеру пришлось повернуть самолет на сорок пять градусов, чтобы не оказаться против ветра. С берега, наверное, уже отошел катер технадзора, который проверит всю зону посадки на предмет возможных плавающих обломков, которые могли повредить самолет. Рядом будет стоять судно-заправщик с цистернами емкостью пятьдесят галлонов и куча зевак на берегу, которые пришли поглазеть на самый прекрасный в мире воздушный корабль.

Радист Томпсон разговаривал по рации в микрофон. На любом расстоянии, превышающем несколько миль, ему приходилось пользоваться «морзянкой», но сейчас он вполне мог слушать и передавать информацию голосом. Эдди почти не различал слова, но по спокойному уравновешенному голосу Бена знал, что все в порядке.

Они снижались медленно, постепенно. Эдди наблюдал за приборами, время от времени внося коррективы. Одна из его основных задач — синхронизировать скорость двигателей, а при снижении, когда пилот приводит в действие дроссельные клапаны, это было непросто.

Посадка на воду, когда нет волн, проходит почти незаметно и мягко. Идеально, если клипер войдет в воду, как ложка в густую сметану. В такие моменты Эдди, сосредоточившись над панелью, часто даже не знал, приземлился ли уже самолет, хотя машина уже пару секунд находилась на воде. Однако сегодня на море зыбь — впрочем, на этом маршруте так было везде, где клипер совершал посадку.

Воды коснулась сначала нижняя часть корпуса, в шутку названная «ступенькой»: когда она подпрыгивала на гребнях волн, раздавались легкие хлопки. Это продолжалось всего секунду-другую, затем мощная машина снизилась еще на несколько дюймов и заскользила по воде. Эдди считал, что посадка на воду проходит гораздо мягче, чем на землю, где первое касание всегда сопровождается довольно ощутимым толчком, а иногда и несколькими. До иллюминаторов верхней палубы брызги почти не долетали. Пилот дросселировал, и самолет плавно снижался. На воде он снова превратился в корабль.

Эдди смотрел в иллюминатор — клипер выруливал к месту стоянки. По одну сторону был остров — маленький, довольно голый. Он заметил только беленький домик да несколько овец. По другую — суша. Он видел внушительный бетонный причал, большую рыбацкую лодку, привязанную к свае, пару барж и дальше ряд серых домов. Это и был Фойнес.

В отличие от Саутгемптона, в Фойнесе не было специального причала, приспособленного для «летающих лодок», поэтому клипер останется в устье, а людей повезет на берег катер. Швартовка как раз и входила в обязанности механика.

Эдди прошел в нос кабины, наклонился над креслами пилотов, открыл люк, спустился по лестнице вниз, в свободное помещение в носовой части, затем приоткрыл еще один люк внизу и высунулся из самолета наружу. Его сразу же обдало свежим соленым ветром, он глубоко вздохнул. Подошел большой катер. Какой-то мужчина на судне, заметив его, махнул рукой, потом бросил в воду канат, привязанный к бакену.

На носу воздушного судна находился откидной кабестан, Эдди откинул его, вынул отпорный крюк и с его помощью поймал конец каната, плавающего в воде. Затем он набросил канат на кабестан, завершив таким образом швартовку. Сделав дело, он дал в лобовое стекло условный сигнал капитану Бейкеру — поднял вверх большой палец правой руки.

Подошел еще один катер — за пассажирами и экипажем.

Эдди закрыл за собой люк и вернулся на летную палубу. Капитан Бейкер и радист Томпсон оставались на своих местах, а второй пилот, Джонни, уже облокотился на край столика с аэронавигационными картами, о чем-то болтая со штурманом Джеком. Эдди сел на место и полностью заглушил двигатели. Когда все было закончено и клипер стал судном, он надел свой черный форменный китель и белую фуражку. Экипаж спустился на нижнюю палубу, миновал пассажирский отсек номер два, затем, через «гостиную», попал на подкрылок. Вместе с пассажирами они перебрались на катер. Помощник механика Микки Финн остался, чтобы контролировать заправку корабля топливом.

Светило солнце, но соленый морской ветер был прохладным. Эдди внимательно следил за пассажирами на катере, вновь пытаясь отгадать, кто из них Лютер. Одну женщину он узнал в лицо, вспомнив, как однажды в кино видел ее в постели с французским графом. Кино называлось вроде «Шпион в Париже». Перед ним стояла известная американская киноактриса Лулу Белл. Она оживленно разговаривала с каким-то парнем в блейзере. Что, если он и есть Том Лютер? С ними красивая женщина в платье в горох, выглядит она, кстати, довольно несчастной. Кроме Лулу, еще несколько знакомых лиц, но в основном подобрались похожие друг на друга мужчины в пиджаках и шляпах, да богатые дамы в мехах.

Если Лютер не объявится, он разыщет его сам, решил Эдди. Тогда уж к черту все предосторожности. Ждать он больше не может.

Катер быстро приближался к берегу. Эдди молча уставился на воду, думая о жене. Перед глазами все время стояла сцена, как бандиты врываются в дом. Кэрол-Энн, возможно, завтракала, сидела на кухне, ела яйцо, варила кофе или одевалась, чтобы идти на работу. А что, если в тот момент она находилась в ванной? Эдди обожал смотреть на нее, когда она лежала в воде. Она закалывала наверх волосы, обнажая длинную лебединую шею, и нежилась в пене, вытянув стройные загорелые ноги. Он любил садиться на край ванны и заводить какую-нибудь беседу, исподтишка любуясь женой. До того как он женился, такое снилось ему только в эротических снах. Но теперь он живо представил, как несколько грубых сильных подонков в низко надвинутых на глаза шляпах хватают его Кэрол-Энн, валят ее на пол, один держит ноги, другой зажимает рот, третий…

У него буквально подкашивались ноги от такой картины. Лоб покрылся испариной, и приходилось делать огромное усилие над собой, чтобы не рухнуть на палубу тут же, у борта катера. Больше всего его бесила собственная беспомощность. Жена попала в беду, а он ничего, абсолютно ничего не мог сделать. Руки сами непроизвольно сжимались в кулаки.

Катер подошел к плавучему понтону, матросы спустили трап. Пассажиры стали высаживаться, по мостику добираясь до пристани. Экипаж помогал им. Всех провели в низенькое здание таможенного контроля.

Формальности заняли лишь несколько минут. Пассажиры побрели в близлежащую деревню. Там находилась бывшая гостиница, где теперь устроили авиадиспетчерский пункт, куда и направились летчики.

Эдди задержался, и именно в тот момент, когда он выходил из таможни, намереваясь догнать остальных, к нему подошел пассажир и спросил:

— Вы бортовой инженер?

Эдди напрягся. Пассажиру было на вид около тридцати пяти — приземистый, но плотный и мускулистый. На нем бледно-серый костюм, галстук с заколкой, серая шляпа.

— Да, меня зовут Эдди Дикен.

— Я Том Лютер.

Дикая злоба захлестнула Эдди, он почти ничего не соображал, чувствуя только слепую ненависть. Он схватил мужчину за лацканы пиджака, резко развернул его, прижал к стенке таможни.

— Говори, сволочь, что вы сделали с моей женой? — Лютер был застигнут врасплох, он ожидал увидеть запуганную, сговорчивую, готовую на все жертву. Эдди тряс его так, что стучали зубы. — Мразь! Грязный сукин кот! Где Кэрол-Энн?

Однако Лютер моментально оправился от шока. Изумление на его лице исчезло. Он схватил державшую его за грудки руку Эдди и быстрым неожиданным приемом стал выворачивать ее, чтобы ухватить противника за локоть, зажать, заломить за спину. И ему это, безусловно, удалось бы, если бы Эдди другой рукой не нанес своему противнику два мощных удара в поддых. Лютер с силой выдохнул, ослабил хватку, а потом и вообще отпустил руку. Он был явно сильным, но находился не в лучшей форме, видно, давно не тренировался. Эдди схватил его за горло, начал душить.

Лютер испуганно уставился на него, глаза едва не вылезали из орбит.

Через пару секунд Эдди понял, что еще чуть-чуть, и он просто задушит его, поэтому убрал руку. Лютер осел у стены, ловя ртом воздух и молча растирая синяк на шее, там, где Эдди прихватил его пальцами.

Из двери выглянул таможенный служащий, очевидно, он услышал глухой удар, когда Эдди прижимал Лютера к стене.

— Что случилось?

Лютер с трудом встал на ноги.

— Ничего, приятель, я просто споткнулся.

Таможенник подошел, поднял упавшую фетровую шляпу. Он им ничего не сказал, только внимательно и с любопытством посмотрел, затем опять вошел в контору, закрыл дверь.

Эдди огляделся. Вроде бы никто не видел потасовки. Пассажиры и экипаж уже скрылись из виду за маленькой железнодорожной станцией.

Лютер надел свою шляпу, хриплым голосом произнес:

— Дурак, если ты будешь так продолжать, погибнем и ты, и я, и твоя сучка-жена.

Оскорбление в адрес Кэрол-Энн снова привело Эдди в ярость. Он поднял кулак, чтобы со всего размаху ударить Лютера в лицо, но тот закрылся рукой и быстро прошептал:

— Послушай, успокойся. Так ты ее не вернешь. Неужели не понимаешь, что я тебе нужен?

Эдди прекрасно это понимал, просто он на несколько минут потерял контроль над собой. Он отступил на шаг и стал разглядывать Лютера. У того был довольно ухоженный вид: упитанный, прекрасно одетый мужчина с короткими жесткими усами пшеничного цвета и светло-карими злыми глазами. Эдди не жалел, что вмазал ему. Ему нужно было разрядить на ком-то сдерживаемое напряжение, и Лютер оказался подходящим объектом.

— Что вы хотите от меня, скоты?

Лютер полез во внутренний карман пиджака. У Эдди промелькнула мысль, что там, может быть, пистолет, но Лютер вытащил какую-то открытку и вручил ему.

Эдди взглянул на нее. Это была цветная фотография Бангора, штат Мэн.

— Черт, что ты хочешь этим сказать?

— Переверни.

На другой стороне было написано: «44. 7 ON, 67. OOW».

— Что это означает? Похоже на координаты — широта и долгота.

— Правильно. Как раз координаты того места, где ты должен посадить самолет.

Эдди ничего не мог понять, он был совершенно изумлен.

— Посадить самолет?

— Да.

— Так вы этого от меня добиваетесь? Вот зачем все затеяно?

— Посади самолет в указанном месте.

— Но зачем?

— Потому что ты хочешь вернуть свою красавицу-жену.

— Где это место?

— У побережья штата Мэн.

Неспециалисты зачастую полагали, что «летающую лодку» можно посадить на воду где угодно, но на деле все обстояло по-другому. Одно из главных условий — спокойная водная поверхность, без волн. По технике безопасности компания «Пан Америкэн» не разрешала совершать посадку там, где волны превышали три фута. Если бы самолет приземлился в глубоких водах, да еще при небольшом шторме, он мог бы запросто пойти ко дну.

— Нельзя посадить машину в открытом море.

— Мы знаем. Там укрытое место.

— Это еще ничего не значит.

— Проверь сам. Там можно садиться, я наводил справки.

Он говорил очень уверенно, и Эдди показалось, что Лютер не врет. Но оставались другие проблемы.

— Как я посажу самолет? У нас ведь есть капитан.

— Мы все основательно взвесили. Конечно, фактически, корабль сажает капитан, но основания, предлог для вынужденной посадки — это твоя проблема. Ты бортинженер, легко можешь что-нибудь вывести из строя.

— Хотите, чтобы я разбил самолет?

— Нет, лучше не надо, иначе я бы не поднялся на борт. Просто найди какой-нибудь предлог для посадки — Он дотронулся до цифр на обратной стороне открытки. — Вот здесь.

Конечно, бортинженер может преднамеренно создать проблему, из-за которой нужно будет сажать самолет, это очень просто, подумал Эдди. Но чрезвычайные обстоятельства очень трудно потом поддаются контролю. Кроме того, нужно большое мастерство, чтобы провести вынужденную посадку в точно заданном месте.

— Такое сделать непросто.

— Совершенно справедливо, Эдди, но можно. Я узнавал.

— У кого, черт побери? Кто он такой, твой источник, профессиональный летчик? Да кто ты сам такой?

— Не надо вопросов.

Эдди почувствовал, что сначала ему удалось напугать Лютера, но сейчас обстоятельства переменились, противник оправился и диктует условия. Что ж, логично, они сделали Эдди слепым орудием в своих руках, похитили Кэрол-Энн, теперь он в их власти.

Он молча сунул открытку в карман кителя и отвернулся.

— Так ты это сделаешь? — с беспокойством спросил Лютер.

Эдди повернулся к нему, холодно взглянул в глаза, на секунду задержав взгляд, затем, не ответив, медленно пошел прочь.

Внешне он старался держаться бодрячком, но настроение у него было ужасное. Зачем им все это нужно? Сначала, услышав о задаче, которую ему поставили, он решил, что немцы хотят похитить «Боинг-314», чтобы скопировать самолет, но потом пришел к выводу, что для этого вовсе не нужно похищать его в западном полушарии, у побережья штата Мэн, гораздо проще провернуть дельце в Европе. Ключ наверняка в том, что они требуют абсолютной точности места посадки. Безусловно, там будет ждать моторная лодка или катер. Но зачем? Для чего? Неужели Лютер хочет незаконно провезти кого-то или что-то в Штаты — чемоданчик с наркотиками, базуку, коммуниста-агитатора или немецкого шпиона? Этот человек или предмет должны быть чертовски важной штуковиной, из-за которой стоило затевать всю эту возню.

Ладно. Сейчас он, по крайней мере, знает, что от него требуется. Действительно, если кто-нибудь хочет посадить клипер, лучшей кандидатуры, чем бортинженер, не найти. Ни штурман, ни радист не могут этого сделать, командир может, но тогда и второй пилот должен быть в курсе. И только механик, по сути, он один, может что-нибудь «намудрить» с двигателями.

Лютер наверняка каким-то образом получил в компании список всех бортинженеров, обслуживающих клиперы. Это не так уж и сложно. Можно, например, ночью залезть в офис или даже проще — прижать, секретаршу. Но почему именно Эдди Дикен? Скорее всего, Лютер просто выбрал именно этот рейс, а дальше все произошло автоматически. Мерзавец спросил себя, как заставить Эдди войти с ними в сговор, и быстро нашел ответ — украсть его жену.

Эдди никогда даже не мог себе представить, что однажды придется помогать гангстерам. Он их ненавидел. Слишком алчные и высокомерные, чтобы жить, как все остальные, слишком ленивые, чтобы работать, они грабили и надували простых законопослушных граждан, да еще припеваючи жили на свои огромные барыши. И, пока фермеры с утренней зари до ночи гнули спину, обрабатывая землю и выращивая скот, рабочие весь день трудились на фабриках, шахтеры мучились под землей, гангстеры разгуливали в шикарных костюмах, разъезжали в роскошных лимузинах, запугивали, грабили и убивали людей. Самое подходящее место для них — электрический стул.

Его отец всегда придерживался того же мнения. Он вспомнил, как па однажды сказал ему:

— Эти ребята выглядят браво, но посмотри, у них же нет мозгов.

Том Лютер выглядел молодцом, но как у него с головой? С такими парнями открыто сталкиваться опасно, но, может, их несложно обмануть? Нет, вряд ли. Лютер не дурак. Он составил целый план, который пока что срабатывал отлично.

Эдди все отдал бы за малейшую возможность одержать верх над Лютером. Но у того в заложниках Кэрол-Энн. И любой неосторожный шаг Эдди может привести к ее гибели. Итак, сопротивляться и обманывать бесполезно, придется выполнить то, чего от него хотят.

Устав от своих мрачных мыслей, он вышел из бухты и зашагал по дороге в деревню.

Авиадиспетчерский пункт располагался в бывшей гостинице с внутренним двориком. Поскольку деревня по сути превратилась в важный объект по обслуживанию «летающих лодок», здание было почти целиком занято служащими компании «Пан Америкэн», хотя от прежних времен сохранился бар под названием «Погребок миссис Уолш», куда вел отдельный вход. Эдди прошел наверх в диспетчерскую. Начальник пункта беседовал с капитаном корабля Марвином Бейкером и вторым пилотом Джонни Доттом. Именно здесь, в маленькой комнатке, посреди множества кофейных чашек, пепельниц с окурками, раскодированных радиосообщений и сводок погоды им предстояло принять окончательное решение относительно долгого полета через Атлантику.

Самым основополагающим фактором считалась сила ветра. Полет в западное полушарие большей частью представлял собой борьбу с ветром. Пилоты были вынуждены постоянно менять высоту, чтобы отыскать наиболее приемлемую воздушную волну, эту игру в догонялки в шутку так и прозвали «в погоню за ветром». Легкие ветры обычно дули на малых высотах, однако самолет мог снижаться только до определенных пределов, иначе сразу появлялась угроза столкновения с судами или айсбергами. Сильные ветры, естественно, требовали большего расхода топлива, но иногда метеосводка предсказывала ветер такой силы, что клипер мог просто не дотянуть до побережья острова Ньюфаундленд, а преодолеть надо было ни много ни мало две тысячи, миль. В таких случаях рейс откладывался до тех пор, пока погода не улучшится, а пассажиров устраивали в отеле.

«Если такое случится сегодня, — подумал Эдди, — что тогда будет с Кэрол-Энн?»

Он мельком взглянул на разложенные на столе метеокарты: сильные ветры, посреди океана шторм. Эдди знал, что сегодня у них полный комплект пассажиров, поэтому необходимы тщательные вычисления расхода горючего, прежде чем продолжить полет. Эта мысль гвоздем сидела в голове — он не мог торчать здесь, в Ирландии, зная, что Кэрол-Энн сейчас далеко, за океаном, в лапах бандитов. Кормят ли ее? Где ее держат? Может, она промерзла до костей?

Он подошел к карте Атлантического океана и сверил по ней координаты, которые передал ему Лютер. Место действительно было выбрано удачно — близко к канадской границе, миля-другая от берега, в проливе между материком и большим островом — бухта Фанди. Кто-то мало-мальски разбирающийся в «летающих лодках», подсказал им, что место подходит идеально, решил Эдди. Сам он был несколько иного мнения. Это не самое лучшее место, поскольку портовые бухты, где обычно делают посадку клиперы, лучше защищены от ветра. Но, в любом случае, это не открытое море, там спокойнее. Вероятно, клипер и впрямь сможет приземлиться без особого риска. Эдди почувствовал некоторое облегчение — по крайней мере, здесь меньше проблем, но ему тут же стало горько от мысли, что он фактически становится пособником бандитов.

Остается нерешенным, под каким предлогом сажать самолет. Можно, конечно, имитировать поломку двигателя, но у клипера их четыре, на оставшихся трех вполне можно лететь. Кроме того, как быть с его помощником, Микки Финном, этого парня так просто не проведешь. Он лихорадочно думал, ища решение, но ничего стоящего в голову не приходило.

Он чувствовал себя последней тварью, плетя заговор за спиной командира корабля и остальных членов экипажа. Он предавал людей, с которыми работал, которые всегда доверяли ему, но выбора, увы, не было.

Он вдруг подумал об одном обстоятельстве, которое повергло его в ужас. А что, если Лютер не сдержит своего обещания? Он выполнит их условия, посадит самолет, а Кэрол-Энн ему не вернут.

В комнату вошел штурман Джек, принес последние метеосводки. Он как-то странно посмотрел на Эдди. Неожиданно тот осознал, что с тех пор, как он вошел, никто даже не пытался заговорить с ним. Все вроде старались не мешать, обходили его стороной. Неужели заметили, что с ним что-то не так? Надо постараться вести себя нормально. — Джек, у тебя легкая рука, постарайся быть добрым Санта Клаусом, не то мы застрянем здесь надолго, — пошутил Эдди. Он был неважным актером, да и голос прозвучал неуверенно, но все улыбнулись. Атмосфера немножко разрядилась.

Капитан Бейкер просмотрел свежие метеосводки.

— Буря усиливается.

— Похоже, дело «труба», как изволит выражаться Эдди, — произнес Джек.

Они все добродушно посмеивались над его северным диалектом. Эдди скорчил гримасу.

— Это мы еще посмотрим, это еще бабушка надвое сказала.

— Ладно, сейчас увидим, сможем ли мы облететь зону штормовой погоды, — твердо сказал капитан.

Бейкер и Дотт стали прокладывать маршрут полета в Ботвуд, о. Ньюфаундленд, старательно вычерчивая границы шторма и обозначая стрелами сильные ветры. Когда схема полета была готова, за расчеты взялся Эдди.

Для каждого отрезка пути он брал в расчет направление и силу ветра на высоте тысяча футов, четыре тысячи, восемь и двенадцать тысяч. Зная крейсерскую скорость клипера и силу ветра, Эдди мог вычислить путевую скорость, таким образом, в итоге можно было получить время полета на каждом участке при наиболее подходящей высоте. Затем он сверялся с таблицами и элементарно подсчитывал расход топлива за данное время с учетом текущей нагрузки. Он даже составил специальный график, где для всех отрезков указывались данные по расходу топлива. Экипаж в шутку называл его каракули «кривой Дикена». Предстояло вывести конечные цифры, делая, разумеется, поправку на определенный запас прочности.

Когда все вычисления были сделаны, он с ужасом обнаружил, что количество топлива, необходимое им для того, чтобы добраться до Ньюфаундленда, больше нагрузки, которую мог нести клипер.

С минуту он молча сидел и смотрел прямо перед собой.

Разрыв был совсем небольшим, буквально ничтожным, однако риск оставался. В любом случае, он обязан доложить капитану и, наверное, уже сделал бы это, если бы не Кэрол-Энн, которая далеко, неизвестно где, напугала до смерти и ждет его помощи.

Что же делать? Вправе ли он солгать, совершив должностное преступление? Так, надо во всем разобраться, все взвесить. Так или иначе, на всякий случай есть некоторый запас. Если дела пойдут совсем плохо, самолет может лететь напрямик через штормовую зону вместо облета.

Он готов был убить себя за то, что приходится обманывать капитана. Марвин Бейкер всегда считал для себя главным жизнь и благополучие пассажиров, поэтому у него была слава одного из самых надежных пилотов компании.

С другой стороны, его решение, каким бы оно ни было, еще не является окончательным. Все равно каждый час полета нужно будет сравнивать действительный расход горючего с показаниями на «кривой». И, если они сожгут больше запланированного, так или иначе придется повернуть обратно.

Дикен понимал, что его могут уличить в обмане, а это означает конец карьеры, но разве можно колебаться, когда на карту поставлена жизнь жены и будущего ребенка.

Эдди опять углубился в свои вычисления, но на этот раз, сверяясь с таблицами, он сознательно сделал ошибку и занизил цифру расхода топлива. Теперь она оказалась в допустимых нормах.

И все же, он никак не мог принять решение. Солгать на деле оказалось гораздо труднее, чем в мыслях, даже учитывая все смягчающие обстоятельства.

Наконец капитан Бейкер потерял терпение. Марвин встал, подошел к нему, потрепал за плечо.

— Все, Эд, подводи черту. Итак, летим или остаемся?

Эдди показал ему свой последний расчет, стыдливо пряча глаза. Он просто не мог посмотреть капитану в лицо. Он нервно сглотнул слюну, облизнул языком высохшие губы и постарался ответить ровным голосом:

— Почти на пределе, и все же летим, сэр.