Рита Асурова сидела на крыльце и курила. Это было ранней осенью, и сквозь хвою дворовых сосен пробивались теплые лучи, а холодный городской ветер тем временем остужал повернутое к солнцу лицо. Рита была в широких джинсах и халате, небрежно накинутом поверх толстого свитера. В линзах ее очков отражался желточный бархат последних предвечерних часов. Она сидела и думала, мысленно перебирая свои фантазии, запутанные в сквозном потоке бытовых проблем.

Есть люди, живущие внутри своих мыслей. Отдающиеся полностью логике и теориям, выводам и домыслам, красоте земного разума. Другие живут ногами и руками, голосом, поступками, идеями, телесными наслаждениями. Обычно последние принимают первых за идиотов. Рита не относилась ни к первым, ни ко вторым. Крошечный вагончик ее жизни катился по широким рельсам мятежной души. Она жила душой, секундой, дуновением. Яркими словами и делами, энергией поводов и намерений, чувством. Физически влюбляясь и разочаровываясь, меняя мировоззрение так и эдак, получая уроки и попросту блистая всеми гранями хомо сапиенс, Рита дышала исключительно за счет какого-то яркого, горячего кома, пульсирующего в животе.

Я подошла к ней.

— Здорово.

— Эй, Дашка! Как ты? Я как раз думала — позвоню-ка я Форели, выйдем, пивка попьем…

— Рита, у нас семинар.

— Не печаль меня, старушка, я знаю.

— Рита, тебя отчислят!

— Не исключено.

— Рит, пойдем, ну ради всего святого. Давай ты перетерпишь полтора часика, а я тебя за это угощу в «Чайке».

— Мы — барышня неподкупная. Топчем свою жизнь самостоятельно. И вообще — я не готовилась. На х…я позориться. Михал Евгенич опять будет шуметь…

— Рит, а что у тебя на руке?

— Это я стукнулась на кухне. Как говорится — кто не курит и не пьет, того плитка током бьет.

На самом деле Асурова не стукнулась о плитку. Она даже не упала с лестницы и не ударилась о дверной косяк.

…Я сейчас не вспомню, как его звали. Антоном или Ярославом — сложно сказать. Допустим, Ярославом. Он учился на шестом курсе. Вел себя достаточно скромно. Мне запомнились его полупрозрачные, еле заметные волоски над верхней губой. Этот Икс был тенью. Никто из наших с ним не общался. Кроме того, Ритин молодой человек был уже взрослым. Лет тридцати — тридцати двух. Еще на прошлой неделе, месяц назад, в начале семестра мы с Ритой говорили о нем. Я молила, предлагала помочь, взывала к логике. Асурова обещала: вот найдет жилье, снимет, соберет вещи… и все. Честно. «Мамой клянусь». Но собранные самой Асуровой чемоданы раз за разом отправлялись в шкаф. На самую верхнюю полку.

Асурова не умела грустить. Астеничные эмоции были ей чужды. Она могла пребывать в своей альтернативе меланхолии — приглушенной ярости, но никогда не грустила. Она была единственным человеком, с которым мне было по-настоящему интересно. Ее пестрые мысли, оформленные острейшим языком, буквально магнитили к себе. Она говорила так, что ее собеседнику казалось, будто он читает хорошую книгу. Такую огненную речь даже сложно передать, это была смесь из Зощенко с Венечкой Ерофеевым. Не уверена, что смогу воспроизвести этот фонтан неземного красноречия. Но попытку — сделаю.

Рита родилась в богатом ингушском доме. Семья долго скиталась по разным южным областям и остановилась в столице республики — относительно свободном, ориентированном на Запад кавказском городе. Ее мать, происходившая из знатного армянского рода, занималась в основном тем, что делала себе маникюр. А отец — беспрерывно лечил людей. К нему стояла очередь аж из-за границы. Он был человеком богатым, успешным, благородным. Глубоко интеллигентный Авархан Магомедович воспитывал дочь в необычной для Кавказа свободе. Ей было разрешено гулять допоздна, сочетать с хиджабом минималистические платья, даже изредка покуривать кальян, пить вино, ходить на свидания. Доктор Асуров ни разу не ругал свою любимую дочку, ни разу не осудил ее, ни разу не повысил на нее голос. Он лишь просил: «Ради бога, не делай глупостей! У нас же с матерью больше нет никого…»

Многие подумали, что выпивающая, экспериментирующая с наркотиками и дурными компаниями Асурова типичный сорванец-с-цепи. Однако это вовсе не так, никакой цепи там отродясь и не было. Пусть девочка тормозит себя сама, считал отец. Но Рита тормозить не собиралась. В пятнадцать она уже попробовала героин. В семнадцать не узнавала спящего рядом мужчину. В девятнадцать самостоятельно поступила в литературный институт и так же самостоятельно вылетела с первого семестра. Затем шла череда беспробудных пьянок, отчаяния, нелепых отношений с женатым мужчиной, истерических суицидальных попыток, поножовщин, скандалов…

На Кавказе все обо всех говорят. Так вот, о Рите говорили плохо. Она давала для этого бесчисленные поводы. Сбегала из дому, после чего ее искал весь двор. Пару раз попадала в реанимацию из-за странных травм. Стала любовницей красавца-инспектора, правоверного мусульманина, и мужа племянницы мэра счастливого отца троих детей…

Впрочем, за редким исключением, Риту Асурову окружали настоящие неудачники, чья блеклая жизнь была сплетена из надуманных драм. Она дружила с непризнанными художниками, ворами, второсортными музыкантишками и вечно начинающими писателями. Две ее подруги (и Рита этим тайно гордилась) трудились проститутками. Все эти люди были гораздо старше, циничней, злей. Взрослела она не за пазухой у доброго, понимающего отца, а в захмелевшем тумане вечного презрения, зависти, трагедий. В этих кругах Рита явно выделялась. Ее воспринимали как всеобщую дочь, а иногда — мать, наивную посланницу из «нормального» мира. Но это было заблуждение.

Сидя на ковре, жестком от засохших физиологических выделений, подпирая ладонью смешное, детское лицо, Асурова казалась ангелом. Эти нелепые люди любили ее. Любили духовно и любили физически. Разряжали в ее молодое тело всю свою несчастность. И Асурова привыкла.

В результате Рита отравилась наркотиками. Это слу чилось на одном из богемных квартирников джазмена-неудачника Вали Юсуфова. Неся на руках позеленевшую дочь, которая уже более двадцати минут не приходила в сознание, убежденный либерал Авархан Магомедович понял: свобода оказалась для нее губительной.

Тогда шелковые нити затянулись, и Рита отправилась в ад. То есть в наш медицинский университет имени доктора Менгеле. С ее головы слетел пестрый хиджаб, а на переносице появились очки в модной оправе. Она остригла длинные волосы, стала носить простоватую одежду, ничем не напоминающую о статусе папы. Карету ей больше никто не подавал. Асурова каталась на метро и зарабатывала на жизнь в регистратуре мусульманского религиозного центра.

Разумеется, как любая девушка из хорошей семьи, Асурова была крепко образованна. Никто ее не принуждал к прочтению Фолкнера, но среда к этому располагала. Асурова отлично разбиралась в литературе, театре и живописи, но никогда не кичилась знаниями. Однако ее высокое происхождение полностью стиралось под нажимом хлещущей энергии. Восточный пыл аннулировал всю голубизну Риткиной крови. Она была настолько импульсивна, что это удивляло даже меня.

* * *

— Что мы делаем, если к нам поступило несколько ожоговых больных? — спросил аудиторию преподаватель Михаил Евгеньевич.

Коротков взметнул руку вверх.

— Леша, подожди. Ты все равно не угадаешь. В общем, записывайте. В первую очередь мы проверяем площадь ожога. — Михаил Евгеньевич быстрым жестом отмахнулся от еще не заданных вопросов. — Это потому, что больных много, а препаратов — мало. Если площадь ожога больного превышает 30 % от площади тела, измеряемого согласно таблице «Б. 14», мы не будем лечить его первым. У нас есть более перспективные пациенты.

«Перспективные, — думала я, — перспектива на жизнь… Вот как распоряжаются ею здесь… вот как…»

— Эй, Дашка, двигайся, — шепнула внезапно приползшая Ритка. — Уже отмечал?

— Нет, — ответила я, — садись.

И тут Михаил Евгеньевич ее заметил.

— Асурова! Почему мы сначала измеряем площадь ожога?

— Ничего подобного. Сначала вводятся обезболивающие.

— А сколько, скажи на милость, будет ампул в твоей сумке?

— Ну, штук двенадцать. Думаю, так.

— Неверно. Обычно вы прихватываете с собой не более трех. Так что запомни: сначала надо определить, кто выживет.

Все записали. Михаил Евгеньевич добавил:

— Вы поняли? Именно так и должны работать докторские мозги.

Я прошептала:

— Рит, а ну его на хрен. Пошли в косметологи.

— Ага. Дадим клятву — колоть ботокс во благо больного.

— Тихо! — приказал преподаватель. — Форель что- то хочет нам всем сказать.

— Я вообще сижу, молчу.

— Нет, Даша, говори. Мы слушаем.

— В общем, ну, странно это все.

— Что странно?

— Странно, что обычному человеку надо отвечать на такие вопросы. Ну не знаю. Я бы не хотела принимать решения вроде — кто будет жить, а кто не будет.

— Не хотела бы?

— Нет.

— Никогда?

— В общем и целом…

Преподаватель встал и вышел в центр комнаты.

— Кто читал «Доктора Живаго»?

Короткое поднял руку.

— Там мелькает такая фраза: «Врачу надо привыкать к двум вещам: к деньгам и к страданиям». Есть у меня один друг — гинеколог. Широкий специалист по абортам на поздних сроках. Он любит говорить: «Сую туда руки, достаю зеленые бумажки». Поняли?.. Врач — не мать Тереза. И не Махатма Ганди. Он не обязан отчитываться перед своей совестью. Он обязан лечить. Вот смотрите. В России существует правило, что доктор не должен сообщать больному диагноз. На Западе это правило уже давно отменили. Там появился закон: врач обязан предоставить больному всю информацию о его состоянии. Якобы это во благо больного. Но на самом деле закон защищает врача. Почему доктор, который лечит, должен тратить свое время на такое огромное количество морально-этических вопросов? У врачей же тоже есть своя идеология, а у некоторых даже — душа… Другими словами: измеряйте площадь ожога. А остальное пусть рассматривают более высокопоставленные инстанции. Поэтому и говорят, что врач после Бога — второй…

Через пять минут семинар окончился. Рита села на ледяные перила, достала пачку сигарет и сказала:

— Я не врубаюсь. Получается, что врач должен стремиться к черствости, к цинизму. Но с этим ведь так легко переборщить…

— Знаешь, — ответила я, — рисуется довольно смешная картина. Выходит, врач нужен только на крайняк. То есть, пока ты жив — постарайся уж не стать тем пострадавшим, чья площадь ожога превышает тридцать процентов. Ведь жизнью твоей распоряжаться будет не врач. А только ты сам…

Рита вдруг нахмурилась.

— Пошли, — сказала она, — а то холодает…

Вот еще один сигнал. Еще одно напоминание — тут нет места романтике. К сожалению (видимо, в связи со слишком юным возрастом), романтика была тем топливом, что питало меня и давало силы продолжать учебу. На лекции по физиологии нам сказали, что это топливо — самое сильное. Оно заставляет солдат лезть под пули вопреки всем теориям про инстинкт выживания. Сильное, сильное топливо. Но долговечно ли оно? Кажется, такой бензин дает мощный, но короткий эффект. Я начала это ощущать.

С кафедры первой помощи я помню многие детали и могу с точностью их воспроизвести. Кабинет, где проходили занятия, выглядел невероятно карикатурно. Он был воистину достоин малобюджетного фильма про маньяков. Там с нового тысяча девятьсот девяносто пятого года не снимали праздничных плакатов. Они желтели на стенах с потрескавшийся краской оттенка «английский голубой». Именно в этот цвет обычно выкрашены все внутренние помещения провинциальных больниц. Это такой простой, пасмурный, выбелено-ультрамариновый цвет. Он напоминает оттенок осеннего неба над спальным районом.

Вдоль стен со всевозможными винтажными гирляндами тянулись ряды застекленных ящичков. Эти ящички обрамляли кабинет и как бы служили вместо картин. Внутри были разные медицинские инструменты: пинцет, зажим, держатели, веноэкстрактор, мелкие детали из аппарата Елизарова. Поскольку сталь тех времен была не самой качественной, на лезвиях образовались пятна, будто небрежный убийца плохо вытер свои игрушки перед приходом следователя. Дальше стояли зеленые стулья со столами на ржавых ножках. Когда последний студент покидал помещение, оно казалось до ужаса пустым. Полы, выложенные плиткой с глубокими старыми надломами. Запах библиотечной пыли и плесени. Не сдвинутая с места стопка старых книг в крайнем левом углу. Низкий алюминиевый шкаф. Случайная обувная стелька в проходе. Растрепанный веник… Даже доска там была черной. На ней виднелись призрачные остатки надписей.

Уварова, наша однокурсница, которая обожала пытать лабораторных мышей, как-то раз пришла на занятия на полчаса раньше. Села за парту, достала учебник и стал картинно читать полушепотом, наивно полагая, что сейчас зайдет Михаил Евгеньевич и застанет эту ангельскую сцену. Вкруг из шкафа послышался шорох. Уварова не обратила внимания — столько загубленных мышиных душ на ее совести, что любое живое ей не страшно. Но шорох усилится. Уварова вставила наушники — пусть не мешают заниматься. И тут вдруг дверца шкафа распахнулась, и оттуда вывалилось обезображенное тело Феди, вместе с метлой, половой тряпкой и учебником по экономике. Олечка вскочила, схватила сумку и с оглушительным визгом выбежала в коридор. После этого нас ждали серьезные разборки.

— Кто, — орал Михаил Евгеньевич, — обезобразил фантом? Кто избил куклу?!

Мы молчали, смотрели вниз.

— Еще раз спрашиваю.

Коротков на всякий случай двинул правой рукой, но затем передумал.

— Труп, идиоты, стоит двадцать тысяч долларов. А фантом, дебилы, — тридцать восемь. Вы понимаете, что с вами будет, а?!

Тамара смело встала и сказала:

— Михал Евгенич, поясните, что произошло?

— А я тебе скажу, что произошло. Твои замечательные однокурсники вчера нажрались и избили медицинскую куклу. Эта кукла — копия живого человека. У нее даже есть жилы, в которые вливается искусственная кровь. На ней тренируют оказание первой медицинской помощи. Понимаешь, эти имбецилы взяли и избили фантом. Преподаватель обернулся к залу. — Отвечайте, сволочи, кто это натворил?!

Я посмотрела направо. Место возле меня пустовало. Рита снова не пришла.

— А у него ведь было имя — Федя. Федя вырастил на своем горбу не один десяток докторов. Настоящих докторов, мать вашу! Не таких, как Асурова эта, которая вечно прогуливает, или Форель с ее идиотскими вопросами. Нет, ну как вам такое могло даже в голову прийти?

— А это кто-то с педиатрии, — сказала Катя Лаврентьева, — там чурок полно. Ой… то есть кавказцев.

Фарзет с Жанной покосились на нее, выпучив глаза и Катя добавила:

— Ну, девчонки, ну ладно вам. Вы — хорошие. А чурки на рынке — плохие.

Фарзет с Жанной удивились еще сильней. Фарзет качнула головой:

— Ну, Лаврентьева!..

Внезапно в разговор вмешалась справедливость. В лице Михаила Евгеньевича.

— Катя, выйди из кабинета.

— А что я такого сказала?!

— Так, взяла свои вещи и смылась.

— Ну за что?!

Весь следующий месяц Катя нас доставала:

— Вы видели? Видели, как он меня ненавидит? А главное — за что? Знаю я таких. Они завидуют богатым. Он просто вонючий доктор в районной больнице. У него даже своей машины нет.

А Асурова тем временем стала конкретно исчезать. Она появлялась только на последних занятиях. Обнаженные руки багровели от кровоподтеков. Ритка застенчиво натягивала рукава.

— Я не могу на это больше смотреть. Рит, это ненормально. Он же может тебя убить. Одумайся. Лучше сама сбегай. Так ведь нельзя. Рита, пожалуйста…

Она не слушала. Громко рассказывала:

— Представляешь, прихожу я в гараж. На мне — ультрамини. До трусов, фактически. Для него, для суки, надела. Так вот, там мужики сидят. Его, значит, приятели. Они все — «вау, вау!». А он берет меня за локоть такой, мол. «Ритка, пошли, кое-че скажу на ушко». Ну, я ему отвечаю: «Нет, болван, тут посидим. И пойди налей даме. Бокал облагородь». Этот, значит, глазищи таращит — типа: «Сейчас как облагорожу твою физиономию!» Взял он меня за локоть, мужики все заорали: «Ярик, ты че? Долбанулся?». А он: «Спокуха, мужики. У нас чисто интимный разговор. без посторонних». И вот, когда он бил меня головой об электрошкаф…

— Рита!

— Что Рита? Я двадцать пять лет Рита.

— Ты хоть слышишь, что ты сама говоришь? Ты вникаешь?

— Даш, оставь. Я все прекрасно понимаю. Не дура. У нас, как у Стендаля, — красное по черному. И никто не может нормально, спокойно любить.

— Рита, а как же я без тебя? Тут одни фашисты с бандитами учатся. Ну ради меня, ну брось его. Я не выдержу шесть лет с этими уродами одна…

— Дашуль, — сказала она, чуть понизив свой звонкий голос, — уйду. Правда, уйду. Я ведь не заслужила такой подлости…

Целых две недели Рита отсутствовала. Обычно, если я не встречала ее в институте, то могла случайно заметить в одном из наших любимых клубов или где-то в центре. И вот пролетело столько времени, а Ритки — нет и нет. Вдруг — звонок в дверь.

— Я так ошибалась…

Мы сели на кухне. Рита достала сигареты, а я открыла форточку и заварила чай.

— Валяй.

— А что валять? Он просто стукнул меня… Дашка, смешно. Только ты не смейся, — она непроизвольно хихикнула, — Даш, он меня стукнул… огнетушителем! — Тут Асурова взорвалась громким хохотом. Тревожно затрясся белый стол.

— Рита, ты меня, конечно, извини, может, юмор у меня — не очень, не как у тебя, но что-то я не вижу тут ничего смешного. Ты что, в больнице эти две недели пролежала?

— В какой? Нет, конечно. Я ездила к знахарке.

— Что?!

— Да. Я делала заговор. Теперь он больше руки на меня не подымет. Есть бабка одна, живет под Устюгом. У нее хибара такая, куры, овощи на грядке. Все натуральное. Молитвами, говорит, вырастила, мол, старухи не могут за хозяйством ходить, так она все это богатство и «намолила» Бабка волшебная. Снимает порчу, лечит рак, алкоголизм

— А дурь?

— Дурь тоже выбивает.

— Не похоже…

— Ну, мне о ней Гавр рассказал. Друг из литинститута. Он, кстати говоря, поэт.

— Знаю я твоих поэтов…

— Гавр меня туда и отвез. Башка вся в кровище, бинт за бинтом меняли. Делали «шапочку Гиппократа», как мы на ПП проходили. Ничего не помогало. Кровь хлестала красивым ручейком. Так старуха эта кровотечение остановила. Взяла куриное перо, приложила к башке, дунула…

— Рита, избавь меня, я тебя прошу.

— А ты зря, зря не веришь. Бабушка мне наколдовала, чтобы он больше не бил. Чтобы нормально учился. Стал доктором. Ну и все такое… Вот, теперь заживем с Яриком душа в душу. Он сперва рассердился, как узнал, а потом вдруг говорит: «Меня то в холод, то в жар бросает. И все перед глазами плывет. А в голове крутится: „Ярик, Ритку не трожь, не трожь Ритку!"»

— Подруга, ты в своем уме?

— А что? Я эту падлу люблю. И куда мне теперь деться?

— К психологу сходи. Скажи: «Доктор, у меня проблема. Я полюбила орангутанга. Вот влечет меня, и все. Ничего поделать не могу. Как посмотрю на эту красную жопу, так и трясет меня страсть». Короче, пойди, получи профессиональную помощь. Я себе представить не могу, как ты умудряешься терпеть. Это, повторюсь, ненормально.

— Даш, а это мысль! Хотя…

— В конце концов, ты же не такая. Ты же девочка, что называется, из хорошей семьи. Откуда у тебя эта патологическая тяга к говну?

— Ярик — мое любимое говно. Родное.

— Рита, он двух слов связать не может. Вы с ним о чем вообще говорите? Что обсуждаете? Автомобильные покрышки?

— Да, скажем, покрышки. Или бамперы. Да какая разница? Люблю гниду. Люблю, хоть убей…

— Знаешь что, я этого больше не выдержу. Все, больше ничего не говори. И не звони. Правда, сил уже нет.

…До этого был сентябрь. Месяц переменчивого белого листа. Чистое начало. Я пришла на первый в жизни университетский семинар. Идя по коридорам, я чувствовала себя как в школе. Достаточно взрослые юноши и девушки, двадцати — двадцати трех лет носятся по проходу с дурацкими криками. Впереди дерутся два темноволосых парня. В углу что-то чернело; там на полу сидела такая девчонка, или даже девчушка, и громко делилась с кем-то впечатлениями по телефону.

— Да. Х…ня, а не учеба. Никакой медициной тут не пахнет. Неужели так было и у папаши? Как после этого он умудрился стать хирургом? На ком тренировался?

Подошла малознакомая мне тогда Юрченко. Я приняла ее за гардеробщицу.

— Так, кто тут разорался? А ну иди быстро во двор!

Девушка встает.

— Там холодно.

— Как вам не стыдно!

— Слушайте, мадам, тут и так шумно. От моих воплей общая картина не изменится.

— Ой, — говорит Юрченко, — а вы случайно не Асурова?

— Да, собственной персоной. Рита Авархановна.

— Ох, ваш отец! Этот человек… Боже, так вот вы его Дочь, да? Вы не представляете, какой у вас великий папа.

— Да, дочь. Кстати, представляю. И называйте меня просто Ритой. Асуровой мне уже надоело быть…

Потом она быстро срывается, армейским шагом идет вперед. Цепляет меня рукой.

— А я тебя уже видела!

Мы выходим на крыльцо, и я достаю из сумки бутылку кока-колы.

— Ну что, давай знакомиться. Я — Рита. А ты?

— Я Даша.

— Ну как тебе?

— Пока не знаю. Не очень.

— Мне тоже не очень. Но выбора у меня нет.

— Выбор есть всегда.

— Возможно. Что делаешь после занятий?

— Пойду где-нибудь пообедаю, потом сяду за уроки.

— Пообедаем вместе?

— Давай.

— Давай.

— А знаешь, я чувствую, что мы чем-то похожи.

— Неужели?

— Да. Мне кажется, ты человек такой, творческий.

— Не знаю…

— Я училась на литфаке.

— Так почему же?..

— Меня отчислили за неуспеваемость.

— Какая там может быть неуспеваемость?

— Я выпивала.

— Ну так на литфаке небось у всех такая неуспеваемость.

— Да, но у меня все по-особенному.

— Ясно. А сейчас — выпиваешь?

— Нет! Бросила. Я сейчас стала другим человеком.

— Это хорошо.

Так мы подружились. Стали вместе ходить на спектакли, в клубы, на выставки. Обменивались музыкой и книгами. Сплетничали. Создали свою классическую женскую баррикаду. Асурова была умна от природы. Она почти никогда не готовилась, но очень хорошо понимала материал. Постоянно приходила мне на помощь. Экономила мои деньги — всегда подкидывала шпаргалки, шептала ответ.

Хочу, кстати, сказать. Я не такая тупая, как может показаться. То есть таланта к естественным наукам у меня действительно нет. Учебных способностей — тем более. Знания — минимальные. Но все-таки на первых курсах была вот такая проблема — к нам приценивались. Это выглядело так: выбирали определенных студентов и специально их «заваливали». Например, на биологии меня спросили:

— Что такое половой хроматин?

Я ответила:

— Это такие закрученные хроматиновые тельца, которые встречаются только у женщин. Обычно их соскабливают с внутренней поверхности щеки для анализа.

— Неверно, два. Уварова, половой хроматин?

— Это образование из хроматина. Из женской Х-хромосомы.

— Правильно. Точно. Пять.

Так вот, таких как я обычно «заваливали». Чтобы получить взятку. Я взятки не давала, потому что не было денег. Таким образом я стала двоечницей. А Рита мне постоянно помогала. Объясняла мне, как ответить, чтобы придраться было не к чему. Она вообще, можно сказать, компенсировала мое хилое школьное образование.

Однажды со мной случилась нелепая история. Шла лекция про половые гормоны, обсуждался тестостерон. Читал заведующий кафедрой патологической физиологии Иван Владимирович Сапожников. С виду он был очень даже симпатичным — как пожилой охранник на заводе. Как такой анонимный дедушка с автобусной остановки — с плетеной сумкой в руках и с томиком Булгакова под мышкой. Носил кругленькие очки, простенький костюм цвета некоторых физиологических выделений при патологии, из-под брюк трепетно выглядывали белые носочки. Он был совершенно лысым, с седыми бровями. По оттенку кожи можно было догадаться о былой рыжине. Его внешний вид был жалким и трогательным, речь — мягкой и тихой. Многие за одно только амплуа называли Сапожникова «душкой» Сразу после тестостерона должна была прийти «тетенька с телевизора» — журналистка с федерального канала врач, ведущая передачу о здоровье. В нашем деревенском микроклимате поднялся хай, про мужской гормон пришло послушать пол-института.

— И вот, как я уже говорил, дорогие доктора, гормоны влияют на все. На наши мысли, идеи, скорость биения сердца, дыхание… Ах, как же влияют гормоны на наши сердца. Вспомните, в каком сумасшедшем ритме забилось сердце, когда барышня впервые положила вашу ладонь на свою!

С задних рядов послышалось:

— А если это окажется молодой человек — сердце вообще на хрен выпрыгнет!

— Но не всегда, — продолжил Сапожников, — половые гормоны делают нас такими легкими, счастливыми и беззаботными. Тестостерон, например, считается гормоном агрессии. Так, когда у человека повышено содержание тестостерона в крови, он может вести себя несколько грубо. — Сапожников слегка понизил тон, перешел на более откровенные и менее торжественные ноты. — Вот возьмем хотя бы вас, уважаемые доктора. Ведь все вы — москвичи. Из интеллигентных семей. Ваши отцы работают в больницах, в университетах, а не на заводе или за баранкой такси. И вдруг, по весне, вы начинаете вести себя, как будто вы приезжие. Орете, ругаетесь матом, раскидываете повсюду мусор, хамите преподавателям. Деретесь, как больные дети. Да, я неоднократно видел, как хорошие москвичи становятся, как это слово? Ну, жаргонное, вы знаете — лимитчиками…

Я испытала хоть и ожидаемый, но все же достаточно сильный шок. Приехали. Жаль, мне казалось, что Юрченко одна такая. Быстро оборачиваюсь назад. На сцену с кафедрой спокойно смотрят восточные глаза Саран, Нанзата Хутаева, Саяны, Мункоева и прочих студентов с повышенным тестостероном». Если уточнять (ради о6щей картины), коренных москвичей, кроме моей персоны, в нашем потоке вообще не было. Ни единого человека. Более того — у половины родители как раз трудились на заводах, крутили рули и готовили общепитовскую еду. Лично я не вижу никакой связи между этими двумя фактами и «гормоном агрессии». Зато вижу отвратительный пример нищеты человеческого духа. Ведь главное заключается вот в чем: педагог отлично знает о том, что в зале — сплошь не москвичи, кроме одной девушки. Не представляю, вырабатывают ли в таком возрасте железы тестостерон, но преподаватель явно ведет себя неоправданно агрессивно.

Это чувство похоже на пчелиный укус. Сначала — мелкий щипок, потом — ничего не чувствуешь, и вдруг — тебя начинает терзать резкая точечная боль. Меня распирало.

— Иван Владимирович, как вы можете такое говорить?!

— Да, уважаемый доктор, у вас вопрос?

— Какой вопрос? Вы зачем людей оскорбляете?

— Тсс! — послышалось с обеих сторон. Саран дернула меня за рукав и прошептала:

— Он же завкафедры! Он же… Он же…

— Вы вообще кем будете? Я вас лично оскорбил? Разве не понятно, о чем идет речь?

— Мне — понятно. Я требую, чтобы вы извинились перед присутствующими.

— За что? Доктор, с вами все в порядке? Как ваша фамилия?

Вдруг я услышала:

— Асурова. Моя фамилия — Асурова. Я — лимитчица. Делайте с этим что хотите. — Рита смотрела по сторонам. Думала — сейчас каждый встанет по очереди, как в красивой древней саге. Скажет: «Я — Магомедов!» или «Я Акылаев!», а затем: «Я — лимитчик!», «У меня — тестостерон!» или «Взгляните в мои азиатские глаза и повторите последнюю фразу!» Но ничего подобного не произошло.

— Так, доктора, взяли свои вещи и вышли вон из аудитории. Вы срываете лекцию. Через полчаса жду в своем кабинете.

Когда прозвенел звонок, за пару минут до прихода «тетеньки с телевизора» к нам подошел Коротков. Он остановился и затоптался на месте.

— Вы только поймите — ведь я на красный диплом иду..

— Понимаю, — сказала Асурова.

Мне захотелось отвернуться и посмотреть на дверь. Коротков опустил голову и вышел в коридор. Мы с Ритой остались перед желтой табличкой: «Академик И. В. Сапожников. Зав. кафедрой патологической физиологии».

— Скажи, — спросила меня Рита, — а мы похожи на людей, которым нечего терять?

— Нет, конечно, нет, мы же не такие. Мы же действительно хотели поставить его на место.

Она вопросительно взглянула на меня. Я добавила:

— В общем — да, похожи…

Потом мы вошли в кабинет. В кресле Ивана Владимировича восседал Висницкий. Помните его? Мрачный бывший военный хирург, который не допустил меня до сдачи анатомии и разозлился на «три доли печени». Чуть позже зашел Сапожников. Картинно поздоровался с Висницким, пожал ему руку.

— Сегодня, — сказал Сапожников, — эти две барышни сорвали лекцию про половые гормоны. Видать, тема их слишком переволновала.

— Да, — ответил Висницкий, — я слышал.

— Как интересно! — воскликнул Иван Владимирович. — Вам студенты рассказали?

— Разумеется.

— Так, конечно, сразу видно, что девушки не слишком серьезно относятся к своему будущему. Особенно к ближайшему экзамену.

Рита сказала:

— А чего с нас, с лимитчиков, взять?

И тут Сапожников поразил меня наповал:

— Лимитчиков? Откуда вы берете такие отвратительные слова?

— А вы, — говорю, — откуда?

Иван Владимирович остановил меня величественным жестом.

— Допустим, в качестве примера я привел… Вот посмотрите, Андрей Григорьевич. Хамство не имеет границ.

Висницкий сочувствующе кивнул.

— Скажем, барышни не опасаются насчет экзамена. Скажем, им кто-то поможет. Ну а потом что? Ведь с таким подходом и на работу будет сложно устроиться. Ведь когда молодой доктор, — последняя фраза больше подходила матерому мафиози, — спорит с ака-аде-еми-ком, тут уже возникают более серьезные проблемы.

Висницкий поднял подбородок и трагично опустил бесцветные ресницы.

— Ладно, — сказал Сапожников, — насчет экзамена мы еще подумаем. А вы, — он развернулся к Андрею Григорьевичу, — поговорите с девушками. Буквально в двух словах. Знаете, на всякий случай.

С этой репликой Иван Владимирович широко улыбнулся и прикрыл за собой дверь. Повисла тишина. Некоторое время Висницкий сосредоточенно смотрел на какую-то дальнюю точку в перспективе — между мной и Ритой, потом встал и закурил, стукнув спичечным коробком о край стола.

— Ну вы и влипли. Иван Владимирович — человек серьезный. Ладно. Перед экзаменом подойдете ко мне.

— Спасибо, — сказала я, — мы как-нибудь сами.

— Хорошо. Идите. — И прокричал нам вслед: — А вы не такие гнилые, как я думал.

— Забудем, товарищ офицер, — бросила Асурова.

* * *

Я еще кое-что не успела сказать про Риту. Хотя, наверное, это уже и так ясно. Но, возможно, на всякий случай следует поднять этот вопрос. В общем, у Риты было две стороны личности. Одна — маргинальная и запутанная, другая — светлая, адекватная, благородная. Обе грани часто сливались в один ручей, а иногда — расходились в разные стороны. Я дружила со второй стороной. Но ее не существовало без первой. Я очень хотела, чтобы одна сторона Риты Асуровой стала моей родной. Я таскала ее с собой на вечеринки, чтобы познакомить с друзьями из немедицинского мира. Там ее побаивались. Почему-то в таких ситуациях Рита включала маргинала. Рассказывала о своих психоделически-наркотических путешествиях, хвалилась арестами, кокетливо делилась подробностями интимных отношений с этим дебилом Яриком. Мои товарищи намекали — больше Риту с собой не брать. Маша называла ее «твоя ненормальная подруга». Я же считала, что Рите нужно помочь. Мне казалось, что в ней непременно активизируются биологические механизмы, которые генетически заложил ее отец. Но этого не происходило. Рита отказывалась от моей медвежьей услуги.

А что оставалось делать? Вот общаешься ты с человеком. У вас много общих тем. Вы посещаете разные места. Стремительно сближаетесь. Потом — делитесь личным, отдыхаете вместе, строите планы на жизнь. Конечно, Рита мне не бойфренд, да и я ей не сестра. Но все-таки, все-таки. Посторонний человек постепенно становится близким. Близким — до определенной границы. И вот, дойдя до этой границы, он раскрывается, как бутон. А ты смотришь — внутри все пестики гнилые. Болезнь уже затронула стебель, корешок. Ты хочешь помочь и делаешь все не так. И помогать — как-то глупо, и не помогать — грех. С другой стороны, вот я смотрю, что в медицинском творится, и постоянно вмешиваюсь. Как тут не вмешаться? И все без толку. Только порчу все.

В результате Риту отчислили за непосещение института. Она перестала мне звонить. Однажды я встретила ее возле кинотеатра, она была в каком-то диком оранжевом костюме.

— Ну, ты что?

— Стыдно. У тебя ведь жизнь продолжается, а я чувствую себя по-дурацки. Все у меня не так, не то. Мы с тобой разных полей ягоды. Так что пойми и не сердись, у нас с тобой странные отношения для двух гетеросексуальных девушек. Ты вот меня все спасала, спасала…

— Да как тебя спасешь-то? Деньги у тебя есть, жилплощадь — целых две, и обе твои. А разговоры — это, знаешь, сотрясание воздуха. Ни к чему не приводящее. В конце концов, мы могли бы общаться на посторонние темы.

— У меня все темы — личные. Посторонних — нет. Даш, я очень к тебе привязалась.

— Я тоже.

— Ну ладно, звони, не пропадай.

— Позвоню…

Разумеется, она мне так и не перезвонила. Я стала изредка получать от нее CMC. Поздравления на праздник или просто так — «как дела». Отвечала нехотя. Мосты уже были сожжены, их не восстановить. Со временем я узнала, что Рита вернулась в литинститут и стала, кстати говоря, делать успехи. Она выпустила небольшой альманах в малоизвестном некоммерческом издательстве, рассталась с Ярославом, прекратила, говорят, потреблять яды. Я часто о ней думала. Часто вспоминала, какими мы были гордыми тогда — в кабинете у Сапожникова. Вспоминала ее юмор, ее речь.

Потом жизнь потекла как обычно. Уйдя из университета, я старалась не пересекаться ни с кем из тамошних знакомых. Круг моих друзей составляли молодые художники, журналисты, дизайнеры, работники маленьких творческих компаний. Свободная взрослеющая молодежь. Сейчас мне кажется, что в жизни не встречайся короли Артуры. Только Дон Кихоты. Любая потуга исправить общество или хотя бы микрообщество глупа и смехотворна. Обычно такие реформаторы — достаточно проблемные люди. Они постоянно колеблются, совершают глупости, срываются под влиянием психологических импульсов — в общем, не производят впечатления полностью адекватных личностей. Бунтарство это для неуравновешенных, каким бы справедливым оно ни было. Случаев, когда мы с Асуровой перечили педагогам, было достаточно много. Мы ужасались из-за реплик, нововведений, поступков, выходящих за грань морали. История с «лимитой», пожалуй, самая безобидная. В результате в ауте оказывались исключительно мы. В таком положении ты не чувствуешь себя бесстрашным и благородным, нет, там совсем другие ощущения. Кажется, что над тобой смеются, а ты смеешься вместе со всеми. Я бы выделила это в формулу. Сначала ты видишь, как вершится черт-те что. Затем в тебе закипает протест. Эта стадия — самая сложная, ты борешься с этим протестом, пытаешься остыть, объясняешь себе, что не все так страшно. Но если ты — из породы социальных имбецилов вроде меня, никакие уговоры не помогут. Ты вдруг срываешься, высказываешь свое мнение, пытаешься повлиять на происходящее, говоришь: вы что, не видите? Не видите, что это безумие? Вспоминается, как я хрипло выкрикивала эти высокопарные слова, когда трое студентов фотографировались с вынутой из свежего человеческого трупа кишкой, которую они держали двумя пинцетами, как китайскими палочками для еды. Или когда наши издевались в больнице над старушкой, которая утверждала, что у нее — простатит. На самом деле это был рак. А они смеялись над ней и ничего ей не объясняли.

— Откуда боли? Это же как по телевизору говорили…

— Да простатит у вас, простатит!

В общем, кричишь, хватаешь за руку, трясешь, пытаешься остановить эту машину человеческого равнодушия и получаешь результат. Уравнение заканчивается иксом. Тобой. По ту сторону стоящим. Полным идиотом, нервным психом. Причем нормальные или относительно нормальные люди никогда на себя такой ответственности не возлагают. Коротков ни разу не вмешивался в подобное. Он просто отворачивался и не смотрел. Саран — тем более. Наоборот — она безучастно так улыбалась и уходила по своим делам. Умные — никогда не попробуют все исправить. Ужасаются только дебилы. «Лимитчики», как Асурова и я.

После нашей последней беседы с Ритой прошло три с половиной года, и вдруг ее номер высветился на экране мобильного. Накануне я чувствовала, будто что-то громадное прокатилось по земле. Может, прошлись по городу грозы. Может, началась какая-то стройка в соседнем дворе. Спалось мне плохо. Всю ночь я ощущала странные вибрации. Дрожь, вихрь. Приглушенный шум. И вот с утра позвонили.

— Алло.

В трубке раздался глубокий женский голос. Не Ритин. Я почему-то вспомнила, как врала ее родителям, что Рита ночует у меня.

— А она как раз… — чуть не сболтнула я.

— Даш, подожди. — Голос в трубке задрожал, словно вибрировали стены. — Рита умерла. В тридцать второй городской больнице…

Сначала я не хотела ворошить причины Ритиной смерти. Я боялась, что придется писать о том, как эта маленькая девочка сама истоптала свою жизнь. Боялась выговорить вслух, что Асурова сама себя загубила. Но правда оказалась другой.

Авархан Магомедович сам потом мне позвонил. Мы договорились встретиться в одной кофейне в центре.

Это был низкорослый смуглый мужчина с тремя крупными родинками на скуле. Его лицо было точеным, рельефным, с шероховатой кожей. Такие лица встречаются в Европе у арабских эмигрантов первой волны. Правильность черт располагала к себе, от лица веяло умиротворением и доброжелательностью. Однако две еле заметные черточки на переносице выдавали сдержанную, спокойную, до ужаса смиренную боль. На нем был дорогой костюм редкого итальянского ярко-черного цвета, кремовая сорочка, платиновые запонки. Пиджак выглядел слишком широким в плечах. Авархан Магомедович производил впечатление постаревшего подростка. Но его голос был совсем другим. Спокойным, низким без малейшего акцента. Таким голосом можно сказать: «Дайте взглянуть на ваш анамнез», — и больной сразу почувствует, что он — в хороших руках. Авархан Магомедович вежливо придвинул ко мне чашку кофе, положил руки на стол, соединил их скрещением пальцев.

— Вы сейчас учитесь?

— Да.

— На каком курсе?

— На третьем.

— Скоро будет сложно. — Он закурил, отвернулся, пустил струйку дыма в противоположную от моего лица сторону. — Циклы начнутся, каждые две недели — экзамен. Вам легко дается материал?

— Не совсем, но я стараюсь.

— Старайтесь. Медицина того стоит.

— Авархан Магомедович… я даже не знаю…

— Дарья, я все понимаю. Не волнуйтесь. Вы, наверное, хотите узнать, как это произошло, — складки немного задрожали, сомкнулись и разошлись, — я вам скажу только то, что знаю сам…

* * *

Зимой она закашляла. Померила температуру. На градуснике высветились странные цифры — тридцать пять и два. На тот момент Асурова снимала жилье в центре, родители находились в недалеком зарубежье. Рита пыталась вылечиться народными способами. Ей подумалось, что это очередной грипп. Она делала себе примочки, пила порошки из трав, принимала анальгетики. Но температура стремительно падала, а в мокроте по явилась кровь. Затем возникло жжение в груди, потливость, ночные кошмары.

Симптомы туберкулеза знает каждый первокурсник, их проходят в обязательном порядке. Рита поняла, что придется вернуться в систему. С каждым днем ей становилось все хуже и хуже. Она таяла. Остался единственный выход — отправиться в городскую больницу. Вернуться в общество и доверить другим свою трепещущую жизнь. Так она и поступила. С трудом спустилась по лестнице, вышла в ледяной двор, поймала машину. Беспрерывно кашляя на заднем сиденье, Рита старалась, чтобы капли слюны не падали в салон авто. Туберкулез страшно заразен. И вот она попала в регистратуру и минут сорок, задыхаясь, сидела в очереди. Потом к ней вышел врач.

После осмотра ей объявили:

— А вам еще анализ мочи надо сдать. Ничего не ясно. Отправляйтесь в поликлинику номер восемнадцать и приходите с бланком.

Асурова в тот момент была близка к агонии. В таком состоянии тяжело не то что ходить, а даже двигать пальцами. В ее характере было заложено стальное чувство справедливости. Или душевная сила, позволяющая человеку постоять за себя. Однако Асурова тяжело болела. Сил протестовать не было. Она с трудом встала и отправилась по морозу в поликлинику номер восемнадцать. Дрожа изнутри, умирая, она вышла на двадцатиградусный мороз.

В поликлинике ее осмотрела терапевт. При осмотре женщина умело отворачивалась, чтобы не заразиться. Когда Рита попросила, чтобы ей помогли заполнить баночку мочой, полная медсестра с красной прической

крикнула:

— Еще чего! Может, вас еще и подтереть?

В восемнадцатой заполнили карточку — «грипп». Асурова, может, медиком окончательно не стала, но все-таки отлично понимала, что происходит в организме.

— Но у меня туберкулез, — шептала она сквозь пьяные от болезни слезы, — типичный туберкулез…

Не знаю, как Рита вернулась в больницу. И тут началось. «Принесите из дома ту справку. Заполните тот бланк. Сдайте те анализы. Езжайте в инфекционный центр и получайте там направление…»

Короче, Риту стали гонять по всему городу. Прямо как в университете. Она хотела возразить. Потребовать: «Положите меня в больницу, я же умру!» — но она вспомнила, что бывает с теми, кто идет против системы. Кто перечит. Кто возражает тем смертным, что держат в грубых руках твою судьбу. Очень редко тебе подворачивается какой-нибудь Висницкий, который сочтет, что ты поступаешь правильно. Очень редко случайный человек обращает внимание на то, что происходит. Обычно борьба выбрасывает тебя за борт. Не имея физических сил, Рита решила послушаться медиков. Она возложила на них ответственность за собственную жизнь. Она доверилась, потому что выбор — отсутствовал.

Есть такие люди, которые никогда не станут винтиками. Они рождены либо для того, чтобы изменить жизнь, либо чтобы умереть, попасть в тюрьму или на улицу, короче — нейтрализоваться. Я думаю, что так устроен наш мир. Того, кто выпадет из круга, ждут два возможных сценария: либо этот человек будет существовать отдельно, что-то меняя и верша, либо испарится. Асурова решила в последний раз войти в этот круг. Довериться ему. И ошиблась.

Диагноз «туберкулез» поставили за два дня до Ритиной смерти. Так успокоилась мятежная душа. Прощай, моя лимитчица. Прощай.