В Черинг-Кросс провожать Лилию съехались все - Филип, Генриетта, Ирма, сама миссис Герритон. Даже миссис Теобалд и та отважилась проделать путешествие из Йоркшира в сопровождении мистера Кингкрофта, чтобы проститься со своей единственной доче­рью. Мисс Эббот тоже провожали многочисленные родственники. При виде такого скопища людей, говоривших одновременно и каж­дый свое, Лилия неудержимо расхохоталась.

-    Ну и столпотворение! - воскликнула она, выпорхнув из вагона первого класса. - Нас примут за коронованных особ! Пожалуйста, мистер Кингкрофт, добудьте нам грелки для ног.

Услужливый молодой человек послушно исчез, а его место занял Филип, который обрушил на Лилию поток прощальных советов и предписаний - где остановиться, как выучить итальянский язык, в каких случаях пользоваться москитными сетками, какие картины смотреть.

-    Помните, - заключил он, - только сворачивая с проторенного пути, познаешь страну. Побывайте в маленьких городках - Губбио, Пьенца, Кортона, Сан-Джиминьяно, Монтериано. И, умоляю вас, не носитесь вы с этой идиотской идеей туристов: будто бы Италия - му­зей древностей и искусств. Полюбите и постарайтесь понять италь­янцев, ибо люди еще непостижимее, чем страна.

-    Как бы мне хотелось, чтобы вы ехали с нами, - сказала Лилия, польщенная непривычным вниманием деверя.

-    Мне тоже.

Желание вполне осуществимое, так как адвокатская практика его была не столь уж напряженной и Филип вполне мог позволить себе время от времени отдохнуть. Но семья не одобряла его частых поездок на континент, и ему приходилось тешить себя мыслью, будто он завален работой и никоим образом не может отлучиться.

-  До свидания, дорогуши мои! Ох и кутерьма же!

Ей попалась на глаза маленькая Ирма, и Лилия почувствовала, что от нее требуется чуточка подобающей случаю материнской заботливости.

-  До сви­дания, голубка, будь умницей, делай все, как скажет бабуля.

Она име­ла в виду не свою мать, а свекровь, миссис Герритон, которая ненавидела, когда ее называли бабулей.

Ирма подставила под поцелуй серьезное личико и дипломатично ответила:

-   Постараюсь.

-   Ну, разумеется, она будет умницей, - отозвалась миссис Герритон, державшаяся несколько поодаль от всеобщей суматохи.

Лилия уже не слышала ее, она окликала мисс Эббот, высокую, привлекательного вида молодую женщину, которая свою церемонию прощания проводила стоя на платформе и с соблюдением всех приличий.

-   Каролина, милая Каролина! Прыгайте в вагон, а то ваша подружка укатит без вас.

Филип, чье воображение при воспоминании об Италии, как всегда, разыгралось, опять начал перечислять важнейшие моменты предстоящего путешествия: колокольня Айроло, которая откроется взору, когда поезд вылетит из Сен-Готардского туннеля, знаменуя собой начало путешествия по Италии; вид на Тичино и Лаго-Маджоре, когда поезд начнет взбираться по склонам Монте-Ченере; вид на озеро Лугано и Комо - Италия постепенно будет обступать ее со всех сторон; остановка в Милане, где после долгой езды по темным грязным улицам она узрит в грохоте трамваев и ярком блеске электрических фонарей контрфорсы кафедрального собора.

-   Носовые платки и воротнички! - пронзительно крикнула Генриетта. - В моей шкатулке с инкрустацией! Я даю тебе с собой мою шкатулку.

-   Генриетта, ты душка! - Лилия еще раз перецеловала всех, не сходя со ступеньки вагона, и внезапно наступило молчание. Все стойко улыбались, за исключением Филипа, задыхавшегося от тумана, и престарелой миссис Теобалд, которая принялась всхлипывать. Мисс Эббот вошла в вагон. Проводник запер дверь и уверил Лилию, что все будет в порядке. Затем поезд тронулся, провожатые тоже двинулись по перрону вместе с вагоном и замахали платками, издавая ободряющие возгласы.

  В эту минуту показался мистер Кингкрофт, неся грелку за концы, словно чайный поднос. Он очень огор­чился, что опоздал, и прокричал дрожащим от наплыва чувств голо­сом:

-   До свидания, миссис Чарлз! Развлекайтесь там, благослови вас Господь!

Лилия улыбнулась, кивнула, потом вдруг нелепый способ дер­жать грелку показался ей невыносимо комичным, и Лилия начала хохотать.

-     Простите, ох, простите! - закричала она в окно. - Вы такой смешной. Все вы так смешно машете! Ой, не могу!

И так, изнемогающую от смеха, поезд умчал ее в туман.

-    Как прекрасно начинать длинное путешествие в таком веселом настроении, - проговорила миссис Теобалд, отирая слезы.

Мистер Кингкрофт торжественно качнул головой в знак согласия.

-    Жаль, что мисс Чарлз не получила грелку. Но эти лондонские носильщики ни во что не ставят нашего брата провинциала.

-   Во всяком случае, вы сделали все, что могли, - заметила миссис Герритон. - На мой взгляд, вы проявили истинное благородство, до­ставив миссис Теобалд в такую даль, да еще в такой день.

После чего она поспешила проститься, разрешив мистеру Кингкрофту доставить миссис Теобалд в такую же даль обратно.

Состон, где жили Герритоны, находился недалеко от Лондона, так что они поспели как раз к чаю. Чай подали в столовой, Ирму заста­вили съесть яичко - для поднятия духа. После двухнедельной суеты в доме казалось непривычно тихо, разговор перемежался долгими паузами, велся приглушенными голосами. Они прикидывали, до­стигли ли путешественницы Фолкстона, не будет ли на море шторма и каково тогда придется бедной мисс Эббот.

-    Бабуля, а когда кораблик приплывет в Италию? - поинтересова­лась Ирма.

-    Не «бабуля», милочка, а «бабушка», - поправила ее, целуя, мис­сис Герритон. - И потом, мы говорим «судно» или «пароход», а не «корабль». Корабли с парусами. Твоя мама не до самой Италии по­плывет по морю. Посмотри на карту Европы, и увидишь - почему. Генриетта, забери девочку. Пойди с тетушкой Генриеттой, она тебе покажет карту.

-   Ага! - ответила девочка и потащила Генриетту в библиотеку. Та, надувшись, последовала за ней. Миссис Герритон с сыном остались одни. Между ними сразу возникло полное понимание.

-   Отныне грядет Новая Жизнь, - проговорил Филип.

-   Бедное дитя, как она вульгарна! - пробормотала миссис Герритон. - Хотя, конечно, могла быть еще хуже. Но все-таки чем-то она напоминает бедного Чарлза.

-   А также - увы и ах! - старую миссис Теобалд. Что сей сон зна­чит? Я полагал, что почтенная старушка не только выжила из ума, но и прикована к постели. Чего ради она притащилась на вокзал?

-   Уверена, что ее уговорил мистер Кингкрофт. Ему хотелось по­видать Лилию, а это был единственный способ.

-   Надеюсь, он был удовлетворен. Ну и отличилась моя невестка при прощании!

Миссис Герритон передернуло.

-   Пусть ее, главное - она уехала, и уехала с мисс Эббот. Ну разве не унизительно, что к тридцатитрехлетней вдове приходится при­ставлять в качестве дуэньи девушку на десять лет моложе?

-    Сочувствую мисс Эббот. К счастью, один из поклонников при­кован к Англии. Мистер Кингкрофт не может покинуть то ли жатву, то ли сезон, то ли еще что-то. По-моему, сегодня он свои шансы не поправил. Он, как и Лилия, умеет сделать из себя посмешище.

-   Если мужчина невоспитан, не имеет связей, некрасив, неумен и небогат, то даже Лилия способна в конце концов его отвергнуть.

-    Ничуть не бывало. Уверяю тебя, она согласится на любого. До самой последней минуты, когда вещи уже были уложены, она кокет­ничала с приходским священником, с тем, который без подбородка. То есть оба наши священника без подбородка, но у ее избранника ру­ки более влажные. Я их застал в парке. Они рассуждали о Пятикни­жии.

-   Мой мальчик! Она с каждым днем становится невыносимее, ес­ли это еще возможно. Твоя идея послать ее в Италию просто спасла нас.

Филип просиял от этой немудреной похвалы.

-    Самое странное, что она ухватилась за нее, без конца задавала вопросы, и я, надо сказать, охотно с ней поделился своими познани­ями. Признаю, что она просто обывательница, до ужаса невежест­венна, не разбирается в искусстве, но у нее есть желание чему-то на­учиться, а это обнадеживает. Кроме того, Италия, я убежден, очища­ет и облагораживает всякого, кто там побывает. Италия для всего ми­ра школа и одновременно площадка для игр. То, что Лилия захотела туда поехать, говорит в ее пользу.

-   Она куда угодно поехала бы, - возразила мать, которой надоело восхваление Италии. - Нам с Каролиной Эббот с огромным трудом удалось отговорить ее от Ривьеры.

- Нет, мама, нет, ее действительно интересует Италия. Для нее это путешествие послужит переломным моментом в жизни.

Ситуация представлялась ему прихотливо-романтичной: было что-то и привлекательное, и отталкивающее в том, что эта вульгар­ная женщина будет путешествовать по местам, которые он любил и боготворил. А вдруг она переродится? Ведь случилось же такое с вандалами...

Миссис Герритон не верила ни в романтику, ни в духовное пере­рождение, ни в исторические аналогии, ни вообще во все то, что мо­жет нарушить жизнь семьи. Она искусно переменила тему, пока Фи­лип не успел сесть на своего конька. Вскоре вернулась Генриетта, преподав Ирме урок географии. Девочку рано отослали спать, и ба­бушка зашла пожелать ей спокойной ночи. Потом дамы занимались рукоделием и играли в карты. Филип читал. И так каждый мирно за­нимался своей полезной деятельностью в продолжение всей зимы.

Почти десять лет протекло с тех пор, как Чарлз влюбился в Ли­лию Теобалд за то, что она была хорошенькая, и все это время мис­сис Герритон не знала ни минуты покоя. Шесть месяцев она интри­говала для того, чтобы воспрепятствовать браку; когда же брак все-та­ки состоялся, то поставила себе другую задачу - надзирать за неве­сткой. Лилию следовало провести через жизнь так, чтобы она не уронила чести семьи, в которую вошла, став женой Чарлза. Миссис Герритон помогали Чарлз, ее дочь Генриетта и, как только он доста­точно вырос, главный умник в семье - Филип. Появление на свет Ирмы еще больше усложнило положение. Но, к счастью, престаре­лая миссис Теобалд, делавшая сперва попытки вмешаться в воспита­ние, начала дряхлеть. Для того чтобы выезжать из Уитби, ей требо­вались непомерные усилия, а миссис Герритон отговаривала ее от этих усилий как могла. Своеобразная война, которая ведется из-за каждого ребенка, завязалась рано, и рано определился ее исход: Ир­ма принадлежала семье своего отца, а не семье матери.

Чарлз умер, и борьба возобновилась. Лилия попыталась самоут­вердиться и объявила, что поедет ухаживать за миссис Теобалд. По­надобилась вся доброжелательная настойчивость миссис Герритон, чтобы не дать ей уехать. В Состоне ей сняли дом, где она и прожила с Ирмой три года, беспрерывно находясь под облагораживающим влиянием семьи покойного мужа.

Неприятности начались снова во время одного из ее редких визи­тов в Йоркшир. В письме к состонской приятельнице Лилия призна­лась, что ей ужасно нравится некий мистер Кингкрофт, но она еще не совсем помолвлена с ним. Новость достигла ушей миссис Герритон, и та немедленно написала Лилии, требуя поставить ее в извест­ность о происходящем и указывая на то, что Лилия должна быть или помолвлена, или нет - промежуточного состояния не существует. Письмо было написано умело и произвело на Лилию сильное впе­чатление. Она покинула мистера Кингкрофта совершенно добро­вольно, не пришлось даже снаряжать спасательную экспедицию. По возвращении в Состон она поплакала и раскаялась в своем поведе­нии. Миссис Герритон воспользовалась случаем, чтобы серьезнее, чем когда-либо, поговорить о долге и обязанностях, налагаемых на женщину вдовством и материнством. И, однако, дела после этого так и не наладились. Лилия не желала остепениться и занять свое место в ряду состонских матрон. Хозяйкой она оказалась никудышной, с прислугой вечно происходили неурядицы, и каждый раз требовалось вмешательство миссис Герритон, которая у себя в доме годами дер­жала одну и ту же прислугу. Лилия позволяла Ирме пропускать по неуважительным причинам школу, разрешала носить кольца. Лилия научилась ездить на велосипеде с целью «встряхнуть» городок, и од­нажды в воскресный вечер, проехавшись по главной улице, свали­лась на повороте у самой церкви. Не будь она членом их семьи, это было бы забавно, но тут даже Филип, в теории одобрявший наруше­ние английских условностей, оказался на высоте и сделал Лилии та­кой выговор, что она не забыла его до самой своей смерти. Вдобавок выяснилось, что она разрешает мистеру Кингкрофту «как другу» пи­сать к ней письма и посылать подарки Ирме.

Вот тут-то Филип и придумал поездку в Италию и тем спас поло­жение. Каролина, очаровательная, уравновешенная Каролина Эббот, жившая в двух кварталах от них, искала компаньонку для загранич­ного путешествия на год. Лилия отказалась от арендуемого дома, распродала половину мебели, оставила вторую половину и Ирму на миссис Герритон и теперь, со всеобщего одобрения, отбыла, чтобы переменить обстановку.

В течение зимы она писала Герритонам часто - чаще, чем родной матери. Письма ее были неизменно восторженны. Флоренция - про­сто прелесть. Неаполь - мечта, но очень дымно. В Риме надо просто смотреть и впитывать. Филип заявил, что она исправляется. Особен­но его порадовало, когда ранней весной она начала по его совету объезжать маленькие провинциальные города. «В таком месте, - пи­сала она, - действительно приобщаешься к подлинной жизни и сво­рачиваешь с избитой дороги. Гляжу по утрам в готическое окно и с трудом верю, что средние века давно прошли». Письмо было при­слано из Монтериано и заканчивалось довольно удачным описанием чудесного городка.

-    Наконец-то ей хоть что-то нравится, - заметила миссис Герритон. - Да и то сказать, прожив три месяца с Каролиной Эббот, любой станет лучше.

Тут как раз вернулась из школы Ирма, и миссис Герритон прочла ей письмо матери, тщательно выправляя грамматические погрешно­сти, так как была горячей сторонницей поддержания родительского авторитета. Ирма слушала вежливо, но сразу же заговорила о хоккее, которым была всецело поглощена. Днем им предстояло голосовать за цвета - желтое с белым или желтое с зеленым. Что по этому пово­ду думает бабушка?

У миссис Герритон, естественно, было на этот счет свое опреде­ленное мнение, и она невозмутимым тоном изложила его, невзирая на протесты Генриетты, которая считала, что цвета для детей необя­зательны, и Филипа, который считал, что такое сочетание красок чу­довищно. Миссис Герритон гордилась успехами Ирмы - та заметно совершенствовалась, и ее нельзя уже было называть вульгарным (а что может быть ужаснее?) ребенком. Миссис Герритон стремилась сформировать ее характер и манеры до возвращения матери. Поэтому она ничего не имела против неторопливых перемещений путеше­ственниц по Италии. И даже сама предложила им задержаться там сверх года, если возникнет такое желание.

Следующее письмо было тоже из Монтериано, и Филип пришел в восторг.

-    Они там уже больше недели! - воскликнул он. - Даже меня бы на это не хватило! Вероятно, им там действительно нравится, если они мирятся с тамошним отелем.

-    Непонятное создание - человек, - проговорила Генриетта. - Что они делают целый день? И наверняка там нет церкви.

-    Там есть церковь Святой Деодаты, одна из красивейших церк­вей в Италии.

-    Я имею в виду англиканскую церковь, разумеется, - недоволь­но поправила Генриетта. - Лилия обещала мне по воскресеньям все­гда приезжать в большие города.

-    Если она побывает на богослужении у Святой Деодаты, то най­дет там больше красоты и искренности, чем во всех Кухоньках Ев­ропы.

Кухонькой он именовал Сент-Джеймскую церковь, небольшое унылое здание, которое усиленно посещала его сестра. Ее всегда обижали его насмешливые намеки, и миссис Герритон поспешила вмешаться:

-    Не надо, дорогие, перестаньте. Послушайте письмо от Лилии:

  «Мы очарованы городком, не могу выразить, как я благодарна Фили­пу, ведь это он посоветовал мне заехать сюда. Дело не только в том, что город такой своеобразный, а еще и в том, что итальянцы пред­стают здесь неиспорченными, во всей простоте и очаровании. Фрес­ки божественны. Каролина - сама доброта и целиком погружена в рисование».

-   На вкус, на цвет!.. - проговорила Генриетта, всегда высказывав­шая какую-нибудь банальность с таким видом, будто это афоризм. Она, непонятно почему, относилась к Италии враждебно, хотя ни­когда там не бывала. Единственный ее опыт в отношении визитов на континент состоял в том, что она изредка проводила шесть недель в протестантской части Швейцарии.

-    Уф, Генриетта невыносима! - произнес Филип, как только сес­тра вышла из комнаты.

Мать рассмеялась и велела не дразнить Генриетту. Появление Ир­мы, опять отправлявшейся в школу, положило конец обсуждению этой темы. Не только в религиозных трактатах дитя бывает миро­творцем.

-   Одну минутку, Ирма, - окликнул ее дядя. - Я иду на станцию и могу осчастливить тебя своим обществом.

Они вышли вместе. Ирма была польщена, но разговор не клеил­ся: Филип не обладал даром общения с детьми.

Миссис Герритон задержалась за столом, перечитывая письмо Лилии. Потом вместе с кухаркой убрала со стола, заказала обед и по­могла горничной начать уборку в гостиной (уборка всегда произво­дилась по вторникам). Погода стояла прекрасная, было еще утро, она решила немного поработать в саду. Она позвала Генриетту, успев­шую оправиться от оскорбления, нанесенного Сент-Джеймсу, и они вышли вместе в огород, чтобы посадить некоторые ранние сорта овощей.

-    Горошек мы оставим на конец, его сеять веселее всего, - реши­ла миссис Герритон, умевшая всякую работу превращать в удоволь­ствие. Она отлично ладила со своей немолодой дочерью, хотя обще­го у них было не много. Воспитание Генриетты оказалось чересчур удачным. Как выразился однажды Филип, она «проглотила все глав­ные добродетели, но не смогла переварить их». Генриетта, благочес­тивая, патриотичная и вообще большое моральное подспорье в доме, была лишена той гибкости, того такта, которые так высоко ставила ее мать, но с которыми надо родиться. Дай Генриетте волю, она вы­нудила бы Лилию к открытому разрыву и, что еще хуже, довела бы до того же Филипа еще два года назад, когда он помешался на Ита­лии и всячески насмехался над Состоном и его обычаями.

-    Какой позор, мама! - возмущалась она тогда. - Филип высмеи­вает все - книжный клуб, дискуссионное общество, карточный клуб, благотворительный базар! Людям это не понравится. А наша репута­ция? Дом, раздираемый противоположными убеждениями, непрочен.

Миссис Герритон ответила тогда незабываемой фразой: «Пусть Филип говорит что хочет, но он не сможет помешать нам делать то, что хотим мы». Генриетта нехотя согласилась с ней.

Они посеяли сперва более скучные растения и, когда наконец пе­решли к горошку, испытали чувство приятной и заслуженной уста­лости. Генриетта натянула шнурок, чтобы ряд вышел прямым, а мис­сис Герритон процарапала бороздку заостренной палочкой. Покон­чив с этим, она взглянула на часы.

-     Уже двенадцать! Пришла вторая почта. Сбегай посмотри, нет ли писем.

Генриетте идти не хотелось.

-   Давай разделаемся с горошком. Писем больше не должно быть.

-    Нет, милочка, будь добра, сходи, я посею горошек, а ты засып­лешь бороздку. Смотри, чтобы птицы до него не добрались!

Миссис Герритон постаралась, чтобы горошинки текли из гор­сти равномерно, и в конце ряда осталась очень довольна - никогда она не сеяла удачнее. А горошек, между прочим, стоил не так уж дешево.

-    В самом деле, письмо от миссис Теобалд! - сказала, вернув­шись, Генриетта.

-    Прочти вслух. У меня руки грязные. Не выношу тисненую бу­магу.

Генриетта надорвала конверт.

-    Не понимаю, - сказала она, - какая-то бессмыслица.

-   Ее письма всегда бессмысленны.

-    Нет, наверное, оно глупее обычного, - проговорила Генриетта дрожащим голосом. - Знаешь, прочти ты, мама. Я что-то не сообра­жаю.

Миссис Герритон со снисходительным видом взяла письмо.

-    Что же тут непонятного? - сказала она через некоторое время. - Что тебя, собственно, приводит в затруднение?

-   Смысл... - запинаясь, пробормотала Генриетта.

Воробьи запрыгали вокруг, с интересом разглядывая горошины.

-   Смысл совершенно ясен, Лилия помолвлена. Не плачь, милоч­ка, сделай такое одолжение. И вообще ничего не говори. Этого мои нервы не выдержат. Она собирается замуж за какого-то человека, ко­торого встретила в отеле. Возьми письмо и посмотри сама. - Внезап­но миссис Герритон на момент потеряла самообладание - казалось бы, из-за мелочи. - Как она посмела не сообщить прямо мне! Как по­смела написать сначала в Йоркшир! Неужели же я должна узнавать об этом от миссис Теобалд, из такого наглого, покровительственно­го письма? Разве не мне должно принадлежать право знать первой? Будь свидетельницей, дорогая, - она задыхалась от негодования, - этого я ей никогда не прощу!

-    Ох, что же делать? - простонала Генриетта. - Что делать?

-   Во-первых, вот что! - Миссис Герритон порвала письмо на клоч­ки и разбросала по земле. - Затем - телеграмма Лилии! Нет! Теле­грамма мисс Каролине Эббот. Она тоже обязана кое-что объяснить.

-    Ох, что же делать? - повторяла Генриетта, следуя по пятам за матерью в дом. Перед таким бесстыдством она растерялась. Какой ужас! Что за мерзкий субъект встретился Лилии? «Какой-то человек в отеле» - так говорится в письме. Что за человек? Джентльмен? Ан­гличанин? В письме об этом не упоминалось.

«Телеграфируйте причину задержки Монтериано. Странные слу­хи», - перечла миссис Герритон и приписала адрес: «Эббот, "Стелла д'Италиа", Монтериано, Италия».

-    Если там есть почтовая контора, - добавила она, - мы можем получить ответ сегодня же вечером. Филип возвращается в семь, а поезд восемь пятнадцать как раз поспевает к двенадцатичасовому ночному паровозу в Дувре... Генриетта, отправь телеграмму и возь­ми в банке сто фунтов пятифунтовыми бумажками.

-    Почему?.. Зачем?..

-   Ступай, дорогая, не разговаривай. Вот возвращается Ирма. Иди скорей... Ну как, Ирма, милочка, в чьей ты команде сегодня - у мисс Эдит или у мисс Мэй?

Но, поговорив как ни в чем не бывало с внучкой, она сразу пош­ла в библиотеку и взяла из шкафа большой атлас, так как хотела знать, что такое Монтериано. Название, напечатанное очень мелким шрифтом, она нашла среди коричневато-бурых клубков, изображав­ших предгорья Апеннин. Городок находился неподалеку от Сиены, которую она проходила в школе. Рядом с Монтериано шла черная тонкая линия, кое-где зазубренная как пила, - миссис Герритон зна­ла, что это железная дорога. Но многое карта предоставляла вообра­жению, а оно у миссис Герритон отсутствовало. Она поискала мес­течко в «Чайлд Гарольде», но Байрон там не бывал. Марк Твен в «Простаках за границей» тоже не посетил его. Исчерпав литератур­ные источники, она решила дождаться Филипа. Мысль о Филипе на­доумила ее пойти к нему в комнату. Там она нашла «Центральную Италию» Бедекера, раскрыла справочник впервые в жизни и прочла:

Монтериано (нас. 4800). Отели: «Стелла д'Италиа», посредствен­ный, не более; «Глобо», грязный; кафе «Гарибальди». Почта и телеграф на Корсо Витторио Эммануэле, рядом с театром. Фотография у Сегены (во Флоренции дешевле). Дилижанс (1 лира) встречает главные поезда. Основ­ные достопримечательности (осмотр 2-3 часа): церковь Святой Деодаты, Палаццо Публико, церкви Св. Августина, Св. Екатерины, Св. Амброзия, Дворец капуцинов. Гид (2 лиры) необязателен. Ни в коем случае не пропу­стить прогулки вокруг крепостных стен. Вид со Скалы (небольшие чаевые) прекраснее всего на закате. История: Монтериано, в переводе - гора Риана, в древности - Монс Рианус, чьи прогибеллинские тенденции были под­мечены Данте (Чист., XX), решительно отделился от Поджибонси в 1261 году. Отсюда двустишие: «Поджибонси, посторонись, Монтериано лезет ввысь», до недавнего времени сохранившееся на Сиенских воротах. Оста­вался независимым до 1530 года, после чего, разграбленный папскими от­рядами, стал частью Великого герцогства Тосканского. Ныне потерял свое значение. В городе расположена окружная тюрьма. Жители по сю пору от­личаются приятным обхождением. Прямо от Сиенских ворот путешествен­ник следует к коллегиальной церкви Святой Деодаты и осматривает (пя­тый придел справа) очаровательные фрески...

Миссис Герритон не стала читать дальше. Ей не дано было оце­нить обаяние Бедекера. Некоторые сведения показались ей лишни­ми; все без исключения - нудными. Между тем всякий раз, как Фи­лип читал слова «Вид со Скалы (небольшие чаевые) прекраснее все­го на закате», у него сжималось сердце. Поставив путеводитель на место, миссис Герритон сошла вниз и с нетерпением стала вгляды­ваться в даль - не покажется ли на асфальтовых дорожках ее дочь. Наконец она увидела ее в двух кварталах от себя. Генриетта тщетно пыталась отвязаться от мистера Эббота, отца мисс Каролины Эббот. Генриетте вечно не везло. Когда она добралась до дому, распаренная, раздраженная, шелестя банкнотами, Ирма подскочила к ней поздо­роваться и наступила ей на мозоль.

-   Отрастила ножищи! - вскинулась Генриетта, искривившись от боли, и в бешенстве оттолкнула племянницу. Ирма расплакалась, а миссис Герритон рассердилась на Генриетту за то, что та не сумела сдержаться. Ленч прошел отвратительно. Во время пудинга поступи­ло известие, что кухарка по свойственной ей неуклюжести отломила от плиты какую-то особо важную шишечку.

-    Но это же ужасно, - сказала миссис Герритон.

Ирма радостно повторила: «Жужасно» - и получила нагоняй. По­сле ленча Генриетта пожелала достать бедекер и стала вслух читать оскорбленным тоном про Монтериано, в древности - гору Риана, по­ка мать не прервала ее:

-    Дорогая, нелепо это читать, она ведь выходит замуж не за мест­ного жителя. Очевидно, он турист, остановившийся в отеле. Город тут ни при чем.

-    Чего ради они туда поехали? И разве можно в отеле встретить порядочных людей?

-     Порядочных или непорядочных, не в том дело, в который раз тебе повторяю. Лилия нанесла оскорбление нашей семье и поплатит­ся за это. Выражаясь об отелях так презрительно, ты забываешь, что я встретила твоего отца в Шамони. В данную минуту, дорогая, ты ничем не можешь помочь, поэтому лучше помолчи. Я иду в кухню поговорить по поводу плиты.

Она не удержалась и наговорила лишнего. И в результате кухар­ка заявила, что если она не может угодить, тогда лучше она откажет­ся от места. Небольшой предмет, находящийся вблизи, может засло­нить большой, отстоящий далеко от нас; так и Лилия, плохо себя ве­дущая на какой-то там горе в Центральной Италии, была на время заслонена близкими событиями. Миссис Герритон полетела в бюро по найму прислуги, никого не подыскала, помчалась в другое бюро и снова потерпела неудачу. Вернулась домой и услышала от горнич­ной, что та тоже уходит, раз пошли такие беспорядки. Миссис Гер­ритон выпила чаю и написала шесть писем, после чего явились и ку­харка, и горничная, обе в слезах, просили прощения и умоляли взять их обратно. В разгар триумфа раздался звонок в дверь, принесли те­леграмму: «Лилия помолвлена выходцем итальянской знати тчк Пи­шу письмо тчк Эббот».

-    Ответа не будет, - сказала миссис Герритон. - Сходите в ман­сарду, принесите чемодан для мистера Филипа.

Она не собиралась дать себя запугать неизвестностью. Да она уже и знала кое-что. Человек тот, конечно, никакой не аристократ, иначе в телеграмме так бы и говорилось. Телеграмму, вероятно, прислала Лилия. Кто, кроме нее, мог написать такую вульгарную бессмысли­цу: «выходец итальянской знати». Она припомнила некоторые фра­зы из утреннего письма: «Мы очарованы городом... Каролина - са­ма доброта, целиком поглощена рисованием... итальянцы с их про­стотой и обаянием...» А также примечание бедекера: «Жители по сю пору отличаются приятным обхождением». Теперь эти фразы полу­чили зловещее значение. Если миссис Герритон и не обладала воображением, то обладала более полезным свойством - догадливостью, и составленный ею портрет жениха Лилии не был лишен достовер­ности.

В результате Филипу, вернувшемуся со службы, преподнесли из­вестие, что через полчаса он выезжает в Монтериано. Он очутился в затруднительном положении: три года он восхвалял итальянцев, но вовсе не рассчитывал получить итальянца в родственники. Он попы­тался представить для своей матери ситуацию в смягченных крас­ках, но в глубине души согласился с миссис Герритон, когда она ска­зала:

-    Пусть будет кем угодно - герцогом или шарманщиком, не в том дело. Но если Лилия выйдет за него замуж, то оскорбит память Чарлза, оскорбит Ирму и нас. Я запрещаю ей этот шаг. Если она ос­лушается, мы порываем с нею раз и навсегда.

-   Я сделаю все, что могу, - негромко сказал Филип. Впервые ему предстояло что-то сделать. Он поцеловал мать и сестру, чем немало озадачил Ирму. Перед тем как выйти в вечерний мартовский холод, он оглянулся с порога, и дом показался ему теплым и уютным. Он пустился в путь неохотно, словно Италия вдруг сделалась чем-то обыденным и скучным.

Перед сном миссис Герритон написала письмо миссис Теобалд, прямо высказав все, что думает о поведении Лилии, и намекнула, что в подобном случае следует выбрать, на чью сторону стать. Она как бы невзначай добавила, что получила письмо от миссис Теобалд только утром.

Поднимаясь по лестнице в спальню, она вспомнила, что так и не присыпала землей посеянный горошек. Это окончательно вывело ее из себя, и, спускаясь обратно, она несколько раз с досадой ударила по перилам ладонью. Несмотря на поздний час, она достала из-под навеса фонарь и вышла в огород. Оказалось, что воробьи уже скле­вали все горошины до единой. Но бесчисленные клочки письма по-прежнему валялись на земле, обезображивая опрятный сад.