Мещера. Волчьи Мшары.

Старая Вуверкува, прожившая одним богам ведомо, сколько лет, вышла из логова. Вышла по зову племени. Вышла впервые за долгое время. Она глубоко вздохнула, вспоминая запахи осеннего леса. Запахи грибов и прелых листьев. Вслед за запахами сознания коснулись звуки, цвета. Солнце почти ослепило и она сощурилась от забытого яркого света.

Последний раз Вуверкува видела солнечный свет, может быть год или два назад. У неё не возникало нужды покидать жилище чаще. Вурды берегли Старейшую, снабжали её пищей и водой, ухаживали за ней. Подходы к её логову стерегли днём и ночью. Стерегли так, как не стерегли свои собственные жилища. Потому, что даже потеря жены и детей для вурда не значила ничего в сравнении с потерей Старейшей. И всё это, ради таких вот редких событий, какое случилось сегодня.

У вурдов нет своего языка — они говорят на языках людей. Они не знают письма. Оттого и ценят Старейшую, хранительницу мудрости, заповедей и обычаев, больше самих себя. Она не управляет племенем, не наделена властью. Она судит живых и выносит решение мудростью предков. Но не всякий раз судит, а только тогда, когда к ней обращаются.

Сегодня к ней обратились. И она, тяжело одолев двадцать трудных шагов, остановилась посреди поляны.

Возле неё встали шесть женщин — шесть наследниц. Одной из них предстояло заменить Вуверкуву, когда та отправится к предкам. И тогда эта одна станет Старейшей. Но пока они равны, они служат Вуверкуве. Они слушают её рассказы и перенимают мудрость. Пока у них нет даже собственных имён.

Перед Вуверкувой стояли два вожака. Два сильнейших вурда всего их племени. Первого звали Писе Йол, что значит Быстрые Ноги. Он был молод, но уже водил сонары в набеги на людские деревни. Он был горяч и тщеславен. Но, главное, был удачлив. И удача, словно запах свежей крови, притягивала к нему молодёжь. Второго звали Пунан Кид, что значит Волосатая Рука. Этот был старше, опытнее и осторожнее. Он давно уже не занимался набегами, считая их пустой тратой жизней, ибо слишком много вурдов гибнет в этих набегах.

Они ненавидели один другого. И только заповедь предков, строго запрещающая схватки между соплеменниками удерживала вожаков от поединка. Они пришли просить суда. Пришли не одни. По краю поляны расположились их братья, разделившиеся на две, почти равные части. Это были сонары вождей. Одни, молодые и горячие, поддерживали Писе Йола. Другие, опытные, потёртые были на стороне Пунан Кида. Пришли и вурды других сонаров — дело казалось важным для всего племени.

От поднесенной наследницей лучины, Вуверкува зажгла пучок священной травы и молча обошла поляну, обкуривая дымом спорщиков. Потом остановилась и начала суд.

— Кто будет говорить первым? — спросила Вуверкува.

Первым должен был говорить тот, кто обвиняет другого. Или тот, кто обвинил первым, если обвинения взаимны. Пунан Кид сделал маленький шаг вперёд.

— Говори, — разрешила Старейшая.

— Когда Писе Йол со своим сонаром нападал на людские деревни, я молчал. Хотя многие достойные вурды погибли в этих глупых набегах, а наше племя не столь уж и велико, чтобы губить понапрасну жизни. Но, повторяю, тогда я молчал.

Но три дня назад он убил овду. А это — война. Война с овдами означает гибель нашего народа. Мы не сможем выиграть эту войну. И не можем уладить дело миром. А овды не станут, подобно людям отгораживаться от леса, а значит и от нас, стенами. Они придут и уничтожат наш народ. Вот почему я обвиняю Писе Йола и обращаюсь к мудрости предков.

Вуверкува кивнула и обратилась к противной стороне:

— Говори.

Молодой воин шагнул вперёд.

— Наши предки не заказывали нам убивать никого, кроме соплеменников. Пунан Кид говорит, что нашему племени грозит исчезновение? Я согласен с этим. Но мы исчезаем не потому, что нападаем на сёла, а потому что вырождаемся. Всё меньше и меньше у нас появляется настоящих воинов. Сегодня мы откажемся от набегов на деревни, завтра перестанем нападать на дорогах. Придет время, мы примемся жрать траву и превратимся в тучных и глупых коров. К этому ведет осторожность Пунан Кида. Я обращаюсь к мудрости предков.

У вурдов не принято долго выступать на суде. Спорить, доказывать, убеждать. Каждый из спорщиков мог выступить с коротким словом только однажды. И кроме них никто больше не мог говорить. Ни к чему это. Все доверяли Старейшей и мудрости предков — зачем лишние слова.

Поэтому, выслушав обоих, Старейшая молча удалилась обратно в логово. Теперь ни тот, ни другой из спорщиков не мог покинуть поляны. Сколько бы старуха не провела в своем логове, сколько бы она не думала над их делом. Да хоть и год. Знали ведь на что шли. Знали, что раз не хватило собственной мудрости, то теперь остается лишь ожидать её от предков. Остальные вольны были покинуть поляну, оставив несколько человек, которые передадут потом слово Вуверкувы всему племени. Но дело заварилось такое, что никто даже не шелохнулся.

Старейшая вновь вышла из логова, когда солнце перевалило за полдень. Ещё раз обкурила травой поляну и, вернувшись к середине, огласила решение:

— Писе Йол. Ты должен покинуть племя. Ты пойдешь к овдам и отдашь себя их суду. Они решат, как ты должен искупить убийство. Если они посчитают, что тебе лучше умереть — ты умрёшь. Если они решат, что ты должен жить — будешь жить. Ты вернешься к вурдам, только когда овды решат, что ты можешь вернуться. До тех пор ты больше не можешь носить своё имя. Такова мудрость предков.

Лишённый Имени поклонился Старейшей. Ни вздохом, ни выражением, он не показал недовольства.

Вуверкува повернула голову ко второму:

— Пунан Кид. Ты должен покинуть племя. Ты пойдешь с Изгнанным. Ты разделишь его судьбу. Ты умрёшь вместе с ним. Ты будешь жить вместе с ним. Ты вернешься к вурдам вместе с ним. До возвращения ты не можешь носить своё имя. Такова мудрость предков.

Лишённый Имени поклонился Старейшей.

Вуверкува обратилась ко всем:

— Никто не может покинуть племя вместе с Изгнанными. Никто не может помогать Лишенным Имён. Такова мудрость предков.

Все, кто пришёл на поляну, поклонились. И продолжали стоять, склонив головы до тех пор, пока Старейшая не скрылась в логове.

Суд был окончен.

Воины обоих сонаров молча разошлись по тайным тропам, что вели к десяткам логовищ, разбросанных по всему лесу. Собственно, никаких сонаров больше не существовало. Они распались, точно так же, как это бывает, когда вождь гибнет или, что случается реже, уходит на покой. Скоро появятся иные вожаки, которые соберут новые сонары. А пока расходились просто вурды. Никто из них даже не посмотрел на бывших вождей. Их для племени больше не существовало. Мудрость предков не обсуждается и тем более не может быть оспорена.

Двое остались стоять. Им было о чём подумать. И у них имелось на это время. Они могли оставаться на поляне хоть до захода солнца. До последнего луча. Но и не более того.

* * *

Для тех, кому назначено покинуть племя, от поляны вела особая тайная тропка. Через день быстрого хода, она выводила на Муромскую дорогу. Двое Лишённых Имён шли по этой тропе вместе вот уже несколько часов и до сих пор не проронили друг перед другом ни слова. Когда покинул поляну Лишённый Имени первым, Лишённый Имени вторым просто последовал вслед за ним. Ибо такова была мудрость предков.

Оба оказались слишком горды, чтобы заговорить, хотя прекрасно понимали, что заговорить, в конце концов, им придётся.

Оба шли босиком, как обычно и ходят вурды. На обоих были длинные меховые куртки и меховые штаны — обычная одежда вурдов. Оба имели на поясе большие тяжелые ножи — обычное оружие вурдов. Не велика у вурда и поклажа. Не требуется ему ни котелок, ни припас съестной, ни топор. Всё что нужно, вурд добывает в пути. Костра он не разводит, мясо впрок не готовит, воду, когда нет рядом ручья или озера, пьёт из следов и луж.

Тайными тропами вурдов никто кроме них не ходил. Люди и даже овды про эти тропы не ведали. Звери знали, но избегали, пользуясь своими собственными лесными путями. Поэтому за всё время им не попалось ни одного живого существа. Лишь птицы щебетали, укрывшись в нависших над тропой ветвях, да и те не спешили показываться на глаза.

Первый шёл быстро и упрямо. Он ломился вперёд, словно лось, широкими, тяжёлыми шагами. Его сжигала ярость и мучила обида. Нет, не на Старейшую, тем более не на предков. Скорее на судьбу — злодейку, да на глупых соплеменников, которые, дай только время, ещё пожалеют, что остались без него. Пожалеют, да поздно будет.

Второй едва поспевал за ним, переступая ногами мягко, словно рысь. В его душе не скрывалось ни злости, ни обиды, хотя именно его изгнали не за преступление, а заодно с соперником. Но он привык спокойно принимать все выверты судьбы. Что толку от гнева? Что толку теперь искать виноватых? Не лучше ли подумать о том, как выйти из создавшегося положения достойно, а при толике удачи, ещё и остаться в живых. Он шёл, неспешно разговаривая сам с собой, и мысли, в конце концов, привели его к необходимости действовать.

Он обогнал Первого, забежал на несколько шагов вперёд и, развернувшись, встал поперёк тропы. Взлохматил волосы. Снял куртку. Вывернув её наизнанку, надел снова.

Первый остановился перед внезапным препятствием. Подняв голову, наткнулся взглядом на смеющиеся глаза соплеменника.

— Здравствуй незнакомец, — вернув лицу серьезный вид, обратился второй к первому. — Не знаю, далека ли твоя дорога и что ожидает тебя в конце её. Но предки подсказывают мне, что нам по пути. Извини, не знаю твоего имени. Ты можешь называть меня Волосатая Рука.

Первый некоторое время молчал, не понимая, что происходит. Но, наконец, его гнев отступил и, распрямив плечи, он так же серьёзно ответил:

— Зови меня Быстрые Ноги. Рад, что у меня появился попутчик.

Мудрость предков лишила вурдов имён, произносимых на пяти языках лесных народов. Но передача смысла имени на других языках не запрещалась. Из таковых вурды в последнее столетие освоили лишь язык славян. Так они вновь обрели имена.

Дальше шли уже вместе. Не один подле другого, как раньше, а именно вместе. И всё же разговориться бывшим врагам было не так уж просто. Только при подходе к людской дороге былая вражда начала понемногу таять.

— Недолго нам быть товарищами, Волосатая Рука, — произнёс молодой вурд. — Овды воткнут в нас стрелы, прежде чем мы увидим кого-то из них.

— Не спеши, Быстрые Ноги, — ободрил старший. — Мудрость предков состояла вовсе не в том, чтобы нас убили. Мы должны предстать перед овдами, а не перед их стрелами. Пока мы шли, я долго думал, как это лучше сделать. И кое-что, кажется, придумал.

* * *

Ошибается тот, кто полагает, будто вурды тупые кровожадные существа. Ну, может и прав, но лишь отчасти. Они действительно кровожадны. Что есть, то есть. Любят они кровушку человечью. Такова их природа, что же тут сделаешь. Но вот тупыми вурдов считают совершенно напрасно. Конечно, чудом уцелевший после встречи с ними человек, не может себе представить вурдов иначе как дикарями. Но, согласитесь, многие вообще считают глупцами всех, кто их окружает. И ошибаются. И страдают потом от этого. Сами в дураках остаются.

Да, нелегко поначалу поверить, что вцепившийся зубами в оторванную у вас руку дикарь говорит на шести языках и умеет считать самое малое до ста. Это ваши предки умели считать только до десяти — больше на руках не хватало пальцев. А у вурдов и рук и пальцев всегда имелось столько, сколько требуется. А появится нужда до двух сотен сосчитать, наотрывают ещё. И уж будьте уверены, они не растеряются и перед более сложными задачами. Особенно если от этого зависит выживание.

Когда среди бела дня перед кадомским купцом Ондропом выскочили на дорогу две косматые нелюди, он едва не лишился рассудка. Бежать? Бежать некуда. Да и разве убежишь от вурда? Разве скроешься от него в лесу? Развернуть повозку на узкой дороге невозможно — мешают деревья. Да уже и поздно. Один из вурдов, тот, что постарше и покрупнее, схватив узду, остановил лошадку. Второй, похлопав животное по спине, уже приближался к повозке. Ондроп хотел было побежать, но вдруг почувствовал, что не может — ноги будто отнялись. О лежащей в поклаже секире и о ноже, что подвешен к поясу, купец даже не вспомнил.

— Куда путь держишь, человече? — непринуждённо спросил тот, что держал лошадь.

Ондроп не ответил. Мысль о том, что «сейчас его будут жрать» воцарилась в его голове, вытеснив все прочие. Вурд, что поменьше подошёл к купцу вплотную и крикнул первому:

— Ты что не видишь, он языка лишился от страха. Зачем он нам нужен такой пугливый? Может его того… — молодой провёл рукой поперек шеи. — А для дела другого кого подыщем. Мало что ли их здесь ездит?

— Ты, мужик, нас не боись, — успокоил старший. — Сегодня мы сытые.

Оба дружно захохотали.

— Д-д-для к-к-какогго д-дела? — заикаясь, выдавил из себя Ондроп.

— Ну вот! — обрадовался старший. — А ты говоришь пугливый. Другой бы уж двадцать раз помер на месте, а этот, смотри-ка, сразу о деле спросил. Одно слово — купец.

— Дело простое, — объявил молодой. — Можно сказать — пустяковое. Отвезёшь нас к овдам. Как отвезёшь, так и шагай себе на все четыре стороны. Всё вернем тебе и повозку, и лошадь. И жизнь оставим. Наградить сверх того, правда, не сможем ничем. Сам знаешь, не признаем мы всё это ваше золото и серебро. Оно нам без надобности.

— Да где же я вам овд сыщу? — удивился купец, забыв про всяческий страх, до того необычной показалась ему просьба вурдов. — Овды они же в корчмах придорожных не сидят и на торги не хаживают. Они ж в лесу живут, как и вы.

— Вот в лес и поедем, — сказал старший. — И гляди — попытаешься сбежать, или шум учинить, или знак какой подать стражникам проезжим — голова с плеч слетит, что звезда падучая с неба. Пикнуть не успеешь.

Резво вскочив в повозку, оба вурда устроились среди товара.

— Что везешь, купец? — осведомился старший, деловито заглядывая под шкуру.

— Мёд везу. В Муром. На княжеский двор, да на торг, — ответил Ондроп.

— Мёд это хорошо, — протянул молодой, подмигнув купцу. — Мёд уважаю. Вот и угостимся в дороге. Отведаем, что за медок князьям поставляют.

В другой раз мужик, может быть, и испугался бы за товар. Но теперь, узнав, что нелюдь неравнодушна к мёду, даже обрадовался. Мёд? Да, пожалуйста, сколько угодно. Хоть облопайтесь, господа вурды.

— Ты, человече, трогай, давай, — напомнил старший. — Ехай. Дорога неблизкая.

* * *

Вурд вне племени — явление чрезвычайно редкое и занимательное. Жаль, не нашёлся ещё учёный, который взялся бы его изучать. И науки такой пока не догадались придумать.

Обычно изгнанный народом вурд быстро погибает. Одному выжить сложно. Рано или поздно либо люди прикончат, облаву устроив, либо звери дикие на тропе лесной подстерегут. Но уж если случается уцелеть, с ним происходят удивительные перемены. Вурд начинает думать. То есть думает-то он всегда, но когда остается один, без присмотра предков, он начинает думать свободно. Вурд может рассуждать бесконечно на любую тему, и иметь свое собственное суждение по любому самому отвлеченному вопросу.

Повозка не спеша двигалась в сторону Мурома, и пока Быстрые Ноги спал, Волосатая Рука донимал купца такой вот, учёной беседой.

— Вы, люди трупоеды все. Подумать только, какое мясо вы едите. Это ж уму не постижимо! Вот мы, вурды, едим только парное. С кровью, ещё горячей. А когда кровь остывает, то это уже не мясо, а падаль. Вы падалью питаетесь, а нас за зверей держите. А кто не звери — все звери. И вы и мы. Только разное мясо едим. Вот и вся разница.

— Но мы же не едим человеческое мясо, — попытался возразить Ондроп.

— Э-э! — протянул Волосатая Рука. — Так мы вурдов тоже не едим. Мало того, мы своих даже не убиваем. Запрет у нас на этот счёт строгий. Не то, что у вас, собственных заповедей не чтящих. А убиваете-то зачем? А просто так убиваете, даже не с голодухи. А на нас наговариваете. Напраслину, можно сказать, возводите. Да мы сроду не убивали вас столько, сколько вы себя сами.

Тут проснулся его молодой товарищ. Он сладко потянулся, оглядывая заспанными глазами окрестности, и произнёс, отряхивая с себя сон.

— Ну и проголодался же я.

Ондроп поёжился: ну, ведь только что речь шла об их, вурдов, предпочтениях в еде — и вот на тебе — он, видите ли, проголодался.

— Останови телегу, — приказал Быстрые Ноги.

Сердечко у мужика так и ёкнуло, но повозку остановил. А куда деваться, не спорить же с вурдом на пустой дороге.

— Да не боись, ты, — ободрил его молодой. — По нужде я схожу.

Вурд не стал справлять нужду посреди дороги, а углубился в лесок.

— Вот пошто вы люди воюете? — продолжил тем временем беседу Волосатая Рука. — Мы ладно, мы еду добываем. Каждая тварь кушать хочет. Но сверх того никого не трогает. Скушает сколько надо и больше ни-ни. А вы, люди, себе подобных кромсаете, что капусту на закваску шинкуете, косяками, табунами или что там у вас. Вот я и спрашиваю — пошто?

Ондроп промолчал. И вдруг подумал, что странный собеседник не так уж не прав, даже напротив. Но он купец, человек, как говорится, не военный, а посему не его ума дело.

— Молчишь? — продолжил старший. — Сказать тебе нечего потому что. А я скажу. Вам не еда нужна. Вам земли подавай, реки, леса. Вы всем этим владеть хотите. А нас спросили?

После ухода молодого вурда прошло полчаса. «Однако слишком уж велик час для нужды,» — подумал купец и вопросительно посмотрел на старшего. Тот улыбнулся, обнажив жёлтые клыки, и сказал:

— Щас придет, не парься.

И точно. Скоро, бесшумно раздвинув еловые лапы, на дороге появился молодой вурд. Он хитро ухмылялся и вытирал рукавом испачканный кровью рот. Ондроп опять испугался, в этот раз, правда, не за себя. Но тоже — чего уж хорошего вурдов возить, когда они по такой нужде в деревни попутные хаживают. Как людям в глаза-то смотреть после этого. Так всегда бывает — когда страх уходит, просыпается совесть.

— А ты не желаешь? — спросил молодой старшего и весело подмигнул. — По нужде-то сходить?

Волосатая Рука отмахнулся, мол, не теперь, а молодой, увидев лицо мужика, рассмеялся.

— Чего опять испужался, купец? Зайчишка это был. Зайчишку в лесу повстречал.

* * *

Больше недели они бродили по бескрайнему порубежью Мещёрского и Муромского княжеств — искали овд. Лошадку взяли с собой, а подводу с мёдом припрятали возле дороги. Осень уже сдавалась. По утрам хрустел под ногами тонкий ледок. Последние листья опали и шуршали теперь под ногами. В лесу стало заметно светлее, а скоро белизны добавил и первый снег.

За это время купец попривык, перестал бояться, и охотно разговаривал с вурдами. Он даже по именам их пытался звать, вот только путался. То Быстрой Рукой одного назовет, то Волосатыми Ногами, другого. Вурды, к его великому изумлению, вовсе не свирепели от такой путаницы с именами, напротив, каждый раз весело хохотали.

— А вот ты скажи, Длинные Ноги, чего бы вам, вурдам, одних только зверей не ловить? Людей в покое не оставить? — завёл разговор Ондроп, грея над огнём руки.

— Быстрые, — коротко ответил молодой вурд.

— Что, звери быстрые? Поймать не можете? — уточнил купец.

— Нет, Ноги, глупый человек, Ноги Быстрые. Зовут меня так, — сделал вид, что рассердился молодой вурд.

— Шустрые, — предложил старший.

— Скорые, — подхватил игру молодой. — Скорые Ноги. А ничего, красиво звучит, чёрт!

Так вот хитро вурды и увильнули от ответа на мучавший Ондропа вопрос. Могли бы ему объяснить, что зверей много убивать нельзя, они от этого пропадают. А людей, сколько не жри, их всё больше становится. Объяснить они могли, но вот понял бы это объяснение Ондроп? Вряд ли.

Между тем, общение с купцом окончательно растопило былую взаимную неприязнь двух вурдов. Они стали не просто товарищами по несчастью, а по настоящему друзьями. О былой вражде если и вспоминали, то больше со смехом.

Всё бы хорошо, вот только овд им обнаружить так и не удавалось. Молодой считал, что это к лучшему:

— Пришьют нас подруги лесные, помяни моё слово. Не посмотрят, что с человеком идём, что без злого умысла.

— Да что у вас за блажь такая, к овдам попасть? — не переставал удивляться купец. — Слыханное ли дело вурдам к овдам в гости ходить? Вы ж одни других ненавидите люто.

— Раньше ненавидели, теперь полюблять собираемся, — отвечал ему старший.

— Раньше многое по-другому было, — добавил молодой. — И деревья были большими и росли прямее. Раньше мы тебя вот схарчили бы за милую душу, а теперь всё больше белками перебиваемся.

Наконец, как-то раз, старший не выдержал и рассказал купцу всё как есть. Что, мол, выгнали их из племени. Что к овдам отправили грехи замаливать. Ондроп кряхтел и елозил, слушая вурда, затем, подумав, сказал:

— Знаю, как помочь вам в этом. Есть один человек. Не совсем человек — чародей. Соколом зовут. Так, говорят, он дружбу водит с овдами этими. Если вам к нему обратиться, может и устроит встречу. Да думаю, кончат вас овды на этих смотринах.

— Слыхали мы про Сокола. Только ведь нашего брата он не больно жалует, — сказал задумчиво Волосатая Рука, почёсывая волосатую руку.

— Жалует, не жалует, а охаживать топором сразу не станет, — возразил Быстрые Ноги. — И с перепугу стрелой не проткнёт. Выслушает сперва.

— Тоже верно, — согласился старший.

Городец Мещёрский.

Наступил месяц Кюсо — месяц молений. Старики, кто ещё не забыл обычаев, потянулись в родные деревни, чтобы поклониться священным рощам и ручьям, принести дары родовым да семейным духам, умершим предкам. Молодым, что родились уже в городе, идти было некуда. Здешние рощи принимали требы только от местных родов, вход чужакам туда был заказан. Да никому и в голову бы не пришло лезть в чужое моление. Потому городская молодежь ограничивалась тем, что вывешивала на деревья ленточки и лоскутки да гуляла вволю, пользуясь отсутствием родительского присмотра. Тут уж к гуляниям присоединялись и русские. Вытаскивали сани, запрягали лошадей и катались. А то и без лошадей с крутых горок на санях скатывались, пробуя только что устоявшийся снег.

Дружина вернулась из Свищева как раз в канун месяца молений. Вернулась с победой и потому была весела и беспечна. Воины сразу же присоединились к народным гуляньям, отбивая девок у городских парней. Сперва больше в шутку и без крови.

Но веселились не все. Старый Ук маялся ожиданием, а вместе с князем сторонилось городской гульбы и всё его окружение. Варунок оставался в неведомом плену, князь мрачнел с каждым днём, не зная, что ещё предпринять для поисков сына. Всё что мог он уже сделал. Отправил посольства соседям, вроде по другим делам, но с наказом поспрашивать осторожно людей, не видел ли кто чего, не слышал ли. Разослал по окрестным землям прознатчиков. Не дружинников, те слишком приметны, но мальчишек, что при дружине вертелись, надеясь на место ученика. Вот вам испытание — разыщите след, так и в дружину дорога откроется. Брызнули мальцы во все стороны, как рыбёшки от окушиного всплеска… и ничего. Ни от мальчишек, ни от послов, ни единого намёка.

Сокол тоже знакомства дальние задействовал, чтобы ниточку отыскать. Но и у него пока ничего не выходило. Остался он в городе один, без своих молодых приятелей. И Рыжий, и Тарко отправились в соседние города и сёла. Вроде родственников дальних навестить, но всё с тем же делом — напасть на след княжича. Рыжий, хитрец, печать выпросил, что с монахов сняли. Дескать, показывать невзначай на постоялых дворах. Авось кто и клюнет на уловку.

Так что чародей остался один со своим псом. Но одиночество не пошло ему на пользу. Ни чтение, ни тем паче размышления, удовольствия не доставляли. Работа валилась из рук.

Он часто захаживал на княжеский двор, но не успокаивал старого князя, не обещал, что всё будет хорошо. Напротив, лицо его, на котором обычно нельзя было ничего прочитать, выглядело теперь чуть ли не более мрачным, чем княжеское. Целыми днями два старика сидели за столом, не проронив ни слова. Лишь вздрагивали от всякого уличного шума — не подъехал ли кто, не привёз ли весть.

Кроме новостей о сыне, ожидал Ук возвращения людей, оставленных в Свищеве. Когда дружина пришла на выручку поисковому отряду и, опоздав всего чуть-чуть, устроила в селе следствие, воины похватали далеко не всех. И самое главное, что в суматохе удалось утечь свищевскому попу. А Ук очень рассчитывал на разговор с ним, тем более после того, как вернувшиеся Заруба и Сокол рассказали подробнее о причастности батюшки к нападению на Варунка. Потому, князь тогда же отрядил несколько человек на поиски беглого священника.

* * *

Этот-то отряд и вернулся первым. Сокол как раз молчал на пару с князем в гостиной, и от известия лица обоих, наконец, просветлели.

Вместе с Зарубой и Лапшой, схватив факела, так как было уже темно, выскочили во двор. Там стояли, видимо отобранные у кого-то из свищевских, сани, в которых лежал связанный пленник. Вокруг саней сгрудились доставившие попа воины во главе с пронырливым Спичкой. Весело болтая с товарищами, они ожидали дальнейших распоряжений. На радостях, Ук повелел одарить людей серебром да отпустить по домам на отдых. Сам же подошёл к повозке и принялся внимательно рассматривать священника.

Тот лежал ни жив, ни мёртв, то ли от страха, то ли от неудобной, в путах, поездки в Мещёрск.

— Поднимите его, — распорядился Ук.

Двое стражников, стащив с саней, поставили попа на ноги.

— Говори, — коротко приказал князь.

Ответа не последовало. Священник стоял босой на одну ногу и затравлено озирался, перебегая глазами с князя на чародея и обратно, как будто не зная наверняка, от кого из стариков ему следует ждать больших неприятностей. Потом взгляд его устремился на подошедшего печатника. Видимо Химарь показался ему более предпочтительным для разговора. Поп открыл рот, собираясь что-то сказать, но успел лишь издать первый звук.

Печатник разочаровал его. С непроницаемым лицом, не выражающим никаких чувств, вдруг с силой ударил по поповскому брюху. Тот хрюкнул и упал на снег.

Сокол осуждающе взглянул на Химаря, но смолчал.

Священник лежал, поджав ноги к животу, и скулил, словно побитый пёс.

— В поруб, гада! — сплюнув, распорядился князь. — Завтра с утра допросим.

— Нет, князь, — возразил Сокол, качнув головой. — Сегодня его нужно допросить.

— Ничего, — Ук махнул рукой. — Проведёт ночку в порубе, наутро сговорчивее станет.

— Морозы по ночам, — не сдавался Сокол. — Может и не протянуть до завтра.

Ук, подумав, усмирил гнев, и согласился с чародеем.

— Добро, — сказал он и повернулся к печатнику. — Химарь, посади его куда-нибудь в тепло и накорми. И глаз не спускай. Вон, возьми в помощь двоих.

Печатник подал знак и два стражника, что держали попа, потащили его к крыльцу. Заруба отправился следом, чтобы проверить надёжность темницы и запоров.

— Зря сегодня не допросил, — с досадой сказал князю Сокол.

Ук в ответ лишь пожал плечами. Всё-таки ему не было большого дела до тревог чародея. Схватили злыдня и ладно. Варунока бы вот отыскать. А все свои сомнения можно будет проверить и завтра. Допрос дело непростое, может и весь день занять. Так что приступать к нему, лучше поспав и поев хорошенько.

* * *

Сокол оказался прав. Он и сам не подозревал насколько. Зря попа сразу не допросили. Много любопытного могли бы узнать от него. Теперь уж ничего не узнаешь, теперь допрашивать некого. Пленник лежал на полу весь посиневший, в блевотине. Лицо его отражало страшные муки, которые пришлось испытать перед смертью. Впрочем, и после смерти, по его же собственной вере, муки ему предстояли нешуточные.

Рядом с трупом стояли перепуганные стражники, что не уберегли свищевского батюшку. Там же ходили уже из угла в угол и Ук, и Заруба с Лапшой, и печатник.

Войдя в комнату, Сокол встретил виноватый взгляд старого князя. Ничего не сказав, протиснулся вперёд. Присел возле мёртвого тела и принялся его осматривать.

— Свету дайте, побольше, — громко потребовал чародей, ни к кому напрямую не обращаясь.

Провинившиеся стражники, не дожидаясь повторения приказа от князя, рванули вон из комнаты и скоро внесли большие семиглавые подсвечники. Сокол долго ощупывал лицо мертвеца, затем горло, живот, осмотрел распухшие руки и ноги, зачем-то приоткрыл батюшке веки и надавил на глаза. Никто вокруг не понимал ничего в действиях чародея, но все молчали, затаив дыхание. Наконец, Сокол поднялся, вытер о занавеску руки и сказал:

— Вне всякого сомнения, его убили. А если быть точным — отравили.

По комнате пронёсся вздох.

— А может это он сам? — предположил Лапша.

— Нет не сам, — резко сказал чародей. — Поп не дурак оказался. Понял, в чём дело, попытался себя спасти. Вся эта блевотина не от яда, а от попытки очистить чрево. Некоторые лекари считают, что таким образом возможно избежать смерти, если конечно вызвать рвоту вовремя. Но этот видимо не успел. Или яд слишком сильный попался. Или помешал кто.

— Ах ты, вурды тебя заешь… — прорычал Заруба. — Измена, значит?

Князь провёл строгим взглядом по всем, кто находился в комнате и сказал с железом в голосе:

— Допрос не отменяется. Лишь откладывается. Место попа должен занять тот, кто убил его. Думаю, он сможет рассказать нам не меньше, а то и больше этой падали.

— Узнал, кто из чужаков был во дворце? — первым делом спросил Сокол.

— Никого не было, — раздражённо ответил князь. — Свои только. Кто-то из наших прибил попа.

Сокол в раздумье потёр переносицу.

— Вот что, князь, — сказал он. — В том, что этого слуха мы потеряли и твоей вины немало. Так что давай так: со следующим я разбираться буду. Своим способом.

Князь подумал, пожевал ус и согласился.

— Добро. Пришлю тебе пару воинов из тех, что вчера попа привезли. Эти-то под подозрением, — кивнул он в сторону стражников. — Садись где пожелаешь, а они пусть волокут к тебе всякого, кого допросить требуется.

Стражники побледнели, а князь улыбнулся:

— Ну, а я, да Заруба с Лапшой, да Химарь, сами к тебе придём. Нас тащить не придётся.

Обитатели двора решили, что теперь начнутся долгие допросы всех тех, кого угораздило оказаться в эту ночь в княжьих палатах, и вообще в крепости, но Сокол поступил по-другому. Он лишь коротко переговорил с Уком и Зарубой, причём спрашивал их не столько про минувшую ночь, сколько о делах сравнительно давних. Об отъезде с посольством Варунка, о подготовке их с Зарубой отряда… после чего уселся на княжеский стул, наказав новым помощникам, чтобы его в раздумьях не беспокоили.

Мимо комнаты, где расположился чародей, люди ходили исключительно по большой надобности и только на цыпочках. Всем стало ясно, что не без колдовства, но Сокол доберётся до истины. Ук по просьбе чародея, приказал запереть все ворота и не выпускать никого из крепости до окончания следствия. Охрану на стенах сменили отозванные с гулянья кмети. Дворец затаился, притих.

* * *

Заруба, запершись в гриднице с Дуболомом, Воротом и ещё пятью-шестью старшими воинами своего полка, серьёзно запил. Он пил много и молча, не обращая внимания на парней, которые, посчитав, что их позвали на пир, галдели вовсю. А Зарубе было не до веселья. Просто он не любил напиваться в одиночестве, а теперь, растворившись среди дружинников, заливал в глотку ковш за ковшом и почти не закусывал.

Воевода всё больше мрачнел, и воины скоро это заметили. Прежние весёлые разговоры как-то сами собой угасли, заговорили о серьёзных вещах, но Заруба не обращал внимания и на них. Он пил как последний пропойца, самозабвенно и без стыда.

Князь вызвал Зарубу, когда тот едва вязал лыко. В гридницу примчался посыльный и шепнул на ухо несколько слов. Лицо воеводы сразу стало пугающе трезвым. Воины, невзирая на хмель, замолкли, ожидая разъяснений. Не война ли? Не поход, какой? А может Сокол что-то, наконец, раскопал? Заруба встал и подозвал рукой Дуболома.

— Пойдешь со мной, — сказал он, остальных же успокоил:

— Дело небольшое, нужды нет всех поднимать. Так что угощайтесь, а мы, может быть, и вернемся скоро.

— Что случилось? — спросил Дуболом, как только они вышли из гридницы

— Мне князь не доложился, — рыкнул Заруба.

Верного воина Заруба оставил за дверью, а сам вошёл, предварительно испросив позволения. Ук ходил по комнате, а возле него непринужденно сидел Сокол. Заруба слегка поклонился обоим и спросил обычным своим ровным голосом:

— Что-то срочное, князь?

— Садись, — предложил тот, показав рукой на свободный стул, но сам продолжал ходить.

Время текло в полной тишине.

— Печатник мой, — тихо начал князь и взорвался криком. — Предал нас, гадёныш!

— Так это он, — Заруба провел пальцем по горлу. — Попа к богам спровадил?

— И не только, — добавил Сокол, не вставая с места. — Это он донёс о посольстве Варунка и о цели того посольства. И он же успел подбить свищевских на бунт. Помнишь, я тогда хозяина особо спрашивал, когда ему нас перехватить приказали? Тогда ещё заподозрил неладное. Так вот, всё сходиться. Только он и мог читать переписку князя, только он и мог доносить. Больше некому.

— И где он теперь? — спросил Заруба, сильно дыша перегаром. — Схватили подлеца?

— Мы ему ещё не открылись, тебя вот сперва вызвали, — сказал Сокол.

— Сидит у себя, — усмехнулся князь. — Квасит, как и ты. Но за ним наблюдают, чтоб не сбежал.

— Что и за мной наблюдали? — обиделся воевода.

— А ты чего хотел? — разозлился князь. — Тебе ведь тоже многое ведомо было.

— И чего теперь? — спросил Заруба.

— Сейчас вызову его, да пожалуй, начнём. Откладывать не будем, а то, как бы и этот язык на небеса не утёк.

— Я Дуболома с собой взял, за дверью стоит, может позвать его в помощь? — предложил воевода.

— Зови, — разрешил князь. — Лишним не будет.

* * *

Печатник всё понял, как только переступил порог. По лицам понял, по глазам, по взглядам. Он не попытался бежать, не стал вымаливать себе жизнь, даже не посчитал нужным, как это водится за обречёнными, высказать, наконец, хозяину всю правду, все накопившиеся обиды. Химарь просто стоял, покачиваясь на нетрезвых ногах, и смотрел на своих врагов без ненависти или злобы.

Князь не стал ничего говорить предателю. Лишь взглянул мельком и приказал Дуболому держать Химаря покрепче. Дружинник, сжав локти печатника железной хваткой, свёл их у него за спиной, а Сокол уже подносил к губам Химаря дымящуюся варевом чашку. Тот выпил довольно спокойно. Казалось, он нисколько не боялся быть отравленным и, как скоро выяснилось, не боялся и колдовства. Предатель не произнёс ни слова, лишь ухмылялся, глядя на чародея. И Сокол и Заруба были поражены. Оба хорошо помнили, как быстро развязался язык свищевского хозяина. Но у печатника даже дымки в глазах не наметилось.

Князь вопрошающе посмотрел на чародея. Тот, немного подумав, произнёс:

— Судя по всему, травы на него не действуют, — Сокол развёл руками. — Значит либо он сам способен к ворожбе, либо его хорошо подготовили. В любом случае здесь я бессилен.

— Малк! — коротко распорядился князь.

Лицо воеводы просветлело. Наконец-то и ему выпала возможность применить способности и хоть в малости, но утереть нос чародею.

— Не всё, значит, с помощью колдовства сделать можно, — довольно пробурчал, чуть ли не промурлыкал он, направляясь к печатнику. — Кое-что и нам, грешникам безнадёжным, приходится доделывать…

То, что происходило в последующие два часа, Сокол вспоминать не любил. Заруба и вправду знал толк в пытках. Крови вышло много, но даром не пролилось ни капли. И прежде чем печатник потерял сознание, им удалось немало выведать.

Первым делом узнали они, что и монахами, и слухами заправляет Алексий — викарий, заведующий судебными делами московской церкви. Причастен к этому митрополит или нет, Химарь не знал. Монахи, по словам печатника, использовались Алексием лишь в случае крайней нужды. Он считал их своим главным оружием в тех вопросах, которые нельзя было решить обычными средствами. Сколько всего воинов у викария, печатнику было неизвестно. Как неизвестно и где они орудовали ещё. Зато, он знал достоверно про двух или трёх монахов подосланных к рязанскому князю. Они пробирались на Рязань окольным путём, через Мещеру, и печатник оказывал им содействие.

Многое сказал Химарь. Главного не сказал. Где скрывают Варунка, да что за напасть грозит княжеству. Узнали только, что на сей раз затевается против Мещеры нечто особенное. Такое, что способно начисто смести и князей, и простой народ, и крепости, и деревеньки. Ни глухой лес, мол, не поможет, ни высокие стены не упасут. Москва потом на пустое место явится.

— Чары, какие? — предположил Сокол.

Но даже пытки смогли выдавить из печатника только два слова:

— Серая орда…

— Что за орда? — встрепенулся князь. — Степь? Почему серая?

Печатник не ответил. Истерзанное его тело лежало на полу, и по всему было видно, что долго он не протянет.

— Добей гадёныша, — распорядился Ук.

Вытащив из ножен меч, Дуболом точным ударом остановил сердце предателя. Князь принялся кружить по комнате:

— Где же они сына-то прячут? И для чего он им? Не зря ведь живым оставили? Чего-то удумали, значит. Непонятно. И Серая орда эта…

— Будет нелишним отправить гонца к рязанскому князю, — предложил Заруба. — Олег — мальчишка. Не опытен он ещё. Может с этими монахами и не совладать. А так, глядишь, и другую их задумку расстроим.

— Верно, — согласился князь, отвлёкшись от стенаний. — Тарко вон послать. Или Вияну.

Он потеребил бороду.

— А что ты думаешь, чародей?

— Гонца послать можно, — ответил Сокол. — Почему бы и не Тарко… он скоро вернуться должен… да и Вияна справится не хуже, а то и лучше. Княжна всё же.

Чародей помолчал.

— Я вот что думаю. Дело нужно до конца довести. Человека в Москву отрядить, чтобы вызнал всё и про монахов, и про викария. Нашёл бы, где там гнездо они свили, кто за ними стоит, ну, в общем, всё что сумеет. Может получится у него и друзей там найти. Своих слухов заиметь, кто бы докладывать смог, чего там готовится и против кого. Про Серую Орду особенно узнать надо. Недоговорил Химарь, а может, и сам не знал толком. Но узнать надо…

Сокол прошёлся, стараясь не смотреть на мёртвое тело.

— У тебя, князь, знаю, есть на Москве человек верный, да и у меня, не скрою, тоже имеется. Но им сейчас высовываться не след. Они со своих мест что смогут и так узнают. А тут новый человек нужен, упорный.

— Эка хватил, — присвистнул воевода. — Своего подсыла викарию? Кто же такое осилит?

— Думаю Романа можно попросить, — предложил Сокол. — Он ушлый малый. Если кто и справится, так только он. Есть у него к таким делам способности.

— Рыжий? — улыбнулся князь. — Да, помню его. Что ж, я не против, если он сам согласится. А что касается расходов, то денег дам сколько надо.

— Ерунда это всё, бред лошадиный, — не сдавался воевода. — Да кто его там, в Москве ждёт? Его же сразу откроют и на кол посадят, как вынюхивать начнёт. И ещё, хуже того, неладное заподозрят. С чего бы это мещёрский князь до церковников стал любопытен? Как бы хуже не стало. А тут ещё Химаря труп всплывёт, совсем худо будет.

— Можно с ханьским купцом поговорить, с Чунаем, — предложил Сокол. — Он как раз в Москву собирается. Пусть возьмет Ромку, вроде подручником своим, никто ничего не заподозрит. Чунай на всю зиму там остаться намерен, так что и времени хватит вполне, чтобы не спешить, по уму всё делать.

— А он надежный, Чунай этот? — с сомнением спросил Заруба. — Видел я его. Купец как купец. Ничем нам не обязан. То, что Варунка из Сарая вёз, это ещё ни о чём не говорит. А ну как проболтается или продаст? И посадят таки Рыжего твоего на кол. Он хоть и беспутный, а всё одно жалко парня.

— А мы купцу ничего особенного и не скажем, — возразил князь. — Вон Сокол попросит в дружбу, да и всё. Про нас тот и слова не услышит.

Воевода, наконец, сдался. С большим скрипом согласился со всеми доводами. Всё-таки тайные дела не его стихия.

— И вот ещё что, — добавил Сокол. — Вовсе не обязательно всем знать, что мы предательство Химаря открыли. Эту новость надо в тайне сохранить, как можно дольше. Чтобы в Москве раньше времени не проведали.

— Вот это дело! — поддержал Заруба. — Закопаем его втихаря, ночью, под городьбой, и все дела. Семьи у него нет, друзей не водилось. Кто хватится? А если хватятся вдруг, скажем, мол, по делам в Елатьму уехал или ещё куда. А все послания, что ему передадут, сами читать будем. Небось, ещё немало откроется.

— Такой обман времени не выдержит, — с сомнением заметил князь. — Он ведь, Химарь, все дела вёл и с гостями, и с горожанами. Многое на нём держалось. Кого-то ставить вместо него надобно.

— Да неужто у тебя, князь, людей мало? — удивился воевода.

— Таких как Химарь, мало, — вздохнул Ук. — Но ничего, придумаю, что-нибудь.

* * *

Рыжий, словно почуяв перемену, объявился в доме Сокола на следующий же день. Объявился уставшим и с пустыми руками. Два десятка постоялых дворов, что удалось ему обойти на пространстве от Кадома до Бережца, следов Варунка не сохранили. Снятую с одного из убитых монахов печать, он кое-где показывал, но на приманку никто не клюнул.

Чародей, в свою очередь, рассказал товарищу последние новости про печатника и викария, изложил их с князем просьбу на счёт разведки. Рыжий на свежее дельце сразу согласился. Надоело ему уже по лесам бродить, хотелось любимым мухрыжным промыслом заняться. Так что московская разведка в самый раз ему показалась. По душе дело. Да ещё и от князя за это честь с серебром получить. Чем плохо-то?

С Чунаем Сокол тоже договорился быстро. Ханьский гость его уважал больше прочих на русской земле, и помочь не отказался. Так что следующим утром, прихватив увесистый мешок припасов, Рыжий погрузился на купеческую ладью, и они отправились в путь, стараясь поспеть в Москву до того, как Ока встанет.

* * *

Проводив молодого товарища и вновь ощутив одиночество, Сокол ещё до захода залёг на лавку, чтобы как следует осмыслить назревающие события. Ничего путного из этой затеи не вышло. Думы сонно плутали по кривым путаным ходам подозрений, не желая приводить к единственной истине. Слишком скудна оказалась пища для размышлений. Намёки, предчувствия, вырванные пыткой слова… только обрывки правды. Ничего больше. Молчат лазутчики, не отзываются друзья, послы разводят руками. Не больше толку и от ворожбы. И так и сяк теребил чародей клубок догадок и сомнений. Но нет, не давалась головоломка, не находилась верная ниточка.

Лежал он угрюмый на лавке, думал, за что зацепиться. Каждую возможность со всех сторон рассматривал, каждого человека прощупывал мысленно, к каждому событию по-новому подходил. Едва до первых зацепок добрался, как стук в дверь разрушил весь ход размышлений. Пёс вдруг вскочил, зарычал, обнажив клыки. Шерсть его встала дыбом.

Ну и дела! — подумал Сокол. — Сроду не бывало, чтобы пёс так взволновался. Даже заберись на двор, к примеру, волк шальной или рысь, он лишь коротко тявкнул бы, подав чародею знак, не больше. А тут, будто орды нежити дом обложили и к приступу готовятся. Или, быть может, сами боги пожаловали? Отомстить пришли чародею за обиду давно нанесённую. Сгрудились, небось, за дверью ватагой и ждут с дубьём наготове.

Сокол спокойно откинул шкуру, что заменяла ему одеяло. Поднялся, взял со стены клинок зачарованный — тот, что для нечисти и нежити припасён, тот, что и для богов не безделица. Бесшумно, стараясь не скрипнуть половицей, скользнул в сенцы и встал в стороне от прохода на случай, если в открывающуюся дверь полетят стрелы. Или ещё чего похуже.

— Открыто! — негромко крикнул он, взяв меч наизготовку.

Дверь распахнулась. В сенях, робко озираясь, появился знакомый кадомский купец, а вместе с ним — чародей глазам не поверил — два вурда, скромно потупившие взгляд.

— Да-а, — протянул Сокол, опуская меч. — Видно на небесах совсем присмотр над смертными забросили, раз вурды по слободкам расхаживают.

— Это Власорук, а это Быстроног, — наспех представил Ондроп спутников. — Дело у них к тебе, господин чародей. Важное. Ну да, небось, сами поведают.

Не престало чародею бояться просителей, какими бы необычными они ни были. И не престало говорить с гостями на пороге. Успокоив пса, он пригласил странных путников к столу. Достал из печи томившееся там молоко, выставил собственного приготовления медовые лепешки, после чего уселся сам и только теперь внимательно оглядел гостей

— Писе Йол и Пунан Кид, как я понимаю, — произнёс чародей, переведя имена обратно на лесной язык.

Вурды продолжали сидеть, потупив взгляд, и молчали.

— Что-то не так? — спросил Сокол.

— Нас лишили имён, господин чародей, — виноватым голосом произнес старший. — Зови нас лучше так, как назвал купец.

— Ага, — догадался Сокол. — Такова была мудрость предков?

При этих словах, оба вурда вскинули головы, поражённые осведомленностью хозяина. Ондроп тоже удивился.

— Ты, видимо, немало знаешь о нашем народе, — уважительно произнёс Власорук.

— Я встречался, когда-то давно с Вуверкувой, — пояснил чародей. — В то время она была у вашего племени Старшей. Но и тогда уже много годков ей набежало, вы и не застали её, поди.

— Мудростью предков, она и сейчас судит наш народ, — заметил Быстроног.

— Вот как? — удивился чародей. — Это же, сколько ей лет получается? — он подсчитал в уме. — Пожалуй, никак не меньше ста двадцати. Сильна бабуся!

Он помолчал, думая. Потом спросил:

— Ну, и какое же дело привело ко мне столь необычных гостей?

Вурды принялись рассказывать ему всё, что случилось с ними, и каков оказался приговор Старейшей, и как они поймали Ондропа и вместе с ним попытались разыскать овд. Сокол качал головой, иногда задавал вопросы, уточняя непонятое. Потом решил:

— Ну что же. Я помогу вам. Может быть, и настало время, когда придётся замириться и овдам с вурдами.

* * *

Когда-нибудь, люди наверняка придумают способ общаться друг с другом, находясь в разных концах земли. Чародей был уверен — обязательно придумают. Ведь придумали же предки колесо, сильно изменившее жизнь. Но пока приходилось использовать для этого чары. Или голубей. После памятной встречи в лесу, Сокол обменялся с Эрвелой и тем и другим. Пора стояла недобрая, и быстрая связь всегда могла пригодиться.

В голубе сейчас надобности не возникло. Голубя Сокол берёг на тот случай, если нужно будет отправить послание. Тут же посланием всё одно не обойтись — необходима встреча. Потому, закрыв глаза и сосредоточив внимание, чародей усилием мысли заставил воспламениться свечу, стоявшую в чреве холма за много вёрст от его дома. Это и был тот знак, по которому они с владычицей должны будут встретиться, в известном только им двоим месте.

— Собирайтесь, господа вурды, бросил Сокол. — Пора в дорогу. А ты, Ондроп, побудь пока здесь, присмотри за хозяйством. Надеюсь, вернуться к вечеру.

— Дак, нам собираться, только подпоясаться, — ответил Власорук. — Пойдём, Быстрые Ноги. Наш, мудростью предков, путь подходит к концу.

* * *

До назначенного места добирались всего лишь часа три по неприметной лесной тропке. Удобно, ничего не скажешь. В другие-то времена пришлось бы колесить несколько дней в поисках встречи.

Когда чародей со спутниками выбрались из леса, владычица уже ждала на поляне. Она пришла не одна. Боевая дюжина вооружённых луками овд сопровождала Эрвелу. Завидев кровных врагов, девушки помимо воли потянулись к оружию. Только владычица порыву не поддалась и стояла спокойно.

— Странных товарищей привёл ты с собой, чародей, — произнесла она не слишком приветливо.

— Не спеши судить, — возразил Сокол. — Хотя за судом и привёл их сюда. Для того и позвал тебя на встречу. Чтобы время не тянуть, скажу сразу — один из них убийца. Если позволишь, он сам изложит дело.

Эрвела от растерянности закусила губу. Заговорить с вурдами, казалось, было выше её сил. Но не зря она звалась владычицей. Взяла себя в руки и, хотя голос её слегка хрипел, ответила:

— Хорошо. Пусть говорят.

— Благодарю, владычица, — поклонился Быстроног и начал свой мрачный рассказ. — Три месяца назад, мой сонар возвращался с набега на людскую деревню. Схватка вышла жестокой — из людей мало кто уцелел. Но и наших бойцов погибло почти половина сонара. Мы тащили с собой двух женщин из той деревни. Не в плен, разумеется. Наши дети и жёны не станут есть стервятину. Когда до домов оставалось два дня пути, мы повстречали молодую овду. Одну из вашего племени. Она не испугалась сонара, заступила дорогу и попросила нас отпустить женщин. Предложила взамен привести нам корову. Но мы…

Вурд замолчал.

— Продолжай, — сквозь сжатые зубы сказала владычица.

— Я убил её. Отрезал ей голову. Она не ждала нападения и не успела защитить себя. Мы не были голодны. Её тело закопали в земле.

Эрвела с трудом сдерживала ярость. Она вновь прикусила губу и, сжав кулаки, впилась ногтями в ладони. Её глаза превратились в малые щёлки.

— А потом был суд, — продолжил Быстроног. — Наше племя не желает большой войны с овдами и потому, мудростью предков, меня изгнали. Отправили к вам, к овдам. И теперь — как ты решишь, так и будет. Если тебе нужна моя смерть, я умру. Если тебе нужна моя жизнь, я буду служить. Такова мудрость предков.

Эрвела некоторое время тяжело дышала. Потом, в очередной раз переборов гнев, повернулась к Власоруку.

— Что можешь добавить ты?

— Ничего, владычица, — пожал тот плечами. — Я просто пришёл разделить судьбу соплеменника.

— То есть, ты не участвовал в этом… убийстве?

— Нет, я всегда выступал против набегов. Но теперь это не имеет значения. В любом случае, я должен последовать за Быстроногом. Такова мудрость предков.

Эрвела долго стояла, прикрыв глаза. Непростое решение ей предстояло принять. И спросить совета у владычиц других городов, она сейчас не могла. И отложить разбирательство не находилось причин.

Она приняла решение. И когда начала говорить, голос её поначалу слегка дрожал.

— Одна из нас пропала три месяца назад. И теперь мы прояснили её судьбу. Узнали из уст убийцы, который предстал перед нами. И я заявляю, — Эрвела подняла руку, — войны с вурдами не будет.

Она ненадолго замолчала, потом продолжила.

— Но остается вопрос, что делать с убийцей? Мы не можем лишить кого бы то ни было жизни из мести или по суду, если только не объявлена Белая Война. Таков наш закон. И мы не можем взять в услужение вурдов, тем самым, осквернив злом свои города. Овды никогда не брали пленных, и потому никогда не судили их. Ни с чем подобным до сегодняшней встречи нашему народу сталкиваться не доводилось…

Эрвела опять помолчала.

— Решение будет таким. Раз ты, чародей, привел к нам злодеев, тебе и отвечать за их судьбу. Пусть служат тебе, пусть пребывают в твоей воле.

Продолжая смотреть на Сокола, владычица заговорила о наказании.

— Вернуть к жизни убитого невозможно. Возможно лишь уберечь живого. Убийца, лишенный имени и извергнутый племенем должен трижды спасти жизнь человеку или овде. Таково искупление. Товарищ убийцы волен помогать ему. Но спасти три жизни должен сам убийца… после чего оба смогут вернуться к своему народу.

Мог ли чародей отказаться от ответственности за судьбу вурдов? Наверное, да — Эрвела была ему не указ. Но он прекрасно понимал, что тогда хрупкая связь с овдами может порваться окончательно. Союз овд и людей может серьёзно пострадать из-за его упрямства. И чтобы этого не случилось, он готов был взять на себя нежданные хлопоты.

Соглашаясь, Сокол поклонился владычице. Вурды же молчали, так и не подняв чудом уцелевших голов.

Суд закончился, закончилась встреча. Величественно развернувшись, Эрвела покинула поляну. Вместе с ней, среди деревьев, исчез и её маленький отряд.

* * *

— Эх, связался я с вами, — ворчал Сокол на обратном пути. — И так про нашего брата в городе чёрте что думают, а тут ещё вурды. Что теперь мне прикажете с вами делать? Работники мне без надобности. Скотины у меня нет. О боги! А чем прикажете вас кормить?

Вурды шли, виновато опустив головы.

— Ухаживая за скотиной, подвигов не совершишь, — пробурчал Быстрые Ноги.

Сокол ошпарил его взглядом, но ничего не сказал.

Купец встретил их звонким храпом, от которого даже пёс места себе не находил. Сокол легонько притопнул носком сапога. Ондроп тотчас проснулся. Увидев целых и невредимых вурдов, он протяжно вздохнул. Кашлянул. Простонал:

— Что не повстречали овд-то? Неужто опять с вами по лесам бродить придется?

Вурды, к великому удивлению Ондропа, виновато молчали. Не зубоскалили.

— Они у меня останутся, — ответил Сокол. — А ты, смотри, никому об этом. Чтоб ни одна живая душа не узнала. Войну тут ещё не хватало устраивать.

Городец Мещёрский. Зима.

Все, кто не стремился вечерами домой, кого застала в Мещёрске дорога или дела, кто не прочь был развеяться после тяжелого дня, все эти люди, ближе к ночи, неизбежно скапливались в корчме, название которой по причине того, что она была единственной на весь город, придумать никто не потрудился. Помимо корчмы в городе завелось несколько постоялых дворов, но их обитатели, люди преимущественно обычные, ночами предпочитали отдыхать. Потому на постоялых дворах всё затихало с заходом солнца или чуть позже. А если кто и бодрствовал среди ночи, то без лишнего шума, закрывшись в своих покоях. Любители же ночных посиделок, разговоров и пьянок собирались в заведении Байборея. В особенности зимой, когда на воздухе не больно-то погуляешь.

Хозяин удачно поставил корчму на посаде, в двух шагах от Муромских ворот княжеской крепости, если повернуть от них в сторону Окского спуска. Такое расположение привлекало не только заезжих гостей и крестьян, но и в особенности многочисленных княжеских воинов, у которых пропустить ковш-другой браги или пива после службы вошло уже, к вящей радости Байборея, в твёрдую привычку. Оттого корчма никогда не испытывала недостатка в посетителях и заполнялась народом сразу после вечерней зари.

В этот раз людей набилось особенно много. Заруба, набегавшись по лесам, повоевав и с разбойниками, и с монахами, и с недружелюбными свищевскими мужиками, а затем измотанный долгим и запутанным следствием, устроил, наконец, долгожданную попойку для своего полка.

Ко всему прочему, появился и повод для празднества. Переговорив на днях с князем, воеводе удалось пристроить в дружину давешних разбойников Митьку и Воробья. Само по себе, не бог весть какое событие, но отчего и не выпить за пополнение. Новички, будучи молодыми, как по возрасту, так и по месту среди прочих кметей, сидели, как полагается, в самом конце стола, но и тем довольны были неимоверно.

Дружина заняла самый большой из столов, тот, что стоял посреди гостиной. Но всё равно многие не поместились. Хозяину пришлось подсуетиться — принести откуда-то доски и бочонки, соорудить дополнительные лавки.

— В тесноте, да не в обиде, — приговаривал Байборей, втискивая дружинников промеж товарищей.

Воины вели себя шумно. Чем больше пили и ели, тем громче орали, пытаясь перекричать друг друга, делясь впечатления о недавнем свищевском походе и споря, чей вклад в общую победу над мужичьём весомее. Заруба больше молчал, взирая снисходительно на дружинников. Ему не было нужды спорить. Он понемногу потягивал из кувшина крепкую брагу, редко закусывая кислой капустой, но не пьянел, хотя лицо его приобретало с каждым часом всё более насыщенный багровый оттенок.

Байборей и его дочка, по прозвищу Тоска, только и успевали доставлять на стол новые блюда с едой и кувшины с напитками. Тоску, хотя она уже и вошла в тот возраст, когда за девушками начинают ухаживать, никто не трогал. Напротив, к ней, видимо по старой привычке, относились ласково, словно к маленькой девочке. Сам Байборей, похоже, нисколько не волновался за дочку. Но каждый знал — корчмарь, он себе на уме. Тронь, кто девочку — отец слова не скажет, виду не подаст, но потом выловят того человека из Оки или в овраге найдут, с перерезанным горлом.

В стороне от гуляющей дружины, за небольшими столиками, уселись, ведя негромкие и неспешные свои разговоры, купцы. Их, что застряли на зиму в Мещёрске и теперь, оставив вмороженные в берег суда и сваленные в амбарах товары под присмотром слуг и сыновей, собиралось каждый вечер не меньше десятка. Ондроп что-то доказывал товарищам, водя ребром ладони между расставленной на столике посудой. Те то не соглашались, стуча пальцами по лбу, то задумывались, теребя бороды и переспрашивая кадомского купца. Там же, возле гостей, пристроилась и пара молодых горожан из тех, кого дома ещё не ждут вечерами жёны и дети.

Несколько селян и вовсе расположились на внушительных размеров сундуке, что стоял впритык к двери, ведущей на хозяйскую половину. Селяне пришли со своим хлебом, но, для приличия, пару кувшинов пива, в складчину заказали. Эти ели молча. В отличие от дружинников, которых волновали лишь прошлые подвиги, селяне думали о завтрашнем дне и пытались впрок отогреться перед предстоящей утром нелегкой дорогой, которая по всем приметам обещала выпасть на особую стужу.

Воздух от такого наплыва народа стоял спёртый, но никто не замечал духоты. Лишь когда входная дверь открывалась, впуская новых посетителей, клубы морозного пара доносили до ближайших людей вместе с холодом и настоящую свежесть. Впрочем, среди зимы, людям больше нравилось тепло, нежели чистота.

Дверь открылась в очередной раз, и на пороге возникли два вурда. Один помельче и помоложе в линялой лисьей куртке, другой покрупнее и постарше в линялой же куртке, но из волка. Оба, несмотря на зимнюю пору, пришли босиком. Налипший на подошвах снег теперь медленно стаивал, образуя на полу под ногами пришельцев грязные лужицы. У обоих на поясах висели тяжёлые ножи, вроде тех, какими на торговых рядах разделывают мясные туши.

С появлением столь необычных гостей, разговоры стали быстро стихать. Сидящие спиной ко входу, завидев лица собеседников, оборачивались и умолкали. В корчме воцарилась тишина. Слышно было, как хрустнула, наступив на черепок разбитого от испуга кувшина, Тоска.

— Смотри-ка, тихо как здесь. Что в твоей домовине, — заметил молодой вурд, обращаясь к товарищу. — А болтали, будто шум такой стоит, что и соседа не каждый раз услышишь. Врали, поди, всё.

— Сдаётся мне, что нам здесь не рады, — ответил ему спутник, обведя взглядом корчму. — Стало быть, и то сказки, что, мол, любого гостя здесь хлебом встречают.

Ондроп не отличался смелостью и в разного рода купеческих ватагах неизменно слыл самым робким из всех. И тут, может быть впервые в жизни, оказался единственным, на кого появление вурдов не произвело ровным счётом никакого впечатления. Его собеседник, поперхнувшись пивом, уставился на необычных посетителей.

— Чего рот открыл? — раздался в мёртвой тишине ровный голос Ондропа. — Это ж вурды. Вурдов что ли никогда не видел?

Такое спокойное, даже неприлично спокойное поведение кадомского купца при появлении нечисти, вывело, наконец, из ступора воеводу. И без того багровый, Заруба ещё больше налился кровью, выскочил из-за стола, опрокинув скамейку, и схватился за рукоятку меча. Дуболому с Воротом, потерявшим под собой опору, также пришлось встать на ноги.

— Что за чёрт!? — зарычал воевода, глядя на вурдов.

Повернувшись к остолбеневшим кметям он кликнул:

— А ну, парни, руби нечисть!

Быстро осознав численное превосходство, примеру воеводы последовали дружинники, и скоро на вурдов смотрело два десятка клинков. Только нелепость обстановки, неестественность всего происходящего, удерживала воинов от немедленного броска.

Вурды же продолжали стоять совершенно равнодушно, будто не ведая, какая опасность нависла над ними. Их руки в сторону ножей даже не дёрнулись. Они не улыбались, но глаза просто лучились удовольствием от того шума, который наделало их появление в корчме. Это несколько озадачило мечников, и они не спешили начать потасовку. И всё же резня могла вспыхнуть в любое время, от малейшего неосторожного слова или движения.

— Погоди рубить воевода, — поднялся вдруг Ондроп. — Чего горячку порешь? Это Власорук и Быстроног. Я их знаю. Они свои.

И купец приветливо махнул вурдам рукой. Те кивнули в ответ.

— Смотри-ка, не спутал, — заметил вполголоса Быстроног старшему товарищу.

— Свои? — зарычал Заруба громче прежнего, и если бы не имелось предела краске, то его лицо побагровело бы ещё больше. Не спуская глаз с вурдов, он повернулся к Ондропу, и переспросил, кипя бешенством.

— Кто свои?.. Вурды свои?.. Кому? Тебе свои?.. Да кто ты такой, чтобы нелюдь в городах привечать?

Тут Ондропом вновь овладела природная робость. Он смешался, не зная что ответить свирепому воеводе, как доказать миролюбие его странных знакомцев. Но те, решив положить конец потехе, и сами пришли на помощь кадомскому приятелю.

— Э-э, — протянул Власорук. — Если позволите…

Заруба резко повернулся обратно ко входу.

Вурд сделал шаг вперед и протянул свиток с печатью.

— Мы, почтенный воевода, грамоте не обучены, — пояснил он. — Но, как нам поведали мудрые люди, на этом куске кожи начертано всё, что нужно.

Не опуская меча, Заруба приблизился к вурдам и, забрав свиток, шагнул назад. Затем приказал одному из дружинников подстраховать себя, а сам, переняв меч другой рукой, развернул кожу и прочитал вслух:

"Сей вурд именем Волосатая Рука находится в услужении у Сокола — чародея.

Оному вурду дозволяется проживание без срока в Мещёрске. Не возбраняется ношение оружия и совершение купли.

А все пошлины платить за него Соколу.

Князь Ук"

Воевода внимательно осмотрел печать и вернул грамоту вурду. От похожего куска кожи, протянутого Быстроногом, отмахнулся досадливо.

— Да, дела, — почесал он затылок и убрал меч.

Обернувшись к людям, Заруба объявил:

— Грамота в порядке. Печать и подпись подлинные.

Все вздохнули с облегчением. Вновь принялись гомонить, обсуждая нежданное происшествие. Воевода же вдруг расхохотался и совсем без злобы обратился ко всё ещё стоящим у входа приятелям:

— Ну и напугали вы меня, волосатые, ну и потешили.

Затем крикнул хозяину:

— Байборей, угости-ка их за мой счёт.

Услышав про счёт, корчмарь мигом оправился от страха.

— Чем желаете перекусить? — обратился он к вурдам. — Могу предложить дичь, зверину, домашнее мясо. Могу запечь с кровью. Хотите, и вовсе готовить не буду. Слыхал, вы сырое предпочитаете…

— Мы не едим мясо, хозяин, — ответил Власорук. — Подай нам лепёшек медовых, да к ним молока.

— К ним пива, — поправил молодой вурд. — Пиво мы уважаем.

Разговоры вновь смолкли, вновь воцарилась гробовая тишина. Второй раз за один и тот же вечер — явный перебор.

— А может у них, того, клыки подпилены? — тихо предположил кто-то, но услышали все.

Власорук повернулся к говорящему и улыбнулся ощерившись. Тут все поняли, что человек ошибался, что клыки у вурда в полном порядке и на положенном месте.

Долго ещё корчма в напряжении пребывала. Долго ещё народ косился на парочку мохнатых созданий, что — будто так и надо — уселись подле воеводы и лопали свои лепёшки, чинно запивая пивком.

Люди же, вроде Зарубы, легко принимают всё новое. Если с мещёрцами или ордынцами приходилось биться плечом к плечу, то от чего и с вурдами за столом не посидеть? Дружинники сперва чувствовали себя не очень уверено, но, выпив и закусив, вскоре вернулись к прежним спорам, лишь искоса поглядывая на воеводу шепчущегося о чём-то с волосатыми уродами.

После третьего ковша, тот уже сидел с Власоруком в обнимку и говорил:

— Ты, Влас, давай ко мне, в дружину. Ножичком попусту махать это для разбойников сопливых. Я тебе меч дам, или саблю, а то топор боевой… Коня справим, сбрую… Броню добрую подберём… Эх, Влас, таким витязем станешь, все девки за тебя драться будут…

Власорук пригубил пива и спокойно ответил:

— Так ведь мне теперь, господин воевода, убивать никак нельзя. Заповедано настрого. Мне ж теперь, напротив, людей спасать положено.

— Кем это положено? — не понял Заруба. — Кто посмел тебе, знатному вурду, запретить убийство? Кто покусился на сущность твоей природы, самими богами заложенную?

— Владычица так решила, — тихо ответил Власорук.

— Владычица? — удивился Заруба. — Лесных дев королева? Эрвела?

— Она самая, — со вздохом подтвердил вурд. — Через неё мы с Быстроногом и в город попали, к Соколу. История длинная, мрачная, но считай, что от смерти она нас спасла. Так что ослушаться её слова мы теперь никак не можем.

Заруба вздёрнул голову и попытался приподнять веки мутных своих глаз. Хоть и не сразу, но это ему удалось. Сосредоточив на собеседнике тоскливый взгляд, заметил:

— Да, брат вурд, это такая женщина, ради которой стоит не убивать. Ради неё стоит бросить войну. Бросить должность, поместье… хотя…

— Что? — полюбопытствовал Власорук.

Воевода сделал несколько громких глотков, вытер рукавом рот и продолжил:

— Забрала она у меня Никиту. Воина моего, товарища боевого. Задницы, головы наши спасла, но Никиту взяла. В светлые ямины свои увела. Оттуда нет возврата… Великая женщина… взяла… товарища моего…

Заруба принялся говорить невнятно, путаясь в словах и мыслях, с трудом ворочая языком.

Тем временем пирушка близилась к завершению. Разговоры смолкли. Пьяные воины частью спали, положив руки под головы, частью, как Заруба, ещё шевелились, черпая брагу. Но сил на что-то иное ни у кого из них уже не оставалось. Поняв, что время пришло, хозяин подошёл к дремавшим возле сундука мужикам и пообещал поставить выпивку, если они помогут уложить дружинников. Те согласились и взялись за дело с крестьянским усердием. Воинов таскали наверх, где у Байборея были придуманы особые комнаты, устеленные толстым слоем соломы, как раз для подобных случаев. Кметей сваливали одного подле другого. Плотно клали, стараясь, чтобы всем места хватило.

Выпито и съедено за вечер было изрядно. Уложив большую часть посетителей, хозяин занялся подсчетами. Мелких монет на Мещере, впрочем, как и повсюду, ходило не слишком много, и Заруба платил гуртом за себя и своих воинов, когда долг набирался на несколько гривен. Поэтому Байборей использовал старый добрый, веками проверенный способ учёта долгов. Для этого на стене, на спичках висели связки жуков-тормашек. Всё просто. Передвигаешь нанизанного на нитку жука с одной стороны на другую, вот долг и копится. Один жук — полдюжины, два жука дюжина. Тем удобны были жуки-тормашки, что лапки у них крепко держались на теле, даже если жук провисит в сушеном виде многие годы. Если дюжина, к примеру, оказывалась неполной, то соответствующее число лапок можно оторвать. В мудрую голову пришла когда-то давно такая мысль, считать жуками.

В последнее время, жуков кое-где стали заменять глиняными подобиями, но Байборей остался верен старому чину, да и в правду сказать, как от глиняных жуков лапки-то отрывать. Нет у них лапок. И потому каждую осень Тоска отправлялась собирать жуков к Напрасному Камню, где тормашек водится изрядно.

Заруба совсем уже лыка не вязал. Покачивался из стороны в сторону, словно сонный медведь. Только честь не позволяла ему быть перепитым простыми воинами, уйти на боковую раньше других. Потому он продолжал водить всё ещё твёрдой рукой до ведра с брагой и обратно.

Быстроног вернулся от разошедшихся купцов, с которыми проговорил всё это время, и шепнул Власоруку:

— Пора бы нам уже. Дело не ждёт.

Власорук оказался вдруг совершенно трезвым, встал из-за стола, попрощался с воеводой, который промычал что-то невразумительное в ответ, и вместе с молодым товарищем вышел на улицу.

* * *

Каждый вечер вурды собирались и уходили из дома Сокола неведомо куда. Чародей ни о чём не спрашивал, был уверен, что его подопечные вряд ли нарушат приговор владычицы, устроив охоту на людей. Может быть, они ловят ночами зверьков, может, каким другим промыслом занимаются? Сокола волновало мало. Возвращались вурды как правило под утро. Усталые, злые, они тут же заваливались спать в сенях, ибо дом для их шкур был слишком жарким.

Тем временем наступил праздник Шартьял. Если здешние славяне считали начало нового года кто с марта, кто с сентября, то для лесных народов старый год заканчивался этим зимним праздником. По нему и последний месяц года так называли.

Праздновали по старинке. Днём лепили во дворах шартьялские каваны — стога из снега — гадали на будущий урожай. Если к следующему утру стог заносило свежим снегом, то и летний урожай обещал быть хорошим. Белые кочки тут же покрыли весь город, словно пупырышки замёрзшую кожу. Пришлый славянский народ, не желая лишать себя веселья, придумал вместо каванов снеговиков лепить, вроде тех идолов, каким поклонялись предки. Но в этом получалось больше игры и дурачества.

И те и другие весь день пекли блины, калили орехи, угощали друг друга, зазывая в гости. А вечером хозяйки отправлялись в хлев и в темноте ловили за ноги овец. То был ещё один старинный обряд. Над каждой пойманной овцой читали особый заговор. Считалось, что все пойманные в эту ночь овцы принесут двойной приплод. А бывало, что и другим животным от шартьялских овец удача передавалась. Православные, те святого Онисима за овец просили, но и из них кое-кто шартьялским обычаем не пренебрегал. В таком серьёзном деле лишнего заступничества не бывает.

По случаю праздника многие, даже малознакомые люди, зазывали Сокола в гости, а он считал себя не вправе кому-то отказывать. Потому весь Шартьял чародей дома не появлялся. Вурдам такие заботы об урожае среди зимы казались диковинкой. Их племя, ведь, лесом питалось, а не полем. Но медовых лепёшек, к которым в последнее время сильно пристрастились, они напекли. Так что Соколу, вернувшемуся и без того под завязку набитому угощениями, пришлось и подопечных своих не обидеть. Те остались довольными и опять исчезли в ночи.

* * *

Затяжные ночи отворили путь хищной стуже. Морозы утвердились такие, что под утро покрывалась хрупкой коркой даже обширная полынья под Лысым Холмом, обычно переживавшая зиму.

Застывало само небо. И Луна, пробиваясь тусклым пятном сквозь морозную хмарь, едва освещала усмирённую Оку. Слабый свет окончательно терялся в мощных заносах, лишь изредка отблёскивая там, где снег срывало со льда напором ветра.

В этой полутьме брёл по реке человек. Санный путь был зализан недавней метелью и до утра, до первого поезда, отыскать привычную дорогу не сумел бы даже опытный старожил. Впрочем, припозднившийся путник таковым не являлся. Он вообще завернул в эти края случайно, выполняя просьбу товарища. И теперь, проваливаясь по пояс в рыхлый снег, роптал и на товарища, и на собственную отзывчивость, и на нелёгкую, что занесла его в лесную глушь, да бросила одного посреди полумёртвой реки.

Помимо скрытого санного пути, ближе к берегу бежала тропка, какой пользовались горожане для недалёких вылазок. Её-то и пытался угадать человек среди снежных заносов. Иногда угадывал, но чаще промахивался и попадал в глубокие сугробы, которые долго бороздил, пока не выбирался на чистое место.

Леший его дёрнул так нагрузиться сегодня. А всё эти гостеприимные горожане. В один дом затащат, в другой, везде угощают едой и пивом. Совершенно незнакомого человека угощают. Теперь вот тащись среди ночи, не разбирая пути. И ведь можно было к Сынтульской Крепости через город пройти, так нет, какой-то добрый человек подсказал, как скоротить дорогу.

Вновь сбившись с пути, человек в который раз помянул лихом гостеприимство и принялся пробовать ногой волнистую целину. Тропа должна была быть где-то здесь, но нащупать её под мягким снегом не удавалось. Прохожий огляделся. Заметив шагах в пяти ледяную плешь, рванулся к ней, высоко вскидывая ноги…

И провалился.

Едва с головой не ушёл в чёрную бездну, но успел подать тело вперёд, выбросить в стороны руки. Уцепился, и сразу почувствовал, как вода проникает под одежду, обжигая разгорячённое тело. Хмель слетел в один миг, словно он не пил вовсе. Шуба набухала, потянула вниз. Несчастный ещё держался за край полыньи, но течение затягивало под лёд, а закоченевшие руки слушались уже плохо.

Выбраться на твердь не было никакой возможности. Человек решил сбросить шубу. Чтобы сделать это, он нуждался в свободной руке, но не был уверен, что второй хватит сил удержаться на льду. Тем не менее, другого выхода не оставалось. Орать, звать на помощь, сейчас бессмысленно. Никто в такую пору не то что на реку, а вообще из дома не выходит. Один он дурень попёрся. Шуба наконец соскочила с плеч, но не ушла сразу на дно, а как бы обняла, охватила ноги, сковывая движения. Пришлось долго спихивать её в бездну, брыкая ногами. Освободился. Не вышло у шубы хозяина погубить. Он попытался подтянуться, но сил не хватило. Руки оцепенели, пальцы едва чувствовались.

Совершенно отчетливо прохожий понял, что наступает конец. Вот соскользнула с кромки одна рука, вот пошла скользить вторая. И тут третья, совсем непредвиденная рука схватила ещё не ушедшее в воду запястье.

Рука оказалась мохнатой с внушительными когтями и больше напоминала звериную, нежели человечью. Несчастный попытался рассмотреть того, кто так внезапно пришёл на выручку. Но холод и напряжение сделали своё дело, сознание замутилось и он почувствовал, что умирает.

Очнулся человек, сидя на льду. Очнулся от холода и только теперь понял, что это значит, когда мороз продирает до костей. Вода стекала с него ручьями, а на её место пробиралась стужа. Кожу жгло нестерпимо, будто огнём пыточным, так что сводило до боли скулы. Полынья казалась теперь тёплым уютным местечком.

Рядом стояли два вурда. Один помоложе (в котором можно было признать Быстронога), другой постарше (никто иной, как Власорук). Оба внимательно разглядывали вытащенного из полыньи человека.

— Смотри, как зубами от страха клацает, — заметил Быстроног. — Словно вурдёныш оголодавший.

— Дурень ты, — возразил товарищ. — Он от холода клацает, а не от страха. На нём шерсти почти нет никакой, а мороз добрый сегодня.

— Надо бы скорее тащить его, а то чего хорошего помрёт от простуды, и зря мы получается, надрывались.

Человек молчал. Теперь он молчал от страха, а не от холода. Угораздило же спастись из реки, чтобы к вурдам на ужин попасть. Вот уж если не везёт, так не везёт. Слыхал он, будто в городе объявились лесные зверюги, что людей не трогают, а служат какому-то там колдуну, для его тёмных треб. Видимо, лишённые свежей добычи в городе, вурды, тайком от властей, промышляли на реке. И то сказать, какой с них спрос, если ему и так судьбой уготовано было помереть.

Там, откуда он родом, тонущих людей вообще не спасали — не позволял обычай. Окажись в воде хоть лучший друг, хоть единственное дитя на глазах у матери — всё равно не спасали. Помощь была столь редким явлением, что о подобных проступках вспоминали потом годами, а спасателей вместе со спасёнными непременно изгоняли из деревень. Ибо считалось, что спасать утопленников, означало лишать богов их законной жертвы, которую те взимали через посредничество духов реки или озера. Так что если каким-то чудом кто и сам умудрялся выбраться из воды, его до конца дней сторонились, как человека живущего не по праву, живущего с печатью смерти. Впрочем, тонуть добровольно всё равно никто не желал — брыкались до последнего, под тяжёлыми взглядами, оказавшихся поблизости соседей или родичей.

Здесь, в Мещере, обычаи малость отличались, людей на погибель не оставляли. Но в судьбу верили, а потому мохнатых вряд ли обвинят в тяжком грехе, если они, скажем, и слопают утопленника.

Тем временем, вурды приподняли ошалевшего человека под руки и потащили по льду.

— Тяжелый какой, — проворчал Власорук, перехватывая ношу поудобнее. — Намок бедолага, дальше некуда.

Быстроног же, словно делясь радостью, говорил на ходу человеку:

— Долгонько мы поджидали, когда тонуть кто-нибудь будет. Здесь всегда кто-нибудь тонет. Лёд тонкий, только в сильный мороз полынью схватывает. Течение такое, что не растёт лёд. А может родники тому виной, не знаю. Но каждый год, считай, душ по пять — шесть, уходит. В небеса отправляются. Долго выведывали мы место такое, полезное. Один горожанин в корчме рассказал. Ждали, ждали, вот и дождались.

Спасённый уже ничего не слышал. Холод отобрал последние силы, и он провалился в беспамятство.

Приятели упорно тащили замерзающего человека к берегу. Это было не легко. Скоро они перестали отпускать шутки, а только пыхтели, особенно когда пришлось поднимать закоченевшее тело по крутизне Лысого Холма. Склон обледенел и даже босые вурдовы ноги, вооружённые превосходными когтями, часто проскальзывали.

Сокола разбудила возня в сенях. Проклиная (условно, конечно) всё на свете, он едва успел подняться, как его подопечные втащили в комнату обмороженного человека. С одежды утопленника уже не текло. Вода частью изошла дорогой, частью схватилась, обернувшись наледью.

Свалив груз к ногам хозяина, вурды смотрели на него, ожидая похвалы, словно ручные белки наградного орешка за исполнение перед зеваками в скоморошьем представлении какой-нибудь хитрой проделки.

Сокол на них даже не взглянул — человек едва дышал, ему требовалась срочная помощь. И потому, вместо награды, чародей разогнал вурдов с поручениями. Принести и согреть воды, достать необходимые травы и мази. Спасённого раздели. Подстелив шкуру, уложили на пол. Сокол принялся за дело, и скоро вместе с розовым цветом кожи, к человеку стала возвращаться жизнь.

Вурды отошли в сторонку. Наблюдая за действиями хозяина и состоянием гостя, они неспешно беседовали.

— Как думаешь, зачтётся нам такое спасение? — осторожно спросил Быстроног.

— Сомневаюсь, — пожал плечами Власорук. — Его Сокол с того света вытащил, мы из воды только. Так что не знаю. Надо бы поискать что-то более надёжное.

— Эх, век будем по миру скитаться, век наказа не выполним, — вздохнул Быстроног.

Решив, наконец, что сделал всё возможное, чародей с помощью вурдов переложил человека на лавку и укутал шкурами. Теперь оставалось лишь ждать, когда спасённый сам справится с простудой. Или не справится.