- Ему придется на ней жениться, - сказал Филип. - Сего­дня утром, когда мы покидали Милан, я получил от него письмо. Он зашел слишком далеко, чтобы идти на попятный. Это обошлось бы ему чересчур дорого. Не знаю уж, насколько он расстроен, подозре­ваю, что меньше, чем мы думаем. Но в письме нет ни слова упрека нам. По-моему, он и в душе не сердится на нас. Я никогда еще не по­лучал такого полного прощения. С той минуты, как вы помешали ему убить меня, не прекращалась видимость идеальной дружбы Он выхаживал меня, солгал ради меня на дознании, он плакал на похо­ронах, но можно было подумать, будто это у меня умер сын. Правда, он поневоле излил всю доброту на одного меня - он огорчен до глу­бины души тем, что так и не познакомился с Генриеттой и почти не виделся с вами. В письме он снова это повторяет.

-   Поблагодарите его, пожалуйста, когда будете писать, - попроси­ла мисс Эббот, - и передайте от меня наилучшие пожелания.

-   Да уж непременно.

Филип поразился тому, с какой легкостью она отошла от Джино. Сам он оказался связанным с ним тесными, почти угрожающими его душевному спокойствию узами. Джино обладал типично южным умением завязывать дружбу. Между делом он вытаскивал из Филипа его внутренний мир, выворачивал его наизнанку, перекраивал на новый лад и давал советы, как употребить его лучшим образом. Ощущение получалось приятное, так как хирург он был вкрадчивый и искусный. Но уезжал Филип с таким чувством, будто в нем не ос­талось ни одного тайного уголка. В последнем письме Джино опять умолял Филипа во избежание домашних неурядиц «жениться на мисс Эббот, даже если приданое невелико». Но вот как мисс Эббот после столь трагических взаимоотношений могла так легко вернуть­ся к условностям и невозмутимо посылать формальные заверения и пожелания - не укладывалось в его мозгу.

-    Когда вы в следующий раз увидитесь с ним? - спросила она.

Они стояли в коридоре поезда, неторопливо взбиравшегося вверх к Сен-Готардскому туннелю, увозя их из Италии.

-     Надеюсь, будущей весной. Возможно, мы покутим в Сиене денька два на деньги его новой жены. Это один из решающих дово­дов в пользу того, чтобы жениться на ней.

-    У него нет сердца, - осуждающе проговорила она. - Он вовсе не горюет о сыне.

-    Нет, вы ошибаетесь, очень горюет. Он несчастен, как и все мы. Просто он не считает нужным притворяться, как это делаем мы. Он был уже однажды счастлив и думает, что можно повторить то же еще раз.

-   Он говорил, что никогда больше не будет счастлив.

-    Говорил в порыве отчаяния. А потом успокоился. Мы, англича­не, делаем такие заявления в спокойном состоянии, то есть когда са­ми в это больше не верим. Джино не стыдится быть непоследова­тельным. Вот одна из черт, которые мне в нем нравятся.

-   Да. Я не права. Это верно.

-    Он гораздо честнее перед самим собой, чем я, - продолжал Фи­лип, - и для этого ему не нужны никакие усилия, и он не гордится собой. А вы, мисс Эббот? Приедете вы в Италию следующей вес­ной?

-    Нет.

-    Жаль. Когда же вы сюда вернетесь?

-   Думаю, никогда.

-    По какой же причине? - Он уставился на нее, как на заморское чудо.

-    Теперь я понимаю эту страну. Ехать сюда мне больше незачем.

-    Понимаете Италию? - воскликнул он.

-    Вполне.

-    Ну, а я нет. И не понимаю вас, - пробормотал он себе под нос, отходя в другой конец коридора. Он уже очень любил ее и страдал, когда чего-то не понимал в ней. Он пришел к любви духовным пу­тем: сперва его тронули ее мысли, ее доброта, благородство, теперь они преобразили всю ее, жесты, движения. Красоту внешнюю, кото­рая обычно сразу бросается в глаза, красоту волос, голоса, рук он за­метил в последнюю очередь. Джино, не имевший понятия о много­образии путей, ведущих к любви, бесстрастно похвалил эти ее каче­ства.

Почему она так загадочна? Одно время он так много знал о ней - что она думает, чувствует, мотивы ее поступков. А сейчас он знал только, что любит ее. Между тем как раз знание это сейчас так при­годилось бы ему. Почему она не хочет приезжать в Италию? Почему избегала его и Джино с того вечера, как спасла им жизнь? Пассажи­ров было мало. Генриетта дремала в отдельном купе. Филип должен задать эти вопросы сейчас. Он быстро вернулся назад по коридору.

Мисс Эббот встретила его вопросом:

-    А вы решились на что-нибудь?

-   Да. Я не могу жить в Состоне.

-    Вы сообщили об этом миссис Герритон?

-    Написал из Монтериано. Пытался объяснить - почему. Но она меня все равно не поймет. С ее точки зрения, дело уладилось. Улади­лось печальным образом, поскольку ребенок умер, но тем не менее с этой историей покончено, и наш семейный круг может больше себя не тревожить. Она даже на вас не будет сердиться. В конечном ито­ге вы никакого ущерба нам не нанесли. Если, конечно, не вздумаете рассказывать о Генриетте и затевать скандал. Итак, мои планы - Лондон и работа. А ваши?

-   Бедная Генриетта! - заметила мисс Эббот. - Как будто я имею право осуждать ее! Или кого бы то ни было.

И, не ответив на вопрос Филипа, она пошла навестить больную.

Филип удрученно поглядел ей вслед и так же удрученно уставил­ся в окно. Все волнения прошли - дознание, недолгая болезнь Ген­риетты, его собственный визит к хирургу. Он выздоравливал телом и душой, но выздоровление не принесло ему радости. В зеркале, ви­севшем в конце коридора, он видел свое осунувшееся лицо, ссуту­лившиеся плечи, стянутые перевязью. Жизнь была грандиознее, чем ему казалось раньше, но еще менее наполнена. Раньше он видел спа­сение в напряженной работе, в стремлении к справедливости. А те­перь понял, как мало они помогут.

-   Поправляется Генриетта? - спросил он. Мисс Эббот уже верну­лась.

-    Скоро она станет прежней Генриеттой, - последовал ответ.

После острой вспышки болезни и раскаяния Генриетта быстро возвращалась в свое нормальное состояние. На какое-то время она, по ее выражению, была «абсолютно выведена из равновесия», но очень скоро ей стало казаться, что, кроме смерти бедного малютки, все в полном порядке. Уже она говорила о «несчастном случае», воз­мущалась тем, что «когда хочешь сделать лучше, то непременно ни­чего не удается». Мисс Эббот устроила ее поудобнее и ласково поце­ловала. Но ушла от нее с ощущением, что Генриетта, как и ее мать, считает дело законченным.

-    Мне ясно видится дальнейшая жизнь Генриетты и, частично, моя собственная, но как будете жить вы?

-    Состон и работа, - ответила мисс Эббот.

-    Нет.

-    Почему? - спросила она, улыбаясь.

-    Вы для этого слишком много повидали. Вы видели столько же, сколько я, а сделали несравненно больше.

-   Какое это имеет значение? Конечно же, я поеду в Состон. Вы за­бываете о моем отце. И даже если бы не было его, меня держат сот­ни других связей: мой приход, я его бессовестно забросила, вечерние классы, Сент-Джеймс...

-    Какая чушь! - взорвался он, чувствуя потребность высказаться наконец. - Вы слишком хороши для этого, вы в тысячу раз лучше ме­ня. Вы не должны жить в этой дыре. Ваше место среди людей, кото­рые способны понять вас. Я забочусь и о себе: я хочу видеть вас как можно чаще, снова и снова.

-    Разумеется, мы будем встречаться в каждый ваш приезд в Со­стон. Надеюсь, вы будете наезжать часто.

-    Этого недостаточно. Кому они нужны - отвратительные встре­чи, когда вокруг куча родственников? Нет, мисс Эббот, этого мало.

-    Мы можем переписываться.

-   Вы будете мне писать? - воскликнул он в порыве радости. Ино­гда мечты казались ему такими реальными...

-    Непременно.

-    Все равно, и писем недостаточно... Да вы и не можете вернуть­ся к прежней жизни, как бы ни хотели. Слишком многое пережито.

-    Я знаю, - печально ответила она.

-    Не только боль и горе, но и чудесные события. Башня на солн­це, помните? И все, что вы мне тогда говорили. Даже театр. И следу­ющий день - в церкви. И наши свидания с Джино.

-    Все чудесное кончилось, - возразила она. - Ничего не вернешь.

-    Не верю. Во всяком случае, для меня не кончилось. Самое чу­десное, быть может, впереди.

-    Чудесное кончилось, - повторила она и с такой тоской посмот­рела на него, что он не посмел ей возразить. Поезд вползал на по­следний подъем, приближаясь к колокольне Айроло и входу в тун­нель.

-    Мисс Эббот, - пробормотал он торопливо, словно их откровен­ный разговор должен был вот-вот оборваться, - что с вами? Мне ка­залось, я вас понимаю, на самом же деле - нет. Те два первых восхитительных дня в Монтериано я понимал вас так же ясно, как вы по­нимаете меня и по сей день. Я догадывался, почему вы приехали, по­чему перешли на другую сторону, я и после наблюдал ваше необыкновенное мужество и сострадание. А сейчас вы то откровенны со мной, как раньше, то отгораживаетесь от меня. Ведь я обязан вам слишком многим - жизнью и не знаю еще чем. Мне тяжела ваша не­откровенность. Вы не можете опять замкнуться, снова стать загадоч­ной. Я приведу ваши собственные слова: «Не будьте так загадочны, сейчас не время». И еще: «Я и моя жизнь там, где я живу». В Состоне вы жить не должны.

Он наконец расшевелил ее. Она быстро прошептала как бы сама себе: «Большое искушение...» Эти два слова повергли его в бурную радость. Какое искушение она имеет в виду? Неужели все-таки сбу­дется самое прекрасное на свете? Быть может, Юг, который вызвал сначала долгое отчуждение между ними, вовлек в трагические собы­тия, под конец свел их вместе? Этому способствовал смех тогда в те­атре, серебряные звезды на лиловом небе, фиалки прошлой весной; способствовало горе и даже нежность, испытанная по отношению к другим.

-     Большое искушение, - повторила она, - не быть загадочной. Мне несколько раз хотелось рассказать вам, но я не посмела. Нико­му другому я не могла бы открыться, и уж во всяком случае не жен­щине. Я думаю, вы - единственный, кто может понять и не возму­титься.

-    Вы чувствуете себя одинокой? - прошептал он. - Это вы имее­те в виду?

-    Да.

Поезд словно подтряхнул его ближе к ней. Филип решил, что не­пременно обнимет ее, сколько бы пассажиров на них ни глядело.

-    Я страшно одинока, иначе я не заговорила бы. Вы, наверное, и сами догадываетесь - о чем.

Лица у обоих вспыхнули, словно их смутила одна и та же мысль.

-    Может быть, и догадываюсь. - Он сделал к ней еще шаг. - Мо­жет быть, начать следовало мне. Но если вы скажете все прямо, то не пожалеете. Я буду благодарен вам всю мою жизнь.

Она сказала прямо:

-    Я люблю его.

И тут же не выдержала. Тело ее затряслось от плача, и она проры­дала, так что уже не оставалось сомнений: «Джино! Джино! Джино!»

Он услышал свой голос:

-    Ну как же! Я его тоже люблю! Когда удается забыть, что он со мной вытворял в тот вечер. Хотя каждый раз, как мы пожимаем друг другу руки...

Должно быть, один из них отступил на шаг, на два, ибо следую­щие свои слова она проговорила, стоя уже несколько поодаль.

-     Вы меня растревожили. - Усилием она подавила нечто, подо­зрительно похожее на истерику. - Я-то думала, что уже справилась с этим. Вы не так меня поняли. Я влюблена в Джино - не отмахивай­тесь, - влюблена в самом прямом и грубом смысле слова. Вы знаете, что я хочу сказать. Так что смейтесь надо мной.

-    Смеяться над любовью?

-     Да. Разберите ее по косточкам. Скажите, что я сумасшедшая, или хуже - что он плебей. Повторите все, что говорили, когда в него влюбилась Лилия. Именно такой помощи я жду от вас. Я осмелива­юсь сказать вам все это потому, что хорошо отношусь к вам, и пото­му, что вы - человек без страстей, вы смотрите на жизнь как на спек­такль. Вы не участвуете в ней, а лишь находите ее смешной или пре­красной. Поэтому я и доверяюсь вам в надежде, что вы излечите ме­ня. Мистер Герритон, ну разве это не смешно? - Она было засмея­лась, но испугалась и заставила себя остановиться. - Он - не джентльмен, не христианин, в нем нет ни одного хорошего качества. Он не делал мне комплиментов и не проявлял особой почтительнос­ти. Но он красив, и этого оказалось достаточно. «Сын итальянского зубного врача, мальчик со смазливым личиком». - И она опять по­вторила, словно произнося заклинание против страсти: - Ах, мистер Герритон, разве это не смешно! - Потом, к его облегчению, распла­калась. - Я люблю его и не стыжусь. Я люблю его, но еду в Состон, и, если мне не удастся хоть изредка поговорить о нем с вами, я умру.

Выслушав столь дикое признание, Филип сумел в этот момент думать не о себе, а о ней. Он не стал сокрушаться, не стал даже го­ворить с ней участливым тоном, ибо видел, что она этого не вынесет.

Требовался легкомысленный ответ, она сама просила - легкомыс­ленный и насмешливый. Да он и не в силах был дать другой.

-    Быть может, это и зовется в книгах «мимолетным увлечением»?

Она покачала головой. Даже такой вопрос причинил ей страда­ние. Насколько она знала себя, ее чувства, однажды разбуженные, оставались неизменными.

-    Если бы я видела его постоянно, быть может, я и помнила бы, что он такое на самом деле, - возразила она. - Или же постепенно он состарился бы. Но я не решусь пойти на такой риск, поэтому теперь ничто не изменит меня.

-    Что ж, если увлечение пройдет, дайте мне знать. - В конце кон­цов, почему бы ему не сказать то, что он хотел?

-    О да, вы-то узнаете сразу.

-    Но прежде чем запереться в Состоне... так ли уж вы уверены?..

-     В чем? - Она перестала плакать. Он обращался с ней именно так, как ей было нужно.

-    Что вы и он... - Филип горько усмехнулся, представив их вмес­те. Опять жестокая и коварная шутка античных богов, какую они, на­пример, проделали когда-то с Пасифаей. Прошли века культуры и благородных устремлений, а миру все равно не избежать таких лову­шек. - Я хотел сказать - что у вас с ним общего?

-    Ничего. Кроме тех случаев, когда мы были вместе.

Опять лицо ее залилось краской. Филип отвернулся.

-    Каких же это случаев?

-    Когда я считала вас слабым и равнодушным и сама отправилась за ребенком. Тогда все и началось, если я вообще могу установить начало. А может быть, началось в театре, когда он слился для меня с музыкой и светом. Но поняла я это только наутро. Только когда вы вошли к Джино в комнату, я поняла, почему была так счастлива. Поз­же, в церкви, я молилась за всех нас, не за что-то новое, а чтобы все осталось как есть - он не разлучался бы с сыном, которого любит, а вы, я и Генриетта благополучно выбрались бы оттуда - и чтобы мне больше никогда не пришлось видеть его или разговаривать с ним. Тогда я еще могла преодолеть свое чувство, оно только надвигалось, как кольцо дыма, оно еще не окутало меня.

-    Но по моей вине, - серьезно проговорил Филип, - он разлучен с ребенком, которого любил. А из-за того, что моя жизнь подверга­лась опасности, вы вернулись и снова увидели его и говорили с ним.

Чувство ее было даже значительнее, чем она воображала. Нико­му, кроме него, не было дано охватить все происшедшее целиком. А для этого ему пришлось глядеть со стороны, удалившись на громадное расстояние. Филип даже сумел порадоваться, что однажды ей довелось держать любимого в объятьях.

-    Не говорите о «вине». Вы ведь теперь мне друг навеки, мистер Герритон. Только не занимайтесь благотворительностью и не взду­майте перекладывать вину на себя. Перестаньте считать меня утон­ченной. Вас это все время смущает. Перестаньте так думать.

При этих словах она вся словно преобразилась, и уже неважно было, утонченна она или нет. В постигшей Филипа катастрофе ему открылось нечто нерушимое, чего она, источник этого «нечто», от­нять уже не могла.

-     Повторяю, не занимайтесь благотворительностью. Если бы он захотел, я бы, вероятно, отдалась ему телом и душой. И на том кон­чилось бы мое участие в спасательной экспедиции. Но он с самого начала принимал меня за существо высшее, за богиню, - это меня-то, которая боготворила все в нем, каждое его слово. И это меня спасло.

Глаза Филипа были прикованы к колокольне Айроло. Но видел он прекрасный миф об Эндимионе. Эта женщина осталась богиней до конца. Никакая недостойная любовь не могла ее запятнать, она сто­яла выше всего, и грязь не могла ее коснуться. Событие, которое она считала столь низменным и которое для Филипа обернулось катаст­рофой, было поистине прекрасным. И на такую Филип поднялся вы­соту, что без сожаления мог бы сказать ей сейчас, что он тоже бого­творит ее. Но какой смысл говорить? Все чудесное уже совершилось.

-    Благодарю вас, - вот все, что он позволил себе сказать. - Благо­дарю за все.

Она взглянула на него с нежностью, ибо он скрасил ей жизнь. В эту минуту поезд вошел в Сен-Готардский туннель. И они поспеши­ли в купе, чтобы закрыть окно, а то, чего доброго, Генриетте попадет в глаз уголек.