Дневники казачьих офицеров

Фостиков Михаил Архипович

Елисеев Федор Иванович

Маслов Павел Максимович

Дневник генерала М. А. Фостикова

#i_004.png

 

 

Глава 1

Мое участие на Южном фронте

(1 марта 1918-го — 1 марта 1920 года)

 

Бегство из Петербурга на Кубань

Революция в России застала меня в рядах Кубанского конного отряда в Персии, на Пенджвинском направлении, в должности временного командующего отрядом. Отряд, по существу, являлся конвоем Великого Князя Димитрия Павловича, который находился в ссылке в Персии по указу Императора Николая II. По возвращении в Россию в 1917 году я был командирован на курсы Николаевской военной академии Генерального штаба, где пробыл до марта 1918 года, перейдя на ее старший курс.

Жить в Петербурге, переполненном отрядами большевиков, красными матросами, видеть расстрелы жителей города, грабежи и т. д. стало невмоготу, а между тем с юга доходили до меня слухи, все яснее и яснее, о генерале Корнилове и об организации им Добровольческой армии.

Пустив в ход все способы и средства, вместе с 30–40 слушателями академии, достав кое-какие документы для поездки домой на Кавказ, получив отдельный вагон четвертого класса, мы 1 марта 1918 года пустились в неизвестный путь. Ехали недолго, под видом, конечно, «товарищей», так что наш вагон охранялся красноармейцами. Нас повезли сначала на Царицын, а оттуда через Лиски в Ростов-на-Дону. В Донской области, по слухам, уже происходили восстания. По пути я так и не выяснил, где происходят формирования добровольческих частей. Оставаться же в Донской области у меня не было в планах, так как я спешил в Ставрополь для устройства моей матери и сестры с детьми, после чего и намерен был принять, как офицер, участие в борьбе с большевиками.

В Ростове наш поезд продержали сутки, так как комендант (красный) станции боялся выпустить его в район станции Уманская, где, видимо, происходили бои (как потом я узнал, между донцами и большевиками). Проезжая на другой день станцию Кущевская, я слышал орудийную стрельбу. Несколько офицеров из нашего вагона в районе станции Кущевская ночью на ходу спрыгнули с поезда, участь их мне неизвестна.

12 марта на станции Кавказская, где я решил перейти на ставропольский поезд, большевиками был произведен обыск в багажном отделении. (Мои вещи находились там, а в вещах неосторожно оставлено было все мое офицерское обмундирование и несколько пар погон.) Открыт был и мой чемодан, достали погоны, и толпа заревела от радости. Я оставался на перроне станции зрителем и, когда толпа начала облаву, разыскивая хозяина багажа, распрощался со своими вещами. В рабочей куртке, пешком, я перебрался с Кавказской на станцию Темижбекская, откуда зайцем доехал до Ставрополя, сохранив ручную сумку.

Прибыл в Ставрополь 14 марта и скромно поселился на квартире моей матери и сестры в глухой части города с садами, скрывшись таким образом от пытливых глаз большевиков. Довольно спокойно в кругу своих родных я прожил до первых чисел мая 1918 года. В станицах ближайших к Ставрополю некоторые казаки узнали о моем прибытии и начали скрытно, ночью, приезжать ко мне — узнать обстановку и поделиться со мной мыслями о происходящем в станицах Баталпашинского отдела.

В средних числах апреля приехали ко мне казаки станицы Барсуковской и увезли к себе. У них пробыл восемь дней, за это время я рассказал станичникам о событиях в России и из казаков, ярых противников большевиков и совдепов, организовал «сидящими» две сотни конного состава (250 шашек).

Большевики, узнав о моей агитации в станице, выслали карательный отряд для поисков, это заставило меня возвратиться в Ставрополь. До этого из Барсуковской я выслал своих агентов в станицы Николаевскую, Екатериненскую, Сенгилеевскую и по хуторам для формирования отрядов. Уже в Ставрополе к 5 мая я получил донесение о том, что по станицам у меня собралось до полутора тысяч казаков, готовых выступить под моей командой при благоприятной для нас обстановке. Я был тогда в чине войскового старшины.

В мае месяце в Ставрополе настали тревожные дни, говорили о боях в районе Торговой; большевики заволновались, спешно приступили к сбору и мобилизации бойцов. Прибывшими с севера матросами во главе с товарищем Яшкиным был сформирован «Горно-морской» матросский батальон (своим знаменем эти матросы считали Андреевский стяг, который носился в голове батальона).

Всем белым офицерам (о моем чине красные все-таки узнали) было объявлено о явке в штаб для регистрации. Долго я уклонялся от явки, но по настоянию моей матери и сестры решил для их успокоения зарегистрироваться и 10 мая явился в штаб красных, где приняли меня удивительно любезно.

Узнав, что я был слушателем академии Генштаба, предложили вступить в Красную армию; все мои отговорки и ссылки на ранения в Первой мировой войне во внимание приняты не были. На размышление мне дано было три дня. Скрыться я уже не мог, так как подверг бы преследованию родных, а единственным выходом выбрал освобождение от воинской повинности по состоянию здоровья (в Европейскую войну я был ранен несколько раз). В этом мне была обещана поддержка со стороны генерала Рослякова, бывшего по принуждению на службе у красных в качестве военспеца.

13 мая меня вызвали в красный штаб и предложили поехать на автомобиле в район станицы Торговой, где тогда происходили бои с отрядами повстанцев. 15 мая красные под Торговой разбиты, и я, вместе с «товарищами», бегу в Ставрополь. 17 мая меня, слава богу, отпускают, а 18 мая получаю, посредством генерала Рослякова, разрешение выехать в Пятигорск для лечения.

Меняю квартиру. Узнав, что я остался в городе, большевики начинают преследование: раза три в одном белье, поднятый облавой и обысками, перебегаю почти весь город к своим родственникам и обратно. Наконец, не выдержав больше, скрываюсь из Ставрополя на хутора Егорлыцкие, где начинаю готовить казаков к восстанию.

Связываюсь с двадцатью станицами, налаживаю почту и ожидаю подхода поближе добровольцев или полковника Шкуро, который, по слухам, оперировал в районе станицы Бекешевской. Под давлением карательных отрядов в первых числах июня переезжаю в станицу Сенгилеевскую и связываюсь со ставропольской офицерской подпольной организацией, которая ставит себе целью захват города.

Организация просит помощи казаков. Для того чтобы сговориться и условиться с организацией, 10 июня тайно еду в Ставрополь.

Знакомлюсь с полковником Ртищевым Павлом (расстрелян во время восстания) и, условившись с ним, что о дне и часе восстания он предупредит, уезжаю на хутор Кавказский и по станицам Барсуковской, Темнолесской, Николаевской и Сенгилеевской, где я уже был, всюду предупреждая о готовности казаков к выступлению. Набираю около тысячи самых надежных казаков, сорганизовываю их в сотни, переезжаю на хутор Кавказский и устанавливаю связь с упомянутыми станицами и Ставрополем. Выжидаю.

Кроме моей организации и организации в Ставрополе, в городе Армавире существовала организация Лабинского отдела, которая 15 июня раскрывается большевиками, и начинаются расстрелы.

Казаки станицы Барсуковской, по собственному усмотрению, нападают на станицу Невинномысскую, терпят неудачу и рассеиваются. В станицах начинается террор красных.

26 июня семья спешно вызывает меня в Ставрополь, здесь узнаю о появлении полковника Шкуро под городом.

Вечером того же дня полковник Ртищев оповещает, что ночью по случаю выхода из Ставрополя некоторых красноармейских частей он начинает восстание. Казаков, конечно, из-за спешки предупредить не представлялось возможным, и я принял участие в нем в качестве рядового. Восстание не удалось, участвовало 270 человек офицеров и молодежи. Больше половины участников погибло. Я чудом спасся и в погоне отсиживался сутки в парниковой печи в саду Глущенко на Гимназической улице, а 28 июня бегу на хутор Кавказский.

К 9 июля с частью казаков под Ставрополем присоединяюсь к полковнику Шкуро, который подходит к городу с полком (1-й Кубанский полк в 1200 шашек).

Из всех этих частей 9 июля 1918 года сформирована под его командой 2-я Кубанская казачья дивизия, в состав которой я вошел с полком из собранных мною казаков, назначенный его командиром.

 

СТАВРОПОЛЬСКАЯ ОПЕРАЦИЯ

Большевики, по существу, не защищали Ставрополь, они просто испугались Шкуро, разбитые им прежде у села Птичьего. Бросив Ставрополь, они бежали к Невинномысской. Преследовать их наши части высланы не были, что дало им возможность прийти в себя и 9–10 июля занять село Татарка в 12 верстах от Ставрополя.

10 июля красные под командой «товарища» Шпака ведут наступление на Ставрополь (два полка пехоты, десять эскадронов конницы, две батареи и четыре вооруженных автомобиля). Наши части это наступление захватило врасплох, так что пришлось выезжать по тревоге.

Дивизия в это время была многочисленная, но 60 процентов ее почти не имело вооружения; правда, было 20 орудий и 4 пулемета; части бойцов были неорганизованны и не сбиты в строю. Первый наш натиск красные не выдержали, «товарищи» бегут, Шпак зарублен, а потом, видя наше расстройство (ошибка командования), снова оправляются, переходят в контратаку, и мы бежим в сам город. Остатки наших частей задерживаются у околицы города и удерживают противника до темноты. Ночью у нас энергичная подготовка, и к утру части в сборе (я легко ранен в правую ногу, остаюсь в строю).

11–12 июля красные безуспешно наступают, берут часть старого форштадта, а в ночь с 12 на 13 июля отходят в Невинномысскую, ибо им в тыл подходит наша конная бригада со стороны Егорлыцкого хутора. Я с полком при одном орудии, 13-го и 14-го, преследую большевиков, занимаю станицу Барсуковскую — в этот день мои разъезды доходят до самой станицы Невинномысской, где после бегства сосредоточились почти все ставропольские большевики. К ним подходит около 3 тысяч человек пехоты и 500 конницы, таким образом, в Невинномысской сосредоточилось около 9 тысяч большевиков всех родов войск.

17 июля красные ведут наступление, занимают Барсуковскую и подходят по Ставропольскому шоссе на гору Недреманную.

Мы занимаем позиции: Лопатинский лес и Острый Курган (1-й Лабинский полк); я с полком — от хутора Польского на Ставропольском шоссе до станицы Темнолесской. При мне одно горное орудие с десятью снарядами.

С 20 по 24 июля ночными атаками и тревогами мы удерживаем красных от дневных операций. Лично я, руководя охотниками в ночных атаках, заставлял красных целыми ночами вести оружейный и пулеметный огонь, а раза два, пользуясь замешательством «товарищей», вскакивал на верхнее плато Недреманной, где немало порубил противника. С отходом нашего левого фланга через Холодную гору противник заставляет нас бросить позиции и перейти на высоты у села Татарка.

27 июля мы прижаты противником к самому городу. Красные наступают по следующим направлениям: село Татарка— Ставрополь, станица Темн одесская — Ставрополь, Золотая гора— Ставрополь — и вводят в бои до 30 тысяч бойцов, много артиллерии и броневиков.

Наши силы: четыре конных полка, два пластунских батальона, Кавказский офицерский полк, три батареи и около тридцати пулеметов. Пополненной дивизией командует полковник Шкуро.

28 июля я остаюсь с полком при двух орудиях защищать город у Мамайского леса со стороны села Татарка, Темнолесской и Золотой горы. К 14 часам красные группируют главные силы на горе Базовой и переходят в энергичное наступление. Конницу противника на правом его фланге, перешедшую на меня в атаку, я с двумя сотнями обращаю в бегство, но под давлением цепи красной пехоты мы постепенно отходим и к 16 часам задерживаемся на опушке Мамайского леса в очень тяжелом положении.

Вдруг замечаем за моим левым флангом пыль, посылаю узнать, кто подходит, и с моим посыльным на рысях подъезжают конные разведчики корниловцев. Радости нет конца. Предупреждаю свои цепи о подходе к нам помощи корниловцев, храбрость казаков удесятеряется, и натиск противника отбивается. Корниловцы разворачиваются, вливаются в мои цепи, атака бегом (не ложась), и враг, бросив все свое имущество, стал поспешно отходить.

С четырьмя сотнями в конном строю я преследую красных до станицы Темнолесской, противник в панике бежит, при преследовании был загнан на Темнолесские кручи, с которых около сотни бросилось вниз и разбилось. Группа красных у села Татарка отступила на гору Недреманную.

С 29 июля до 9 августа я с полком снова занимаю старую позицию у хутора Польского. 9 августа мой полк, утомленный до последних сил, сменяется Кавказским полком; я отхожу в Татарку, отдыхаю, all августа утром выступаю для преследования противника, разбитого 9–10 августа у Старо-Моравской.

К этому времени дивизию принимает полковник Улагай, а полковник Шкуро, с набранными из части дивизии партизанами (главным образом казаками Баталпашинского отдела), уходит к станице Баталпашинской и далее на Кисловодск.

11 и 12 августа мой полк преследует красных до села Сергеевского, получая задачу взять село Александровское. 14 августа на рассвете беру его, а к ночи того же дня отзываюсь в штаб дивизии, находившийся в Сергеевском, где получаю вновь задачу с полком (1200 человек) идти через Ставрополь — Сенгилеевскую на станицу Прочноокопскую.

В это время красные, заняв и разграбив станицу Сенгилеевскую со стороны Армавира, а позже выбитые из этой станицы, с большим трудом медленно отходили на станицы Прочноокопскую и Убеженскую.

14 августа ночью, выступив из Сергеевского, я 17 августа под вечер был в станице Сенгилеевской, пройдя 100 верст. Станица была полностью разграблена, много домов сожжено, и трупы убитых жителей-казаков еще не были убраны.

Мой 1-й Кубанский полк я воспитывал в строгой дисциплине. Грабежей не было, а отучил от них поркой: так, 16 августа перед выстроенным полком были наказаны восемь казаков по 50 плетей за пьянство и грабеж в селе Сергеевском, за то же в Сенгилеевской было выпорото шесть казаков. После этих порок на глазах у всех, во время Гражданской войны до переброски под Новый Оскол, в полку грабеж и пьянство (самогон) совершенно отсутствовали.

Александровский уезд Ставропольской губернии хорошо знал полк, жители всегда с охотой кормили казаков и никогда мне на них не жаловались. Таковое отношение к жителям было заведено не только у меня в полку, а во всех частях дивизии, а главньм противником грабежей был начальник дивизии генерал-майор Улагай.

За время пребывания большевиков в станице Сенгилеевской они натворили массу бед, все было разграблено до кухонной посуды, женщины и девушки изнасилованы. В церкви устроили гульбище и разврат, сгоняя туда днем и ночью женщин. По словам местного священника, на кобылице в церкви, надев на обоих облачение, водили его вокруг амвона, поливая из ведра водой. В станице, где сохраняли в цистернах дождевую воду, как питьевую, цистерны были забиты трупами людей и животных.

18 августа я уже был у Прочноокопской крепости, где получил участок для полка — 5 верст, вверх по реке Кубани. С 18 по 23 августа, занимая участок, я имел три боя, неудачных для красных, два раза мы переправлялись через Кубань и устраивали тревоги в Армавире.

20 августа я, пробираясь со своими охотниками по лесу, наткнулся на двухсот большевиков, купающихся у левого берега реки. Подкравшись ближе, нами был открыт бешеный огонь из 60 винтовок, спаслось человек двадцать красных, да и те были загнаны в город голыми.

26 августа я прибыл в село Сергеевское, а 28-го, внезапным ночным налетом, изрубив до пятидесяти человек красных, занял село Александровское. Сентябрь месяц прошел в боях у сел Петровского, Ореховского и Благодарного.

Заняв Александровское и передохнув, познакомился с жителями этих сел: это все бывшие казаки с казачьими укладом жизни и взглядами, кормили и относились они к нам отлично и всегда помогали в боях.

К 1 октября вся дивизия была переброшена под село Кугульта, здесь произошел 4 октября бой с противником, наступающим от Петровска, — противник разбит. 5 октября красные занимают со стороны Медвежинского уезда село Терновка.

6 октября мы снова разбиваем противника наголову. С полком захожу в тыл, рублю со своими казаками резерв около пятисот человек пехоты, и вся группа красных бежит; преследуем их до села Безопасного (я уже полковник, произведен за боевые заслуги под Ставрополем).

7–8 октября бои происходят в районе Черноморского хутора, а 9 октября красные предпринимают грандиозное наступление со стороны Кевсалы и теснят нас. Я с полком выслан в обход правого фланга красных, выполняю задачу, сбивая противника, начинается сплошная рубка, изрублено 380 «товарищей», взято в плен 900, винтовок 2 тысячи, восемь пулеметов. Поле на 3 версты у села Кевсала усеяно трупами; у меня потерь — убитыми 8, ранеными 22 человека, выбито из строя 25 лошадей, подо мною две лошади убиты и одна ранена.

Беру село Кевсала, забираю огромные склады, запасы и отхожу по приказанию в хутор Черноморский.

Бригадным у меня был полковник Говорущенко, человек храбрый, но неуч в военном деле и совершенно неспособный ориентироваться в бою. Командиры полков всегда работали по собственному образу и опыту, а наш комбриг все ездил за полками свидетелем и только мешал работе своими неуместными замечаниями и заданиями.

10 октября к Джалге выходят наши группы, которые преследуют противника от села Терновка, через село Безопасное. У Джалги идут упорные бои, и под натиском численно преобладающего противника начинается отход.

В помощь им 12 октября высылается наша бригада из Кевсалы с комбригом Говорущенко (1-й Кубанский и 1-й Лабинский полки); 14 октября заняты Малая и Большая Джалга. Я с 1-м Кубанским полком заскакиваю под село Киевское в тыл красных, разбиваю резервы и соединяюсь с 78-м Донским конным полком, наступавшим на село Киевское со стороны реки Маныч. Весь тыл красных попадает в руки донцов, противник бежит к селу Дивному.

15 октября наша бригада спешно отзывается в Кевсалу. Оказалось, что за время, когда мы боролись у Джалги, наши кубанские и добровольческие части, давя Таманскую красную армию по левому берегу реки Кубани, победами вынудили ее спешно отойти на линию станиц Барсуковская — Невинномысская. Оттуда она (до 60 тысяч отборных бойцов) нападает на Ставрополь, занятый прежде слабыми по численности частями под командой генерала Боровского, и Ставрополь 14 октября пал.

Предпринимается операция для взятия Ставрополя из рук красных: со стороны Армавира, станиц Кавказской и Невинномысской наступают генерал Врангель с Конной (Кубанской) дивизией и добровольцы, а для действий с севера подтягивается наша 2-я Кубанская казачья дивизия.

Кубанская область в то время была почти полностью очищена от большевиков, бои продолжались только у полковника Шкуро в районе станиц Бекешевской и Воровсколесской.

Таманская красная армия, обладая большим количеством артиллерии и пулеметов, отличалась в боевом отношении. Состояла она главным образом из иногородних Кубанской области и мобилизованных казаков, но, обремененная огромными обозами с награбленным имуществом и семьями чинов армии, была малоподвижная.

Заняв Ставрополь, Таманская армия окопалась, построив на некоторых участках по четыре ряда окопов и забаррикадировав улицы. До подхода нашей дивизии красные начали распространяться из города до села Михайловского, а своим продвижением на Сергиевское — Александровское части красных выходили в тыл нашему 1-му Полтавскому полку, занимающему участок сел Круговесное — Калиновка.

С большими трудностями мой полк пробивается через село Северное по реке Калаус и присоединяется к дивизии. На марше 20 октября наша дивизия (четыре конных полка, две батареи и батальон пластунов) без боя занимает село Дубовка и разведкой устанавливает присутствие красных в селе Михайловском.

21 октября с рассветом дивизия наступает на Михайловское, командует сам генерал Улагай. Я с полком в авангарде занимаю налетом хутор Пшеничный, гоню конницу противника (около 200–250 сабель) и на их плечах врываюсь на курганы между Пшеничным и Михайловским, но нарываюсь на сильную пехоту противника, занимающую кручи севернее села Михайловского.

Огнем пехоты, артиллерии и пулеметов мой полк отбивается, я получаю контузию артиллерийским снарядом, три пулевые царапины в грудь и теряю убитым коня. Меня подбирают на коня казаки, передовые сотни приходят в замешательство и отступают под натиском присланного в помощь пехоте конного полка красных. Скачу, несмотря на ранение, к своим двум резервным сотням, перехожу с ними в контратаку, задерживаю конницу красных и укрепляюсь на курганах.

К этому времени подходит вся наша дивизия и маневром на правом фланге противника очищает Михайловское. С полком, под вечер, занимаю Ставропольские хутора на реке Ташле. Красные, однако, удерживают южную часть села Михайловского. На ночлег меня отзывают на хутор Пшеничный, иду через Михайловское, думая, что оно очищено полностью, и ночью на улицах села в течение часа веду бой с пехотой красных.

Еще интереснее был случай с моим разъездом при этом наступлении. Взвод под командой подхорунжего Аспидова, возвращаясь из-под самого Ставрополя в полк по моему приказанию, в селе Михайловском ужинал в одном доме с полуротой красных, назвав себя бойцами 3-го Кубанского полка, который был у красных, а после ужина, сев на коней и уничтожив половину полуроты красных, присоединился к полку. В эту же ночь сотня 1-го Полтавского полка, оторвавшись от дивизии, забрела в Михайловское и расположилась на ночлег в северной части села; переночевали благополучно, а утром, собирая по селу хлеб, столкнулись в центре села с красными сборщиками хлеба, завязалась перестрелка. Полтавцы, отбив три подводы собранного хлеба у красных, присоединились к своему полку.

22 октября дивизия с рассветом, наступая на Ставрополь, обходит восточнее село Михайловское, которое берется нашей сотней пластунов. Я с полком наступаю в авангарде дивизии, занимаю хутор Нижняя Ташла и выхожу на высоту вокзала города. Дивизия останавливается накоротке и снова продвигается к Ставрополю. Части противника, действующие против добровольческих частей вдоль железной дороги в районе села и станции Палагиада, отбиваются, красные спешно очищают этот район и прячутся в городе; добровольцы подходят к монастырю и реке Ташле.

В частях дивизии большие потери и много заболевших «испанкой». Чувствую себя очень плохо, тревожит контузия под Михайловским, начинается «испанка», но я пока держусь. Хочется ворваться в Ставрополь, чтобы узнать, что с матерью и сестрой, не подозревая, что они пешком выбрались и сидят на станции Кавказская.

23 и 24 октября дивизия ведет усиленный бой у северной окраины города, занимает вокзал. Село Надежда я с полком занимаю дважды, и это село остается за нами; я валюсь с ног, «испанка» берет меня все больше.

27 октября противник усиливается против вокзала и выбивает наших пластунов. 5-й пластунский батальон отступает и бросает вокзал, только лишь потому, что погибают два ведущих офицера батальона — оба убиты. Дивизия постепенно распространяется от вокзала, я, находясь с полком в центре, продвигаюсь вперед к Ставрополю. Занимаю будки железной дороги (Пияненская), атакой спешенных частей полка продвигаюсь к садам северной окраины города. Здесь получаю пулевую рану в правую часть груди — обморок, меня спешно увозят в тыл в село Михайловское, а оттуда в станицу Ново-Троицкую, где я лечусь до 10 ноября.

За это время нахожу мать и сестру с семьей и поселяю их в станице Ново-Троицкой, а сам 11 ноября прибываю в дивизию в село Дубовка, где вступаю в командование своим полком (1-й Кубанский полк к этому времени сошел на состав в 500 казаков).

За время моего отсутствия произошло следующее: с 26 октября по 2 ноября дивизия ведет бои в районе вокзал — Новофорштадт, входит в тесную связь с дивизией генерала Врангеля (1-я Конная Кубанская), действующего на Ставрополь со стороны села Татарка и станицы Сенгилеевской. Части генерала Покровского (1-я Кубанская дивизия) действовали в направлении на Минеральные Воды, а генерал Шкуро (1-я Кавказская казачья дивизия) действовал у Пятигорска и Кисловодска.

29 октября бригада 2-й Кубанской дивизии (1-й Кубанский и 1-й Лабинский полки) врывается в Новофорштадт, но, не поддержанная другими частями, покидает его. Все внимание противника приковывается на участок дивизии, а участок против монастыря (направление добровольцев) усиливается красными за счет других их участков. Беспрерывные, настойчивые попытки дивизии овладеть городом совершенно вымотали противника, но не без ущерба для нас — наша дивизия выбилась из сил, много потеряла убитыми и ранеными.

Как я потом узнал, участок от Новофорштадта до Ставропольского вокзала был главным участком противника, так как направление на село Надежда у них было единственным для отхода. Поэтому он здесь сгруппировал большие части своих войск с артиллерией, а все их обозы находились в нижней части города. Южная и юго-восточная окраины города считались противником второстепенными, хотя и там у них было много частей, но менее устойчивых.

Тревоги и сборы у большевиков бывали ежедневные, а под конец они к 5–6 ноября (взятие города) дошли до полного замешательства. По документам противник решил бросить город, так как, защищая его, понес бы громадные потери. Кроме того, численность противника уменьшалась из-за начала сыпняка и «испанки» — поэтому цель его была группой пробиваться с ярмарочной площади по направлению на село Надежда.

5–6 ноября части генерала Врангеля (бригада под командованием полковника Бабиева) ворвались в город. Тогда весь противник обрушился на нашу 2-ю Кубанскую дивизию и прорвался на село Надежда и Ташла. Дивизия отошла к селам Михайловскому и Дубовскому. Город Ставрополь взят целиком. Противник сгруппировался в селениях Надежда, Старо-Мариевское, хутора по реке Ташле, Спицевское и ведет наступление на села Михайловское, Палагиада, Дубовка, защищаясь в то же время со стороны Ставрополя. Главный натиск красные производят в своем отступлении на нашу дивизию, происходят упорные бои.

11 ноября я из госпиталя (село Ново-Троицкое) прибываю под Дубовку. Выехал в дивизию через станцию Раздвижная, где тогда находился штаб генерала Боровского (2-я пехотная дивизия), но в 3toM штабе мне не могли указать места, где пребывает генерал Улагай. Генерал Улагай — это единственный в своем стиле человек. — Строг, справедлив, до беззаветности храбр, добр, с недюжинным военным талантом. Дивизия под его руководством, по существу, ни разу не терпела поражения, были небольшие неуспехи, но по вине его помощников (комбриги генерал Говорущенко и генерал Шапринский) — ошибка генерала Улагая в их выборе. Сам же генерал Улагай безупречен.

 

ОПЕРАЦИИ У СЕЛА ПЕТРОВСКОГО

12 ноября со стороны Ставрополя на красных произведен натиск, и они отходят, как я указал выше, на нас. Дивизия вначале отходит на село Палагиада, а потом на село Московское, где до 18 ноября идут упорные бои.

18 и 19 ноября мы переходим в энергичное наступление с обходом правого фланга красных, разбиваем их и занимаем село Тугулук, одновременно с частями 1-й Конной дивизии, наступающей со стороны Ставрополя. В Тугулуке набираем много трофеев и массу пленных. Противник бежит на села Кугульта — Благодатное и к 20 ноября занимает фронт: села Кугульта — Благодатное — Константиновское — Спицевское — Бешпагирское.

С 20 ноября я командую бригадой; с бригадой наступаю от села Кугульта, конной атакой занимаю село Кугуты (или Константиновское). Рядом со мной на Константиновское наступают части 1-й Конной дивизии генерала Врангеля. Ночь застает меня на позиции севернее села. 1-я Конная дивизия ночует южнее села.

21 ноября с рассветом, по заданию начдива генерала Улагая, я с бригадой перехожу в энергичное наступление в направлении села Николина Балка, конной атакой сбиваю противника, короткая рубка, и он бежит главными силами на село Петровское. С бригадой преследую красных до самого села, у них паника, обозы бросаются вверх по реке Калаус. Их части, защищающие село Константиновское, бросают позиции и бегут в горы, между Петровским и Донской Балкой. 1-я Конная дивизия занимает село Константиновское, а я, оставляя наблюдение по реке Калаус, отхожу к своей дивизии.

22 ноября 1-я Конная и 2-я Кубанская дивизии сводятся в Конный корпус, комкором назначается генерал Врангель. Штаб корпуса в селе Константиновском. Противник с рассветом ведет наступление и занимает хребет к северу, где останавливается. Обе наши дивизии наступают: 1-я в направлении на горы между селами Донская Балка — Петровское, а 2-я — на село Николина Балка. Наша дивизия, поравнявшись с хребтом, занятым противником, поворачивается тремя полками направо; из Кугуты ночью к нам подошел 2-й Офицерский полк полковника Шинкаренко в направлении на Николину Балку.

Продолжаем свое движение по реке Калаус, наша артиллерия (три батареи) выезжает на позицию и открывает огонь, три полка бросаются в конную атаку, имея два полка в боевой линии в резерве. Противник не выдерживает, бежит, и мы к вечеру этого же дня занимаем село Петровское и высоты на север от села. За противником все же остается восточная часть Петровского и хребты к югу от села. 1-я Конная дивизия занимает хутора на реке Калаус, между селами Донская Балка и Петровское, штаб комкора остается в селе Константиновском.

Наступает ночь. Противник был предыдущего дня совершенно потрепан, а начальник их штаба потерял всякую связь с частями, так что ночью в мое сторожевое охранение прибыл эскадрон красных, разыскивая штаб своей бригады. Из эскадрона успело уйти несколько человек, а остальные с командным составом были перебиты. В эту же ночь большевистский ординарец из села Донская Балка привез донесение в штаб дивизии о неустойке противника на левом фланге.

С 22 на 23 ноября красные нам наделали много хлопот. В селе Константиновском на широких началах был размещен штаб корпуса и находился комкор генерал Врангель. Все это охранялось одной сотней казаков. Конечно, после наших совместных успехов все спокойно спали, без особого наблюдения. Этой оплошностью воспользовался противник.

Перед рассветом на Константиновское, со стороны села Спи-цевского, напал «товарищ» Кочергин с полком. Сотня сбежала, красные похозяйничали в селе часа два, уничтожили обозы, лазарет, порубили человек шестьдесят из охраны штаба корпуса, но по тревоге были отбиты одним из полков Конной дивизии.

23 ноября мы, наконец, занимаем все село Петровское. В этот день мне с бригадой пришлось много поработать. На рассвете было получено донесение от моих разъездов о движении пехоты противника (численностью около дивизии) со стороны села Большие Айгуры на Петровское. Я с бригадой был выслан на высоты севернее села, где, выбрав позицию, скрыто разместил людей.

К 11 часам правофланговый пехотный полк красных (8-й Таманский) проходил мимо меня, частью спустившись к селу Петровскому. Выведя бригаду, я атаковал с фланга и тыла противника, атака была неожиданна для красных, рубка «накоротке», и весь полк с командным составом (всего 1580 штыков) я беру в плен, 21 пулемет и все их имущество достается нам. Вся остальная пехота красных, увидев это, бежит, я преследую и захожу в тыл красным, занимающим позиции против 1-й дивизии, и здесь «товарищи» бегут.

К ночи наше сторожевое охранение занимает линию в 2 верстах восточнее Петровского. Главные силы противника отходят в район сел Благодарного, Медведского, а перед нами к востоку остаются лишь небольшие их конные части. На ночь моя бригада оттянута в село Петровское.

24 ноября, со дня взятия нами Петровского, в селе Николина Балка стоял 2-й Офицерский полк. В боевом отношении полк хорош, но грабеж процветал как нигде, грабили все и у всех. Это и есть главная причина гибели полка — награбили и расползлись в разные стороны; по своему составу этот полк был интернациональным — люди всех наций, званий и профессий. На нашем фронте он был бельмом, но просьбы убрать его подальше не удавались.

К 23 ноября Ставропольская группа красных (три пеших и один конный полк), прятавшаяся до сих пор в селах Дивном, Воздвиженском, пододвинулась к селу Предтеча, а 24 ноября с рассвета повела наступление на село Николина Балка. 2-й Офицерский полк отошел к Петровскому.

23 ноября я контужен (свален вместе с лошадью двумя снарядами в правый бок и голову), и у меня начали отниматься правая рука и нога. Целый день 24 ноября я, как и вся дивизия, кроме передовых сотен, отдыхал, а 25 ноября с рассветом я получил приказание с одним полком (1-й Кубанский полк) наступать по правому берегу реки Калаус и занять село Николина Балка, что мною было выполнено. Весь день провели в бою. Оказалось, что противник в Николиной Балке оставил лишь один пехотный полк, а главные силы его ночью отошли в село Предтеча.

В этот день я воевал лежа на линейке — верхом было не по силам, отнималась вся правая часть тела. Захватил же я село Николина Балка уже ночью при интересной обстановке.

Противник к югу от села занимал позицию с двумя батальонами на правом берегу реки Калаус и с одним по левому берегу. Под вечер под моим натиском два батальона красных побежали на восток, на село Камбулат, не предупредив батальон по ту сторону реки. Бой затих, я остановился в версте от села следить за оставшимся батальоном. С темнотой их батальон снимается с позиции, собирается в колонну и идет в село. Останавливаясь на церковной площади, высылает роту сторожевого охранения в мою сторону, а в это время я с полком уже стоял у крайних дворов на главной улице. Их рота, подойдя к этим дворам, остановилась, и вперед выехал «товарищ» на серой лошади. Подъехал к нам шагов на двенадцать и спрашивает: «Это 13-я рота?» Я отвечаю: «Да, тринадцатая!» — «А что пропуск?» — спрашивает. «Курок!» — отвечаю (пропуск узнал у пленного). «Да, это 13-я рота», — говорит «товарищ» и смело подъезжает ко мне. Около меня стояло человек пять офицеров и казаков. Подъехав к нам, «товарищ» совершенно растерялся, увидев на мне белую папаху, и хотел удрать, но в два счета был окружен, а рота моментально была перебита спешенной сотней нашего полка. Две наши сотни в конном строю бросились на площадь села, «товарищи» не выдержали и после беспорядочной минутной стрельбы бежали в направлении на село Камбулат. Нам достались их обозы, много винтовок на подводах, брошенных на площади. «Товарищ» на серой лошади оказался комбатом, пытался удрать и был убит.

26 ноября нашу дивизию сменяют части 1-й Конной дивизии. Весь фронт сокращается, так как добровольческие части занимают села Сергеевское и Ореховское, а Таманская армия красных главными силами сгруппировалась от Александровского до Благодарного, имея передовые части на линии сел Северного, Калиновского, Грушевского, Медведского.

Ставропольская группа красных имела штаб фронта в селе Дивном, около дивизии пехоты и бригада конницы — в селах Предтеча и Винодельном, меньшая часть у села Киевского. 2-я Кубанская дивизия получает задачу разбить противника у Предтечи и Винодельного и занять село Дербетовка вблизи Дивного, где у них стоял штаб.

Произвожу боевую разведку полком вниз по реке Калаус с целью выяснить силы противника у села Предтеча. Из допроса пленных выясняется, что в селе Предтеча находятся три пехотных полка, два полка конницы, три артиллерийские батареи (12 орудий) и до 80 пулеметов. Красные хотели 27 ноября перейти в наступление на село Николина Балка, занятое прежде нами, но я расстроил их планы.

28–29 ноября наша дивизия в составе пяти конных полков (1-й Кубанский, 1-й Лабинский, 1-й Полтавский, 2-й Кубанский и 1-й Черноморский), 5-го пластунского батальона, при трех батареях, разбивает Ставропольскую группу красных и занимает села Предтеча и Винодельное. Здесь остается штаб дивизии и все части, а я с бригадой преследую противника, занимаю село Дербетовка, где спокойно стою два дня, так как «товарищи» бежали на Дивное и Вознесенское.

2 декабря пехотная бригада противника ведет наступление на Дербетовку с целью отобрать его у нас, между тем их пехоту обходом мы разбиваем и гоним до самого села Воздвиженского.

3 декабря возвращаюсь в Дербетовку, 4 декабря меня сменяет 2-я бригада и я отхожу на отдых в штаб дивизии (в село Винодельное).

5 декабря красные выбивают из села Дербетовка нашу 2-ю бригаду и за ночь подходят к штабу дивизии в Винодельном.

6 декабря на рассвете вся наша группа атакует противника, разбивает его и берет много пленных и трофеев. Я со своей бригадой преследую красных, арьергардные части противника задерживаются восточнее Дербетовки, но конной атакой мы их сбиваем (пленные, масса изрубленных, пулеметы, орудия и несколько подвод трофеев), и я вновь прохожу село; один полк продолжает преследование до ночи, а с другим полком располагаюсь в селении.

6–7 декабря «товарищи» приводят себя в порядок, а 8 декабря наступают на мою бригаду. Встречным боем я их сбиваю и загоняю в село Воздвиженское на реке Калаус, которое они бросают, а одна сотня лабинцев спокойно ночует на их месте и ест ужин, приготовленный «товарищами».

10 декабря моя бригада сменена 2-й бригадой (полковник Шапринский), а уже 11 декабря ее выбивают из Дербетовки и красные по второму разу подходят к селу Винодельному. Все наши части покидают село, выходят на версту южнее, выстраиваются в боевой порядок; я с бригадой на левом фланге с задачей обойти правый фланг противника и зайти им в тыл.

12 декабря с рассветом красные открывают огонь по селу Винодельному и после получасовой стрельбы с криками «ура!» атакуют его и берут. Они поражены, что нас там нет, два их батальона проходят село на нашу окраину, а один полк, обходящий селение с запада, подставляет мне свой правый фланг. По условленному сигналу (залп батарей) моя бригада переходит в атаку, происходит рукопашная схватка (спешенным боем) с пехотой противника; их центр бежит, наголову разбитый. Трофеи — 1200 пленных, 6 орудий, 30 пулеметов, много винтовок, убитых до тысячи и масса раненых. Село окружается частями моей бригады. Вырвавшись из окружения, остаток красных бежит на Дербетовку, которую я с бригадой к вечеру, по третьему разу, занимаю. Во всей нашей группе убито 25 человек, раненых 120, но много лошадей выбито из строя от штыковых ранений.

Все эти операции окончательно расшатали мое здоровье, а от прошлой контузии правая сторона плохо действовала, лекарств не было. Погода была ужасная, начались морозы, снег с метелями.

До 14 декабря противник бездействует, мы отдыхаем. Вперед двигаться нам нельзя, так как мы зависели от центра нашего фронта, который, в свою очередь, зависел от добровольческого участка фронта (его правого фланга), а там, по-моему, топтались на месте.

15 декабря, по приказанию, отхожу с бригадой в село Винодельное. 16, 17 и 18 декабря противник, получив подкрепление, ведет энергичное наступление (полторы дивизии пехоты, три полка конницы), но снова наголову разбит нашими конными полками между Винодельным и Дербетовкой и бежит на Дивное.

Наша группа располагается: 1-й конный полк в селе Вознесенском и на хуторе по дороге на Дивное, два полка в селе Дербетовка, а остальные в селе Винодельном. За это время устанавливается связь с Кубанской бригадой, действующей у села Киевского, она вместе с нами занимает его и подходит к Дивному.

19 декабря я совершенно сваливаюсь и по приказу еду в отпуск для лечения, где пребываю до 19 января 1919 года.

1919 год. Во время моего отпуска произошло следующее: по всему фронту наши части переходят в наступление на северо-восток, это отталкивает противника, и он отходит по всему фронту. Упорные бои происходят у сел Елисаветинского и Александрийского. Отлично работает наша конница: Таманская армия красных теряет самообладание и в беспорядке уходит на север. Южнее казачьи части берут станцию Минеральные Воды. Из-под села Дивного Ставропольская группа красных разбита и спешно отходит за реку Маныч. У красных развивается страшная эпидемия сыпного тифа, который, к несчастью, переходит и в наши ряды.

В январе 1919 года с боем занимается Святой Крест, громадные трофеи попадают нам в руки. Со взятием Святого Креста этот район поручается 2-й Кубанской дивизии, а 1-я Конная дивизия идет к городу Гергиевску, для операций в Терской области. Ставропольская группа красных, получившая пополнения, начинает проявлять энергию в районе Маныча, происходят бои, где мы снова разбиваем ставропольцев и гоним их за реку Маныч.

19 января я приезжаю из отпуска, а 21-го прибываю в село Прасковья; сюда же прибывает после разведок по селам Свято-крестовского уезда 1-й Кубанский полк, и я его принимаю.

Во время предыдущих операций, до моего отпуска, я командовал временно конной бригадой, оставаясь командиром полка. Со взятием Святого Креста генерал Улагай уезжает в отпуск, дивизию принимает прибывший в моем отсутствии генерал Репников и остается один утвержденный комбриг полковник Говорущенко. Во время операций на город Святой Крест генерал Улагай командовал конной группой.

22 января приказанием по дивизии полки размещаются так:

1-й Кубанский полк в селе Покойном, 1-й Лабинский в селе Урожайном, 2-й Кубанский, пластуны, стрелки и артиллерия в городе Святой Крест при штабе дивизии.

В Святокрестовском районе развивается повальная эпидемия сыпного тифа, казаки сотнями эвакуируются, и никакие пополнения не в состоянии покрыть убыль в частях. Смертность среди местного населения громадная. В селе Покойном тогда умирало по 60–80 человек в день (70 процентов приходилось на мужское население). В наших частях, к счастью, умирало мало, за это время были три смертных случая.

Население сел Покойное, Прасковья, Урожайное и других очень доброжелательно к нам, состоятельное в материальном отношении, собственники больших виноградников и почти все виноделы, всюду отличные фруктовые сады. Жители гостеприимные и хлебосольные, так что, если бы не было эпидемии сыпного тифа, время нашего пребывания в этом районе можно было считать за отдых и сплошное удовольствие. Но присутствие массы вина подрывает дисциплину, части расшатываются, тем более казакам вина дают бесплатно и сколько угодно. Строевые занятия не представлялись возможными, так как грязь, доходившая кое-где и до брюха лошадей, вовсе мешала передвигаться (грязи такой я не видел никогда больше в жизни).

В феврале месяце мне так наскучила эта мирная и безалаберная обстановка, что я просил телеграммой и письмом генерала Улагая, бывшего тогда в отпуску в Екатеринодаре, походатайствовать о переводе меня с полком на фронт; это было почти общее желание всех командных чинов полка. В средних числах февраля моими разъездами в районе селения Солдатского были обнаружены красные. Предпринятая сюда операция удалась на славу, захвачен «товарищ» Кочубей с остатками своей дивизии и штаб 11-й большевистской армии. Взято две сотни конных, две роты пехоты и 20 пулеметов.

Как потом выяснилось, Кочубей (командовавший в Таманской армии конной бригадой) отошел со своими частями на Астрахань, где поссорился с коммунистами и вернулся обратно, но заблудился в астраханских песках. У него погибло до 95 процентов симпатизеров-бойцов, и с жалкими остатками он был мной взят в плен. Сам Кочубей был болен сыпным тифом.

5 февраля спешно был посажен на поезд 1-й Лабинский полк и увезен от нас. Как оказалось позже, он принимал участие в усмирении восстания в Медвеженском уезде Ставропольской губернии. В это время Донская армия защищает область от красных и ведет упорные бои на своих границах, донцы слабеют, и у них начинается отход (1-я Донская армия генерала Мамантова).

 

Тяжелые бои у реки Маныч (1)

20 февраля 1919 года я получил приказание спешно собрать полк и грузиться на железнодорожной станции Святой Крест. Состав полка: казаков 400 человек, лошадей 895, пулеметов 40. Имея в полку массу заводных лошадей, я был в критическом положении. так как при такой обстановке я мог вывести в бой не больше двухсот человек конных. С) возможности такого состояния полка я неоднократно доносил начдиву, но за весь февраль я не получил ни одного казака с лошадью в пополнение.

Узнав, что я с полком буду командирован на Царицынское направление, поджидал пополнение, предварительно выслав шесть офицеров и казаков по станицам, которые подобрали в станицах Невинномысской, Тихорецкой и в Армавире человек пятьсот эвакуированных раньше из-за тифа. Таким образом, полк у меня пополнился до 900 шашек.

2 марта мой головной эшелон в две сотни прибыл, ничего не зная о боевой обстановке, в станицу Великокняжескую, где были размещены тыловые части 1-й Донской армии и астраханцы.

Станица Платовская, станция Ельмут, экономия Пишванова и станица Шаблиевка были забиты тылами и частями донцов и астраханцев, прибывших сюда на отдых. В это же время части нашей армии уже отошли до станицы Двойной, в их арьергарде оставались 2-й Кавказский казачий полк и 9-й Кубанский пластунский батальон. Эти две части кубанцев были отправлены в помощь донцам и первыми прибыли на Царицынское направление, как раз к отходу донцов. Свежие и боеспособные, эти части отходили все время в арьергарде, начиная от Котельникова. Донские части 1-й армии почти что перестали существовать на этом участке, казаки частью разошлись по домам, а частью дезертировали в тыл. Боеспособной была, единственно, дивизия полковника Калинина.

4 марта красная конница «товарища» Думенко, преследовавшая 1-ю Донскую армию от Царицына, отрывается от донцов у станицы Жутово. Конным рейдом обходит левый фланг Донской армии и, пройдя через станицу Платовскую, захватывает Великокняжескую врасплох. Мои части, сгрузившись 3 марта ночью с поезда и принимая участие в отражении противника, конечно, не могли помочь делу, так как все бежало, а в самой Великокняжеской, кроме бесчисленных тыловых частей, находилась Астраханская дивизия и масса артиллерии. Все думали, что арьергард нашей армии под станицей Двойной обеспечивает их полное благополучие. Все бежали постыдно за реку Маныч, а я с дивизионом отошел к Ново-Манычскому.

Противник забрал все обозы, разбросанные вокруг Великокняжеской, почти все перепортил в самой станице, выбил командный состав и команды двух бронепоездов, захваченных на станции, а кроме того, изрубил до трехсот воинских чинов.

Я был задержан по пути у штаба фронта на станции Белая Глина. Командующим фронтом тогда только что был назначен генерал Кутепов. Только к 5 марта я прибыл на станцию Маныч.

В станицах Торговой и Шаблиевке было скопление воинских частей и обозов, признаки неуспеха были налицо, но узнать что-либо подробней и вправду не представлялось возможным, так как каждый передавал такие небылицы, которым трудно было верить. Подъезжая к разъезду Маныч, я наблюдал массу частей и чинов, спешно уходящих в сторону Шаблиевки, и многих, которые прямо брали направление на Ростов.

Между Шаблиевкой и разъездом Маныч поезд остановился; выйдя из вагона, я увидел группу донских штабных офицеров и генерал-лейтенанта, очень пожилого человека с грузинской фамилией, которую не припоминаю. Я подошел к ним, чтобы узнать обстановку. Оказалось, что этот генерал — командующий фронтом со своим штабом. Мне было сказано, что штаб идет в Шаблиевку, что фронта нет, а в Великокняжеской противник.

У разъезда Маныч я высадил прямо на пути оба своих эшелона (четыре сотни и команды, около пятисот человек) и спешно выдвинулся к железнодорожному Манычскому мосту. Встречаю по дороге к мосту бегущих офицеров-донцов, срывающих погоны. Казаки испуганно спрашивали, куда я иду, и, узнав, что иду на Великокняжескую, обрекали меня на гибель. Со стороны некоторых казаков-донцов даже почувствовалась к нам, кубанцам, враждебность. Они говорили: «Пойдите, пойдите — это вам не у себя драться с большевиками, наши вас посекут». С говорившими так мои разделывались, отбирая их оружие.

Выслав от моста разъезды, под вечер я получил донесение, что от моста на 8–10 верст по направлению к Великокняжеской все свободно и боя нигде не слышно. Переправившись через мост и заняв позиции возле железнодорожной будки, я заночевал. На рассвете 5 марта от Великокняжеской начали подходить одиночные казаки-донцы, от которых я узнал, что эта станица занята нашим, прорвавшимся ночью со стороны хуторов Атаманского и Ельмутинского арьергардом 2-й дивизии.

На рассвете со стороны Великокняжеской к нам подошли два бронепоезда с пластунами 9-го Кубанского батальона; на платформах бронепоезда были сложены трупы наших, изрубленных красными. По проходе бронепоезда я двинулся на станицу. В 5 верстах от нее встретил 2-й Кавказский казачий полк (временно командующий полковник Просвирин), отходящий на отдых за реку Маныч. Проходят еще какие-то донские полки от 50 до 100 шашек; дико как-то было смотреть на всех, стремящихся удрать за Маныч. В порядке прошел только 2-й Кавказский полк и две донские батареи.

К 9 часам утра 5 марта я прибыл в Великокняжескую, где познакомился с полковником Калининым на вокзале, забитом трупами; здесь же на столе спал их начдив.

Узнав обстановку, что «товарищ» Думенко отошел на станицу Мартыновку на реке Сал и подходил к станице Орловской, у станции Двойная, я расположился по квартирам у старой церкви. На всех направлениях от Великокняжеской было наблюдение и охранение частей 2-й Кубанской дивизии. Стояли холодные дни, морозы, иногда срывался снег.

До 7 марта я с частью своего полка отдыхал в станице, а за это время подошел ко мне целый дивизион. Прибыл 1-й Лабинский полк с полковником Шапринским и вновь назначенный начальник Великокняжеской группы генерал Глазенап (группа — Карачаевский полк, 2-й Осетинский полк, два Кабардинских полка). Подходит 9-й Кубанский пластунский батальон и стрелковая бригада, набранная из жителей Таганрогского округа, а дня через два подошел 6-й Гренадерский полк. Всего с донцами: 11 тысяч конных, около десяти батальонов пехоты, четыре батареи, два бронепоезда — всеми этими частями командует генерал Глазенап с огромным штабом (в штабе весело, танцы, откуда-то появилось много дам из Ставрополя, дым коромыслом).

8 марта получен приказ, по которому 1-й Кубанский и 1-й Лабинский полки должны выйти вперед и закрыть Великокняжескую следующим образом: мой 1-й Кубанский полк — участок от реки Маныч через зимовник Пишванова — зимовник Безуглова до станции Ельмут (включительно) — восточная оборона станицы. 1-й Лабинский полк — участок станции Ельмут (включительно), слияние двух речек в реку Мокрая Караичева, хутор Каменский, хутор Атаманский, станица Платовская с разведкой до станции Двойная.

8 марта к вечеру участки заняты, а 9-го утром получено донесение о скоплении противника — около полка конницы в зимовнике Греково, пехоты (около двух полков) с полком конницы у станицы Орловской.

Ночью 9 марта от станции Ельмут прибывает батальон стрелков-донцов. Погода стоит ужасная, мокрый снег днем, ночью мороз, а утром туман. Мой полк находился на открытом воздухе, кто смог — ночевал в яслях и водопойных корытах, позамерзали, условия для боевых действий отвратительные.

10 марта противник ведет наступление конницей на зимовник Безуглова и станцию Ельмут. Своими резервами мы разбиваем красных. Я у зимовника Безуглова, лабинцы у Ельмута; красные поворачиваются и бегут на Двойную.

11 марта мои разъезды обнаруживают переброску противйика от Двойной на зимовник Безуглова. В высылке мне в резерв батальона пехоты генерал Глазенап отказывает.

12 марта завязывается встречный бой, так как к рассвету я с резервом выхожу в направление на зимовник Безуглова. Оставив две сотни перед фронтом с двумя орудиями, с четырьмя сотнями захожу в тыл противника, атакую его, и в результате изрублено около двухсот красных, взято одно орудие, 8 пулеметов и 50 лошадей. «Товарищи» бегут на зимовник Пишванова. Я приостанавливаю преследование, так как со стороны Двойной на зимовник Безуглова наступают батальон пехоты и два эскадрона конницы противника. Выжидаю, пока наступающие не заняли зимовник, окружаю их, красные бегут, оставив 90 человек убитыми и 4 пулемета. Мой полк за день теряет одного убитым и пять человек ранеными.

13 марта перестрелка моей разведки с разъездами красных у зимовников Пишвановых. 14 марта обнаруживается передвижение полка пехоты при двух орудиях и трех эскадронов конницы красных от Двойной к зимовнику Ф. Лисицкого. К полночи по моей просьбе прибывает ко мне батальон стрелков 3-го стрелкового полка и сотня карачаевцев знакомиться с участком.

Наш полк совершенно вымотан, казаки и лошади голодные и неузнаваемы от голода и холода. Трижды прошу дать полку день-другой передохнуть, тем более части в Великокняжеской ничего не делали; и только после того, как я донес, что еще немного такой работы и полк станет совершенно небоеспособным, начдив Глазенап высылает вышеуказанный полк и карачаевцев.

15 марта к 10 часам утра, ввиду того что противник занял зимовник братьев Михайликовых, занимая и хребет, который тянется между зимовником Пишванова и речкой Бекетная, — я с батальоном стрелков, с двумя сотнями карачаевцев, с двумя орудиями и двадцатью пулеметами на линейках и тачанках обошел противника справа, зашел ему в тыл и стремительной конной атакой опрокинул два эскадрона, высланные против меня. Забираю два орудия и вбиваюсь в их пехоту, но в это самое время батальон моих стрелков сдается противнику и открывает огонь по мне и по сотням около меня.

Красные приводят себя в порядок и переходят в атаку. Быстро отведя часть к зимовнику Безуглова и присоединив к себе все сотни полка, атакую снова противника, и он окончательно бежит, оставив около 60 человек убитыми и ранеными и пять пулеметов. Взято в плен 12 стрелков, перешедших к противнику (расстреливаются).

Противник терпит неудачу и у станции Ельмут, и его части, наступающие по всему фронту, отходят к станции Двойная.

16 марта меня сменяют карачаевцы, а 1-й Лабинский полк — кабардинцы, мы размещаемся в Великокняжеской. 2-я Донская конная дивизия получает приказание идти к Новочеркасску; пехота и конница 1-й армии действуют между реками Сал и Маныч, в районе хуторов Николаевский, В. Соленый и курорта Три Брата.

17 марта к вечеру высланная разведка доносит, что со стороны зимовников Пишвановых [К сожалению, текст не дает четкого ответа, сколько было зимовников и сколько там было Пишвановых. (Примеч. ред.)] на Великокняжескую наступают от Двойной два батальона пехоты и эскадрон конницы, обе группы имеют артиллерию. Приняты меры: вся наша пехота и артиллерия выводятся на окраины Великокняжеской и занимают позицию.

Подготовлены окопы у кирпичных заводов. Между тем наши сотни из разведки не возвращаются: получено донесение, что они под давлением наступающего противника отходят к станице. Карачаевцы и кабардинцы, почти все, ночью с 17-го на 18-ое отходят тоже в станицу.

В Великокняжеской, переполненной войсками, происходит столпотворение, так как частям даже не отводятся строго районы и все перепутано. Спешно уходит бригада 2-й дивизии на Торговую, жители станицы принимают отход за общий и начинают бежать.

На рассвете 18 марта красные наступают главным образом со стороны зимовника Безуглова. В 13 часов получаю донесся че от командира разведывательной сотни (есаул Савченко), что он отступает и находится в 5 верстах от Великокняжеской. Получив это донесение и не имея никаких приказаний, посылаю адъютанта с донесением в штаб генерала Глазенапа, чтобы узнать, имеется ли у него такое донесение. Адъютант возвратился и доложил, что донесение есаула Савченко получено в штабе, но там еще играют «на пианино» и выделывают «па». Послав донесение есаула Савченко командиру 1-го Лабинского полка, я предупреждаю, что вывожу мой полк с квартир.

Точно в 15 часов начался бой у кирпичных заводов, слышна была пулеметная, ружейная и артиллерийская стрельба, а снаряды красных рвались уже в самой станице. В 15.30 получил приказание спешно прибыть в штаб группы. В штабе полное замешательство, все встревожены. Отдано приказание всей коннице выходить из станицы (моему полку в голове колонны) за высоты, в направлении вдоль полотна железной дороги между Великокняжеской и Двойной. К 16 часам мы рысью выскакиваем из станицы под ружейным огнем противника, чей правый фланг уже доходил до железной дороги у разъезда. Перейдя в намет, я почти достигаю разъезда и занимаю фланговое положение к пехотным частям противника, который осаживает и останавливается.

Я посылаю спешно донесение, в котором прошу усилить меня лабинцами, для действия во фланг и тыл противника. Ответа не получаю.

В это время, по приказанию штаба, лабинцы и Сводно-Горская дивизия (не совсем подготовленная к боевым действиям) растягиваются в цепь вдоль полотна железной дороги и начинают ружейный и артиллерийский бой. Через некоторое время из-за нашей цепи вырываются две сотни карачаевцев, бросаются на пехоту красных, почти доскакивая до нее, цепь начинает волноваться, но горсти карачаевцев, никем не поддержанные и потерявшие многих при встречной борьбе, начинают поспешно отходить назад. На этом замирает все на нашем участке до самой ночи.

Противник, пользуясь этим, энергично наступает на нашу пехоту. Он отбит, снова атакует, и так до самого вечера, а с темнотой на сторону красных перебегает наш батальон Гренадерского полка.

Ночной бой пугает начальника нашей пехоты (генерала, чье имя не помню), который думает, что все погибло, снимает связи с позиции и уезжает за Маныч. Ночью пошел проливной дождь. Я получил приказание прибыть на сборное место конницы на 4 версты позади центра нашей дневной позиции, но дождь и полная темнота заставляют меня остановиться. За ночь почти вся пехота уходит с позиций, и остаются только 9-й Кубанский пластунский батальон и малая часть гренадер.

С рассветом начался бой, и остатки нашей пехоты, выброшенной далеко вперед, чуть не попадают в плен, что принуждает их отступить бегом.

19 марта в 9 часов утра из Великокняжеской отступала на Торговую 2-я бригада 11-й дивизии донцов и по пути случайно обнаружила бригаду красных, которая направлялась к реке Маныч в тыл станице Великокняжеской. Бригада донцов по собственному почину атакует и разбивает конницу противника, гонит ее на зимовник Пишванова, забирает два орудия и восемь пулеметов, возвращается и уходит на Торговую.

Мы отступаем с приказанием отходить за Маныч через Казенный мост (дорога эта идет из Великокняжеской через зимовник Михайликовых, а далее на зимовник Янова). Части сворачиваются и рысью начинают отход, артиллерия отстает по страшной грязи и начинает бросать орудия. Мой полк остается в арьергарде, выделяю три сотни к Торговой для прикрытия пехоты, а с остальными медленно отхожу, подбирая кое-где брошенные пулеметы.

Противник почему-то замешкался, не преследует и только изредка постреливает артиллерией. Пехота красных сворачивается в колонны и идет в Торговую.

Я лично от стыда сгорал и не мог смотреть своим подчиненным в глаза, но все видели, что происходит у нас. Закрыв свою пехоту, подобрав отдельных отставших и прихватив гурты скота и лошадей из зимовников, я переправился через Маныч, где застал все наши части на отдыхе-привале.

Во время всей операции у Великокняжеской с 5 по 19 марта Астраханская дивизия закрывала переправу через Маныч и вела себя так тихо, что все забыли о ее существовании. Переночевав в зимовнике Супрунова, наша бригада (1-й Кубанский и 1-й Лабинский полки) прибыла в село Шаблиевка и в тот же день (20 марта) назначена в резерв фронта. Расквартировалась в селе Екатериненском, где уже стояли гренадеры (около 400 человек) и стрелковая бригада донцов в 350 человек.

20 марта наш фронт занимается следующим образом:

1) правый фланг — Астраханская дивизия, обороняет Новома-нычскую переправу и наблюдает реку вверх до железнодорожного моста;

2) центр — 9-й Кубанский пластунский батальон, две батареи и один бронепоезд занимают высоты левого берега реки Маныч у моста, впереди моста команда разведчиков;

3) левый фланг — от железнодорожного моста до Казенного моста 2-й Кавказский полк с батареей, от Казенного моста до устья Маныча часть 1-й Донской армии, уменьшенная в своем составе на 50 процентов (сведена в корпус);

4) наш резерв — 1-й Кубанский полк, 1-й Лабинский полк (к этому времени прибыл наш комбриг, вновь произведенный генерал-майор Говорущенко), Саратовский конный дивизион из набранных крестьян Саратовской губернии, сводный Гренадерский полк (400 штыков) и 3-я стрелковая бригада (350 человек).

Эти части располагаются в селах Шаблиевка и Екатериненское, Сводная горская дивизия отводится в село Торговое на отдых; туда же идет и генерал Глазенап, который через несколько дней отзывается с фронта. Фронтом начинает непосредственно командовать генерал Кутепов.

Противник группируется, подтянув все свои части к 22 марта таким образом:

• против нашего правого фланга — бригада пехоты и два конных полка, в Великокняжеской — полторы дивизии пехоты и бригада конницы;

• против Казенного моста — один полк пехоты и полк конницы с 40 орудиями.

Несколько слов о других кубанских частях. В Терской области предпринимается поход на Кизляр в направление к Астрахани. В Ставропольской губернии собирается группа генерала Улагая, который, возвратившись из отпуска, назначен ее командиром (группа состояла из частей 3-й Кубанской казачьей дивизии, бригады 2-й Кубанской дивизии, пяти пластунских батальонов и около 20 орудий). Против генерала Улагая действует Ставропольская группа красных и несколько частей Таманской армии, всего около двух с половиной дивизий пехоты с 10 орудиями и дивизия конницы.

Кубанские части здесь занимают переправу через Маныч на село Приютное и села Кистинское и Дивное. Происходят упорные бои.

Несколько раз генерал Улагай дает возможность красным переправиться через Маныч и наголову разбивает их; по его плану бои разыгрываются до второй половины апреля месяца.

На нашем фронте до апреля месяца без изменений — происходят стычки разведывательных частей, бои бронепоездов, артиллерийские перестрелки. Правда, раза два противник имел желание захватить мосты и переправы через Маныч, но всякий раз терпел неудачи и отходил на исходное положение.

К 1 апреля мы отдохнули, лошади подправились и решено было предпринять наступление на Великокняжескую: переправиться через железнодорожный мост и наступать пехотой дальше вдоль полотна железной дороги, а конницей, переправившись там же, обойти станицу с востока.

2 апреля перешли в наступление: пехота по обе стороны полотна, конница на правом фланге — Сводно-Горская дивизия в боевой линии, а моя бригада — 1-й Кубанский полк и 1-й Лабинский полк (назначен временно ее комбригом) с 9-м Пластунским батальоном в резерве.

Вначале наступление шло для нас удачно, но после того, как Сводно-Горская дивизия, попав под артиллерийский огонь красных во фланг, побежала и переправилась в панике снова за Маныч, для нас настал перелом к худшему. Противник по всему фронту перешел в энергичное наступление, наша пехота, не выдержав большого натиска, начала тоже отступать. Обстановка для нас складывалась критическая, так как в тылу у нас единственной переправой назад был мост на Маныче, а красные, преследуя отступающую нашу пехоту, могли подойти к мосту раньше, чем части нашего правого фланга.

Спасено все это было нашей бригадой и 9-м Кубанским пластунским батальоном. В момент, когда пехота (гренадеры, стрелки и саратовцы) начала отступать, пластуны развернулись и пошли неожиданно для противника в атаку на их центр; правее пластунов пехота красных атакована лабинцами. Вместе с пластунами в атаку бросилась конная сотня 3-го Осетинского полка, наша отступающая бегом пехота, увидев атаку, перешла частично в контратаку. Противник не выдерживает натиска и, попадая под ураганный артиллерийский, ружейный и пулеметный огонь, приходит в замешательство и спешно начинает отходить. День уже клонился к вечеру.

Замешательством красных мы воспользовались: конница благополучно переправилась по мосту через Маныч, а пехота задержала «tete de pont» (вход на мост). Противник к ночи, оставив свои передовые части (бригаду пехоты), отошел на Великокняжескую.

В этом бою 1-й Кубанский и 1-й Лабинский полки потеряли: убитыми 55 человек (12 офицеров), ранеными 120 человек (15 офицеров) и 200 лошадей убитыми или ранеными. Потери же всей нашей группы после этой неудачной атаки были: 150 человек убитыми, около 300 ранеными и около 300 лошадей убитыми и обеспособленными.

Во время нашего боя фланговые части у Новоманычского и Казенного мостов демонстрировали переправу, но неудачно. 3 апреля части расходятся по местам их расположения.

С 4 на 5 апреля у железнодорожного моста спокойно, у Казенного моста разъезды красных и их один батальон пробует переправиться, но отклоняется нашим огнем, у села Новоманычского пехота противника сбивает астраханцев и 6 апреля занимает хутор Платовский. Бригада кубанцев, высланная туда, совместными действиями с астраханцами восстанавливает положение — красные уходят снова за Маныч, а кубанцы возвращаются в село Екатериненское.

10 апреля получили задачу, объединив 1-й Кубанский полк, Саратовский конный дивизион (140 человек), 183-й пехотный полк (250 человек) и две конные батареи, занять участок от железнодорожного моста до Казенного моста (включительно).

11 апреля, сменив 2-й Кавказский полк, занимаю участок: от железнодорожного моста до зимовника Кузнецова — саратовцы, их батарея и 183-й пехотный полк, а дальше до Казенного моста — 1-й Кубанский полк и одна конная батарея. В день занятия участка в Донском корпусе слышен бой (как я потом узнал, красные наступали на зимовник Орлова, но были отбиты донской конницей).

12 апреля противник переходит снова в наступление по всему фронту, атакой занимает село Новоманычское и железнодорожный мост. Наши части отходят: астраханцы в село Баранниковское (генерал Зыков), другие от моста в село Шаблиевка, резерв в Торговую.

Несмотря на яростные атаки красных, я с частью конницы удерживаю Казенный мост, а Донской корпус тоже удерживается на месте, хотя у хутора Веселого красные прорывают фронт.

13 апреля центр и правый фланг наших отступают под сильным огнем и давлением красных, которые занимают села Баранниковское и Шаблиевское (Шаблиевка). От меня самовольно уходят саратовцы, пехота 183-го полка, батарея, а конный дивизион отзывается из Торговой. Никаких приказаний не получаю, несмотря на запросы, отбиваю три атаки на Казенный мост. Донцы начинают отход, отдав после упорных боев зимовник Янова и зимовник Орлова, удерживаясь в 5 верстах южнее (Баклановский Донской казачий полк).

14 апреля красные сбивают баклановцев, наступают на меня с севера, атакуют Казенный мост, и я, не удержав позицию, отхожу ночью на высоты к зимовнику Супрунова. Наша пехота отходит в Торговую, а правый фланг красных занимает Новый Егорлык, выбив оттуда астраханцев.

16 апреля в 7 часов утра прибыл ко мне офицер из штаба с приказанием спешно идти в Торговую.

В ночь с 15 на 16 апреля астраханцы и лабинцы наступают на Новый Егорлык, но безуспешно, хотя лабинцам удается забрать в бою две гаубицы и четыре пулемета. С утра красные переходят в наступление и занимают Торговую. Наша пехота совершенно теряет устойчивость, отступает на 10 верст от Торговой, оседлав полотно железной дороги.

Около полудня я подхожу к Торговой с юго-запада, не подозревая, что станица занята противником. Выдвинув вперед головную и левую пехотные заставы (у меня были 1-й Кубанский полк, конная батарея, около 500 лошадей и тысяча голов рогатого скота, взятых мною из камышей реки Маныч), медленно продвигался вперед. Мою колонну, из-за огромного числа лошадей и рогатого скота, большевики издали приняли за большую конную группу и приостановили наступление от Торговой на нашу пехоту, выслав против меня два пехотных полка.

За это время, пользуясь замешательством противника, я сбиваю их сторожевой батальон. С боем отходим к станице Крученской и зимовнику Поздеева, где оставляем под надзором весь рогатый скот. В неравной борьбе вынуждены отойти на высоты правого берега реки Большой Сенной. Красная пехота пробует (неуспешно) меня сбить с высот за полотно железной дороги станции Торговая — Целина. На ночь остаюсь на занимаемых высотах, связываюсь со штабом в селе Крученовалковском, откуда получаю приказание отойти в села Сысоевка и Александрову, куда и прибываю к 12 часам 17 апреля.

17-го и 18-го я с частями отдыхал. Перестрелку вел мой передовой дивизион по реке Большой Сенной. На правом фланге противник занимает село Березовское.

К этому времени группа генерала Улагая в южных течениях реки Маныч разбивает красных и занимает село Приютное, действуя на село Кормовое. Донской корпус отходит к станицам Мечетинской и Хомутовской. Красные свою сильную группу направляют от Маныча на станицу Егорлыкскую в район Торговая— Целина, и туда спешным порядком перебрасывается 1-й Кубанский корпус (генерал Покровский).

Терская область в это время была совершенно освобождена от красных, и там армию принимает генерал Эрдели, который продолжает продвижение к Астрахани. Из Терской области движется к нам 1-я Конная (Кубанская) дивизия.

Организационные формирования Кубанского войска складываются так: генерал Шатилов назначается командиром 4-го корпуса, в этот корпус входят 1-я Конная (Кубанская) дивизия — начдив генерал Говорущенко — и Сводная бригада (1-й Кубанский, 1-й Лабинский и 2-й Кавказский полки) с моим назначением ее комбригом.

Генерал Улагай назначается командиром 2-го Кубанского корпуса. Генерал Покровский командует 1-м Кубанским корпусом, а генерал Шкуро 3-м Кубанским корпусом.

 

ОПЕРАЦИИ У РЕКИ МАНЫЧ (2)

18 апреля в села Сысоевка, Александровское прибыла Черкесская дивизия, сведенная в один полк, и в тот же день мой передовой дивизион сменен и я получаю приказание идти в село Сандата (Сандатовское) для присоединения к конной группе. Выступив 19 апреля и имея ночлег в селе Ивановка, я к 12 часам 20 апреля прибываю в Сандату, куда уже подходила 1-я Конная (Кубанская) дивизия (1-й Екатеринодарский, 1-й Линейный, 1-й Уманский и 1-й Запорожский полки с четырьмя батареями).

Вечером был собран военный совет для выработки плана наступления на Новый Егорлык и далее на Маныч. Всю группу (1-я Конная дивизия, 1-й Кубанский, 1-й Лабинский, 2-й Кавказский полки и Астраханскую дивизию — числом не больше пяти полков) принимает генерал Шатилов.

С рассвета 21 апреля части повели наступление: 1-я Конная дивизия на Новый Егорлык, 1-й Лабинский и 2-й Кавказский полки по берегу реки Егорлык на то же селение, астраханцы и 1-й Кубанский полк оставлены в резерве.

1-я Конная дивизия обходом слева и атакой в лоб спешенными цепями сбивает противника, завязывается в селении уличный бой, но противник переходит в наступление на правом берегу реки Егорлык и теснит дивизию. Меня с полком высылают туда, бросаемся в атаку, красные бегут, очищают село Новый Егорлык и отступают к Манычу, занимая по пути села Баранниковское и Новоманычское. С полком преследую красных, ночью возвращаю Баранниковское, красные отходят на хутор Полтавский и на переправу.

22 апреля красные подступают по реке Егорлык и подходят к переправе через Маныч. На рассвете 23 апреля мои разъезды доложили, что с востока на село Баранниковское идет в колонне батальон пехоты противника. Подпустив его ближе, атакую, больше половины уничтожаю, а остальных забираю в плен.

Через час после этого в том же направлении (видимо, красные не знали, что Баранниковское за нами) показалась группа конных в четыре эскадрона; атакой опрокидываю их и сбиваю в Маныч. Конница теряет половину своего состава убитыми и утонувшими, бросает весь обоз, орудия и прочее. Забираю много пленных, 15 орудий и около 60 пулеметов.

К этому времени ко мне подходит 2-й Кавказский полк, и я с бригадой переправляюсь через Маныч. Оставив 2-й Кавказский полк к западу от зимовника Лисицких для прикрытия слева, я с двумя полками занимаю зимовник братьев Михайликовых и с боя беру зимовник Безуглова. Но, получив донесение от заставы, что под натиском двух полков конницы красных мой 2-й Кавказский полк отходит и переправляется назад через Маныч, возвращаюсь обратно. Перехожу в конную атаку встречным боем, с трудом отбиваю конницу красных, которая отходит на зимовник Пишванова, после чего, на всякий случай, не зная остальных сил красных, перехожу вместе с кавказцами назад через Маныч. Бригада ночует на левом берегу реки. Высылаю усиленные разведки на восток.

21 апреля каша пехота с боем занимает станицу Торговую, а 22 апреля Шаблиевку, но пехота красных остается у железнодорожной? моста на левом берегу Маныча.

22 и 23 апреля перестрелка через Маныч. В село Баранниковское прибывает инженерная часть для постройки моста через Маныч напротив зимовника братьев Лисицких. У противника от Великокняжеской появляется аэростат.

24–25 апреля отдых. К нам прибывает большая группа, собираем: пятнадцать конных полков по 300–350 шашек, четыре конных полка астраханцев (около 900 человек), три терских батальона пластунов (около тысячи человек), 9-й Кубанский пластунский батальон (800 штыков), около 35 орудий и от 10 до 40 пулеметов в каждом полку.

Противник занимает участок левого берега Маныча от Нижне-Манычской переправы до Казенного моста.

В ночь на 26 апреля части подводятся к построенному мосту и с рассветом переправляются в трех местах. По переходе 1-й Кубанский корпус (генерал Покровский), который также направлен к нам, движется на северо-восток через зимовник Курочкина, 1-я Конная дивизия — в направлении к станице Великокняжеской, а я с бригадой на станцию Ельмут.

Противник оказывает упорное сопротивление, но начинает отход к Великокняжеской и дальше на север. Шаблиевская группа нашей пехоты занимает железнодорожный мост, 1-й Кубанский корпус занимает зимовник Лисицких, я с бригадой забираю станцию Ельмут, а Конная дивизия находится в 8 верстах от Великокняжеской. Под вечер 26 апреля энергичное наступление красных, и 1-я Конная дивизия (генерал Говорущенко) оттесняется назад. Пехота красных с бронепоездом принуждают меня отойти до зимовника Безуглова, 1-й корпус остается у зимовника Лисицких. У меня бои тянутся до темноты, потери большие — убитых и раненых в бригаде 128 человек.

К вечеру подтягивается наша пехота, 9-й пластунский батальон занимает участок на берегу реки Кардинной и становится фронтом к Великокняжеской, прикрывая Манычскую переправу, а три терских батальона выводятся до зимовника Пишванова.

Днем 27 апреля мною было обнаружено большое скопление конницы красных в верховьях реки Мокрая Караичевая, а к вечеру она двинулась в нашем направлении. Об этом было послано спешное донесение в штаб корпуса. В ночь с 27 на 28 апреля наша конница заняла следующее положение: 1-й корпус у зимовника Лисицких, Ас-[траханская дивизия (перешедшая за Маныч 25 апреля) у зимовника Курочкина, моя бригада от зимовника Безуглова на восток до верховьев реки Темленной, а левые части бригады до реки Караичевой, 1-я Конная — два полка в боевой линии и два полка в резерве.

С рассветом бой возобновился, пехота противника в три-четыре ряда цепей перешла в наступление, поддержанная бронеавтомобилями, но, не выдержав нашей контратаки, начала отступать. Я снова взял станции Ельмут и Двойная. Под вечер меня с двумя полками оттягивают в резерв. Мой участок занимают 1-я Конная дивизия с двумя полками и терские пластуны.

28 апреля наша пехота с конницей переходят в наступление, пехота красных отходит, но часов около 15, после обеда, появляется внезапно конница красных, атакует 1-й корпус, и он поспешно отходит к зимовнику братьев Михайликовых, а астраханцы бегут к Манычской переправе, но их останавливают. Моя бригада идет на поддержку правого фланга, приостанавливает противника, и я занимаю высоты к северу от зимовника Михайликовых. Ко мне присоединяются части 1-го Кубанского корпуса (2-й Уманский и 2-й Запорожский полки), и порядок водворяется.

Часам к 9 вечера я еду в штаб корпуса доложить положение на фронте. В штабе все спят! Когда я попросил сделать доклад комкору, на лицах у присутствующих «штабчиков» образовалась кислая и насмешливая мина, мне ответили, что комкор спит и его будить не положено. Едва нашли начальника штаба (генерала Генштаба, фамилию, жалко, не припоминаю), который, зевая и не выслушав меня, лег спать. Я спросил, когда у меня будет смена, так как имею приказание, как только приостановлю противника, возвратиться на свои позиции. В ответ генерал сквозь зубы выцеживает: «Надобно вам спать, полковник, а завтра там увидим, ну наверное, будет смена». Обиженный таким невниманием и халатностью, я уехал к бригаде.

На рассвете, узнав, что некоторые части 1-го Кубанского корпуса подошли и стоят в резерве, отправляюсь снова в штаб и требую немедленной моей смены, которую получаю через три часа, после неприятного разговора с комкором, видимо не осознающим нашего положения и своей неприспособленности к командованию. До обеда возвращаюсь в резерв на свое место.

Ночью на 29 апреля на участке 1-й Конной дивизии произошло следующее: конница противника внезапно напала на правый фланг дивизии (1-й Линейный полк), сбила его, полк спешно ушел, а за ним некоторые части других полков. Завязался бой с нашей 1-й Конной дивизией, которая с большими потерями отошла и открыла правый фланг терских пластунов; они были атакованы, и больше половины этих лихих казаков погибло. Атакованы были и части 1-го Конного корпуса, и, к довершению всего, по всем линиям фронта наши части начали отступать и самостоятельно переходить через Маныч назад!

По правую сторону Маныча остаются лишь моя бригада и 9-й пластунский батальон. Пластуны переходят в наступление к станице Великокняжеской, а я разворачиваю бригаду от зимовника Пишванова на север и немного задерживаю красных. Успеха на этом участке мы не ждали. Внезапно получаю приказ спешно отступить на переправу.

На реке творился беспорядок, артиллерия бросала орудия, многие переходили через реку вплавь и т. д. Вся наша группа, наконец, собралась в селе Баранниковском, а позже на всем этом участке не было никаких столкновений с красными. Они не переходили реку, видимо довольные, что нас, из-за бестолкового командования, так легко отогнали от Великокняжеской.

3-й Кубанский корпус, под командованием генерала Шкуро, в это время уже находился в Каменноугольном районе Донской области, и противник на всем участке отступал под натиском Шкуро на север.

2-й Кубанский корпус, под командованием генерала Улагая, разбив Ставропольскую группу, подходил к станице Граббевской, где в первых числах мая разбил конницу «товарища» Думенко, переброшенную с нашего фронта 29 апреля, и отобрал у нее почти всю артиллерию и много пулеметов. Думенко со своей конницей был выведен из строя и появился только на реке Сал в последующих событиях.

С 29 апреля по 4 мая на нашем фронте происходят мелкие стычки и огневая дуэль через Маныч. 3 мая мою бригаду сменяют с переправы, и я отхожу к другим частям, расположившимся в Баранниковском.

Части снова подготавливаются к переходу через Маныч и операции на Великокняжескую. Получаем пополнения. У переправы остается пехота и Астраханская дивизия (пехота на Баранниковское, а астраханцы на Нижне-Манычской переправе), а все остальные намечаются для перехода реки.

В период этой подготовки нас навещает главнокомандующий Добровольческой армией генерал Деникин (с 30 апреля до 1 мая) и осматривает переправы на месте.

4 мая прибывает только что назначенный командующим Кавказской армией генерал Врангель. 1-й, 2-й, 3-й и 4-й батальоны пластунов сведены в пластунскую бригаду и вместе с 1-й пехотной и Сводно-Горской дивизией входят в состав 4-го корпуса (комкор — генерал Шатилов).

5 мая наши части с боем переправляются через Маныч, занимают зимовники Безуглова, Михайликовых и Пишванова. Упорнейшие бои в течение целого дня с противником (две дивизии пехоты, три полка конницы, масса артиллерии и бесчисленное количество пулеметов). Мы все же сдерживаем контратаки красных и к полудню, пользуясь кратким перерывом у противника, переходим в наступление по всему фронту. В 10 верстах от Великокняжеской противник останавливается и занимает всей пехотой позиции фронтом на юго-восток.

4-й Кубанский корпус (без астраханцев) группируется у зимовников Михайликовых и Пишванова, а 1-й корпус занимает зимовники И. и П. Пишвановых, выбросив разведку по рекам Большая и Малая Куберле на восток.

6 мая проходит спокойно, наступления мы не предпринимаем, но ведется усиленная разведка. Противник беспокоится, как потом я узнал, из-за слухов о полном разгроме армии Думенко генералом Улагаем. В это время Улагай уже подходил к станице Бурульской, огибая с востока противника.

Прибывший к нам генерал Врангель, командующий Кавказской армией, решил конницей атаковать противника, для чего наши части (1-я Конная дивизия и моя бригада) по приказу комкора к 17 часам того же дня (6 мая) подводятся к кургану в 4 верстах на восток от зимовника Пишванова, откуда до позиции красных оставалось не больше 3–3,5 версты. Здесь наша артиллерия занимает укрытые позиции, а конница выстраивается в две колонны: первая, боевая, состоящая из пяти полков (1-й Екатеринодарский, 1-й Линейный, 1-й Запорожский, 1-й Уманский и 2-й Кавказский), и вторая колонна, резервная, состоящая из бригады, которой командовал я.

Как только солнце стало скрываться, наша конница (командовал генерал Шатилов) начала наступление, сначала рысью, а потом наметом. Вся артиллерия открыла огонь по красным (из восьми орудий), и в ответ противник засыпал нас ураганным огнем не менее как из 30 орудий. Казалось, что наши не выдержат огня, но конница, перейдя в намет, проскочила эту огневую завесу, артиллерия противника начала стихать. Уже в темноте казаки начали теснить красных, которые спешно отошли к Великокняжеской.

С 6 на 7 мая, точно в 24 часа, я по приказу генерала Шатилова с пятью полками (1-й Кубанский, 1-й Лабинский, 1-й Линейный, 1-й Екатеринодарский и 2-й Кавказский) двинулся на взятие Великокняжеской. Около 4 часов 7 мая я подошел к станице, но наши разъезды доложили, что пехота противника окопалась у кирпичных заводов, а кроме того, правее моей колонны обнаружена бригада красных, направляющаяся на железную дорогу Великокняжеская — Ельмут.

Одновременной атакой карьером с двумя полками на пехоту направо и с тремя полками на окопы была взята станица Великокняжеская, а противник наголову разбит (дивизия пехоты в окопах и бригада пехоты на марше). Взято у противника 20 орудий, 40 пулеметов и 4,5 тысячи пленных. Красные бежали на Ельмут, их преследуют 1-й Лабинский и 2-й Кавказский полки, которые занимают высоты между Великокняжеской и Ельмутом. К 5 часам занимаем всю станицу, достается богатая добыча в боевых припасах и питании.

В 6.30 все пять полков подошли к разъезду перед станцией Ельмут, а в 7.30 на железную дорогу между Ельмутом и Двойной, куда подошли части 1-го корпуса для моей смены, а я отошел в Великокняжескую на отдых.

8 мая через Казенный мост на Маныче перешла Донская конная дивизия и заняла станицу Платовскую (северо-западнее Великокняжеской); почти в то же время генерал Улагай занимает станицу Бурульскую на северо-востоке от Великокняжеской. Таким образом, у нас сложился фронт на большом протяжении: Платовская — Великокняжеская — Двойная — Бурульская.

Погода между тем не благоприятствовала нам, начался период ежедневных дождей, грунт раскис так, что наши обозы и артиллерия двигались не больше 8–12 верст в день, а противник бросал по пути все, уводя лишь живую силу.

После взятия Великокняжеской для нас настали перемены к лучшему; противник поспешно отходил на реку Сал к станице Ремонтной, где намерен был обороняться.

За время боев под Великокняжеской и на Маныче особенно выбилась из сил наша конница, которая, по существу, целую операцию вынесла на своих плечах. Предвиделся поход на Царицын, а кони шли плохо, дожди превратили дороги в сплошную грязь. Но подъем в армии был хорош, и все с нетерпением ожидали движения вперед. Глядя на бодрых своих казаков, после стольких трудных и неблагоприятных для нас условий Манычской операции, наш командный состав был очень доволен. Объяснялось все это общим желанием идти на Царицын.

Во время нашей операции на правом берегу Дона донские части разбивают красных, переходят реку Донец, красные отступают на северо-восток. Каменноугольный район после жестоких боев почти полностью занимается нашими частями (добровольцы и 3-й Кубанский корпус генерала Шкуро), и они идут к Екатеринославу, а еще левее успешно продвигается вперед группа генерала Слащева (7-я пехотная дивизия).

 

Поход на Царицын

По взятии станицы Великокняжеской 7 мая наши части были направлены следующим образом:

• 1-й Кубанский корпус по железной дороге в направлении станция Двойная — станица Ремонтная;

• Сводно-Горская дивизия — станица Иловайская до реки Сал;

• 1-я Конная и моя Сводно-Кубанская бригада в резерве, вдоль полотна железной дороги;

• пехота перебрасывается за 1-м корпусом по железной дороге, где не было разрушения (до Сальского моста путь был цел, сам мост взорван, далее до станицы Котельниково полотно было цело);

• донцы двигались в направлении станица Платовская — станица Мартиновская (река Сал) — станица Каргальская (река Дон).

Резерв, из-за задержки в Великокняжеской, слишком отстал от боевой линии и только 16 мая подошел к станции Котельниково.

Красные никакого сопротивления не оказывали и отступали по всему фронту. По железной дороге и вдоль реки Дон у Каргальской Великокняжеская группа боев не вела, но в это время происходили упорные бои у генерала Улагая (2-й Кубанский корпус), у которого из-за неимоверно трудного перехода пехота отстала, а конница вырвалась вперед.

В районе станицы Атаманской — станицы Эркетинской (на реке Сал) конница генерала Улагая (генерал Бабиев) встретила упорное сопротивление красных, занявших правый берег реки Сал от Атаманской до хутора Нижне-Жиров.

16 мая генерал Бабиев атакой разбивает противника и занимает правый берег реки Сал в районе хуторов Гуреева и Плетнева. Красные отходят в Котельниково. Конница 1-го и 2-го корпусов в тот же день соединяется, занимает с боем станцию и станицу Котельниково. К этому времени подходит вся пехотная дивизия, и астраханцы занимают позиции по высотам в 5 верстах от станицы Гремячей, а 1-й корпус переходит к хутору Кудиновскому на реке Дон.

За время движения до 15 мая Сводно-Горская дивизия в районе хутора Комаров-Кривской наголову разбивает 39-ю пехотную дивизию и бригаду конницы красных, берет большие трофеи, пленных, а более 30 процентов красных, загнанных в реку Дон, тонет. Вся артиллерия и пулеметы забираются. Донцы успешно переправляются на правый берег Дона.

17 мая конница красных внезапно, на нашей половине, атакует 6-ю пехотную дивизию и разбивает ее, астраханцы поспешно отходят в Котельниково, и красные забирают половину нашей пехоты, всю артиллерию и пулеметы в плен. На помощь пехоте спешно прибывает генерал Улагай (с генералом Бабиевым), небольшими конными частями 2-го корпуса подбирают астраханцев и жестоко атакуют конницу противника.

Красные не удерживаются, бросают взятых пленных, орудия и пулеметы и отходят назад. Этим положение восстанавливается, но не прочно, так как к станице Гремячей подходит пехота противника и прочно занимает позицию от Гремячей на 10 верст по обе стороны железнодорожного полотна.

17 мая спешно подтягивается в Котельниково наша 1-я Конная дивизия и моя бригада из хутора Семичного. Наша пехота кое-как приводится в порядок. Конница совершенно вымотана тяжелым и долгим переходом от Великокняжеской с проливными дождями и без правильного корма лошадей, обозы вечно отставали. Транспорт отсутствовал, все обывательские подводы из населенных мест по пути были забраны 1-м корпусом, который поэтому был обеспечен продовольствием, а местное население еще раньше было обобрано отступающим противником. Я лично для своих людей и лошадей получил довольствие после четырех голодных дней, только 22 мая, и то из станицы Нагавской по ту сторону Дона! За продовольствием выслали сами почти две сотни фуражных.

Из-за лишений и неудач в частях начал замечаться упадок настроения. Это было заметно и у командного состава, и особенно при штабах. Настало какое-то зловещее затишье, противник стоял на месте, пехота их опуталась колючей проволокой, а конница сгруппировалась в хуторе В. Яблочный.

Наши части предпринимают наступление 19 мая с тем, чтобы занять хутор. Конница 1-го корпуса идет прямо на хутор В. Яблочный, а конница 2-го корпуса на хутора Дарганов и Пиманов. Между тем наступление красные отбивают, и сами переходят в контратаку, и наша конница сдерживает их с большим трудом.

20 мая от меня откомандирован в состав 1-й Конной дивизии 2-й Кавказский полк, а я с уменьшенной бригадой должен был присоединиться ко 2-й Кубанской дивизии (прибывает ее начдив генерал Репников и комкор генерал Улагай с одной бригадой). Комбригами в дивизии назначаются генерал Говорущенко и я.

В воздухе чувствуется что-то грозное — фронт наш непрочен, и при энергичном нажиме противника у нас начинается отступление. Обозы выводятся из села Котельникова в хутор Наголинский. Пехота противника усиливается подкреплением с Жутовских позиций, где красные по высотам правого берега реки Есауловский Аксай занимают прочную позицию с проволочными заграждениями для защиты от конницы. К вечеру получены сведения, что и в 1-м корпусе наступление окончилось неуспешно для нас. Атмосфера сгущается, настает период нервного напряжения.

Днем в Котельниково приезжает командующий армией генерал Врангель. Уже под вечер я получаю приказание начдива с бригадой спешно выступить в район Лог — Изразихин и произвести усиленную разведку в сторону хутора В. Яблочный и станицы Гремячей. Выступив вечером, ночуем в Логе на прекрасном корму для лошадей и за ночь связываемся с астраханцами, занимающими позицию при схождении дорог от Котельникова и хутора Караичева. Также связываюсь с 1-м корпусом, правый фланг которого занимает позицию в 5 верстах к северо-западу от хутора В. Яблочный.

Конница красных (вновь появился Думенко), занимая позицию против 1-го корпуса, левым флангом обращена ко мне, а позади их боевой линии за левым флангом прикрывает ее еще одна бригада конницы и батальон пехоты.

От моих частей до фланга красных не более 5 верст. Эта местность изрезана глубокими оврагами, а за версту до противника начинается пологий подъем. Ночью обо всем происходящем мною донесено начдиву, высказано предложение, что противника можно разбить ударом во фланг, если он будет предпринимать наступление на части нашего корпуса.

К рассвету 20 мая противник оттянул главные силы конницы к железной дороге позади своей пехоты, оставив на позиции и в хуторе В. Яблочный слабые передовые части. Видя это, наш 1-й корпус переходит в атаку, сбивает передовые части красных и почти обходит правый фланг противника, его пехоту.

Я в это время, спрятав бригаду в глубоком овраге и окружив себя одиночными караульными в скирдах оставшегося сена, наблюдал и ждал приказ из Котельникова, откуда его и получил с тем, чтобы ни в коем случае не снимать бригаду с теперешней позиции и не вводить ее в бой.

1-й корпус после короткого успеха чересчур развернулся и позволил массовую контратаку противника. Подошедшие главные силы конницы Думенко сбивают корпус, который отступает наметом, но потом задерживается на высотах верстах в трех — трех с половиной к северо-западу от хутора В. Яблочный.

Красные дальше медленно наступают на 1-й корпус с охватом его правого фланга, корпус медленно отходит, и противник, не замечая мои части (моя бригада имела боевой состав 1168 шашек), к 19 часам вечера подставляет мне фланг своего резерва (три полка) и открывает тыл боевой линии (два полка).

В 18 часов ко мне спешно по оврагу прибыли генералы Врангель, Улагай и Шатилов, а за ними вслед прибыла еще одна бригада (два полка) 1-й Конной дивизии.

Узнав от меня обстановку, командующий армией спросил, может ли моя бригада атаковать противника и надеюсь ли я на своих казаков, так как от исхода атаки зависит участь всего фронта. Получив от меня вполне определенный положительный ответ, генерал Врангель приказал готовиться к атаке по моему усмотрению. Бригада 1-й Конной дивизии была прислана для занятия моего места, а в случае неудачи я должен был отойти к ней (полковник Муравьев с 1-м Екатеринодарским и 1-м Линейным полками).

Мои полки быстро выстроились, генерал Врангель приветствовал их и пожелал победы! Я объяснил перед строем нашу задачу, указал на строй в атаке и в 19 часов, по оврагам, выступил вперед, а к закату солнца подошел к противнику на версту. Развернув линию взводных колонн, имея лишь сотню впереди левой колонны, бросаюсь в бешеную конную атаку. Красные, спохватившись, открывают убийственный ружейный и пулеметный огонь, но бригада самоотверженно и доблестно налетает на противника, частично спешивается, завязывается рукопашный бой, разбивает красную пехоту на мелкие части, которые бросаются бежать во все стороны.

Я гнал противника почти до 24 часов ночи, зайдя в их глубокий тыл 1-м Лабинским полком, и там захватил полотно железной дороги на Жутово. Лабинцы забрали станицу Гремячую, противник бежал в село Жутово. Мною взято: 800 человек, 12 орудий, 48 пулеметов, изрублено около 300 красных бойцов, моя бригада потеряла в этой атаке убитыми и ранеными 52 человека.

На следующий день утром я закрепляю за собой прежде уже почти занятую лабинцами Гремячую, а к полудню получаю копию телеграммы командующего Кавказской армией генерала Врангеля следующего содержания:

«Екатеринодар Главком из Котельникова.

Б/Н. Б. З. С. Блестящей атакой бригады кубанцев под начальством полк. Фостикова разбита и рассеяна конница Думенко. Вновь ходатайствую о производстве полк. Фостикова, уже представленного за атаку под Великокняжеской, в Ген. Майоры. Котельниково 20 мая HP 053 Врангель».

Ввиду подхода 2-го Кубанского корпуса (генерал Улагай), в составе которого находилась 2-я Кубанская дивизия, я с бригадой причисляюсь окончательно в свой корпус.

Для наступления на Царицын части были распределены таким образом:

1-й корпус (Покровский) западнее железной дороги, исключая последнюю;

2-й корпус (Улагай) восточнее железной дороги, включая последнюю, причем 1-я дивизия восточнее железной дороги, а 2-я дивизия по полотну — фронт шириной 8 верст;

4-й корпус (Шатилов) — армейский резерв.

Пехота противника отступает исключительно по железной дороге под прикрытием броневиков, разрушая при отступлении железнодорожные мосты, будки, стрелки и станции. Борьба по полотну тяжела, броневики и пехота угрожают все время. Нам неоднократно приходилось атаковать их в конном строю, чтобы отогнать.

Дожди и дальше идут, ночуем под открытым небом, части наши не высыхают. Довольствие отвратительное, подвоз из тыла невозможен, все мокнет и гниет от вечной влаги. В частях, несмотря на лишения и потери, настроение еще бодрое — движемся на Царицын, и все уверены, что возьмем его, у всех порыв идти вперед и вперед.

Противник после моей атаки у Котельникова спешно отступил на Жутово, где красные подготавливали прочные укрепления своих позиций с проволочными заграждениями на правом берегу реки Есауловский Аксай. Центр в районах железнодорожных мостов заняла пехота, на флангах конница. К красным подошли подкрепления, пехота Жлобы с артиллерией. Противник решил нам здесь преградить путь, так как это была их последняя позиция, с которой они могли удержать нас перед Царицыном.

21 мая к вечеру наши части подошли к селу Жутову по железной дороге, а фланговые — к реке Есауловский Аксай. 1-й корпус, переправившись через Аксай, подошел к хутору Кумскому.

21–22 мая напряженные бои с фронта и правого фланга на Жутово. 2-й корпус: 1-я дивизия с правого фланга и 2-я дивизия на Кумской, вместе с частями 1-го корпуса.

Противник очень устойчив, на своем правом фланге переходит в атаку, приходится частично отступать к хутору Сазонову. Чувствуется наша слабость в количестве, красные всюду превосходят в несколько раз. Для нас создается рискованное положение, так как противник, держась упорно на фронте, теснит наши фланги, особенно левый, где 1-й корпус совершенно теряет голову, и все это потому, что генерал Покровский (комкор) ведет бои, командуя конным корпусом спешенным, к чему его части не подготовлены. Казаки вообще неохотно дерутся в спешенном строю.

23 мая, ввиду наших неуспешных боев в предыдущие дни, были отданы распоряжения всем частям обрушиться во что бы то ни стало на противника. Общее наступление должно начаться 23 мая. К вечеру 22 мая части были уже на своих местах согласно диспозиции. 1-й Кубанский и 1-й Лабинский полки стали на ночлег в хуторе Наливном. Утром 23 мая сюда подошли 1-й Полтавский, 2-й Кубанский и 2-й Кавказский полки.

С рассветом начался бой на нашем правом фланге — пехота и конные части 2-го корпуса (генерал Улагай) и на левом — генерал Покровский. У противника было замечено передвижение конницы к хутору Кумскому.

Дивизия (1-й Кубанский, 1-й Лабинский, 1-й Полтавский, 2-й Кубанский, 2-й Кавказский полки) была выведена и сгруппирована в овраге к северу от хутора Наливного, противник это заметил и открыл артиллерийский огонь из полевых орудий с правого фланга своей пехоты и бронепоездов, находящихся между селом Жутовом и станцией Гнилоаксайская.

Дивизия была засыпана снарядами, из них два попали по 1-му Кубанскому полку, были убиты знаменщик полка подхорунжий Минин, два трубача, ранено два казака и десять лошадей. На дороге между упомянутыми поселками появился броневик, видимо, это был сигнал для атаки, так как после этого красные перешли в атаку по всему фронту.

Наша дивизия пошла в контратаку — 1-й Лабинский полк в обход правого фланга противника, а остальные части перед собой. Пять раз производились атаки и контратаки наших частей и противника. Конница перемешалась. 1-й Лабинский полк, попав под жестокий ружейный и артиллерийский огонь и атакованный затем конницей красных, не выдержал и поспешно отступил, что подействовало на остальные части нашей дивизии.

Перемешанные части начали отходить, противник обнаглел. Усилием командного состава наши части были приведены в порядок, и атака трех полков (1-го Кубанского, 1-го Лабинского и 2-го Кубанского под моей командой) решила участь боя. Около 14 часов противник смешался и спешно отошел на север.

Бой продолжался до самой темноты, наши заночевали биваком в поле. Частями 2-й Кубанской дивизии взято в плен 800 человек конницы противника, 8 орудий и 3 броневика. Дивизия потеряла убитыми 2 офицеров и 12 казаков, ранеными 4 офицеров и 20 казаков, из строя выбыло около 50 лошадей. Потери противника очень ощутимы!

25 мая к рассвету не вся пехота противника успела отойти от Жутова, и ее отход прикрывали два бронепоезда в районе Гнилоаксайская. Бригаде (1-й Кубанский и 1-й Лабинский полки) было приказано взять станцию Гнилоаксайскую. Бригада разомкнуто подошла к курганам в 2 верстах от станции, по дороге от Кумской противник открыл ураганный огонь из бронепоездов, курганы были изрыты тяжелыми снарядами, и выйти из укрытия не представлялось физической возможности.

Дабы спасти положение, я, взяв с собой три правофланговые полусотни, лично бросился в атаку, противник весь огонь перенес на эту группу. Половина казаков не выдержала, повернула обратно, а остальные, около 50 человек, контуженные, ушибленные (ни одна лошадь не обошлась без падения от сотрясения воздуха от тяжелых снарядов, а сам комбриг три раза переворачивался с лошадью), все-таки захватили станцию, войдя в нее с юга. Здесь я полчаса лежал без сознания, но все прошло удачно, кроме трех офицеров и 25 казаков с поворотными контузиями.

Восемь казаков с подхорунжим при одном пулемете, проскакав станцию, захватили небольшой железнодорожный мост и подложили динамитные шашки в рельсы. Один бронепоезд противника успел проскочить, но другой попал на них, перевернулся, и половина его состава осталась у нас.

Около двух полков пехоты противника, не успевшие вовремя отойти, после занятия нами Гнилоаксайской бежали на северо-восток, но части бригады (1-й Кубанский и 1-й Лабинский полки) и конница 2-го конного корпуса атаками взяли всех в плен. Бригада двинулась вперед вдоль полотна железной дороги и около станции Тингута имела еще один успешный бой с противником, заняла станцию и взяла два орудия и пять пулеметов.

26–27 мая дневка и подход к станции Червленная. 28 мая 1-й Кубанский полк с боем занимает станцию Червленная. 29 мая марш на высоты к селу Ивановскому. Противник занял высоты у села: дивизия пехоты и три полка конницы, все остальные отошли на Сарепту.

С 30 на 31 мая упорные бои 2-й Кубанской дивизии за обладание селом Ивановским. У нас и у противника на этот раз участвовали и аэропланы. 2-й конный корпус после упорных боев занимает Сарепту, взяв большие трофеи.

1 июня упорные бои у станции и села Воропоново. 1-й Кубанский полк первым занимает это село, а позже с бригадой занимает высоты к западу от Царицына, не переходя железную дорогу Садовая — Гумрак. Подходим совсем близко к городу.

Операцией взятия Царицына руководит генерал Шатилов, штабной офицер, но, к сожалению, никакой распорядительности и плана у него нет, части действуют самостоятельно, связь хорошо не налажена, поэтому нет у нас положительных результатов.

1 и 2 июня по приказу командующего Царицынским фронтом генерала Шатилова моя бригада входит в железнодорожный треугольник Царицын — Садовая — Гумрак для разведки укрепленной позиции противника и возможности ее прорыва. Ночью, перейдя железную дорогу, бригада вошла в треугольник, охраняемый тремя бронепоездами у Садовой — Гумрак и Гумрак — Царицын.

Пешие разведчики к утру приблизительно определили силы противника, фронт был определен точно — он шел от железной дороги Царицын — Гумрак до станции Гумрак. Было выяснено, что конница не может прорвать сильную позицию противника с проволочными заграждениями и что для этого нужна пехота или спешенная конница. К утру 3 июня добытые сведения были доставлены в штаб командующего фронтом, который усиливает бригаду присылкой 1-го Запорожского полка, и ничего больше.

Противник между тем уже знал о нашем нахождении в треугольнике и с рассветом того же дня (3 июня) открыл по нам ураганный огонь с трех бронепоездов, который продолжался до темноты. Но, слава богу, он не причинил особого вреда, так как все три полка находились в глубоком овраге и снаряды не ложились в нем, перелетали, за целый день было ранено всего два казака и пять лошадей. (Это свидетельствует о том, что знаниями и умением вести артиллерийский огонь противник особо не овладел.)

В районе станицы Садовой в течение дня слышался бой, но, как потом выяснилось, без положительных для нас результатов. Противник удержал все свои позиции, а в некоторых пунктах переходил в контрнаступление.

В этот день генерал Шатилов показал свою нераспорядительность и полную растерянность. Не было никакой связи нашей группы с группой генерала Улагая, наступающего на Царицын со стороны Сарепты.

Под вечер 3 июня бригаде было приказано спешно отойти к высотам на юг, непосредственно у села Владычин, что и было выполнено.

4 июня генерал Шатилов приказал отступить от Царицына.

5 июня я, контуженный в предыдущих боях у Котельникова и Гнилоаксайской, был произведен в чин генерал-майора и эвакуирован. На фронт под Царицын снова прибыл 20 августа. Все боевые операции этого периода поэтому описываю со слов других очевидцев и участников, а частично из служебных сводок штаба дивизии. Это был скандальный период для Кавказской армии.

Для второго наступления на Царицын все части были подчинены генералу Улагаю, который победоносно вошел в Царицын 17 июня, отогнав красных на север. Были захвачены огромные трофеи.

После моего отъезда из-под Царицына командиром 1-го Кубанского полка был назначен полковник Логинов, раньше служивший в Варшавском дивизионе, человек вялый и теряющийся в боевой обстановке. Ему выпала доля командовать лихим полком лишь потому, что в ту пору других кандидатов на фронте не было.

По занятию Царицына Кавказская армия очень удачно и энергично продвигалась дальше на север по направлению к Саратову до тех пор, пока части вел генерал Улагай. С его отъездом по болезни в отпуск заменивший Улагая генерал Покровский некоторое время по инерции продвигался вперед, но лишь один неудавшийся бой, по его вине, остановил продвижение Кавказской армии, а вскоре после этого она неудержимо покатилась назад!

Сам Покровский перед отступлением тоже уехал с фронта. Части армии, очень расстроенные, 18 августа отошли до станции Котлубань. Во время этого отступления они понесли большие потери в живой силе, утратили почти все свои обозы, боевой состав выбился из сил и был доведен до минимума.

Логинов, командующий полком, несколько раз попадал в отчаянное положение. Однажды целый полк попал в окружение, заведенный полковником Логиновым в сторону от пути отступления, в овраги правого берега Волги. Сотни полка, каждая самостоятельно, спасались чудом. Заблудившись в лесу, сам Логинов был настигнут партией красных (12 человек) и зарублен сидящим в своей линейке. Кучер, бывший тогда с полковником Логиновым, схватив винтовку, бросился в овраг и, открыв огонь, убил несколько красных, а остальные разбежались. Этот же казак через пару дней присоединился к полку, привезя зарубленного полковника Логинова.

В это же время началась утечка казаков из рядов Кавказской армии под Воронеж «партизанить», полное отсутствие дисциплины среди бойцов и командиров, и все это было следствием наших неудач в походе на Саратов. Царицынский фронт трещал по швам, забили тревогу, были вызваны из отпуска генералы Улагай, Бабиев, Фостиков, Мамонов и другие.

19 августа в Царицын прибыли вызванные генералы, а 20 августа они были уже на фронте. Я был назначен начальником 2-й Кубанской дивизии. Части дивизии я нашел у станции Котлубань, в 4 верстах севернее ее. Вид их был убийственный, казаки и лошади загнаны, голодны. Боевой состав четырех конных полков — всего 1200 казаков, полки превратились в дивизионы, сотни во взводы!

Противник приостановил свое наступление и, отдохнув, 21 августа с рассветом густыми цепями появился на горизонте. Держа направление на Царицын, группа пехоты (в дивизию) шла в обход станции Котлубань с северо-запада. Когда эта группа почти окружила Котлубань, 2-я Кубанская казачья дивизия совместно с 1-ми 2-м Осетинскими полками атаковали ее и уничтожили; взяли в плен 6 тысяч человек, около тысячи перебили, захватили 18 орудий, 30 пулеметов и один бронепоезд.

Этот день изменил обстановку на нашем фронте. На главном направлении противник тоже был разбит, и все его силы отхлынули на два перехода назад. Наши части получили заслуженный четырехдневный отдых, а противник за это время больше не показывался. От недоедания, переутомления и нехватки лекарств в частях появились болезни и цинга.

26–28 августа противник, получив, видимо, большое подкрепление пехотой, на всем фронте перешел в наступление. В это время наш фронт был усилен легкими и тяжелыми танками, и 2-я Кубанская дивизия получила из них три легких.

28 августа дивизия, блестящей атакой с обходом правого фланга противника, снова решила участь боя в нашу пользу. Левый фланг противника, наступающий очень энергично по правому берегу Волги от Камышина и поддержанный тяжелой артиллерией с Волги, дошел почти до самого предместья Царицына, где был разбит кубанскими пластунами.

Противник снова отхлынул назад, а наши конные части продвинулись вперед на север больше нежели на два перехода. В дивизию прибыли два поезда с продовольствием: мука, сухари, сало и другое. Казаки ожили!

29–31 августа противник, примерно наказанный, совершенно не подавал признаков жизни, но были получены сведения от пленных, что он усиливается за счет прибывающих с других фронтов по реке Волге (пехота и артиллерия), а с запада, из-за Дона, конницы.

1–2 сентября усиленная разведка боем 1-го Кубанского полка выяснила большое скопление пехоты, артиллерии и конницы. 2 сентября после полудня противник начал продвигаться вперед по трем направлениям: первое — по правому берегу Волги, второе — между Волгой и станцией Котлубань, третье — по левому берегу реки Дон в направлении села Калач.

Были собраны сведения о силах противника, которые раза в четыре превышали нашу Кавказскую армию. Противник всеми силами стремился взять обратно Царицын.

3–4 сентября удачными маневрами и атаками нашей конницы противник был задержан, его левый фланг остановился, а в некоторых пунктах и отошел на переход. 4 сентября противник все же подошел к Царицыну и начались упорные бои.

5–6 сентября противник решительно наступает на Котлубань, 6 сентября 2-й конный корпус (генерал Улагай) атакует правый фланг противника, отрезает его от центра и левого их фланга, а к вечеру того же дня разбивает целую группу, которая бежит. Улагаю достается большой плен.

Наша конница за эти дни произвела много атак с небольшими потерями, но все это нас вымотало, снова начали голодать, так как продовольствие из тыла не подходило, запасы местного населения все были исчерпаны или шли под Царицын. А там, под городом, происходили ожесточенные бои, но пока без успеха для противника, хотя он несколько раз высаживал десант по Волге в тыл нашей пехоте. Десанты были ликвидированы нашими пластунами.

7–9 сентября противник снова в наступлении своим правым флангом, наши части маневрами сдерживают его, так как сил собственных для решительного боя нет — много частей оттянуто в Царицын. Противник, видя нашу слабость и нерешительность, собрав свои силы, снова атакует с правого фланга (в третий раз!) станцию Котлубань, чем принуждает нас перейти к рискованной активности.

9 сентября в 16 часов Кубанская дивизия совместно с Ингушской бригадой и Осетинским полком беззаветно бросаются в контратаку — конечно, от безнадежности, так как противник превышал нас в десять раз (нас вместе было около 1500 шашек, а атаковали противника, в массе составляющего около 10 тысяч). Это было безрассудно с нашей стороны! Но «смелым Бог помогает»; наша атака была столь яростна и неожиданна для противника, что он не выдержал и всей своей массой побежал. Нам оставалось преследовать его, рубить и забирать в плен.

Противник был молниеносно сметен. Наши потери незначительны: я (начдив) ранен в правое плечо, три офицера, 18 казаков и 50 лошадей получили колотые раны штыками. Пехота противника была совершенно сбита, в плен попало свыше 4 тысяч, масса убитых, изрубленных. Успели убежать лишь остатки конных частей. Нам достались артиллерия, обозы с продовольствием, в котором мы так нуждались, и прочее.

Наша победа у Котлубани заставила противника приостановить свои операции у самого Царицына, а потом и отойти от него. В бою 9 сентября большую часть наших потерь понесла 1-я бригада с 1-м Кубанским и 1-м Лабинским полками, которые первыми врубились в пехоту и сломили ее.

10–13 сентября вторая группа противника начала движение на Царицын. Несмотря на потери, эта группа напрягла все свои силы, чтобы отогнать нас от главного направления на город. Моя дивизия отдыха вовсе не имела и все дни провела в беспрерывных боях, блестяще выполняя поставленные перед нами командованием корпуса задачи. 10 сентября конной атакой тремя полками дивизии в лоб противника и обходом правого его фланга 1-м Кубанским полком разбита и рассеяна пехотная дивизия противника. В этом бою наша дивизия потеряла убитыми всего двух (!) казаков, а ранеными — начдива в ногу (остаюсь в строю), двух офицеров, 20 казаков и около сорока лошадей. Нами взято много пленных (некуда их было девать!), семь орудий, десять пулеметов.

11 сентября 2-я Кубанская дивизия разбивает уже вторую пехотную» дивизию противника. С нашими частями действуют легкие танки, присланные из штаба корпуса. Я снова ранен в правую руку, остаюсь в строю, но ходить больше не могу, к тому же начались у меня цинга и воспаление глаза.;

12 сентября противник в центре готовится к общему наступлению, перебросив всю конницу на свой правый фланг, который после потери двух пехотных дивизий остался без прикрытия, и 13 сентября переходит в наступление.

Конный корпус под моей командой (временно в бою я принял корпус генерала Мамонова, который был убит) принимает на себя всю массу конницы противника. Конная контратака (девять казачьих полков) расстраивает планы противника, он несет большие потери и отступает. Между тем я был тяжело ранен в живот и в 17 часов того же дня спешно эвакуирован в тыл на перевязочный пункт (спас меня, оказав помощь, доктор Степан Пархоменко, перевязав и приостановив кровотечение). После перевязки разорвавшийся около пункта снаряд перевернул линейку, в которой я лежал; она накрыла всей тяжестью, и нас подбирают контуженными казаки подоспевшего 1-го Полтавского полка. Я был эвакуирован в санитарном поезде в Екатеринодар.

С 13 сентября противник отошел за линию фронта, и Кавказская армия снова продвинулась больше чем на три перехода к северу.

В это время Добровольческая армия успешно продвигалась на север и уже начались разговоры о Москве, но в дальнейшем, зйняв слишком широкий фронт наступления, она растянулась и все больше утрачивала свою боеспособность, чем воспользовалась Красная армия.

Противник остановил продвижение наших на север, сосредоточив массу конницы у Оскола. Обстановка на главном фронте заставила ослабить Царицынское направление и перебросить оттуда 2-й Кубанский конный корпус (генерал Улагай) под Оскол. К концу октября корпус прибыл под Оскол, но уже было поздно. На наш главный фронт вызван генерал Врангель, но делу это не Помогло, так как все было окончательно испорчено предшественником (генерал Май-Маевский, который прославился пьянством, окруженный большевистскими шпионами под видом танцоров, цыганок и прочих). Красное командование знало все происходящее у нас!

В это время я находился на окончательном лечении я Ставрополе. 29 ноября телеграммой генерал Улагай спешно потребовал меня на фронт. Местом прибытия была назначена станция Переездная на реке Донец. С большим трудом я прибыл 4 декабря на Переездную, не совсем ещё оправившись от ранения и контузий, ходил с палочкой, так как правая нога как следует не действовала. По пути следования я всюду встречал группы пеших и конных, двигающихся в тыл, все станции железной дороги были забиты составами. От станции Попасная до намеченной мне станции все дороги были буквально усеяны одиночными людьми, повозками, обозами и группами пехоты и конницы. На станцию Камышиваха к тому времени подошли с Кубани пополнения (молодые казаки) для кубанских конных частей.

Эти пополнения, встретив волну самовольно отходящих групп казаков и пехоты, три дня простояли на станции Камышиваха, а потом потекли назад, втянутые в отступающую волну. На станции Переездная я встретил генерала Улагая, который ознакомил меня а положением на фронте и на другой день уехал в Кубанскую область.

 

Неудачи Добровольческой армии в Заднепровском бассейне, отступление

Положение у нас было таково, что по переходе реки Донец фронт перестал существовать, так как части потеряли связь между собой й соседними группами. Части конной группы (2-й Кубанский, 3-й Кубанский конные корпуса, Терская дивизия, Гусарская дивизия) генерала Чеснакова, донцы генерала Мамантова), перейдя Донец в различных местах, благодаря сложившейся боевой обстановке уже перестали представлять собой конную массивную группу, а двигались самостоятельно без общего управления.

Я; унаследовал почти все кубанские войсковые части (2-й, 3-й Кубанские конные корпуса), Терскую дивизию, остатки Гусарской дивизии генерала Чеснакова (один эскадрон), так как все части этой дивизии, которая почти два года формировалась и впервые была переброшена под Оскол, при отступлении предались красным у реки Дрнец. Все казачьи части были малочисленны и истрепаны и состояли из подхорунжих и урядников с минимумом казаков.

Пополнения, шедшие в части, из-за отступления не могли влиться в состав моих частей и от станций Камышиваха и Попасная повернули назад, увлеченные отступающим тылом и не получая никаких распоряжений. Сотен пять молодых казаков различных отделов были мной все же присоединены к моей группе в районе Алмазной. Все наши воинские части, даже истощенные и малочисленные, были отличны по своим боевым качествам и представляли собой твердый кулак.

Мне удалось связаться телеграфно с генералом Врангелем, который тогда находился на станции Матвеев Курган, и получить общую ориентировку и распоряжение: свести все пять кубанских дивизий и терцев в пять полков и медленно отступать на станцию Чернухино, где предполагалось быть правому флангу Добровольческой армии. На меня возлагалась задача — защита этого фланга и связь с конным Донским корпусом (генерал Мамантов), который должен был после отступления находиться в районе сел Ревеньки— Провалье.

Все кубанские и терские части, собранные мной в районе Рубежная — Лоскутовка, были спешно переформированы в дивизию. Это были сливки Кубанского войска, и я задался целью во что бы то ни стало уберечь этот кадр для будущего, так как в скором времени предполагались новые формирования на Кубани. При дивизии находилась кубанская артиллерия, сведенная в два конных дивизиона. Старшего командного состава корпусов и дивизий, вошедших в состав моей Сводной дивизии, не было, Кроме командиров полков (не знаю, куда они делись).

Противник не наседал, и лишь изредка появлялись его разведывательные части на левом берегу Донца, на фронте Рубежная — Крымское. До 6 декабря Сводная дивизия была сформирована, состав ее был приблизительно около 2 тысяч бойцов. Разведки, высланные 5 декабря для связи с частями Добрармии в сторону Славянска и связи с частями в направлении на Луганск, возвратились 6 декабря, встретив противника в районе Славянска и Славяносербска, что заставило меня отойти с дивизией на станцию Камышиваха, выдвинув сильную разведку к Славянску, Рубежной и Луганску.

Холод стоял серьезный, полдня до того шел дождь, и все подморозило. Казаки дивизии не имели теплой одежды, а все имеющееся на них истрепано и изорвано в походах и отступлении.

Ночью на 7 декабря в Камышиваху прибыл генерал Калинин со своей 11-й Донской конной дивизией. Он последним отступал через город Славянск, откуда ему пришлось выбивать противника. Дивизия направлялась в Луганск.

Ночью снова шел дождь, под утро сильно морозило. Лошади скверно кормлены, казаки тоже полуголодные и без одежды. Не знаю, куда дать запрос по этому поводу, связь с главным штабом еще не восстановлена, да и вряд ли ответят!

На рассвете генерал Калинин двинулся на Луганск, а в 8 часов я с дивизией выступил на село Попасное, куда к полудню и прибыл. Железнодорожные пути забиты до отказа всевозможными составами. X 16 часам на этом участке появилась разведка красных, которая дршла до села Николаевка. Население настроено большевистски, смотрит на нас волком, его симпатии на стороне красных, от которых ожидают всех благ земных! Дабы уберечь казаков от холода, приходится реквизировать теплую верхнюю одежду, что еще больше озлобляет население против нас.

8 декабря утром под натиском противника отходят на Попасное мои разведывательные сотни, а противник занимает села Белогорье, Камышиваха и Орехово. Около дивизии конницы, двух дивизий пехоты с артиллерией сосредоточиваются в районе Рубежная — Камышиваха.

В течение дня противник ведет наступление на Попасное и город Бахмут с целью обойти мой левый фланг. Под вечер прибыли мои сотни, высланные для связи в Бахмут и Луганск, — наших других частей они нигде не видели. Город Бахмут свободен, население готовится встречать красных, и приход казаков поразил всех. Луганск занят противником, донцов там нет, большевики зверски расправляются с населением, сочувствовавшим белым.

Главная группа противника с утра 8 декабря движется вдоль полотна железной дороги на станцию Попасная, имея два бронепоезда, которые, дойдя до станции, начинают обстрел. Общая обстановка не позволяла мне ввязываться в бой с противником, тем более что противник сильнее меня, а помощи ждать неоткуда. Дабы показать противнику, что перед ним сильные духом казаки, мной были высланы два полка в направлении к станции, единственно с целью маневра. В то же время моя артиллерия, заняв позицию у леска северо-западнее Попасной, открыла огонь по противнику, который приостановился.

За это время у станции были наспех собраны около тридцати порожних товарных вагонов и пущены навстречу бронепоездам.

Ввиду уклона от станции на Камышиваху наш склепанный состав вагонов развил большую скорость, наскочил на их бронепоезд, совершенно исковеркал его, а в это же время два моих полка обозначили атаку в направлении на железнодорожный виадук у Камышивахи.

Противник растерянно отступил и занял позицию по насыпи железной дороги на Луганск, где и оставался до темноты.) При обследовании места столкновения поездов выяснилось, что вся команда бронепоезда противника погибла под нагроможденными вагонами. Нашим разъездам удалось подобрать кое-какие товары, в том числе около 200 полушубков и валенок, патроны, сахар и др.

Не получая никаких новых приказаний и ориентировок и зная; что моя дивизия далеко в тылу всех наших частей, я решил отходить. Получено донесение, что противник движется от Славянска на Бахмут, поэтому вечером 11 декабря оставил Попасное и на ночлег все части дивизии сосредоточились в селах Калиновеком и Троицком. Дабы выполнить последний приказ главнокомандующего — прикрытие правого фланга Добрармии, дивизия утром 12 декабря перешла в Алмазную, где ко мне присоединились 1-й, 2-й и 3-й конные полки донцов, бывшие ранее на службе у большевиков под командой Миронова.

В этот день, 12 декабря, все время шел мокрый снег и дул сильный ветер, дивизия совершила очень трудный переход до села Мануиловка, куда мы подошли по густой темноте. Я шел в голове дивизии, и перед селом меня встретила депутация от населения, приняв за начальника большевистских частей, хлебом и солью. В своих приветствиях они проклинали белых, восхваляя красных (было темно, и под бурками не видны наши погоны). Я остановил словоохотливых и неосторожных представителей и заявил, что я белый командир, а не красный! Депутаты остолбенели, начали метаться, но мы им ничего не сделали, а двоих представителей помоложе как следует выпороли.

16 декабря, оставив дивизию в Мануиловке, я с сотней 1-го Лабинского полка выехал в село Чернухино, откуда по телефону, наконец, связался с командиром корпуса генералом Кутеповым, который сообщил мне, что у него на левом фланге (приблизительно в районе станицы Железной) начались бои с наступающим противником со стороны Славянска.

По телеграфу донес генералу Врангелю о положении дел у меня и разговоре с генералом Кутеповым. От Врангеля получил приказ спешно идти к Слободе Ровеньки, где получу дополнительные приказания через генерала Мамантова, который с Донским корпусом находился в районе Провалье. Для усиления правого фланга Добр-армии и разведки было приказано оставить в Чернухине в распоряжении генерала Кутепова один конный полк.

К утру 14 декабря я был уже в Мануиловке; возвратившаяся разведка донесла, что села Луганское, Троицкое и окрестности Дебальцева заняты красными, но в направлении на Луганск противник не обнаружен. Добытые сведения вечером сообщил генералу Кутепову, который находился на станции Дебальцево.

На ночь дивизия остановилась в селах Чернухине и Городище. Остатки 3-го корпуса — Партизанский полк под командой полковника Соломахина, был оставлен в Чернухине в распоряжении генерала Кутепова.

Утром 15 декабря дивизия по приказу, данному ранее генералом Врангелем, выступила из Чернухина и на другой день прибыла в Слободу Ровеньки. Стояли сильные ночные морозы, от них здорово страдали бойцы и лошади!

В Слободе Ровеньки я застал генерала Мамантова с частями Донского конного корпуса, которые занимали район Ровеньки — Провалье. Здесь я узнал, что Добрармия не выдержала натиска противника у Дебальцева и отошла от железной дороги Славянск — Дебальцево к югу. В тылу у нас полная разруха, а паника не дает возможности поправить положение, началось бегство тыла к Черному морю.

Генерал Мамантов имел задачу, отходя медленно, закрывать подступы к дорогам на Новочеркасск, а при удаче на главном фронте действовать в направлении на Луганск — Славяносербск. Настроение донцов было приличное, части почти полного состава. 1-й, 2-й, 3-й Донские полки мной были переданы генералу Мамантову.

Ночь прошла спокойно, но к утру донская разведка донесла, что противник силой до дивизии конницы движется на Слободу Ро-веньки от Луганска. В течение дня конницу на этом направлении мы не заметили.

17 декабря утром части противника повели наступление на Слободу Ровеньки. Отбить это наступление были назначены от моей дивизии 1-й Уманский и 1-й Лабинский полки, а от донцов один конный полк. Три конных полка под моей командой атаковали противника, атака была доведена до удара холодным оружием, противник не выдержал нашего натиска и бежал, потеряв около 800 человек убитыми и ранеными. Наши части преследовали красных до Первозвановки.

18 декабря генерал Мамантов со своими частями перещел из Слободы Ровеньки к селу Провалье, но к вечеру того же дня ко мне прибыл урядник моего взвода для связи с Мамантовым и доложил, что весь Донской корпус сосредоточился в районе Гукова, то есть в 12 верстах от Провалья. Это мне показалось подозрительным, так как мы договорились, что я буду в Слободе Ровеньки, а генерал Мамантов в Провалье. Разведка же наша должна находиться, кроме фланговой, на линии Первозвановка — станция Каменская. Значит, Мамантов не предупредил меня о своем переходе дальше на юг к Гукову.

19 декабря я с дивизией отошел на хутор Верхне-Крепинский, о чем доложил генералу Мамантову перед выступлением из Ровенек. Придя в хутор, я с дивизией выступил на Александр-Грушевский с тем, чтобы уже безостановочно двигаться в Кубанскую область, где шло в это время формирование новой Кубанской армии. Кадры полков, находящиеся у меня, были необходимы на местах формирования кубанских частей.

На фронте, при наличии Донского корпуса, моя дивизия уже не имела определенной задачи, тем более что противник после боя у Слободы Ровеньки не показывался на нашем участке фронта.

21 декабря дивизия прибыла в Новочеркасск, где царила паника, темные силы начали разбивать магазины, красть товары, пьянство шло повальное, как у населения, так и у солдат, откуда-то появившихся в городе.

По прибытии в город я явился к командующему Донской армией генералу Сидорину, который был очень угнетен и ничего определенного мне не мог сказать; от меня первого он узнал, что Донской корпус тоже недалеко от Новочеркасска.

Дивизия расположилась на ночлег на улицах за неимением мест (город был забит донскими частями и беженцами). Ночью в районе расположения дивизии шайки пьяных воров нападали на коновязи наших частей с целью увести лошадей, но это им не удалось, так как казаки не спали, а к утру в районе дивизии насчитали около двадцати трупов из шаек, нападавших ночью.

23 декабря дивизия прибыла в Ростов, имея ночлег по пути в станице Аксайской. Генерал Кутепов уже был в Ростове. Генерала Врангеля на фронте не было, не было его и в Ростове.

23 декабря, проходя через Нахичевань, я узнал, что там наши интендантские склады набиты английским обмундированием и продовольствием. По прибытии в Ростов я явился к генералу Кутепову, который тогда был назначен начальником обороны Ростова. У него я спросил разрешения одеть дивизию из складов, на что получил категорический отказ. Это меня очень удивило.

24 декабря по тревоге дивизия была вызвана на фронт севернее Нахичевани к Армянскому монастырю, куда в это время уже подошел без всякой борьбы противник, а за час до тревоги мной был получен приказ от главнокомандующего спешно направить части в свои отделы.

По тревоге дивизия все же выступила к Армянскому монастырю, где лихо атаковала, по собственному почину, пехоту и конницу противника, который поспешно отошел. Но соседние наши части — к западу 2-я стрелковая дивизия Добрармии, а к востоку Донской корпус — не помогли развить и увеличить успех, а, воспользовавшись отходом и задержкой противника, сами поспешно отошли дальше. Простояв с дивизией на месте боя до вечера, я остался один — все отошли!

Во исполнение приказа главкома дивизия с темнотой выступила в Ростов, куда прибыла ночью, а по дороге силой захватила обмундирование в Нахичевани (впервые отказался выполнить приказ высшего командования!).

25 декабря дивизия выступила из Ростова через Таганрогский мост, а к утру 26-го сосредоточилась на станции Батайск.

27 декабря к вечеру дивизия прибыла в станицу Кущевскую, откуда части были отправлены по своим отделам по железной дороге и походным порядком.

Местом для формирования 2-й Кубанской казачьей дивизии, начальником которой я был назначен, была указана станица Григорополисская, куда я и направился со своим штабом. Дивизия вошла в состав 2-го Кубанского корпуса со штабом корпуса в Армавире, где он находился с первых чисел декабря. Во 2-й Кубанский корпус входили и части Кавказского отдела. Командиром корпуса был назначен походный атаман Кубанского войска генерал Науменко.

 

Новые формирования военных частей на Кубани

(Формирование 2-го Кубанского конного корпуса)

В конце декабря 1919 года по роспуску частей, приведенных мной из-под Донца, я прибыл в станицу Григорополисскую.

В состав дивизии должны были войти 1-й, 2-й Лабинские и 1-й, 2-й Кубанские полки и Кубанская конная артиллерия во главе с полковником Расторгуевым.

Расположив штаб дивизии в станице, я предпринял поездки по станицам района дивизии для ознакомления и ускорения формирований. С этой целью посетил почти все станицы Лабинского отдела и всюду был принят воодушевленно и радостно. Население Лабинского отдела было настроено поголовно против красных.

Лабинский отдел Кубанского войска после революции быстрее всех других скинул с себя революционный угар, одним из первых поднялся против большевиков, и казаки этого отдела до конца не покидали своих частей.

В начале января 1920 года дивизия была уже сформирована и в составе 1-го Лабинского, 1-го Кубанского и 2-го Кубанского полков с артиллерией была сосредоточена в станице Ново-Покровской. Всего в трех полках, без артиллерии и обозных частей, состояло 3200 бойцов; полки имели прекрасный внешний вид и были хороши в боевом отношении, как это и выявилось s последующих боях. 2-й Лабинский полк в составе 1150 человек был задержан в отделе и до конца действий дивизии к ней не присоединился.

В состав 2-го Кубанского корпуса входила и 4-я Кубанская казачья дивизия (1-й, 2-й Кавказские и 1-й, 2-й Черноморские полки) с начдивом генералом Косиновым. Весь этот состав был в 1200 конных и 200 бойцов пеших, лошадей не хватало.

Вообще в Кавказском отделе, да и в других, кроме Лабинского и Баталпашинского, мобилизация шла слабо, частью оттого, что была: сильная агитация против формирования, а частью от близости фронта и неуверенности в успехе этой акции. Да успеха и не могло быть против все более разрастающейся армии красных, благодаря переброшенным с Западного фронта частям!

Настроение в 4-й Кубанской дивизии было невоинственное и резко отличалось от настроения казаков в моей дивизии. На него сильно влияло и отношение к делу их начальства, а генерал Косинов имел вид растерянного человека и поднять настроение в своей дивизии не мог, так как сам был угнетен и пассивен. Не оправдал надежд и командир корпуса генерал Науменко, и, хотя его настроение было хорошее, командовать большими соединениями он был не способен и не подготовлен предыдущей службой (походный атаман Кубанского казачьего войска).

V Вообще корпус выступил на фронт как-то нехотя и медлительно. Погода не благоприятствовала нам, стояла сухая, очень морозная зима в январе 1920 года.

Из станицы Ново-Покровской корпус был передвинут в село Белая Глина, приблизительно в средних числах января. Напутствовать корпус для боевых действий в Белую Глину прибыл главнокомандующий генерал Деникин с начальником штаба генералом Романовским и с частью штабных офицеров (поезд главкома). Утро в день; смотра было очень морозное, сильная гололедица. Генерал Деникин смог объехать только несколько строевых частей, так как под ним оскользнулся конь. Главнокомандующий упал с него и сильно расшибся, особенно лицо. Остальные части поздравил с походом генерал Романовский. Падение Деникина не предвещало успеха, и настроение у всех было какое-то подавленное.

Вечером генерал Деникин пригласил к себе в вагон командира корпуса и начальников дивизий, которых принял лежа в постели, весь забинтованный. Пожелал нам успеха в бою с неприятелем, послед чего отбыл в своем поезде в Екатеринодар. Я лично не суеверный яеловек, но на меня случай с главнокомандующим подействовал удручающе. Это действительно было предвестником падения вскоре всего Кубанского фронта и нашей полной неудачи.

17 января было получено сообщение о движении противника от села Екатериненского в направление на села Торговое и Сандату (Сандатское). Корпус выдвинулся к селу Развильному. Вдоль полотна железной дороги на станцию Торговая противник обнаружен не был. Оказалось, что все свои силы (около двух полков пехоты и двух полков конницы) он сосредоточил в районе Егорлыцкого.

Это побудило генерала Науменко двинуть 2-й Кубанский корпус через село Николаевское, но по выступлении корпуса из Николаевского его же разведкой было получено донесение о движении противника на Сандату. Корпус, изменив свое направление, двинулся тоже, дул северо-восточный ветер, морозило серьезно. Движение корпуса было остановлено пехотой противника у Сандаты. Командир корпуса проявил нераспорядительность, не принял меры и не сделал никакого маневра.

Два полка 2-й Кубанской дивизии, назначенные для действий противнику в лоб, из-за глубокого снега вынуждены были спешиться и вести огневой бой с противником, который особенно не проявлял активности, а лишь оборонялся. Остальные части корпуса генерал Науменко держал около себя. Потерь в корпусе не было, но в полном бездействии он простоял до вечера.

19 января ветер начал крепчать и стало ясно, что ночью будет метель. Видно было, что Сандата останется за противником, это меня побудило спросить командира корпуса о месте предполагаемого ночлега. Было решено заночевать в селе Ивановском. Началась метель, и быстро надвигались сумерки. Дабы не сбиться с пути, я выслал к Ивановскому сотню 1-го Кубанского полка, которая должна была разведать положение и частыми пикетами поддерживать связь с дивизией. Разведка свою задачу выполнила за короткое время, и корпус двинулся на ночлег в село Ивановское.

Но ветер все усиливался, началась пурга, мороз крепчал, люди не видели друг друга. Пикеты от 2-й сотни 1-го Кубанского полка потеряли свое значение, так как их невозможно было увидеть. Штаб корпуса с 4-й дивизией и артиллерией от 2-й дивизии оторвались, все смешалось. После двухчасовых мучений я случайно наткнулся на штаб корпуса и части, находящиеся с ним. Все представляло собой толпу перемешавшихся людей, лежавших в снегу, имея в центре командира корпуса с его штабом. 2-я дивизия на мое приказание построилась, насколько это было возможно, и оказалось, что одной батареи не хватает — сотни 1-го Кубанского полка разыскали ее и подвели к дивизии.

Страшный мороз сковывал людей и лошадей. Командир, корпуса не мог найти выход из создавшегося положения. Тогда я взял инициативу на себя: от 1-го Кубанского и 1-го Лабинского полков были высланы сильные разъезды, но они вскоре вернулись, ничего не найдя. После этого была выслана целая сотня казаков 1-го полка на розыски села Ивановского или другого. Небо как-то очистилось немного, показались звезды, но мороз крепчал и дальше. Я случайно услышал лай собак вдалеке и предложил командиру корпуса двигаться на лай, так как дальнейшее пребывание в поле грозило нам потерей людей и лошадей.

Посадив всех на коней, я двинулся с дивизией вперед, у меня конь сразу повернул против ветра и быстро пошел вперед, но ветер, бивший в лицо, заставлял меня уклонять коня в сторону. Животное инстийктивно почувствовало жилье, рвалось против ветра, и через полчаса мой конь впереди всех довел нас до изгороди крайней избы Ивановского. Мой конь заслужил щедрую награду! В селе уже был один взвод 1-й сотни 1-го Кубанского полка, а остальные взводы были подобраны мной по пути следования в глубь села.

Утром следующего дня генерал Науменко приказал корпусу отойти в село Красная Поляна, оставив в Ивановском для разведки 1-й Лабинский полк из моей дивизии. В таком положении корпус простоял день, а на следующий противник повел наступление на село Ивановское и занял его. 1-й Лабинский полк, не получивший поддержки вопреки просьбам начальника дивизии командиру корпуса, отошел сам и расположился на ночь в двух верстах от села Красная Поляна.

Северо-восточную часть села занимала 4-я Кубанская дивизия, штаб корпуса занимал центр села, а моя дивизия — юго-западную окраину села.

На рассвете 6 февраля (простояли мы в Красной Поляне больше трех дней), пользуясь туманами, противник напал на село Красная Поляна. 4-я дивизия и штаб корпуса без боя ушли к селу Летницкому, не дав об этом знать начдиву 2-й Кубанской (мне). Узнав о появлении противника с северо-восточной окраины села, я бросился туда с двумя полками, атаковал его, и он поспешно начал отходить обратно, но в это время пулями я был ранен и принужден отъехать назад. По полкам прошел ложный слух, что начальник дивизии убит, и полки начали отходить. Этим воспользовался противник и энергично перешел в наступление.

Конная сотня противника бросилась на группу казаков (12 человек), находящихся у места моей перевязки, но я, оголенный до пояса для перевязки, был спасен 1-й и 3-й сотнями 1-го Кубанского полка, которые атаковали сотню красных и в рукопашной схватке наполовину ее уничтожили (9 февраля).

10 февраля, после этого события, бригада 2-й Кубанской Дивизии, собранная начдивом, медленно и с промежуточным боем начала отходить к селу Летницкому. Поручив части командиру 1-го Кубанского полка, я вынужден был сойти с коня и на фаэтоне прибыл в Летницкое, где нашел на церковной колокольйе командира корпуса генерала Науменко. На ночь все части корпуса собрались в Летницком, а на рассвете 11 февраля я был спешно эвакуирован в Армавир.

13 февраля от села Летницкого части 2-го Кубанского корпуса без особого отпора противнику отошли на побережье Черного моря в район Туапсе, где и произошла трагическая сдача Кубанской (армии. Подробностей отхода корпуса и вообще всей армии и позорную сдачу ее красным я не знаю, так как там не присутствовал. Эвакуировавшись после ранения в селе Летницком в Армавир, я увидел и узнал, что наступил конец борьбы с красными и существования нашей армии на этом фронте, да и на севере, Откуда доходили слухи, что красные теснят Добровольческую армию на юг к Крыму.

Уже тогда у меня зародилась мысль в случае краха армий уйти с единомышленниками в горы и организовать борьбу в защиту поруганной чести Родины, но головокружительные события на фронте и в тылу, развал армии и растерянность главноначальствующих (в то время главкомом был еще генерал Деникин) путалЯ планы.

Как снег на голову упал — свалился в Армавир 4-й корпус Донской армии, действующий в районе Ставрополя. Части корпуса (вместе с командующим) хлынули из Армавира на Туапсе.

Имея сведения, что в Баталпашинском отделе находятся целые казачьи и горские части, я поспешил туда. Проезжая с 15 казаками через свою родную станицу Баталпашинскую, я был арестован толпой казаков и иногородних этой станицы, но по выяснении моей личности толпа устыдилась, и я был освобожден.

Атаман Баталпашинского отдела генерал Абашкин оставил свой пост и скрылся на Теберде.

Его заместитель полковник Гречкин был совершенно растерян и не знал, что делать. Я предложил ему присоединиться ко мне, но от моего предложения он уклонился — и я заключил, что он намеревался сдаться красным, что и случилось через несколько дней, по занятии станицы красными.

Противник в это время был еще у станицы Невинномысской. Почувствовав настроение жителей и их полную растерянность, я решил оставить мысль о продолжении борьбы и быстро двинулся на станицу Отрадную с тем, чтобы в Майкопском отделе нагнать отступающую армию. В ауле Тахтамышенском (на реке Зеленчуг) я встретил Карачаевскую бригаду под командой полковника Мурза-Кулы Крым-Шамхалова, который совершенно не был ориентирован в общей обстановке на фронте. Им уже был выработан план отойти в горы и распустить своих всадников по домам; о самостоятельной борьбе с красными он и слышать не хотел.

Из Отрадной я двинулся на станицу Вознесенскую, где чуть было не попал в плен красным, занявшим уже эту станицу. Геройское поведение моего конвоя спасло положение, и я через станицы Упорную, Каладжинскую двинулся дальше, чтобы соединиться с отступающими.

В Упорной встретил казаков, бежавших из станицы Лабинской, которые сообщили мне, что наши части в районе этой станицы имели неуспешный бой с надвигающимися в большом количестве силами противника и отошли спешно дальше, в направлении станицы Белореченской. Передо мной для выполнения своей цели был свободный путь через горные станицы к Майкопу, но, прибыв с конвоем в станицу Каладжинскую, решил план переменить (не хотелось мне покидать свою землю и родную Кубань!) — уйти в горы и, временно скрывшись, начать борьбу с красными. Это решение я привел в исполнение.

 

Глава 2

Мое восстание на Кубани

(март — октябрь 1920 года)

 

Крах Белого движения на Южном фронте В Кубанской области

К концу борьбы с большевиками на Кубани в 1919–1920 годах, после занятия красными Ростова при генерале Деникине, последняя надежда возлагалась на формирование Кубанской армии (чьим командиром вначале назначался генерал Шкуро), которая бы, конечно, сыграла громадную роль, и фронт, возможно, был бы спасен. Казаки вовремя не отзывались на объявленную мобилизацию, да это было, видимо, и по вкусу правящим кубанским кругам — все взялись за ум только лишь в январе и феврале 1920 года, но уже было слишком поздно, так как борцы против большевиков неудержимо потекли к берегу Черного моря.

Из сформированных частей лучше других был 2-й Кубанский корпус, но и он держался одними только лабинцами (2-я Кубанская дивизия), так как кавказцы (4-я Кубанская дивизия) дали 30 процентов мобилизованных казаков.

Я в этом корпусе командовал 2-й дивизией и откровенно скажу, что если бы у нас в январе месяце было шесть таких дивизий, как это предполагалось, то красные не ступили бы своей ногой на кубанскую землю. «Один в поле не воин» — так было и с нами. Идеально продвинувшись почти до реки Маныч, казаки не увидели ни справа, ни слева ожидаемых частей, настроение понизилось — и достаточно было одного неудачного боя для 4-й дивизии, как казаки начали массами дезертировать. Оторванность корпуса, дезертирство казаков и наглость противника принудили нас к отступлению, хотя, правда, и медленному. Но отступление совершенно отняло надежду на успех!

При приближении фронта к Армавиру я по нездоровью и семейным обстоятельствам двинулся в Кисловодск, но большевики уже были недалеко от него, и я повернул назад, из станицы Бекешевской обратно, имея цель присоединиться к отступающим частям в станице Лабинской.

Дальше еду к станице Упорной, где случайно соединяюсь с разъездом, высланным горским штабом для связи с правым флангом отступающей армии, и с ним проезжаю Упорную, совершенно замершую.

Ночью выезжаю в станицу Каладжинскую — слышны крики, пьяные песни и стрельба. Как выяснилось, это была Хоперская бригада, ушедшая из Лабинской. Не желая сталкиваться с пьяными, я переночевал на окраине станицы и, выехав с рассветом через Ахметовскую, на третий день прибыл уже совершенно измученный в Преображенский женский монастырь (в Карачае на реке Теберде).

По пути в станицах Преградной, Сторожевой и Зеленчукской наблюдал поголовное пьянство и заметил враждебность ко мне (здесь казаки меня не знали). Всюду ожидали большевиков, страх был приметен на лицах почти всех — поэтому, вероятно, и напивались! «Пропивали свою свободу» — как говорили.

Многие казаки из страха не оставались в станицах перед приходом «товарищей», а уходили в горы выжидать развязку. Прибыв в монастырь, я окончательно решил остаться на Кубани. Все это происходило в конце февраля — начале марта 1920 года.

Позже тронулся в Карачай (горный район в верховьях реки Кубани), главным образом потому, что этот район был труднодоступен для большевиков — ркасные скалы и дремучие леса, а кроме того, меня здесь знали пять-шесть карачаевцев; они были моими хорошими знакомыми с молодых лет. Отступали в горы и небольшие партии казаков. У меня была мысль приступить немедленно к организации борьбы, но, вспомнив пьяные гульбища в станицах и встречая целые партии пьяных, уходящих в леса, отогнал от себя эту мысль и решил выжидать.

Полковник Крым-Шамхалов отошел со своими горцами и приставшими казаками в верховья Хасаута, в село Хасаут-Греческое. Уверенности в успехе у него не было, а уходить надо — Хасаутское ущелье одно из лучших для обороны. Думая, что на Хасауте что-либо выйдет, я предпринял поездку туда. Проделав вместе с группой мне преданных казаков с трудом один переход (все было занесено сугробами снега), мы заночевали.

На ночлег ко мне в карачаевский кош (скотный двор в лесу) подъехал полковник Крым-Шамхалов, распустивший горцев и казаков. Группа его офицеров (70–80 человек) ушла горами через Лабинский перевал, некоторые прошли в Грузию, а многие разбрелись по кошам и горным хуторам. Передохнув, Крым-Шамхалов выехал к себе домой в верховья реки Теберды (Тебердинский курорт). Ночью ко мне прибыл офицер-карачаевец Бабла Кочкаров, который уговорил меня ехать к нему.

Рано утром я выехал (отпустив своих ординарцев и сказав им, что остаюсь в Карачае) и, преодолев огромные трудности, по тропе ночью пришел к Кочкарову в Верхнетебердинский аул. В Тебердинское ущелье начали стекаться многие офицеры, главным образом из добровольцев. Из Кисловодска пришел небольшой отряд офицеров под командой полковника князя Гагарина. Прибывшее офицерство было несорганизовано, взоры всех были обращены на Клухорский (Тебердинский) перевал для перехода в Грузию.

Перевал в это время был завален снегом, и несчастные попадали в ловушку, так как этим пользовался разбойничий элемент Карачая. Многие были ограблены или погибли от рук разбойников. Сохранились главным образом казаки, имевшие знакомых среди карачаевцев и знавшие местность.

В средних числах марта 1920 года в ауле стали ожидать большевиков, находившихся тогда в Преображенском монастыре. Офицеры начали разбегаться в лес и горы, где и погибали, так как грабители были настороже, а ответственности за то, что убил белогвардейского офицера, конечно, никакой не было. Решил и я переехать в самый отдаленный в горных трущобах аул Даутский, к родным Кочкарова.

День моего выезда из Большого Тебердинского аула совпал с прибытием туда «дорогих товарищей». Не доезжая половину пути до Сентинского (Преображенского) монастыря, нам надо было свернуть вправо, переправившись через реку Теберда. На переезде поехали с моей двуколкой Кочкаров и мой казак Василек. Я с женой, не доезжая полторы версты до переезда, переправились верхом вброд через Теберду и, отъехав с версту от реки, остановились на кургане возле леса поджидать своих. Вдруг вижу: по дороге, по левому берегу реки, мчится группа всадников и три тачанки. Нетрудно было догадаться, что это «товарищи», так как навстречу им из Тебердинского аула выезжали на тачанках учитель Халилов, старшина Бельсеров и другие, а кроме того, из местных жителей никто так быстро не ездил по горным дорогам (большевики, боясь каждого куста, проскакивали угцелье наметом). Но где же мои попутчики с вещами? Ищу, взяв бинокль, и наконец обнаруживаю их в лесной балке, скачущих от реки в лес, а двуколку, самостоятельно, без казака двигающуюся по течению реки к нашему берегу. Подъезжают и мои попутчики. Оказывается, у переезда они почти столкнулись с красными, подумали, что красные их заметили, бросили двуколку и скрылись в лесу. Жеребец, запряженный в двуколку, переправился по реке за ними самостоятельно.

Нам предстоял очень трудный двухдневный переход по крутым и скалистым горным тропам, занесенным снегом, а от реки Теберда начинался крутой подъем (надо было переходить на вьюки). Решили заночевать. Кочкаров с приехавшим своим другом с темнотой отправились в аул в 10 верстах от нас узнать новости.

Возвратившись ночью, Кочкаров рассказал нам, что «товарищи» в ауле ведут себя хорошо (действительно, эта партия под командой бывшего офицера Смирнова, расстрелянного потом большевиками за укрывательство офицеров и сочувствие контрреволюции, вела себя отлично) и этим подкупили некоторых офицеров, которые сдались. Многим Смирнов выдал пропуска, и они ушли к станице Баталпашинской. Большое число сдавшихся офицеров после были расстреляны в Баталпашинской, а между ними и генерал Абашкин — кубанец, атаман Баталпашинского отдела.

С рассветом мы двинулись в путь и, преодолев трудности, не поддающиеся описанию, на второй день к вечеру были у места назначения. Аул Даутский — медвежий угол, оторванный от мира. Приняли нас новые покровители хорошо. Мне с женой отвели комнату, и мы зажили. Сами рубили дрова, готовили пищу, стирали. По вечерам собирал горцев (я назвал себя «Измаил Заурбеков»), и ко мне все относились как к мусульманину, но знали, что я генерал. Устраивал для молодежи всевозможные игры, меня с женой они полюбили. Часто горцы заходили ко мне выпить чая и покурить.

Сведения о том, что происходило вне Даута, доходили до нас редко, преувеличенные и в затейливых красках. Но о сдаче нашей армии на побережье и об эвакуации в Крым я узнал. Жизнь потекла у нас по мирному образцу, но оторванность, неизвестность и безнадежность терзали сердце, а в скором времени к душевным переживаниям добавились и физические лишения.

По доходившим слухам большевики в Баталпашинской узнали, что я скрываюсь в Карачае, следили за мной, но вначале не тревожили, а потом поручили некоторым карачаевцам, предавшимся красным, изловить меня. С этого времени начинаются наши скитания по кошам, лесам и пещерам — сколько обид и лишений пережито нами!

Мы мечемся от подножья, из сараев, до горных пещер на громадных каменистых высотах, в которых я и жена проводили недели, получая пищу по ночам. Наконец, я не выдерживаю этой травли, и мы тайком переселяемся вновь в Верхнетебердинский аул.

 

Поведение большевиков на Кубани до восстания

15 марта 1920 года вся Кубанская область была уже в руках большевиков. Накануне ставка из Новороссийска перебралась в Крым. Администрация на Кубани сменилась, и в станицах атаманы были заменены председателями ревкомов. Большевики не мешали населению в выборе предревкомов и обращались с жителями поначалу хорошо: никаких убийств, грабежей, реквизиций и даже оскорблений не было со стороны победителей, за все казакам щедро платили деньги.

В своих воззваниях большевики говорили, чтобы казаки бросали фронт и расходились по станицам; что они не варвары, которые были в 1918-м, а завоевывают Кубань для того, чтобы «освободить ее от ига добровольцев, чтобы дать мир, покой и свободу местному населению».

Не трогали вначале и офицеров, оставшихся в станицах. Отошедшая от Черноморского побережья (после эвакуации добровольцев и сдачи Кубанской армии) Красная армия разместилась гарнизонами по станицам, а линия горных станиц вдоль Кавказских гор была занята кордонами, так как они знали, что в лесах скрывается много «контрреволюционеров» и «белых бандитов» (так называли они всех своих политических противников).

В апреле 1920 года части красных начали спешно уходить на Польский фронт, а из Центральной России в станицы понаехали коммунисты. Предревкомы начали заменяться по станицам прибывшими коммунистами, а секретарей (станичных писарей), вопреки их желанию, начали перемещать из одной станицы в другую. Новые предревкомы приступили к организации местной милиции, набирая в нее самый низменный элемент (пьяниц, конокрадов, местных коммунистов и всех бездомных босяков), и им удалось создать команды, готовые убивать всякого, даже своих родных, за деньги.

Офицеров, зарегистрировав, отправляли в Центральную Россию или на север, а многих расстреливали при отделах и на попутных станциях. У жителей все взято на учет (хлеб в зерне, кормовое зерно и сено, лошади, рогатый скот, свиньи, овцы, домашняя птица, пчелы и другое), и, определив норму расходов для каждого двора, на расходование остального наложили строжайший запрет. Население, привыкшее без контроля пользоваться собственным, просто взвыло. Некоторые осторожные и не верившие заверениям большевиков с самого начала все попрятали.

В станицах начинает процветать сыск, отбирают строевых лошадей, седла и обмундирование (оружие было сдано уже раньше). В конце апреля было приступлено к насильственным реквизициям хлеба, рогатого скота, и население сразу поняло, в какую тряску оно попало — начинаются проклятия, вздохи, сожаления по утраченной свободе. Милиция беспощадна: грабит, убивает, расстреливает, многих выдают местные бездомные.

В мае население начинает открыто возмущаться, по ночам убивать милиционеров-коммунистов и бежать под покров леса в горы. Станицы, не выполнившие разверсток, хлебных или рогатого скота, подвергались террору. Население, обманутое большевиками, готово восстать.

 

Подготовка к восстанию, жизнь в горах Карачая

Скрываясь по медвежьим углам Карачая, я зорко следил за поведением населения и большевиков. Еще в ауле Даут карачаевцы мне говорили: «Твоя нюжна разбивать таварищ большевик». Но, попрятав в горные трущобы свой скот, они не чувствовали на себе большевистской руки — большевики очень побаивались проникать в глубь гор.

Перебравшись в Верхнетебердинский аул, куда из станиц часто приезжали жители за лесом, я подробно знал от казаков происходящее в станицах. Побывав несколько раз в монастыре, я через монашек связался с казаками из различных станиц, ближайших к горам, а в глубь Кубанской области посылал письма с казаками, приезжавшими за лесом. Они прятали мои письма в сосновые стволы, просверливая в дереве гнезда буровами, — всех едущих с гор обыскивали.

В Верхнетебердинском ауле я познакомился с полковником Старицким, терским казаком. Он говорил о том, что надо начинать восстание, но сам ничего не предпринимал. Вначале, на его вопрос, что я думаю делать, я говорил, что намерен идти в Грузию, так как казаки еще не доросли для восстания, а он старался убедить меня остаться на Кубани.

Между тем распространялись слухи, что в лесах казаков «видимо-невидимо»: на Белом Ключе — две тысячи, в верховьях реки Кардоник — тысяча, реки Зеленчук — две тысячи, реки Лабы — пять тысяч и т. д. Беря слухам, можно было подумать, что под каждым кустом сидит казак с винтовкой. Этим слухам я не верил, так как знал численность мелких партий казаков, скрывающихся в лесах и время от времени нападающих на проезжавших комиссаров и разъезды красных.

Некоторые партии действительно вели борьбу, а многие просто занимались разбоем, грабя всех, кто попадался им под руку. Но казаки во всех этих (шайках) партиях были отборные в отношении храбрости и боеспособности. Это время на Кубани можно сравнить с «атаманщиной»: начальник одной партии ни в коем случае не хотел подчиняться другому, хотя и старшему, и более способному.

Связавшись письмами со многими станицами и получив ответы, я узнал о положении дел. Из всего было видно, что еще рано, но сами большевики помогли мне, объявив мобилизацию двум годам (призывным): подлежащие мобилизации казаки потекли в лес.

Покинув в конце мая Верхнетебердинский аул, я переселился в женский Преображенский монастырь, где, оставив жену и казака, с Баблой Кочкаровым выехал в район Белого Ключа — станицы Бекешевской. Проездив около девяти дней по лесам, нигде не встретил больших групп казаков, но отсюда связался со станицами Бекешевской, Беломечетской, Баталпашинской и Усть-Джегутинской. Настроение казаков неважное — все угнетены и терроризированы. Мелкие партии казаков, кто этого пожелал, посылаю в верховья реки Кардоник, где уже имелась группа в 40 человек, с которой я связался из монастыря.

Поездка оздоровила меня, ездили открыто, встретились даже с разъездом красных, которые просили наши документы. Мы заявили им, что командированы горской охраной разыскивать пропавший скот и зарегистрировать его для выполнения разверстки (документы, конечно, фальшивые). Поговорили немного и разъехались. Большие солшения у меня закрадываются относительно успешного набора казаков, но решаю бесповоротно начать дело.

Возвратившись в монастырь к 10 июня, с женой готовим воззвание и программы, и с этим еду с Кочкаровым в верховья реки Кардоник (Николинкин лес). Офицеры и казаки встретили меня радушно, мне было очень приятно увидеть некоторых моих бывших соратников, но порядка у них не было, не было даже старшего.

Дня за два до моего приезда сюда же прибыл взвод донцов, бежавших от Балахонова из города Пятигорска (35 человек). Офицеры и казаки жили в разных местах, я их собрал, объявил свое решение продолжать борьбу против большевиков и призвал их в ряды бойцов. Мое предложение принято криками «ура!». Назначив старшего, приказываю ему собрать все группы, находящиеся в районе реки и станицы Кардоникской, а также вызвать желающих из станицы. Рассылаю программы и воззвания.

На другой день выбрано место для бивака, построены шалаши и из станицы подвезено продовольствие. Набралось 98 человек (10 офицеров и 88 казаков), которых объединил в 1-й Хоперский полк. С этого же дня, 14 июня, выставляется наблюдение, в станице Кардоникской устанавливается постоянный пост и высылаются казаки в станицу Красногорскую и аул Хатажукаевский, дабы условиться с некоторыми жителями о предупреждении нас в случае появления противника. Рассылаю по лесам призыв офицерам и казакам вступить в ряды.

Заложив начало здесь, я выехал в монастырь, где у меня должно состояться свидание с влиятельными карачаевцами. В монастырь прибыл полковник Старицкий, предупрежденный мной за несколько дней до этого. Большевики из Баталпашинской подсылают в монастырь своего шпиона, бывшего белого офицера, которого мы открываем и расстреливаем.

В монастырь прибывают еще несколько офицеров-кубанцев, я эту группу (около 15 человек) подбираю и веду к себе на бивак, где остается старшим полковник Старицкий. Отдаю ему приказание, а сам с разъездом в 36 человек снова спускаюсь с гор вниз к станицам.

Во время моего последнего пребывания в монастыре ко мне на бивак прибывают остатки бургустанского терского отряда полковника Лиснюкова, прежде разбитого противником. Сам Лиснюков решил направиться через перевал Клухорский в Грузию, но я его уговариваю остаться у меня. Полковник с казаками остается, а некоторые офицеры под командой полковника Генштаба (фамилию не припомню), как я его ни уговаривал остаться, уходят в Грузию, и я, к сожалению, теряю офицера Генерального штаба.

Выбор начальника штаба затрудняется тем, что нет офицеров, подготовленных для этой службы, и я все пишу и делаю сам. Отряд полковника Лиснюкова получает наименование «Терский отряд» и располагается на бивак.

Спустившись с гор, я проезжаю станицы Кардоникскую и Зеленчукскую (в это время в станице Зеленчукской находился эскадрон 2-го советского конного полка, прибывший из станицы Исправной). Ко мне пристают малочисленные группы казаков. Население не верит глазам, радуется свободному моему движению, а красные, у которых около 150 человек, при моем появлении убегают.

Узнаю, что 2-й конный полк красных (34-й дивизии), находящийся в станице Исправной, на три четверти состоит из казаков — кубанцев и донцов, оставшихся на Черноморском побережье в период сдачи Кубанской армии. Высылаю разъезды из Зеленчукской собрать казаков в верховьях реки Большая Сторожевая. У меня была определеннная цель — проехать верховья реки Кефарь (у станицы Сторожевой) и притоки реки Большой Зеленчук, где, по имеющимся у меня сведениям, находились остатки офицеров 2-й Кубанской дивизии, которой я командовал до ранения.

На рассвете, подходя своим разъездом к станице Сторожевой, я столкнулся с разъездом красных, которые после короткой перестрелки бежали к станице Исправной. В Сторожевой я встретил казаков из упомянутого отряда, с которыми послал приказание о прибытии отряда в станицу.

Отряд прибыл в количестве 150 казаков Лабинского отдела, а старшими начальниками были есаул Поперека и есаул Ковалев. Есаул Ковалев — идеальный боевой офицер, авторитетный у казаков, беззаветно храбрый, нравственный, дисциплинированный. Есаул Поперека очень храбрый казак, но офицерского у него не было ничего: недисциплинированный, непокорный и какой-то «шалый», чтобы подчинить его своей воле, мне пришлось не раз прибегнуть к силе оружия.

Пробыв два дня в Сторожевой, где ко мне присоединилось еще немного казаков, я возвратился назад в Николинкин лес. Конечно, после такой открытой прогулки по станицам местные коммунисты и большевики бежали и в Баталпашинске забили тревогу; но спешно власти, видимо, ничего не могли предпринять против меня, так как воинские части у них были разбросаны по станицам. В это время большевики, кроме милиции, железнодорожной охраны и коммунистических местных команд, имели на Кубани всего 22-ю дивизию в районе Екатеринодара и 34-ю дивизию в Майкопском отделе и в Черноморской губернии (на охрану городов и берега моря).

Чувствуя слабость красных, я все-таки не мог вступать с ними в открытую борьбу, так как сам был слишком слаб, но продолжал формирование своего отряда. Администрация отдела как-то притихла, повела агитацию против меня и допустила оплошность, оповестив в своих газетах, что «банда Фостикова» разбита «верными долгу» бойцами. Население, видевшее меня в станицах, всюду говорило о лжи большевиков.

 

Организация отряда и первые походы

18 июня, прибыв к себе на бивак, я принимаюсь за организацию частей:

• казаков Баталпашинского отдела свожу в одну часть и называю — 1-й Хоперский полк (135 человек с пятью пулеметами);

• казаков Лабинского отдела — в 1-й Лабинский полк (150 человек с двумя пулеметами);

• формирую отдельный Терский отряд (95 человек) — все эти части конные;

• всех пеших свожу в 6-й Кубанский пластунский батальон (48 человек).

Всего в составе частей набралось 428 человек и до 50 офицеров. Спешно организую тыл в поселке Хасаут-Греческий, где открываю лазарет.

Сформированные мною кадры частей дали первый отряд, который называю «Армия возрождения России» (название очень громкое, но для противника меткое). Конечно, организовываю штаб с отделениями: оперативным, административным и политическим. За неимением офицера Генштаба, беру на должность начальника штаба полковника Туполева, которого раньше не знал как следует, а лишь по словам других. В этом выборе сделал свою первую ошибку, так как в полковнике Туполеве я не нашел помощника — это был писарь и, как потом выяснилось, совершенно безавторитетный человек. Заведующим административно-политическим отделом я наметил полковника Проскурина, отличного офицера и работника.

Командирами полков назначены: 1-го Лабинского — есаул Ковалев, 1-го Хоперского — есаул Ларионов, храбрый, отличный офицер, 6-го батальона — есаул Балуев, достойный командир пехотной части, но очень строгий и резкий. Командиром конной бригады (1-й Лабинский и 1-й Хоперский полки) назначаю полковника Старицкого, он же и мой помощник.

С первых же шагов стало заметно отсутствие кадровых офицеров (на Кубани многие из них были арестованы, а те, кто оставался, скрывались). Вначале у меня было всего четыре кадровых офицера. Но усилием всех нас, чинов кадра, работа все же продвигалась вперед. Высылка разъездов, сторожевое охранение были налажены. По станицам шли приказы, призывы и наши программы борьбы против большевиков. Особенной нужды в политической программе не было (так это мне казалось), так как народ на Кубани жаждал освобождения от коммуны и большевиков. Борьба была провозглашена за изгнание большевиков-коммунистов, за твердую власть на местах, прекращение насилия, грабежей, охрану религии и Учредительное собрание как результат нашей борьбы.

Население к моему начинанию сначала отнеслось недоверчиво — живой силы у меня было слишком мало, особенно в начале восстания, но продовольствие моим сборщикам давали охотно, а зачастую станицы сами высылали необходимое для жизни.

Надо заметить, что горные станицы не испытывали всего гнета большевиков, так как охранялись присутствием небольших групп в лесах. Большевики это учитывали и, чтобы не у. еличивать «лагерь зеленых», относились к населению горной полосы предупредительно: особых реквизиций не производили, а когда объявляли реквизиции рогатого скота, которым население было богато, люди этой полосы были под моей защитой.

Большевики между тем начали засылать своих шпионов в мой район, но они вылавливались и предавались нашему суду. Население не горной полосы Кубани не могло пройти ко мне легко, и прорывались лишь отдельные бойцы. Скажем, в станице Кардоникской жители в массе относилось ко мне отлично, но в боевые части шли немногие, говоря, что, мол, когда начнется борьба, то «мы выйдем к вам». Поэтому мне приходилось готовить население через офицеров — жителей этой или иной станицы. Работа была поручена начальнику гарнизона станицы Кардоникской, войсковому старшине Маслову, и коменданту станицы, хорунжему Нагубному. Действительно, в последующих событиях население станицы меня не обмануло.

В конце июня 1920 года я установил связь с отрядом войскового старшины Князева, действующего в районе станицы Надежной (90 человек), и есаула Лычева у станицы Ахметовской (100 человек). Были посланы мелкие разъезды в горы Майкопского отдела, но они нашли там лишь небольшие группы по 10–15 казаков, которые из районов своих станиц уходить не хотели.

Большевики забили тревогу, их разъезды после коротких перестрелок убегали, распространился слух, что у меня собрано 8–12 тысяч казаков, всюду мои силы преувеличивали и распространяли сказки о моих зеленых казаках. В горы большевики ехать боялись, и горный район (станицы Кардоникская, Зеленчукская, Сторожевая и Преградная) был фактически под моей властью. В станицах были выбраны атаманы и назначены мной коменданты.

Единственным притоном коммунистов был Тебердинский курорт, где они свили себе прочное гнездо под видом курортных лечебных заведений. Для ликвидации Тебердинского гнезда 29 июня мной была выслана сотня 1-го Лабинского полка под командой сотника Бара (не казак, но служил в Астраханских казачьих частях). Сотня в составе 85 человек выступила с приказанием пройти горной тропой к курорту, ночью окружить коммунистические общежития, арестовать всех и, забрав имущество, деньги и продовольствие, возвратиться по реке Теберде до селения Георгиевско-Осетинского, откуда напрямую горной дорогой прибыть на бивак.

Но первый блин вышел комом, главным образом потому, что офицеры после жизни в лесах отдельными группами, видимо, отвыкли выполнять точно приказания, да и я, назначая для исполнения заданий офицера, не знал его хорошо. Было же исполнено следующее: сотник Бар, выведя сотню с бивака по горной тропе, спустился раньше времени в Тебердинское ущелье, а именно у Верхнетебердинского аула, откуда по шоссе дошел до курорта (15 верст), так что некоторые коммунисты, узнав о приближении казаков, бежали. К сотне по дороге пристало много карачаевских «шакалов» — грабителей, и поэтому при захвате общежитий произошел грабеж и убийство ими всех большевиков, деньги были разграблены, были взяты запасы сахара, чая, муки, медикаментов, белья и прочего.

На обратном пути сотник Бар дошел до осетинского селения, где все перепились аракой (водкой собственного изготовления у горцев), и не свернул в горы, а прошел прямо в станицу Кардоникскую, где спьяну и заночевал. На рассвете на станицу было произведено нападение милиции Баталпашинского отдела, сотня была захвачена врасплох, и хотя потом оправилась и прогнала милицию, но морально пострадала и потеряла 15 человек убитыми. Начало плохое, подрывающее наш авторитет и доверие у населения, которое потребовало от меня энергичных и строгих мер.

По прибытии сотни на бивак весь отряд по случаю дождей я перевел в покинутое жителями селение Лысогорка (жители — иногородние, присоединившиеся в 1918 году к большевикам, а при очищении Кубани от красных в 1919-м ушли с ними). В этот же день, 2 июля, ко мне прибыл хорунжий Маслюк и офицер для связи с войсковым старшиной Князевым. Хорунжий Маслюк прибыл с несколькими бойцами из состава передавшихся казаков советского конного полка на нашу сторону (240 человек).

Дело было так. В станице Исправной стоял 2-й советский конный полк отдельной бригады 34-й пехотной дивизии. Состоял он исключительно из казаков, сдавшихся на Черноморском побережье, и управлялся 40–45 коммунистами. Этот полк имел задачу: разведка в горных станицах и лесах и вылавливание зеленых. Казаки полка имели связь с зелеными казаками, одиночным порядком убегали в лес, а уже при мне из сдавшегося разъезда был послан урядник, с целью уговорить полк перейти к нам.

На положении рядовых в полку было и несколько белых офицеров (хорунжий в их числе), которые, узнав, что я уже начал восстание, условились с казаками о сдаче. Ночью, перебив нескольких коммунистов, в том числе политкома, забрали четыре пулемета и присоединились к войсковому старшине Князеву, как находящемуся ближе к ним.

Этой изменой большевикам был нанесен удар, и они начинают усиливать террор в отношении казаков. Зеленых же этот переход подбодрил. Через офицера связи был выслан Князеву приказ о подчинении мне и переименовании отряда во 2-й Лабинский полк, с назначением его командиром полка.

По устройстве на Лысогорке было созвано общее офицерское собрание. На нем я ознакомил всех с моими взглядами на приемы борьбы с большевиками, на вопросы пьянства, грабежа населения, насилия и что успеху в борьбе и агитации среди населения может помочь лишь присутствие в наших частях и у офицеров полного согласия с таковыми взглядами. Было написано постановление, которое подписали все офицеры, а потом и каждый офицер, вновь прибывающий, расписывался на постановлении.

В нем перечислялись преступления, за которые офицер подвергался смертной казни. Преступления эти следующие: побег с позиции, побег из отряда, неподчинение приказам, грабеж, пьянство, насилие и оскорбление религии. Затем на втором собрании я предложил казакам самим выработать для себя меры наказания, ознакомив их с содержанием постановления офицеров.

Мое предложение было встречено криками «ура!», казаки постановили:

• казнь за все перечисленные преступления, кроме пьянства;

• за пьянство — в первый раз 25 плетей, в другой 75 плетей, а в третий — смертная казнь.

Местное население с обоими постановлениями было ознакомлено (нарочно). Приказом же было отдано запрещение выделки араки, прекращения грабежей, насилий и мести, помощи большевикам, какая бы она ни была. Виновные из населения в неисполнении постановлений были наказаны, а несколько расстреляны (позднее). Части переродились и походили на воинские части мирного времени, а местное население пошло мне навстречу, и в станицах, которые занимал впоследствии, прекратилось пьянство, самодельная выделка водки, а грабежи, воровство и насилие совершенно исчезли.

3 июля от разъезда, высланного на Красногорскую, получено донесение, что станица занята пешими и конницей красных (два полка), прибывшими из Баталпашинска, и что передовые части их выдвинулись в направление на Кардоникскую и сбили наш ночной разъезд. К ночи этого же дня разъезд усиливается, и ему дается приказание: в случае движения противника отходить через Кардоникскую по дороге на Лысогорку; закрепляясь на каждом рубеже, заставить противника развернуться и через час прислать донесение на мое имя.

Ночь прошла тревожно, надо было решить — принять бой или нет. Вступив в открытый бой с красными, надо было разбить их во что бы то ни стало, так как это будет первый бой, а победа красных сулила бы мне полный провал начатого святого дела. Решаюсь принять бой и вырабатываю план действий.

На рассвете получаю донесение, что красные перешли в наступление и гонят мою передовую полусотню. Трогаясь в путь по хребту на Кардоникскую, успеваю вовремя. Красные с хребта разделились на две группы: первая небольшая, приблизительно около полутора эскадронов, преследует по хребту несколько казаков, оторвавшихся от полусотни, а вторая большая, около 800 человек, преследуя мою полусотню, заняла станицу. Из станицы бегут в разные стороны казаки, и партия их (от 30 до 40 человек), верхом отстреливаясь, направляется через реку Хасаут к хребту у реки Маруха. Их преследует эскадрон красных, а главная масса бросается за моей полусотней.

Через час после прибытия моих конных частей мокрые от пота прибежали пластуны, с которыми я редкой цепью занимаю позицию у хребта, передав им все четыре пулемета. Конные части выстраиваю развернутым фронтом с резервом в полусотню в изгибе дороги и даю по одному взводу на фланги позиции.

Отступающей полусотне, с присоединившимися к ней казаками станицы, даю приказ упорно задерживать противника и дать нам время организовать оборону пути и хребта вблизи кургана. Через короткое время на кургане появляется большой красный значок и красные, спешенными и конными частями, переходят в наступление на мою позицию. Даю приказ пластунам вести редкий огонь, ибо патронов от 50 до 80 на человека. Противник стремительно идет вперед, пластуны усиливают огонь, но красные, густой цепью заняв хребет, начинают спускаться и подходят к пластунам на 500–700 шагов; начинается усиленная перестрелка на флангах. В моей коннице всего 180 человек.

Думаю: «Если за правое дело я дерусь — то красных разобьем, а нет — умрем все в атаке». Становлюсь перед строем, снимаю папаху, казаки, как один, следуют моему примеру, осеняют себя крестом. Пластуны открывают максимальный огонь, а я во главе конницы с криками «ура!» бросаюсь в атаку. Конные фланги делают так же, пластуны, оставшись позади, бросаются вперед.

Красные обомлели, не ожидая вообще отпора, начинается сплошная рубка противника, он в панике бежит, «товарищи» бросают все, вплоть до верхней одежды. До самой Кардоникской продолжается преследование врага с рубкой, в самой станице оставшиеся казаки, видя бегство красных, открывают стрельбу по бегущим. Противник совершенно теряет голову и в панике бежит на станицу Красногорскую. Преследовать дальше посылаю одну сотню, которая гонит их до самой Красногорской и возвращается. Противник разгромлен, несмотря на его многочисленность, взято 10 пулеметов, 300 винтовок, около 200 лошадей, много патронов. Потери в живой силе: у красных убито свыше ста человек, у меня (Бог помог нам!) всего пять человек ранеными, ни одного убитого.

Казаки в частях и жители ликуют, наш престиж поднимается. Бой закончился к 14 часам, а уже к вечеру слух о нашей победе распространился далеко в глубь Кубани, за 90–100 верст знали (как нам позже говорили) о разгроме красных. Этот бой, кроме морального подъема частей, признания жителей, дал мне новых бойцов-казаков кардоничан, которые, приняв в этом бою активное участие, не могли больше оставаться в станице. С этого дня в станице Кардоникской формируется сотня конницы в 150 шашек и сотня пластунов в 200 человек. Части устали, и я решаюсь в первый раз ночевать в станице.

4 июля ко мне под вечер явился казак Попов из станицы Удобной, прибывший через перевал из Сухума (Грузия), и доложил мне, что в Сухуме имеется представитель Кубанского правительства, находившегося в Крыму, полковник Налетов, который имеет связь с правительством и генералом Врангелем.

Получив такие сведения, я ночью же написал донесение Кубанскому атаману и генералу Врангелю о начале моей работы, о положении на Кубани и просил спешно, насколько возможно, прислать оружие, патроны и медикаменты. Кроме того, командировать ко мне представителей от Кубанского правительства и главнокомандующего, дабы ориентировать меня в обстановке, так как о происходящем в Крыму я ничего официально не знал.

С начала моего ухода в горы (прошло уже почти четыре месяца) я питался лишь слухами и известиями из большевистских газет, доходящих до передовых частей отряда. Донесение это было послано с поручиком Дибижевым (грек, житель аула Хасаут-Греческого).

5 июля части, пополнив свои ряды казаками станицы Кардоникской, перешли на бивак в Лысогорку, куда под вечер прибыл ко мне нарочный из Хасаут-Греческого и привез с собой мою родную сестру Александру Архиповну Орлову, чей муж-офицер был убит большевиками в 1918 году. (Перед моим отъездом из Армавира я перевез свою мать и сестру с шестью детьми в станицу Лабинскую, где их никто не знал, но из Лабинской, по занятии ее большевиками, семье пришлось переехать в Баталпашинск, где осталась жить моя сестра, а мать прибыла в родную станицу Кардоникскую.)

При свидании с сестрой я узнаю следующее: как только большевикам стало известно о моей работе в горах, был произведен обыск у всех моих родственников в Баталпашинской, у сестры нашли мою карточку и ее с детьми и некоторых родственников арестовали. Сестру ко мне прислали (оставив детей под арестом) уговорить меня прекратить восстание, после чего мне предлагалось уехать, куда я хочу, и даже предлагалось перейти на их сторону.

Сестра, зная абсурдность предложения моих врагов, была уверена, что я не пойду на соглашение, но под угрозой принуждена была ехать. Узнав мое твердое решение продолжать борьбу, благословила меня и спешно уехала.

Просьбе остаться у меня уступить не могла, так как ее дети были заложниками, и просила не беспокоиться за нее — она была уверена, что большевики не позволят насилия в отношении к ней. Зная проклятых, я не ожидал ничего хорошего, но помочь ей был не в силах, так как, дав клятву своим подчиненным продолжать борьбу, не мог изменить. Моя совесть, офицерская честь и долг требовали от меня продолжать начатую работу. Сестра уехала — я чувствовал себя ее предателем.

Генерал М. Л. Фостиков. Стара Пазова (Хорватия), 1943 г.

Атака казаков на турецкую батарею. Кавказский фронт Великой воины. Рис. А. Панина

Походный Атаман Казачьих войск Великий князь Борис Владимирович с генералом Баратовым (слева от него, в белой папахе) на джигитовке 1-й Георгиевской сотни 1-го Уманского полка ККВ. За ними подъесаул Фостиков (и светло-серой папахе). Правее Великого Князя — начальник штаба Походного Атамана генерал Богаевский (в шинели). Персидский фронт, ноябрь 1916 г.

 Хорунжий В. М. Сазонов (ст. Новотроицкой Лабинского отдела ККВ) — ординарец штаба генерала Фостикова в походе на Царицын. 1919 г.

 Подхорунжие и вахмистры ст. Кармалиновской Лабинского отдела ККВ, прошедшие с генералом Фостиковым Гражданскую войну. Слева направо: Ефим Мартов, Василий Донсков, Иван Брежнев, Игнат Брежнев. Вранье (Сербия), 1921 г.

Казак Л.-Гв. Кубанских сотен. Сербия, 20-е годы

ГРАЖДАНЕ Кубани, Дона, Терека и Ставропольской губернии

Седые горы Кавказа приютили десятки тысяч честных сынов РОДИНЫ, создавших собою крепкую духом и любовью к Родине «АРМИЮ ВОЗРОЖДЕНИЯ РОССИИ». Цель армии уничтожить коммунизм и водворить на РУСИ строгий народный порядок через УЧРЕДИТЕЛЬНОЕ НАРОДНОЕ СОБРАНИЕ.

Народная армия начала свои работы на западном и юго-западном фронтах и в средних губерниях России. Под ее натиском стонет жидовский приспешник коммунистов, он зовет себе на помощь Кубанскую молодежь; приказно мобилизуя ее, он влечет ее на верную гибель.

Дорогие Кубанцы, не давайте своих сынов в красную армию, ибо их там ожидает сырая могила, шлите их иод покровом леса в ряды НАРОДНОЙ АРМИИ. Наш долг, наша святая обязанность поднять могучую руку честного гражданина, пока она не связана цепями коммунистическаго рабства, и освободить Родную КУБАНЬ от жидопскаго ига — коммуны. Мы призываем тех, кому ужасны субботники, кому страшно новое крепостное право — работа на коммунистов, кому страшна голодная смерть.

Все на защиту. Время не ждет. Проклятый коммунист слаб иод ударом НАРОДНОЙ АРМИИ, он чувствует гибель и, огрызываясь в свои предсмертные часы, градом посыпет ужасные беды на вольную голову КУБАНЦА, ДОНЦА и ТЕРЦА. Спешите в родные торы. Все задело. Пора.

Избранный народом. Командующий НАРОДНОЙ АРМИЕЙ, Генерал-Майор [подпись М. Фостикова].

Анапа 1920 г.

Баталпашинский и Лабинский отделы ККВ — территория боевых действий «Армии возрождения России» генерала Фостикова. 1920 г.

Образцы погон в частях «Армии возрождения России» генерала Фостикова. 13/26 августа 1920 г. (РГВА. Ф. 192, он. 3, д. 1475, л. 18).

Слева направо.

1 ряд: первые два — хоперцы, сотник и приштый (поле белое, выпушка, просвет и нашивки красные, звездочки серебряные, шифровка черпая); третий и четвертый — лабинцы, хорунжий и мл. урядник (поле белое, выпушка, просвет и нашивки черные, звездочки серебряные, шифровка у хорунжего серебряная, у мл. урядника черпая).

2 ряд: первый — стрелки (поле черное, выпушка красная, шифровка желтая): второй — пластуны (поле черное, выпушка белая, шифровка желтая); третий и четвертый — артиллеристы (поле зеленое, выпушка, просвет и нашивки белые, звездочки серебряные, пушки черные).

3 ряд: первый конвой (жгут белый с черным); второй — штабы отделов и учреждений (поле белое, выпушка и просвет черные); третий штаб армии (поле белое, выпушка черная, просветы зеленые); четвертый — штаб дивизии (поле зеленое, выпушка и просветы красные, звездочки серебряные).

Описание погон выполнено составителем.

Посадка на морские суда и отправка в Крым частей армии генерала Фостикова, октябрь 1920 г. (РГВА. Ф. 192, оп. 3, д. 1438, л. 3)

Конвой командира Сводного Кубанского корпуса генерала Фостикова (в центре). Остров Лемнос, 12 декабря 1920 г.

«Старому соратнику Генерал-Лейтенанту Фостикову на добрую память. Ген. Врангель. 19 февраля 1921 г.» (надпись на фотографии)

Кубанский Войсковой Атаман генерал В. Г. Науменко и генерал М. Л. Фостиков. Остров Лемнос, 27 марта 1921 г.

Генерал-лейтенант М. Л. Фостиков. Вранье (Сербия), 1921 г.

Прибытие частей Сводного Кубанского корпуса в г. Вранье (Сербия). 1 июня 1921 г.

Смотр казачьим частям. Вранье (Сербия), июнь 1921 г.

Военная и гражданская администрация с командиром корпуса генералом Фостиковым. Вранье (Сербия), июнь 1921 г.