Я приехал за стихотворением, которое пропало тридцать лет назад. Дед больше не стоит у окна своей комнаты. Но я – здесь, под крышей детства. На лбу – фонарик. Передо мной в темноте – ступени деревянной лестницы, ведущие в кабинет. Дом пуст и окутан фантазией. Электричество отключили.

Перебравшись через ограду, прохожу по мокрой траве и нахожу ключ от белой двери – он там же, где всегда. У меня во рту снова привкус пепла, как в тот раз, когда я ударился головой о землю на школьном дворе. Хватаюсь за лестничные перила и поднимаюсь.

Однажды, когда я был совсем маленьким, мне как-то довелось проснуться в этом доме одному среди бела дня. Я выбрался из постели голый, в одних махровых трусиках, и переваливающейся походкой новорожденного волчонка поковылял по коридору, не успев окончательно проснуться от послеобеденного сна. Я заглянул во все спальни, в которых не было ни души, и с прилипшими ко лбу волосами продолжал переходить из комнаты в комнату.

Дом совершенно опустел.

Еще два часа назад я засыпал под гомон лета, под музыкальный гул обеда взрослых, под аромат вина и мяса, который просачивался в двери спален, под крик детей, долетавший от травы к окну, – а проснувшись, обнаружил, что театр пуст.

Я спустился в прихожую, опираясь рукой о стену, на каждой ступеньке замирая и прислушиваясь к собственному дыханию. Больше в доме не было ни звука, ни голоса. Босыми ногами я протопал в кухню, прошел между стульев в столовой, по теплой плитке, по коврам и по голому камню, а потом, вдыхая ароматы зеленых зарослей гостиной, гулял до самого конца вселенной. Никого. Все ушли. Я даже не решался их позвать. Я крепко стиснул губы, как будто только благодаря крепко сжатым губам мне удается стоять на ногах. Вырвись из них хоть звук – и я рухну на пол.

Я разглядывал предметы и мебель. Я наконец-то открыл глаза и увидел мир. Одиночество заставило меня существовать – впервые в жизни. Мне казалось, что и они, предметы, тоже смотрят на меня, как спящие собаки замечают, что мимо проходит в отчаянии их маленький хозяин.

Я подвинул стул к окну и прижался к стеклу лицом. Я очень долго ждал и не отрывал глаз от моста: вдруг там кто-нибудь появится? Потом слез со стула и толкнул входную дверь. Снаружи на меня выплеснулось ведро тепла. Солнце было повсюду, только посередине чернела липа.

Меня нашли стоящим на гальке в ста метрах от дома. Первым патрулем, обнаружившим меня, были мои двоюродные братья и сестры: катаясь на велосипедах, они увидели меня издали и тут же с воинственным улюлюканьем развернулись под платанами и умчались прочь. На этот раз я не стал сдерживать крика, как потерпевший крушение, который видит, что дым из трубы корабля, направившегося было в его сторону, начинает стремительно удаляться. Меня бросили одного уже во второй раз. Я упал в дорожную пыль в ожидании хищных ястребов или собак.

Но они вернулись – их было несколько дюжин: взрослые, дети, все вперемешку, они бежали пешком, плыли на лодках, ехали на мопедах, их созвали краснокожие на велосипедах, и они сходили с ума от безграничного чувства вины: оставили меня одного, а сами пошли выпить кофе где-нибудь в другом месте, на той стороне леса. И я залил их слезами, несмотря на всю их нежность, несмотря на все сладости, которыми мне забили рот, несмотря на поцелуи на моих волосах. Я чудом уцелел, я был героем, меня несли на руках, как воина-победителя.

– Вы посмотрите, какой смелый!

– Ну-ну, все позади…

Они пытались меня рассмешить и для этого целовали в живот. Обещали строить со мной шалаши и катать на лодке. А я задыхался от рыданий, которые так долго держал в себе.

Те времена нередко возвращаются ко мне, и детство вдруг всплывает на поверхность. Оцепенение дневного сна, вкус слез. На коже – мелкие порезы, я прижимаюсь к ним губами.

Когда была война и Сент-Экзюпери кружил над Францией в своем бумажном самолете, ему было больно смотреть с небес на пламя. Он рылся в памяти, пытаясь отыскать воспоминание о защите полной, всеобъемлющей, бескрайней, но такая защита сопутствует нам только в детстве: в памяти нашлись объятья няньки Паулы и утешение родного дома, укрытого средь черных елей. Ему хотелось опереться на это воспоминание, призвать его на помощь. С тех пор как он вырос и всякая надежда растаяла, оставалось лишь твердить себе: «Когда ты взрослый, не от кого ждать защиты».

С фонариком на лбу теперь и я кружил над дедовым письменным столом и тоже понимал, что больше никто не придет осыпать меня поцелуями и не посулит мне сладких гренок. Я перестал быть ребенком и по собственной воле явился сюда на встречу с пустотой. Я ежился от холода и думал обо всех, кто в детстве не изведал утешения, а значит, не изведает его уже никогда.