На грани

Френч Никки

Часть 3

Надя

 

 

Глава 1

Я спешила. Вообще-то можно было и не торопиться. Но мне казалось, если я буду создавать видимость спешки, то заставлю себя заняться делом. А когда пойму, что ошиблась, будет уже поздно. Жизнь вернется в привычную колею.

Под кроватью я нашла старую ситцевую юбку и надела ее с черной футболкой навыпуск, чтобы прикрыть пятно от шоколада. Наверное, какой-то малыш врезался в меня с недоеденным «Марсом». Я подошла к зеркалу. Прическа смахивала на пчелиный рой из мультика, щека была измазана помадой.

Кофе. Вот с чего надо начать. Нашла чашку, вымыла ее в ванной, там же наполнила чайник. В кухонной раковине громоздится гора грязной посуды. Разберусь с налогами — тогда и вымою. Еще одна удачная мысль. Начну с этой антисанитарной горы зловонных кастрюль и тарелок, а потом подтолкну себя к новым подвигам.

Кофе я выпила за письменным столом, с остатком шоколадной плитки. Пора переходить на полезные для здоровья завтраки — мюсли и свежие фрукты. Четыре порции овощей и шесть порций фруктов в день. Так положено. Но ведь шоколад делают из бобов — значит, это тоже овощ?

Поскорее бы со всем покончить! Последнее напоминание из Управления налоговых сборов лежит на клавиатуре компьютера. Его прислали еще несколько недель назад, но я сунула его в ящик вместе с остальной почтой и напрочь о ней забыла. Макс часто повторял, что мне пора к психоаналитику: отвращение к почте — это явная фобия. Иногда неоткрытые конверты валялись у меня в ящике месяцами. Не знаю почему. Зато знаю, что сама напрашиваюсь на неприятности. Мне не хочется вскрывать не только конверты со счетами или напоминаниями из библиотеки: подолгу ждут своего часа чеки, письма от друзей, предложения работы, которые пришлись бы очень кстати. Потом, говорю я себе. Еще успеется. Когда переполнится ящик.

И вот тянуть дальше некуда. Я смахнула со стула пакет с печеньем и соломенную шляпу, села, включила компьютер и уставилась на оживший зеленый экран. Щелкнула мышкой по иконке «Бюджет», потом выбрала файл «Расходы». Все шло как по маслу. Лучше некуда. Я проработала целый час. Перерыла весь стол, заглянула под него, во все щели и углы. Вскрыла все конверты. Собрала давнишние счета и квитанции. В конце туннеля забрезжил свет. Плоды своих трудов я решила на всякий случай распечатать. И тут на экране возникло окошко: «Неизвестная ошибка 18». Ну и что это значит? Я попробовала убрать окошко, но курсор не двигался. На экране все застыло. Я заколотила по клавишам, надеясь вывести компьютер из неожиданного столбняка. Не подействовало. Что дальше? Что мне теперь делать? Моя жизнь, моя новая, упорядоченная жизнь совсем рядом, на экране, а я не могу до нее добраться. Обхватив голову руками, я выругалась и заскулила. Грохнула кулаком по монитору. Потом льстиво погладила его.

— Ну пожалуйста! — попросила я. — Заработай!

Надо бы заглянуть в инструкцию, но инструкции у меня нет. Компьютер мне достался от кого-то из друзей Макса. Вдруг я вспомнила рекламку, которую видела на прошлой неделе. Что-то вроде «Решаем проблемы с компьютером!». Помню, я тогда только засмеялась и куда-то запихнула листок. Интересно, куда? Я выдвинула верхний ящик стола. Так... тампоны, жвачка, шариковые ручки, скотч, оберточная бумага, дорожный набор для скрэббла, пачка фотографий. Вывернула сумочку: куча мелочи, комок бумажных платков, старый ключ, колода карт, пара стеклянных шариков, одна серьга, несколько круглых резиночек, помада, маленький мячик и несколько колпачков от шариковых ручек. Я обыскала бумажник, разворошила кредитки, счета, иностранные купюры. Нашла моментальный снимок Макса. Выкинула, реклама как сквозь землю провалилась.

Под подушками дивана — нет, в надтреснутом чайнике, где я храню всякую мелочь, — тоже, в шкатулке с драгоценностями — нет, на кухонном столе — только посуда. Наверное, заложила в книгу. В спальне я перелистала все книги, которые читала в последнее время. Нашла засушенный листок клевера в «Джен Эйр» и рекламу доставки пиццы в путеводителе по Амстердаму.

Может, ту листовку я презрительно пихнула в карман? Что на мне в тот день было надето? Я принялась рыться в шкафу, среди жакетов, брюк, шортов, перетряхнула все шмотки, валяющиеся на полу в спальне и ванной, нырнула на дно бельевой корзины. Искомая листовка нашлась в замшевом ботинке под креслом. Наверное, завалилась туда, когда я вытряхнула ее из кармана. Расправив смятую бумажонку, я прочла крупные буквы: «Проблемы с компьютером? Звоните, и я их устраню». Внизу, помельче — телефонный номер, который я сразу и набрала.

— Алло!

— Это вы решаете проблемы с компьютером?

— Да.

Голос молодой, дружелюбный, в высшей степени интеллигентный.

— Слава Богу! У меня машина зависла. А там все! Вся моя жизнь!

— Где вы живете?

Я воспрянула духом. Прекрасно! А я уже думала, придется тащить компьютер через весь Лондон.

— В Кэмдене. У самой станции метро.

— Вечер вас устроит?

— А можно прямо сейчас? Пожалуйста! Поверьте, у меня очень срочное дело!

Он рассмеялся. Смех тоже был приятным, мальчишеским. Ободряющим. Как у опытного врача.

— Сейчас подумаю... Днем вы будете дома?

— Как обычно. Значит, приедете? — И я быстро продиктовала свой адрес и телефон, пока он не передумал. И добавила: — Кстати, у меня в квартире свалка. — Я огляделась. — Честное слово! А меня зовут Надя. Надя Блейк.

— До встречи.

 

Глава 2

Меньше чем через полчаса он постучал в дверь. Все складывалось как нельзя лучше. Компьютерный врач походил на тех мастеров, которых так ценил папа, — давно вымерших фонарщиков и трубочистов. Людей, которые всегда готовы приехать и что-нибудь починить. Мало того, мой спаситель был молод. И не принадлежал к ремонтникам средних лет, в форме, которые зовут клиенток «мадам», первым делом составляют смету, приезжают в фургонах с названием компании на боку и в конце концов выписывают такой счет, что сразу понимаешь: замена унитаза обошлась бы дешевле починки бачка.

А этот мастер принадлежал к моему поколению. Пожалуй, был даже моложе меня. Высокий, в кроссовках, серых брюках, футболке и поношенной куртке, неожиданной в нынешнюю тропическую жару. Бледное лицо, длинные темные волосы. Приятная внешность и хорошо подвешенный язык — в отличие от большинства современных технарей.

— Привет. — Он протянул руку. — Я Моррис Бернсайд, компьютерщик.

— Глазам не верю! — отозвалась я. — Фантастика! А я Надя.

Я провела его в квартиру.

— Грабители орудовали? — спросил он, оглядевшись.

— Нет, я же объяснила: здесь у меня свалка. Но я уже запланировала уборку.

— Да нет, я пошутил. У вас неплохо. Особенно эти двери прямо в сад.

— Сад тоже запущен. И тоже в списке дел. Но после квартиры.

— А где больной?

— Вот здесь. — Злополучная машина стояла у меня в спальне. Удобнее всего было работать, сидя на постели. — Хотите чаю?

— Лучше кофе. С молоком и без сахара.

Но я медлила, желая услышать диагноз. Почему-то мне было немного неловко, словно я обратилась к врачу по какому-то ничтожному поводу. Если дело обстоит серьезно, можно гордиться собой: еще бы, предложила врачу нечто достойное внимания. А если выяснится, что все в порядке и скоро пройдет само, будет стыдно. С одной стороны, мне хотелось иметь здоровый компьютер, а с другой — услышать, что технарь Моррис притащился сюда не зря. Но Моррис молчал.

Он снял куртку и бросил ее на кровать. Я ожидала увидеть тощие жилистые руки и удивилась выпуклым мышцам и широкой груди. Этот человек не пренебрегал физическим трудом. Со своими пятью футами и модной худобой рядом с Моррисом я выглядела заморышем.

— "Друг из космоса", — прочла я.

— Что? — Он сообразил, в чем дело, и улыбнулся: — Вы про футболку? Не знаю, кто выдумывает эти надписи. Наверное, какой-нибудь свихнувшийся японский компьютер.

— Видите? Машина висит, — напомнила о деле я. — Обычно она реагирует на мышку и клавиатуру, а сегодня я колотила по ним изо всех сил — и никакого эффекта. — Он присел на постель и уставился на экран. — И написано про какую-то ошибку восемнадцать, если это вам что-нибудь говорит. Может, надо было просто выдернуть шнур из розетки, а потом снова включить? А если бы стало хуже?

Моррис положил левую руку на клавиатуру, нажал несколько клавиш, а потом еще одну. Экран погас, компьютер начал перезагружаться.

— Что это было? — спросила я.

Моррис поднялся и взял куртку.

— Если повторится то же самое, нажмите одновременно вот эти клавиши. Если не подействует, нажмите вот эту кнопочку сзади. — Он наклонился над компьютером, заглянул в какую-то дыру и выдул оттуда пыль. — Лучше всего спичкой. Обычно это помогает. Ну а если не поможет — выдергивайте шнур.

— Извините, — расстроилась я. — В компьютерах я полный профан. Но я запишусь на курсы...

— Не стоит, — перебил он. — Женщинам незачем разбираться в технике. Для этого есть мужчины.

Мне не терпелось включить принтер и взяться за дело, но сразу выставить мастера за дверь было неудобно.

— Сейчас сварю вам кофе, — пообещала я. — Если найду.

— Можно зайти в ванную?

— Да, сюда. Извините за беспорядок.

* * *

— Сколько я вам должна? — спросила я.

— Нисколько, — отмахнулся Моррис. — За такие пустяки я денег не беру.

— Ну и напрасно. За выезд к клиенту вам полагается плата.

Он улыбнулся:

— Кофе вполне достаточно.

— Чем же вы зарабатываете на жизнь? Или вы новый Махатма?

— Нет, я еще пишу программы, подрабатываю в школьных компьютерных клубах. Сочетаю приятное с полезным. — Он сделал паузу. — А чем занимаетесь вы?

У меня всегда сердце уходит в пятки, когда приходится отвечать на такие вопросы.

— Работой или карьерой мое занятие не назовешь. Сейчас я — что-то вроде аниматора. На детских праздниках.

— Правда?

— Ага. Мы с Заком — это мой напарник — приезжаем на праздники, показываем фокусы, даем детишкам погладить живого тушканчика, делаем фигурки из длинных воздушных шариков, устраиваем кукольные представления...

— Потрясающе, — сказал Моррис.

— Не квантовая физика, конечно, но хоть какое-то занятие. Вот и приходится вести всю бухгалтерию, и так далее и тому подобное. Знаете, Моррис, мне очень неудобно, что так все вышло. Я не ожидала, что вы посочувствуете бедной неумехе и примчитесь сразу.

— А почему вам не помог ваш парень?

— С чего вы взяли, что у меня есть парень? — с лукавой усмешкой спросила я.

Моррис покраснел.

— Ничего такого я не имел в виду, — забормотал он. — Просто увидел в ванной пену для бритья... Вторую зубную щетку и все такое...

— А, вот вы о чем! Макс забыл — мы с ним расстались пару недель назад. Затею уборку, тогда и выкину все сразу.

— Извините.

Я поспешила поменять тему.

— Значит, с компьютером все в порядке, — деловито продолжала я, допивая кофе.

— Сколько ему? Года три?

— Понятия не имею. Это машина знакомого друзей.

— На таком старье работать невозможно. Тормозит по-страшному, — продолжал Моррис, поглядывая на мой компьютер прищуренными глазами. — Вам бы добавить памяти. Разогнать хомяков. Это еще куда ни шло.

— Как вы сказали? Разогнать хомяков? Зачем?

Он усмехнулся:

— Это жаргон. Прошу прощения.

— В детстве у меня был хомяк. Ужасно неуклюжий.

— Я просто хотел сказать, что ваша техника — прямо какой-то памятник каменного века.

— Правда?

— Всего за тысячу сейчас можно купить нормальную мощную машину. Выходить в сеть. Завести свой сайт. Поставить бухгалтерскую программу. Если хотите, могу помочь. Вы же видели — в железе я кое-что смыслю.

От перспектив у меня закружилась голова.

— С вашей стороны это чрезвычайно любезно, Моррис, но вы меня, кажется, с кем-то спутали. Деловой женщины из меня не выйдет.

— Ошибаетесь, Надя. С хорошим компьютером это очень просто. Вы будете себе хозяйкой...

— Стоп! — решительно перебила я. — Супермашина мне не нужна — наоборот, лучше что-нибудь попроще. И сайт мне ни к чему. Мне бы сначала белье погладить.

Моррис расстроился. Он отставил на стол кружку.

— Если передумаете, — заключил он, — позвоните мне.

— Непременно.

— Знаете, мы могли бы как-нибудь встретиться... выпить...

В дверь позвонили. Зак. Слава Богу! 79 процентов мужчин, едва познакомившись со мной, зовут меня на свидание. Никакой робости я им не внушаю. Я пристально посмотрела на Морриса. Райские трубы и скрипки не прозвучали. Не тот.

— Это мой напарник, — объяснила я. — Мы страшно спешим. И... — Я многозначительно помолчала. — Пожалуй, встретиться пока не получится. Я... еще не готова. Извините.

— Ничего. — Моррис старательно прятал глаза. — Я все понимаю.

Очень мило. Он последовал за мной к двери. Я представила его Заку.

— Этот человек, — сказала я, — чинит компьютеры бесплатно.

— Правда? — заинтересовался Зак. — Мой вечно что-нибудь да выкинет. Может, посмотрите его?

— Извините, предложение было только одно, — отозвался Моррис. — И больше не предвидится.

— Опять не повезло, — приуныл Зак.

Моррис вежливо кивнул мне и ушел.

* * *

Я нашел ее. Мою идеальную третью. Она мала ростом, как остальные, но сильна и энергична. Прямо светится изнутри. Кожа как мед, блестящие каштановые волосы спутаны, зеленовато-карие глаза оттенка грецкого ореха, медные веснушки на носу и щеках. Осенние краски. Твердо очерченный подбородок. Белые зубы. Улыбчивая, часто смеется, слегка запрокидывая голову, жестикулирует. Не из робких, с собой в ладу. Как кошка у огня. Кожа теплая даже на вид. Ладонь была горячая и сухая. Едва я увидел ее, как понял: она создана для меня. Мой экзамен. Моя любовь. Надя.

 

Глава 3

— Надо придумать новый фокус. — Зак нахмурился, потягивая розовый пенистый молочный коктейль. — Или еще что-нибудь.

— Зачем?

— А вдруг работа подвернется?

У меня в арсенале два фокуса (три, если считать и волшебную палочку, которая складывается в несколько раз, стоит нажать потайную кнопку, — малышня не старше четырех лет от него в восторге). Для первого нужен белый шелковый шарф и пустой пакет. Дети знают, что он пуст, потому что я даю им пошарить внутри пухлыми ручонками. Потом я кладу шарф в пакет, считаю до трех, вытаскиваю, а он оказывается розовато-лиловым. Второй фокус — исчезающие мячики. Это простейшие фокусы. Азы ремесла. Примитив. Но за годы я отточила их. Главное — заставить зрителей смотреть не в ту сторону. А когда они ахнут, удержаться и не повторить фокус. И никому, даже самым любопытным родителям, не объяснять, как это делается. Однажды я объяснила Максу. Сначала показала, как исчезают мячики, и он изумился. И заинтересовался. «Как-как? Как ты это делаешь?» Он так допытывался, что я не выдержала, показала ему, в чем секрет, и увидела, как у него разочарованно вытянулось лицо. И это все? А чего он ждал? Пришлось прикрикнуть на него, напомнить, что это всего-навсего трюк.

Еще я умею жонглировать. Правда, только тремя мячиками — это каждый сможет. Ничего сложного. Зато я жонглирую разноцветными погремушками, бананами, туфельками, чашками, медвежатами и зонтиками. Детворе нравится, когда я жонглирую яйцами и разбиваю их. Они думают, я нарочно, чтобы повеселить их.

С куклами Зак управляется гораздо лучше меня. Я умею говорить только двумя голосами, да и то они почти одинаковые. Иногда мы приезжаем к клиентам с продуктами и посудой и учим детей готовить кексы, липкую сахарную глазурь и гамбургеры, вырезать формами для теста круглые сандвичи с ветчиной. Пока они жуют, мы убираем мусор и моем посуду. Если повезет, хозяйка напоит нас чаем.

Я клоунесса, я паясничаю, поднимаю шум, бестолково мечусь и запинаюсь о собственные ноги. Зак — резонер, серьезный, даже мрачноватый. Мы только что отработали на празднике у пятилетней малышки Тамсин, перед целой оравой капризных девчонок в воздушных платьицах. Я взмокла, выбилась из сил и охрипла. Мне хотелось домой — вздремнуть, полистать газетку, валяясь в ванне.

— Насекомые! — вдруг выпалил Зак. — Я слышал, один парень привозит на детские праздники жуков и ящериц и дает малышам потрогать их. И все в восторге.

— Я не развожу жуков и ящериц.

Он захлюпал коктейлем и задумался.

— Еще лучше — достать какую-нибудь тварь, чтобы она всех перекусала... Нет, не пойдет. Нас засудят. Или подыскать зверюшек — разносчиков опасной болезни. Чтобы все эти крикуны заболели, но не сразу.

— Заманчиво!

— Песня «С днем рождения» — жуткая гадость, правда?

— Терпеть не могу!

Мы с усмешками переглянулись.

— Сегодня ты жонглировала хуже некуда.

— Знаю. Отвыкла. Больше нас туда не пригласят. Ну и хорошо — папаша Тамсин слишком распускает руки. — Я поднялась. — Хочешь, возьмем такси пополам?

— Нет, обойдемся.

Мы поцеловались и разошлись в разные стороны.

* * *

Последние несколько недель, с тех пор как ушел Макс, возвращаться в пустую квартиру стало неприятно. Я только-только начала привыкать к нему — к поднятому сиденью унитаза, к костюмам и рубашкам в шкафу, к свежевыжатому апельсиновому соку и бекону в холодильнике, горячему телу в постели. Ночью он шептал, что я самая красивая, а по утрам бранился и вопил, потому что я в очередной раз опаздывала. Он готовил мне еду и съедал то, что готовила я, тер мне спину и напоминал, что пора перекусить. Ради него я строила планы и вносила в жизнь коррективы. Иногда я злилась, мне не хватало свободы. Макс пилил меня, приучал к аккуратности и порядку. Твердил, что я разгильдяйка. И мечтательница. То, что раньше он называл моим обаянием, раздражало его. Он ушел, а я вдруг поняла, что мне больше не с кем делиться жизнью. Придется заново привыкать к одиночеству. К эгоистичным радостям. Зато теперь я снова могу жевать шоколад в постели, варить овсянку на ужин, смотреть по видику «Звуки музыки», лепить прямо на стену записки-напоминалки и дуться сколько захочу. Могу с кем-нибудь познакомиться и закрутить упоительный, безумный, отчаянный роман.

Все мои подруги и друзья уже остепенились: образование, работа, пенсионные накопления, перспективы. У них закладные, стиральные машины, графики работы. Почти все состоят в браке, у некоторых даже есть дети. Наверное, поэтому мы с Максом расстались. Нам обоим стало ясно, что у нас никогда не будет общего счета в банке и детей с его волосами и моими глазами.

Я уже начинала со страхом подсчитывать, какую часть жизни прожила и сколько мне еще осталось, мысленно перебирала то, что сделала и чего еще не успела. Мне двадцать восемь. Я не курю и никогда не курила, ем помногу овощей и фруктов. Поднимаюсь по лестнице пешком, пренебрегая лифтом, иногда занимаюсь бегом. По моим подсчетам, впереди у меня еще лет пятьдесят, а то и шестьдесят. С лихвой хватит, чтобы научиться писать киносценарии, поплавать на байдарке и увидеть северное сияние. И встретить мужчину моей мечты. Или, что вероятнее, мужчин моих мечтаний. На прошлой неделе я прочла в газете, что скоро женщины смогут рожать и в шестьдесят лет, и вздохнула с облегчением.

Наверное, Макс будет сегодня на вечеринке, куда я собралась. По дороге домой я пообещала себе выглядеть неотразимо. Вымою голову, надену красное платье, буду смеяться, флиртовать напропалую и танцевать. Пусть увидит, от чего он отказался, и поймет, что мне на него плевать. Мне и без него не одиноко.

* * *

Я вымыла голову. Выгладила платье. Полежала в ванне с ароматным маслом, расставив по бортику зажженные свечи, хотя за окном было еще светло. Съела два тоста с белковой пастой «Мармайт», потом прохладный, истекающий соком нектарин.

Макс так и не пришел. Я то и дело оглядывалась на дверь. Познакомилась с адвокатом Робертом с кустистым бровями и с занудой Теренсом. От души потанцевала со старым приятелем Гордоном, который когда-то познакомил меня с Максом. Поболтала с Люси, на тридцатилетие которой мы и собрались, и с ее новым парнем — рост семь футов и обесцвеченные волосы. Говоря со мной, он наклонялся, а я казалась себе карлицей или ребенком. В половине двенадцатого я ушла, поужинала в китайском ресторанчике с давними подругами Кэти и Мел, немного выпила — совсем чуть-чуть, только для веселья. Ребрышки, скользкая лапша, дешевое красное вино. В тоненьком платье мне стало холодно. Я продрогла и устала, мне вдруг захотелось умчаться домой и зарыться в подушку.

Только в половине второго я вернулась домой. После полуночи Кэмден оживает. На улицу выползают чудаковатые типы — одни вялые, другие взбудораженные. Ко мне пробовал клеиться какой-то парень с зеленым хвостом, я отшила его, а он лишь пожал плечами и ухмыльнулся. Симпатичная полуголая девчонка кружилась на тротуаре как юла. На нее никто не обращал внимания.

Спотыкаясь, я отперла дверь и включила свет в холле. На коврике у порога лежало письмо. Первым делом я взглянула на почерк. Незнакомый. Аккуратный черный курсив. «Мисс Наде Блейк». Я просунула ноготь под край клапана и вскрыла конверт.

 

Глава 4

— Он что-то искал? По всей квартире? — Линкс указал на ворохи одежды, сваленные на пол подушки, кучу газет на ковре.

— Нет, — ответила я. — Это я виновата. Заработалась. Вот освобожусь — и все уберу.

На лице инспектора появилось недоуменное выражение, словно он только что проснулся и не вполне понимал, где находится.

— Послушайте, мисс...

— Блейк.

— Да, мисс Блейк... я закурю — не возражаете?

— Да ради Бога.

Покопавшись в барахле, я отыскала резную пепельницу в форме острова Ибица. И забеспокоилась, что старший инспектор Линкс заподозрит меня в употреблении наркотиков. Но он не уловил связи. Выглядел он неважно. Мой дядя перенес три инфаркта, но продолжал курить, хотя уже не мог толком затянуться. А друг Макса после операции так и не оправился от нервного срыва. Прошел год, а он по-прежнему говорит дрожащим голосом человека, готового расплакаться. Линкс напомнил мне обоих. Смотреть, как он закуривает, — отличное упражнение на развитие терпения. У него так тряслись пальцы, что он едва сумел поднести спичку к сигарете — правда, всего на долю секунды. Казалось, он прикуривает не в относительно спокойной обстановке моей гостиной, а на мачте траулера где-нибудь в Северном Ледовитом океане.

— Вы в порядке? — спросила я. — Может, принести чего-нибудь? Чаю хотите?

Линкс попытался ответить, но его прихватил приступ надрывного кашля. Он сумел лишь покачать головой.

— А если с медом и лимоном?

Он продолжал качать головой. Потом вынул из кармана замусоленный платок и вытер глаза. И заговорил так тихо, что пришлось придвинуться к нему вплотную, чтобы услышать.

— Так мы говорили... — Он задумался, потеряв мысль. — О том, кто здесь бывает.

— Да, — устало подтвердила я. — Вы уже спрашивали. А может, одно письмо не стоит таких трудов? Работы будет много. У меня часто бывают гости. Здесь долго жил мой приятель. Не квартира — проходной двор. Недавно я уезжала на пару месяцев и пустила пожить знакомую. Понятия не имею, кого она сюда водила.

— А где она сейчас? — просипел Линкс.

— Кажется, в Праге. Задержалась по дороге в Перт.

Линкс обернулся к своему коллеге. Инспектор Стадлер выглядел солиднее и надежнее, чем Линкс. Усталость только придавала ему шарма. Стадлер сохранял полнейшую невозмутимость. Прямые волосы, зачесанные назад, рельефные скулы и темные глаза. Стадлер посматривал на меня, как на чрезвычайно интересный, но странноватый экземпляр. Под его взглядом я чувствовала себя скорее дорожно-транспортным происшествием, нежели женщиной. Наконец он соизволил заговорить:

— Кто, по-вашему, мог прислать это письмо? Раньше вы таких не получали? А звонки с угрозами были? А странные встречи?

— Встречи? Сколько угодно, — отозвалась я. Линкс встрепенулся и словно ожил. — Каждую неделю я бываю в новых домах. Нет, я не взломщица. — На шутку они не среагировали. Даже не улыбнулись. — Мы с напарником развлекаем детей на праздниках. С кем только не приходится встречаться! Знаете, когда отбиваешься от приставаний отца пятилетней именинницы, пока ее мать в кухне зажигает свечки на торте, как-то поневоле теряешь веру в человека.

Линкс затушил наполовину выкуренную сигарету и сразу взял вторую.

— Мисс... — он заглянул в блокнот, — мисс... — похоже, собственный почерк он разбирал с трудом, — Блейк. Видите ли, у нас есть... хм... основания полагать, что совсем недавно... этот же человек посылал письма другим женщинам. — И он быстро переглянулся со Стадлером, словно прося моральной поддержки. — Цель наших расспросов — установить связь между происшествиями.

— Кому он писал?

Линкс опять закашлялся. Стадлер упорно молчал. Сидел и не сводил с меня глаз.

— Понимаете, — наконец начал он, — мы не имеем права разглашать подробности, пока следствие не закончено. Так мы рискуем зайти в тупик.

— Боитесь, что я захочу познакомиться с этими женщинами?

Линкс вытащил платок и трубно высморкался. Посмотрел на Стадлера. Тот отвел взгляд. Обнаружил в блокноте что-то интересное.

— Но мы будем держать вас в курсе, — пообещал Линкс.

— А зачем? — удивилась я. — Это же просто письмо.

— Это не пустяк. У нас есть психолог, доктор Грейс Шиллинг — специалист по... хм... Она будет здесь... — он взглянул на часы, — с минуты на минуту.

Повисла пауза.

— Послушайте, я не дура, — заявила я. — Год назад ко мне в квартиру кто-то вломился, но ничего не взял. Наверное, я его спугнула. Но полиция приехала по вызову только на следующий день, да и то нехотя. А тут столько народу из-за одного письма. В чем дело? Вам что, не хватает настоящих преступлений?

Стадлер захлопнул блокнот и сунул его в карман.

— Нас уже обвинили в том, что мы пренебрегаем такими угрозами в адрес женщин, — объяснил он. — Мы решили исправиться.

— Да? — отозвалась я. — Тогда ясно.

* * *

Доктор Шиллинг принадлежала к тем женщинам, которым я всегда завидовала. Видимо, она была отличницей в школе. Одевалась элегантно. Длинные белокурые волосы закалывала небрежно, давая понять, что серьезное отношение к собственной внешности не в ее правилах. Таких людей даже вопящая ребятня не выводит из себя. Если бы я ждала ее, то привела бы квартиру в порядок. Меня раздражало только одно: ее чрезвычайная серьезность, почти печальная озабоченность по отношению ко мне. В ней было что-то от ведущей религиозной передачи.

— Насколько я понимаю, вы недавно расстались с парнем, — сказала она.

— И могу заверить, что Макс этого письма не писал. Во-первых, ему не под силу даже нацарапать записку для молочника. Во-вторых, он ушел сам.

— И все-таки вы сейчас особенно беззащитны.

— Скорее зла, как черт.

— Какой у вас рост, Надя?

— Не трогайте мою любимую мозоль. Чуть больше пяти футов. Я — вспыльчивая и уязвимая карлица. Вы к этому вели? Значит, не ошиблись.

Она даже не улыбнулась.

— А что, у меня есть причины для волнений? — полюбопытствовала я.

Последовала очень долгая пауза. Потом доктор Шиллинг заговорила, старательно выбирая слова:

— Видите ли... волноваться бессмысленно. Но на всякий случай все-таки ведите себя так, будто волнуетесь. Ведь вам угрожают. Притворитесь, будто вы поверили.

— Вы вправду считаете, что кто-то хочет убить меня просто так, без причин?

Она задумалась.

— Без причин? Может быть. Есть люди, которые без труда находят причины, чтобы нападать на женщин и убивать их. Нам эти причины кажутся абсурдными. Но от этого не легче, верно?

— Да, хорошего мало, — согласилась я.

— Нет, — еле слышно выговорила доктор Шиллинг, словно разговаривала с кем-то, кого не видела я.

 

Глава 5

Похоже, уходить они не собирались. Через пару часов Линксу позвонили, и он побрел к двери, а Стадлер и доктор Шиллинг остались. Пока мы беседовали с доктором Шиллинг, Стадлер сходил за сандвичами, молоком и фруктами. Потом провел меня по квартире, проверяя, насколько надежны замки (замки его не удовлетворили), а доктор Шиллинг пообещала заварить чай. Я слышала, как она чем-то звенит, лязгает и плещет в кухне. Она вернулась с кружками. Стадлер сбросил пиджак и засучил рукава.

— С тунцом и огурцом, с лососем и огурцом, с курятиной, с ветчиной и горчицей, — объявил он, раскладывая сандвичи.

Я выбрала с ветчиной, доктор Шиллинг — с тунцом. Я сразу поняла, что тунец полезнее для здоровья, а я по недомыслию жую вредный продукт.

— Вы тоже служите в полиции? — спросила я.

Доктор Шиллинг как раз откусила сандвич, поэтому только покачала головой, пытаясь проглотить кусок. Я пережила минутный триумф. Мне удалось застать ее врасплох.

— Нет, нет, — наконец произнесла она с таким видом, будто я оскорбила ее. — Я консультант.

— А работаете где?

— В клинике Уэлбека.

— Где?

— Грейс скромничает, — объяснил Стадлер. — В своей сфере она видный специалист. Считайте, что вам крупно повезло.

Доктор Шиллинг впилась в него взглядом и покраснела — но, как показалось мне, не от смущения, а в гневе. Меня уже начинали бесить эти быстрые взгляды и шепотки. Я чувствовала себя непрошеным гостем среди давних друзей, у которых есть понятные только им шутки, свой жаргон, общее прошлое.

— Понимаете, — продолжала я, — я развлекаю детей. В будни, когда все на работе, я обычно бываю свободна. А вы, доктор Шиллинг...

— Зовите меня по имени, Надя, — перебила она.

— Хорошо, Грейс. Мне известно, что все врачи — очень занятые люди. Каждый раз убеждаюсь в этом, когда мне нужна помощь. Признаюсь честно: мне не терпится излить вам душу. Но объясните, зачем такому выдающемуся психиатру, как вы, торчать в замусоренной квартире в Кэмдене и жевать сандвич с тунцом? Вы не смотрите на часы, вам не звонят на мобильный. Странно все это.

— Что же тут странного? — Стадлер вытер губы. Он съел сандвич с лососем. Скорее всего мой сандвич с ветчиной был самым дешевым и вредным. — Нам необходимо составить план действий. Надо обеспечить вам защиту, вот мы и встретились здесь. А у доктора Шиллинг свои задачи: прежде всего помочь нам найти человека, который угрожает вам. Поэтому ей предстоит изучить вас и вашу жизнь, понять, что привлекло этого сумасшедшего.

— Значит, это я во всем виновата? — уточнила я. — Я его спровоцировала?

— Вы ни в чем не виноваты, — поспешила заверить Грейс. — Но он выбрал вас.

— А по-моему, вы делаете из мухи слона, — заявила я. — Есть такие парни, которые пишут женщинам всякие гадости только потому, что боятся их. Вот и все. Подумаешь!

— Вы не правы, — возразила Грейс. — Это письмо — акт насилия. Человек, который послал его... в некотором роде перешел границу. Его следует опасаться.

Я озадаченно уставилась на нее:

— По-вашему, я опасаюсь недостаточно?

Она допила чай. Мне показалось, что она намеренно тянет время.

— Я могу посоветовать вам, как себя вести, — ответила она. — Но какие чувства испытывать — решать вам. Дайте кружку. Сейчас принесу еще чаю.

Тема была закрыта. Стадлер кашлянул.

— Если вы не против, я хотел бы расспросить вас о том, как вы живете, с кем дружите, с какими людьми встречаетесь, какие у вас привычки и так далее.

— Вы не похожи на полицейского, — заметила я.

Он вскинул голову. Потом улыбнулся.

— А как должен выглядеть полицейский? — спросил он.

Я поняла, что мне его не смутить. Впервые в жизни я столкнулась с человеком, который смотрел мне в глаза так, будто заглядывал в душу. Что он там искал?

— Не знаю, — пожала плечами я. — Просто полицейские не такие, как вы. А вы... — Я осеклась, чуть не выпалив, что для полицейского он слишком симпатичен. А это было бы не только глупо, но и неуместно, тем более что в комнату уже вошла Грейс с чаем. — Обычный, — с запозданием закончила я.

— И все? А я надеялся услышать комплимент.

Я состроила гримасу.

— Это и был комплимент. Разве плохо не быть похожим на полицейского?

— Зависит от ваших представлений о полицейских.

— Не помешаю? — с едва уловимой иронией осведомилась Грейс.

Зазвонил телефон. Дженет спрашивала насчет встречи. Я прикрыла трубку ладонью.

— Моя лучшая подруга, — громким шепотом объяснила я. — Мы договорились встретиться сегодня вечером. Кстати, письмо не от нее.

— Отмените встречу, — распорядился Стадлер.

— Вы шутите?

— Послушайтесь нашего совета.

Я поморщилась и под каким-то предлогом стала отказываться от встречи. Дженет отнеслась ко мне с пониманием. Ей хотелось поболтать, но я быстро распрощалась. Мне не понравилось, как внимательно слушают меня Стадлер и Грейс.

— Это была шутка? — спросила я, положив трубку.

— Вы о чем?

— У меня создается впечатление, что за мной следят, — заявила я, — но не болван с письмом. Меня будто накололи на булавку. Я еще трепыхаюсь, а кто-то уже разглядывает меня в микроскоп.

— Вы и правда так считаете? — заинтересовалась Грейс.

— Может, хватит? — возмутилась я. — Или теперь так и будете ловить меня на каждом слове?

Всей правды я им не сказала. Так мы просидели весь день, я приготовила чай, потом кофе, нашла завалявшееся печенье. Собрала клочки бумаги, заменяющие мне ежедневник, разыскала записную книжку с телефонами и адресами, подробно изложила свою биографию. Вопросы сыпались с двух сторон. Впервые за много дней начался дождь, а я вдруг перестала чувствовать себя редким животным в лаборатории вивисектора: мне стало казаться, что ко мне нагрянула парочка чудаковатых новых друзей. Сидя на полу и слушая шум дождя за окном, я постепенно успокоилась.

— Вы и правда умеете жонглировать? — спросил Стадлер.

— Жонглировать? — ворчливо переспросила я. — Сейчас увидите. — Я огляделась. В вазе лежали фрукты.

Схватив два сморщенных яблока и мандарин, я спугнула из вазы целую стайку мелких мушек. Наверное, на дне что-то сгнило.

— Потом уберу, — решила я. — Ну, смотрите.

И я запустила фрукты к потолку, медленно шагая по комнате. Потом споткнулась о подушку и все растеряла.

— В общих чертах ясно? — спросила я.

— А еще что-нибудь умеете?

Я фыркнула.

— Жонглировать четырьмя мячиками скучно, — заявила я. — Надо просто взять их по два в каждую руку, а потом подбрасывать по очереди.

— А пятью?

Я опять фыркнула.

— Пять мячей — это для психов. Чтобы научиться, надо запереться дома месяца на три и больше ничего не делать.

Вот попаду в тюрьму, уйду в монастырь или окажусь на необитаемом острове — тогда и научусь. Малышам все равно, а я не собираюсь жонглировать до конца своих дней.

— Это не оправдание, — возразил Стадлер. — Мы хотим видеть пять мячей, и точка.

— Как минимум, — подхватила Грейс.

— Лучше не нарывайтесь, — посоветовала я, — а то покажу все фокусы, какие знаю.

 

Глава 6

Что было потом, не могу объяснить. Вернее, сама не понимаю, что произошло.

Грейс Шиллинг ушла. Прощаясь, она положила ладони мне на плечи и посмотрела в глаза так, словно хотела поцеловать или расплакаться. И произнести речь. Потом Стадлер сообщил, что меня будет охранять женщина-полицейский, констебль Бернетт.

— И ночью тоже?

— Сейчас все объясню. Линн Бернетт — офицер, которому поручено охранять вас. Ночью она или другие полицейские будут дежурить возле дома, в машине. Обычной, не полицейской. А насчет дня договоритесь сами.

— Ночью-то зачем? — изумилась я.

— Это ненадолго.

— А вы? — спросила я. — Вы тоже будете дежурить здесь?

Он смотрел на меня на пару секунд дольше, чем следовало бы. Я уже хотела что-то сказать, как вдруг зазвенел звонок. Я вздрогнула, заморгала и виновато улыбнулась.

— Это Линн, — сказал он.

— Вы откроете или нет?

— Квартира ваша.

— Вас отсюда никто не гонит.

Он повернулся и открыл дверь. Констебль Бернетт оказалась моложе меня, но ненамного. Хорошенькая, если бы не большая лиловая родинка на щеке. Она была в джинсах и футболке, под мышкой держала легкую голубую куртку.

— Я Надя Блейк, — произнесла я, протянув руку. — Извините за беспорядок. Я не ждала гостей.

Линн улыбнулась и вспыхнула.

— Постараюсь не путаться у вас под ногами, — пообещала она. — Знаете, я могла бы помочь вам с уборкой. Если хотите, — торопливо добавила она.

— Вообще-то мне не до уборки... — начала я, посмотрела на Стадлера и улыбнулась, он ответил мне задумчивым взглядом. Я ушла в спальню и села на кровать, ожидая, когда он уйдет. Я устала и была не в своей тарелке. Что происходит? Чем заняться вечером, если здесь будет торчать Линн? Даже завалиться в постель с сырными тостами не выйдет.

* * *

Могло быть и хуже. Мы поужинали яичницей с фасолью, Линн рассказала, что у нее семь братьев и сестер, а мать работает парикмахером. На месте ей не сиделось, поэтому она принялась раскладывать вещи. Потом ушла. Не совсем, конечно, — просто вышла из дома и села в машину. Завтра будет дежурить другой офицер, предупредила она — надо же ей выспаться. Я нежилась в ванне, пока у меня не сморщилась кожа на подушечках пальцев. Выйдя из ванной, выглянула в щель между шторами. Линн сидела в машине. Чем она занималась? Читала, слушала радио? Неизвестно. Может, ей вообще не положено отвлекаться. Надо бы вынести ей суп или кофе. Не решившись, я легла спать.

На следующий день Линн ходила со мной по магазинам, сидела рядом, пока я писала письма. Неловко мне стало только однажды: когда позвонил Зак, уточнить насчет работы. Я прикрыла трубку, выразительно посмотрела на Линн и что-то промычала.

— Я подожду в машине, — мгновенно поняла она.

— Просто я...

— Все в порядке.

Вечером в дверь позвонили, Линн открыла сама. Явился Стадлер. Он был в строгом костюме, с солидным портфелем.

— А, инспектор! — обрадовалась я.

— Решил на время подменить Линн, — бесстрастно объяснил он. Ни тени улыбки. — Все в порядке?

— Да, спасибо.

— У меня накопилось несколько вопросов.

Он устроился на диване, а я — напротив, в кресле.

— Ну и где ваши вопросы, инспектор?

Я заметила, что у него красивые кисти рук. Длиннопалые, с гладкими ногтями.

Он принялся рыться в портфеле.

— Хотел расспросить вас о личной жизни... — начал он.

— Уже спрашивали.

— Помню, но...

— Знаете что? О своих бывших парнях я лучше расскажу Грейс Шиллинг.

Он глубоко вздохнул. Почему-то он конфузился. Ну и пусть.

— Было бы полезно... — начал он, но я перебила:

— Никаких пикантных подробностей вы от меня не услышите.

Он оторвался от своих записей и начал сверлить меня взглядом. Я встала и отвернулась.

— Выпью, пожалуй. Хотите вина? И не говорите, что вы на дежурстве.

— Только совсем немного.

Я плеснула в стаканы белого вина. Специально выбрала стаканы побольше. Мы вышли в бывший сад. Он обращен ко двору какого-то завода, где стоят баки для мусора, но после замкнутого помещения это хоть какое-то разнообразие. Вчерашний дождь кончился, воздух посвежел. Заблестели листья груши.

— Вот возьмусь и приведу сад в порядок, — заявила я, стоя среди бурьяна. — А то сорняки уже все заполонили.

— Это частное владение. Никто его не видит.

— Верно.

Я глотнула вина. Стадлер уже многое знал обо мне. Знал про мою работу, родных, подруг и парней, знал про результаты экзаменов и случайные романы. Знал, что я мечтаю о спортивном кабриолете, хорошем голосе и чувстве собственного достоинства, а боюсь лифта, высоты, змей и рака. Я разговаривала с ним и с Грейс, как с любовником, лежа в постели после секса, глядя на темное окно, обмениваясь секретами и просто болтая чепуху. Но о себе Стадлер не сказал ничего. У меня кружилась голова.

Нас тянуло друг к другу. Ну вот, думала я, еще немного — и сделаю очередную ошибку. И тут же наступила на толстую ветку ежевики и подвернула ногу. Я выронила стакан и рухнула на колени в высокую сырую траву. Он присел рядом и взял меня под руку.

— Вставайте, — хрипло произнес он. — Поднимайтесь, Надя.

Я обняла его за шею. Он не отстранился. Не знаю, о чем он думал и чего хотел. Я сама поцеловала его в губы. Они были прохладными, а кожа — теплой. Он не оттолкнул меня и на поцелуй поначалу не отвечал. Просто стоял на коленях, поддерживая меня за локоть. Я разглядела морщинки у него на лице — вокруг глаз и углов рта.

— Помогите мне встать, — попросила я.

Он поставил меня на ноги, мы застыли посреди заросшего сада. Рослый и широкоплечий, Стадлер заслонял заходящее солнце.

Я провела большим пальцем по его нижней губе. Обхватила его тяжелую голову ладонями. Поцеловала еще раз — крепче и настойчивее. Хмель ударил мне в голову, словно я выпила не полстакана, а целую бутылку вина. Я обняла его за спину, прижала к себе. На ощупь он был твердым и огромным. Его руки безвольно висели по бокам. Я взяла его ладонь, приложила к своей разгоряченной щеке, а потом повела его обратно в гостиную.

Он сел в кресло, не сводя с меня глаз. Я расстегнула рубашку и сама забралась к нему на колени.

— Стадлер, — произнесла я. — Камерон.

— Так нельзя, — выговорил он и уткнулся лицом мне в грудь. Я пригладила волосы у него на затылке. — Нельзя. — Он закрыл глаза. Потом мы вдруг очутились на полу, он лежал сверху. Под поясницей у меня непонятно как оказался ботинок, старая щетка колола левую ступню, от пыли свербило в носу. Подняв подол моей юбки, Стадлер взял меня прямо на грязном дощатом полу. Мы не сказали друг другу ни слова.

Потом он перекатился на спину и затих, заложив руки за голову. Десять минут мы пролежали бок о бок, молча глядя в потолок.

Когда вернулась Линн, Камерон уже деловито говорил по телефону, а я читала журнал. Мы чинно попрощались, но потом Стадлер невнятно объяснил Линн, что кое-что забыл, оттеснил меня в спальню, закрыл дверь, опрокинул меня на постель и поцеловал. Приглушенно застонав, он ткнулся губами мне в шею и пообещал вернуться как можно скорее.

Остаток вечера я провела в постели, дрожа от нетерпения. Я делала вид, что читаю, но не перевернула ни одной страницы и не прочла ни единого слова.

 

Глава 7

— Ну, какие планы? — спросила я Линн после завтрака.

Я всегда считала, что за словом в карман не лезу, но сегодня мозги наотрез отказывались работать. Вчера я занималась сексом с совершенно незнакомым мужчиной. А теперь завтракала с незнакомой женщиной.

Сегодня утром я пробудилась от какого-то тревожного, мрачного сна, который сразу забыла, а потом вспомнила, что случилось вчера и днем раньше. Это казалось чудовищной пародией на реальность: за окном я увидела машину, а в машине — скучающую Линн. Мерзкая работа. Моя по сравнению с ней — в высшей степени интеллектуальный труд. С умыванием и чисткой зубов я справилась за пару минут, потом вышла из дома и постучала в окно машины. Линн вздрогнула. Хороша защитница.

Я предупредила, что ухожу за едой к завтраку, а она сказала, что пойдет со мной. Отвертеться мне не удалось. В булочной мы купили круассанов, заплатив пополам. Меня так и подмывало потребовать у Линн оплатить покупки полностью — обычно я не завтракаю.

Дома я сварила кофе, нашла банку с остатками земляничного джема, и мы сели завтракать. Тут я и спросила о планах.

— Мы отвечаем за вашу безопасность, — произнесла Линн, как заученный урок.

Я запила половину круассана огромным глотком кофе. Если уж нарушать правило и завтракать, так со вкусом. Пауза затянулась, но я не обдумывала ответ, а заглатывала еду. Как питон оленя. Наконец справилась.

— А по-моему, это много шуму из ничего, — заявила я.

— Ради вашей же пользы.

— Вы намерены сторожить меня всю жизнь только потому, что кто-то прислал мне письмо?

— Мы хотим поймать человека, который рассылает эти письма.

— А если не поймаете? Что дальше?

— Посмотрим, — откликнулась она. — Время покажет.

Пришлось признать тему закрытой.

— Знаете, мне неловко, — сказала я. — У меня все не как у людей. К вам у меня нет никаких претензий, но мне как-то неудобно жить под надзором полицейских.

— Об этом мы еще поговорим, — охотно отозвалась Линн, словно речь шла о проблемах полиции. Нам помешал звонок в дверь. Мы открыли ее вдвоем. Камерон посмотрел поверх моего плеча и кивнул Линн.

— Доброе утро, мисс Блейк, — поздоровался он.

— Зовите меня по имени, инспектор, — предложила я. — Обойдемся без формальностей.

— Надя, — послушно пробормотал он. — Я приехал подменить Линн на пару часов.

— Отлично, — ответила я, еле сдерживая волнение и радость.

— И заодно узнать ваши планы на день. Сегодня вы дома?

— Нет, — ответила я. — В половине пятого нам с Заком надо быть на детском празднике в Масуэлл-Хилле. На этой неделе у нас еще два выезда. А может, и больше — если что-нибудь возникнет в последнюю минуту.

— Ничего, — отозвался Камерон. — Линн будет сопровождать вас.

— Это неудобно... — замялась я.

— Я буду ждать в машине, — объяснила Линн. — Заодно могу подвезти вас.

— Уже лучше.

Линн еще не допила кофе и не доела круассан.

— Не торопитесь, — зачем-то посоветовал ей Камерон.

И вправду, торопиться было некуда. Линн отпивала кофе мелкими глотками, а круассан просто вертела в руках. Оказалось, она как раз подыскивает квартиру. Она начала расспрашивать, как покупала жилье я. Наверное, сначала продала прежнее? История была длинной, и чем больше подробностей я опускала, тем длиннее она становилась. Тем временем Камерон расхаживал по комнате, с бесстрастным видом эксперта изучая ее, перебирая вещи, выдвигая ящики. Почему-то мне казалось, что при этом он исподтишка наблюдает за мной, выясняя, что я утаила. Наконец разговор иссяк. Линн повернулась к Камерону:

— Надю не устраивают наши планы.

— Хорошо бы еще узнать, какие они, — вставила я.

— Потом поговорим, — пообещал Камерон и отвернулся.

Линн продолжала попивать кофе. Неужели я ей не надоела? Или у нее нет других дел?

— Значит, встречаемся здесь в час, — объявил Камерон.

— Вы куда-то едете? — спросила Линн.

— Все равно к часу вернемся.

Линн кивнула:

— Хорошо. До встречи, Надя.

— Всего хорошего, Линн.

Она вышла за дверь. В окно я увидела ее ноги, переступающие по тротуару. Ноги скрылись. Наконец-то. Я повернулась к Камерону:

— Вчера мы...

Он метнулся ко мне, прижал к себе, как единственное сокровище, касался пальцами лица, приглаживал волосы. Отстранившись, я заглянула ему в глаза.

— Я... — Я осеклась. — Я не...

— Не могу... — пробормотал он и поцеловал меня.

Его ладони скользнули по моей спине, подняли подол футболки, поискали лифчик, но не нашли.

— Остановиться?

— Не знаю... Нет.

Он повел меня в спальню. Сегодня все было иначе: медленно, спокойно, почти предсказуемо. Я села на кровать. Он прошел к окну и опустил жалюзи. Потом запер дверь. Снял пиджак, ослабил галстук и стащил его. Я вдруг поняла, что еще ни разу не занималась сексом с мужчиной, которому для этого требовалось снимать костюм и галстук.

— Я все время думаю о тебе, — произнес он таким тоном, словно перечислял врачу симптомы. — Закрываю глаза — и снова вижу тебя. Что нам делать?

— Разденься, — посоветовала я.

— Что? — Он оглядел себя, будто удивляясь тому, что еще одет.

Он сбрасывал одежду медленно, как во сне. Уронил брюки на стул, не сводя с меня глаз. Я раскрыла объятия.

— Подожди, — попросил он. — Подожди. Я сам, Надя.

Я лежала, окутанная дымкой наслаждения, пока он не вошел в меня. Когда все было кончено и мы лежали обнявшись, он смотрел на меня, гладил по голове, повторял имя как заклинание. Наконец я высвободилась и приподнялась.

— Это было чудесно, — сказала я.

— Надя. Надя.

— Но я ничего не понимаю.

Чары развеялись. Он отодвинулся, по лицу прошла тень, он прикусил губу.

— Можно, я буду с тобой честным?

Почему-то мне стало зябко.

— Сделай одолжение.

— Работа — вся моя жизнь, — начал он. — А это...

— Ты имеешь в виду вот это? — Я указала на постель.

Он кивнул.

— Это запрещено. Строго запрещено.

— Я никому не скажу, если ты об этом.

— Нет, — тоскливо ответил он.

— А в чем дело? — спросила я. Он не ответил. — Ну?

— Я женат, — сказал он. — Прости. Ради Бога, прости.

И он заплакал. А я лежала рядом с голым инспектором, плачущим у меня в постели. За восемнадцать часов мы прошли весь путь от первого порыва страсти до слез и упреков. Мне стало тошно. Я молчала. Не гладила его по плечу, не отводила волосы со лба, не просила успокоиться, не уверяла, что все будет хорошо. Наконец он тяжело вздохнул и словно взял себя в руки.

— Надя...

— Что?

— Скажи хоть что-нибудь.

— Что ты хочешь услышать?

— Ты злишься на меня?

— Ох, Камерон! — Я вздохнула. — Ну какая разница? Ты еще скажи, что жена тебя не понимает.

— Нет, нет. Я знаю только одно: я хочу тебя. Это не от скуки, Надя, клянусь. Меня тянет к тебе. И это для меня так много значит, что я не знаю, как быть. Ничего не понимаю. А ты? Надя, скажи что-нибудь.

Я бросила взгляд на будильник в виде лягушки на тумбочке у постели. Потом наклонилась и поцеловала Камерона в грудь.

— Что-нибудь? У меня правило: с женатыми не спать. Это не по мне. Неудобно перед женами. А как быть дальше, решать тебе. Линн придет через семь минут.

Пока мы впопыхах одевались, я почти развеселилась. Это нас сблизило.

— Может, стоило надеть другие брюки? — спросила я. — Проверить, насколько наблюдательна Линн?

— Не стоит, — встревожился Камерон.

— Не буду, — успокоила я.

И мы поцеловались, не переставая улыбаться. Женат. Какого черта он женился?

Это было в среду. В четверг он не смог приехать, только позвонил. Линн торчала в комнате, поэтому разговор получился односторонний: страстные заверения с его стороны и мои отрывистые «да», «нет», «конечно». «Да. И я тоже. Хорошо». В пятницу утром ко мне ввалилась целая бригада рабочих, сменила замки на всех дверях и установила решетки на окнах. Зато после обеда приехал Камерон, а Линн понадобилось отлучиться. Мы даже успели вымыться.

— Я хочу увидеть тебя на представлении, — признался он. — Увидеть, как ты работаешь.

— Приезжай завтра, — предложила я. — Мы едем развлекать пятилетних малышей в Примроуз-Хилл.

— Не могу. — Он отвернулся.

— Ясно, — усмехнулась я, ненавидя себя. — Дела семейные.

— Я не могу уйти оттуда. Если бы мог — ушел бы.

— Все в порядке, — успокоила я. Вот почему я не сплю с женатыми — слишком много стыда, боли и раскаяния.

— Сердишься?

— Ничуть.

— Точно?

— А ты хочешь, чтобы я сердилась?

Он приложил мою ладонь к щеке.

— Я влюбился, Надя. Я люблю тебя.

— Не надо. Мне страшно. Я слишком счастлива.

* * *

Она уверена, что их никто не видит. Но я вижу. Целуются. Моя девушка и полицейский. Упали на пол. Он опускает жалюзи, и я вижу на его тупом лице бессмысленное выражение влюбленного самца.

Я люблю ее сильнее. Никто не может любить ее так, как я. Они не туда смотрят. Ищут ненависть. А ключ к разгадке — любовь.

 

Глава 8

Пяти— и шестилетние девочки — лучшие зрители. Милые, доверчивые, они смирно сидят в своих светлых шелковых платьицах, с туго заплетенными косичками, в новеньких кожаных туфельках. Когда я зову кого-нибудь из них помочь мне, малышка от смущения сосет пальчик и говорит шепотом. Труднее всего работать с мальчишками восьми-девяти лет. Они издеваются над нами, кричат, что исчезнувший предмет у меня в кармане, толкаются, пытаются заглянуть в мой «волшебный сундук». Ржут, когда я роняю мячик. Говорят, что кукольное представление — для малявок. Кривляются, распевая «С днем рождения». Протыкают шары. Но у нас с Заком железное правило: к детям старше девяти мы ни ногой.

Сегодня праздник был задуман для пятилетних мальчишек, несколько девочек робко жались по углам. Нас позвали в большой красивый дом в Примроуз-Хилл — с широким крыльцом, холлом, где могла бы развернуться машина, кухней размером с мою квартиру, огромной гостиной со светлым пушистым ковром и застекленной дверью в сад. В гостиной хозяйничали дети. Длинный сад был ухоженным, с двориком-патио, прудом с золотыми рыбками, увитыми зеленью арками, подстриженной изгородью и белыми розами.

— Чтоб мне сдохнуть! — потрясенно прошептала я Заку.

— Смотри ничего не сломай, — буркнул он в ответ.

Виновник торжества Оливер был низеньким и пухленьким, с пятнистыми от волнения щеками. Пока его друзья носились по комнате, как атомы, он суетливо и жадно разворачивал подарки. Его мать, миссис Уиндем, рослую, худосочную и богатую, едва начавшийся праздник безумно раздражал. На меня и Зака она смотрела с подозрением.

— Здесь двадцать четыре ребенка, — сообщила она. — И все неуправляемые. Ну, вы же знаете мальчишек.

— Да-да, — меланхолично подтвердил Зак.

— Не беспокойтесь, — вмешалась я. — Надо на несколько минут увести детей в сад, чтобы мы подготовились. — Я смело вошла в гостиную и хлопнула в ладоши. — А ну-ка, все быстренько в сад! Скоро мы вас позовем.

Крепкие ножки дружно затопали к застекленным дверям. Миссис Уиндем бросилась за детьми, умоляя не трогать камелии.

* * *

Кукольный театр мы с Заком сделали своими руками. Мы пилили и забивали гвозди. На холсте нарисовали синие горы, зеленый лес и комнату в избушке. Мы даже сами сделали из папье-маше одну из кукол — льва. Эта грязная работа заняла уйму времени, лев смахивал на комок засохшего пластилина, морда вышла кособокой и бугристой. Остальные куклы мы просто купили. Разучили пару пьесок, сочиненных Заком. Он ведь писатель. На вопрос, чем он занимается, Зак обычно отвечает: «Пишу романы» — и лишь потом нехотя признается, что подрабатывает — в том числе и на детских праздниках.

Пьески Зака короткие, со сложным сюжетом и множеством персонажей. В сегодняшней участвовали мальчик, девочка, волшебник, птичка, бабочка, клоун и лиса. После таких выступлений я всегда мокрая — хоть выжимай.

Конечно, Зак уже знал про письмо, полицию и меры предосторожности. Сегодня он познакомился с Линн, которая сама отвезла нас в Примроуз-Хилл. Зак сидел впереди, беседуя с Линн о теории хаоса, о том, что численность населения Индии превысила миллиард человек, а Линн тем временем лавировала между машинами.

Пока мы устанавливали ширму, Зак спросил, не страшно ли мне.

— Нет, — ответила я, задергивая миниатюрный занавес. Подумала и добавила: — Наоборот, интересно.

— Извращенка.

— Зак, ты умеешь хранить тайны? — Ответа я не дождалась. И так знала, что не умеет. Зак — известный болтун. — У меня роман с полицейским.

— Что?

— Да, самой странно, но...

— Надя! — Он взял меня за плечи и встряхнул. — Ты в своем уме? Так нельзя.

— Почему?

Зак затараторил, возбужденно жестикулируя, словно ему не хватало слов, чтобы передать всю тяжесть моего преступления.

— Это ошибка. Так продолжаться не может. Это все равно что роман с врачом. Он пользуется тобой, твоей уязвимостью, разве ты не видишь? Послушай, я уверен: ты еще встретишь хорошего и порядочного человека. Ты ведь только что рассталась с Максом. Зачем тебе понадобилось прыгать в постель к тому, кто обязан защищать тебя?

— Заткнись, Зак.

— Я тебе вместо отца. Одумайся, Надя.

— Он женат, — с горечью добавила я. И сердце отозвалось острой болью.

Зак язвительно фыркнул:

— Ну как же!

— Он такой красавец. Не думала, что... — Я вздрогнула, отчетливо вспомнив, как утром, всего несколько часов назад, он отпустил Линн на часок, и мы занялись любовью в ванне, прислонившись к кафельной стене, торопливо раздев друг друга.

— Надя, — настойчиво повторил Зак. — Черт, уже идут...

Из сада возвращались мальчишки.

* * *

После кукольного спектакля я попросила Оливера помочь мне показать фокус. Палочка послушно складывалась каждый раз, когда Оливер прикасался к ней. Дети оглушительно вопили: «Абракадабра!», а миссис Уиндем болезненно морщилась, стоя в дверях. Потом мне понадобились какие-нибудь необычные предметы. Злой мальчишка по имени Карвер подсунул мне терку для сыра, но я решила, что кровь не украсит ковер миссис Уиндем. Поэтому я выбрала дыню, кольцо для салфетки и барабанную палочку и ничего не уронила. Потом Зак надувал длинные шары и скручивал из них зверюшек. Наконец дети ринулись в столовую — за сосисками на шпажках, печеньем и тортом в виде паровоза. Представление закончилось. Зак погибал без сигарет, и я вытолкнула его из дома.

— А ты справишься? — на всякий случай спросил он. — Уберешь все?

— Иди, иди, дезертир.

— Запомни мои слова, Надя.

— Обязательно. Давай, катись отсюда, напарничек.

— А может, одумаешься?

На миг я зажмурилась и отчетливо вспомнила, как Камерон касается губами моей шеи.

— Не знаю. Не могу обещать.

* * *

Детей начали разбирать родители и няни — я различаю их издалека. Собрав ширму, я начала запихивать кукол в ящик. Ко мне подошла миловидная девушка с чашкой чаю.

— Миссис Уиндем просила отнести вам. — У нее были серебристые волосы и смешной напевный акцент.

Я благодарно приняла чашку.

— Вы няня Оливера?

— Нет, я приехала за Крисом. Он живет на этой же улице. — Она взяла куклу, надела на руку и улыбнулась. — Тяжелая у вас работа.

— Ваша еще тяжелее. У вас только один подопечный?

— Есть еще двое, постарше. Джош и Гарри сейчас в школе. Куда класть кукол?

— Сюда, спасибо. — Глотнув чаю, я продолжала убирать реквизит. За годы это вошло у меня в привычку. Девушка наблюдала за мной. — Откуда вы родом? Вы прекрасно говорите по-английски.

— Из Швеции. Уже собиралась домой, но пришлось задержаться.

— А! — невнятно откликнулась я. Где же палочка? Неужели Оливер утащил и теперь разбирает в уголке? — Спасибо...

— Меня зовут Лина.

Она поспешила в кухню, где няни уже хлопотали вокруг малышей, которые запихивали в рот куски шоколадного паровоза и болтали о друзьях и привидениях. Гости понемногу расходились. "Скажи «спасибо», — услышала я. — «А где мой подарок?», «У Харви голубой. Я тоже хочу голубой!»

Я торопливо собирала вещи. Слава Богу, Линн на машине. Все-таки хорошо, когда рядом застенчивая, но ответственная женщина-констебль. В холле в меня с разбегу врезался светловолосый малыш. Фиолетовые тени под глазами и рот, перемазанный шоколадом.

— Привет! — поздоровалась я, собираясь быстренько обойти его.

— А моя мама умерла, — заявил он, глядя мне прямо в глаза.

— Да? — Я растерялась. Наверное, его мать где-то в кухне.

— Ага. Умерла. Папа говорит, она на небе.

— Правда?

— Нет. — Малыш лизнул леденец на палочке. — Так высоко она не залезет.

— Ну-у... — Я не знала, что сказать.

— Ее убил дядя.

— Неправда.

— Честно-честно! — твердил мальчуган.

Вышла Лина с курточкой под мышкой.

— Поедем домой, Крис.

Малыш взял ее за руку:

— А мой подарок?

— Он говорит, что его маму убили, — сообщила я.

— Да, — просто кивнула она.

— Как? На самом деле? — Я склонилась над Крисом. — Извини, я не знала, — неловко выговорила я. Слов не находилось.

— Мой подарок! — Он настойчиво тянул Лину за руку.

— Когда это случилось? — спросила я Лину.

— Две недели назад. Кошмар.

— Господи... — Я уставилась на нее. Впервые в жизни я видела человека, который сталкивался с убийством. — Как это случилось?

— Никто не знает. — Она покачала головой, взмахнув серебристыми волосами. — Ее убили дома.

Я ахнула:

— Какой ужас!.. Для всей семьи...

Подошла миссис Уиндем с пакетом для Криса. Пакет был раза в три больше, чем у остальных детей.

— Возьми, милый. — Она поцеловала Криса в макушку. — Если я могу чем-нибудь... — Она вздохнула и отвела взгляд. — Бедный ягненочек. — Тут она заметила меня. — Сейчас мы рассчитаемся, мисс Блейк. Все готово, подождите минутку.

— У меня два пакета тянучек, а у Томаса только один! — торжествующе объявил Крис. — А еще шарик!

— Вот ваши деньги, мисс Блейк.

Судя по тону, больше нас сюда не позовут.

— Спасибо. — Я взвалила ширму на плечо и направилась к двери. — Удачи вам, — сказала я напоследок молоденькой няне.

— Спасибо.

Мы стояли в холле. Что-то не давало мне уйти. Зак ждал у дома, надо было попрощаться.

— Это было ограбление?

— Нет.

— Он писал письма, — выпалил Крис.

— Что?

Лина кивнула и вздохнула.

— Да, — подтвердила она. — Ужас... Предупреждал в письмах, что убьет ее. Письма были похожи на любовные.

— На любовные... — тупо повторила я.

— Да. — Она взяла малыша на руки, он охватил ногами ее талию. — Ну, идем, Крис.

— Подождите! Постойте минутку. Она обращалась в полицию?

— Да. К нам приезжало много полицейских.

— И ее все-таки убили? — Я похолодела.

— Да.

— Как их звали?

— Кого?

— Полицейских. Вы знаете их фамилии?

— А зачем вам?

— Пожалуйста, вспомните!

— Я все помню — мы видели их каждый день. Линкс, Стадлер. И психиатр, доктор Шиллинг. Вот. А в чем дело? Что-то случилось?

— Да нет, ничего. — Я вымученно улыбнулась, хотя меня трясло. — Кажется, я их знаю.

 

Глава 9

— Что с вами, Надя?

— Что?

Я вздрогнула и огляделась, не сразу вспомнив, где нахожусь. И увидела, что сижу рядом с Линн, в ее машине. Она озабоченно склонилась ко мне, как подруга.

— Вы что-то побледнели.

— Голова разболелась, — соврала я. — Давайте немного помолчим.

— Может, вам что-нибудь нужно?

Я покачала головой, откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Мне не хотелось видеть ее. Я не доверяла собственному голосу. Линн завела машину и повезла меня домой. Мне казалось, будто моя голова полна кипятку, хотелось сжать ее обеими ладонями, чтобы не разорвало. Только теперь я вспомнила, что забыла попрощаться с Заком. Бросила его возле дома. Ничего, переживет.

Меня забросило в новый мир — жуткий, мрачный, откуда надо было поскорее выбраться, но прежде требовалось дождаться, когда утихнет жар в голове и звон в ушах. Во время короткой поездки я думала только об одном: как бы усидеть в новой уютной служебной машине Линн. Мне вспомнилось, что чувствуешь, проливая на руку кипяток. Боли еще нет, но уже знаешь, что через мгновение она пронзит всю руку. Надо успокоиться и обдумать все, что я узнала. Чей-то голос настойчиво вдалбливал мне в голову, что другая женщина получала такие же письма, а потом ее убили. Эта женщина прошла через все то же, что и я, и погибла. Всего пару недель назад. Когда я в последний раз ссорилась с Максом, она еще была жива, волновалась из-за писем, гадала, когда все это кончится. А теперь ее дети осиротели.

Машина остановилась. Я глубоко и размеренно дышала.

— Приехали, — произнес голос у меня над ухом. — Вам помочь?

— Мне надо прилечь.

— Хотите, я посижу в машине?

Меня вдруг будто окатили ледяной водой. В голове мгновенно прояснилось. Теперь надо притвориться больной.

— Нет, нет, ни в коем случае. Побудьте со мной.

— Вы уверены?

— Только развлечь вас я не смогу. Кажется, у меня мигрень.

— Поискать вам лекарство?

— Нет, надо просто полежать в темной комнате.

Мы вошли в дом, я сразу поспешила в спальню. Закрыла дверь. Убедилась, что окно заперто. Спустила жалюзи. Как Камерон. Как проклятый инспектор Камерон Стадлер. И легла на постель ничком. Я чувствовала себя пятилетним ребенком. Мне хотелось съежиться под одеялом, сунуть голову под подушку, и меня никто не найдет. Но это бесполезно. Еще как найдут. Впервые в жизни мне было страшно лежать в собственной постели. Особенно спиной к окну. Я прислонила подушку к спинке кровати и села, опираясь на нее. Теперь мне была видна вся комната. Ну и что толку? Может, лучше умереть и ничего не видеть?

В голове вертелись обрывки разговора с Линой. Восстанавливать его пришлось долго. Несколько минут я обдумывала оптимистичную версию: может, Лина просто сошла с ума. Нет, маловероятно. Она помнила Линкса, Грейс Шиллинг, Камерона. Сказала, что живет где-то рядом... А ведь это мысль.

Каждую пятницу мне в почтовый ящик бросали бесплатную местную газету. В нее я никогда не заглядывала. Меня не интересовали новые магистрали и заседания местного отдела службы социального обеспечения. Поэтому я сразу клала газеты под кухонную раковину — еще пригодятся, например, комкать и засовывать в мокрые туфли. Последние два месяца туфли у меня не промокали, все газеты были на месте. Я вышла из спальни, объявив Линн, что мне уже лучше. Предложила выпить чаю. Сама наполнила чайник и поставила его кипятить. Так я выиграла пару минут.

Я начала с последних пяти номеров газеты. В первом — ничего, во втором — тоже. Только статьи о поимке наркодилеров, о пожаре на складе, реклама. Но в газете двухнедельной давности нашлась маленькая, неприметная заметочка. У меня так затряслись руки, что я испугалась, как бы Линн не услышала шорох бумаги.

Заметка называлась «Убийство в Примроуз-Хилл». Я вырвала страницу. Чайник вскипел. Я залила кипятком чайные пакетики.

— Печенье будете, Линн?

— Нет, спасибо.

Еще пара минут. Я разгладила страницу на кухонном столе.

«На прошлой неделе в доме стоимостью более 800 тысяч фунтов в Примроуз-Хилл была найдена мертвой мать троих детей. Полиция сообщила, что труп 38-летней Дженнифер Хинтлшем обнаружили 3 августа. Предположительно в дом проник грабитель. „Это трагедия, — сказал старший инспектор Стюарт Линкс, который приступил к расследованию. — Тех, кому что-нибудь известно, прошу обращаться в полицейский участок Стреттон-Грин“».

И все. Я читала и перечитывала заметку, словно высасывая из нее информацию. Никакого упоминания о письмах. Опять попыталась убедить себя, что мы с няней не поняли друг друга. Но истина неизменно всплывала на поверхность, я даже чувствовала ее привкус — сухой, металлический. Лина сама все рассказала. Я ее ни о чем не расспрашивала. И полицейских тоже.

Я взяла кружки с чаем, но левая рука невольно дрогнула. Кипяток выплеснулся на руку. Пришлось поставить кружки и долить одну из них. Одну я отнесла Линн, потом вернулась за второй и песочным печеньем для себя. Сидя рядом с Линн, я украдкой посматривала на нее. Почему ее приставили ко мне? Потому что предыдущую женщину она не знала, или наоборот? А если ей случалось вот так же сидеть рядом с Дженнифер Хинтлшем, пить чай, притворяться ее подругой, уверять, что ей ничто не угрожает? Я глотнула чаю. Слишком горячий, он обжег мне язык, я закашлялась. Печенье я макала уголком в чай и откусывала понемногу. Наконец я решилась завести разговор.

— И все-таки я не понимаю... — задумчиво начала я. — Я получила всего одно письмо, а меня охраняют круглые сутки. Неужели за каждым, кто получает письма с угрозами, по пятам ходят полицейские?

Линн смутилась. А может, показалось. Прежнюю невозмутимость Линн теперь я тоже считала притворством.

— Я просто выполняю приказ, — сказала она.

— И если кто-нибудь ворвется в дом и нападет на меня, вы меня защитите? — с улыбкой спросила я. — Иначе зачем вы здесь?

— Сюда никто не ворвется, — ответила Линн, и я возненавидела ее так, как никогда и никого в жизни. Мне хотелось наброситься на нее и в кровь расцарапать лицо. Чьи чувства она оберегала? Ненависть вскоре утихла, превратилась в тупую боль. Я поспешно глотнула чаю. Мне требовалось время, чтобы собраться с мыслями. Позвонил Зак. Я объяснила, что у меня мигрень.

— Мигрень? — переспросил он. — Откуда ты знаешь?

— Все симптомы совпадают. Пойду прилягу.

И я ушла в спальню. Стала вспоминать все, что случилось за последние несколько дней, которые пролетели так незаметно. Это было все равно что собирать по дому потерянные вещи. Я находила одну, разглядывала ее и начинала искать другую. Чаще всего мне вспоминался Камерон. Вот он сидит в углу и почти жадно смотрит на меня. Раздевает меня, как хрупкую драгоценность. Нежно, бесконечно ласково гладит по голове. Прижимается щекой к моей груди. Как это он сказал? «Я должен быть честным с тобой», кажется. Честным.

Вечером мы с Линн сходили за рыбой и чипсами. Я вяло жевала, потягивала пиво и молчала. Линн то и дело поглядывала на меня. Что-то заподозрила? В постель я легла рано, еще не стемнело. Лежала и прислушивалась к уличному шуму. В Кэмдене начиналась субботняя ночь. Я продолжала размышлять, и чем больше думала, тем сильнее опасалась, что мысли подточат меня изнутри, как вода подтачивает фундамент дома. Наконец я уснула и увидела непонятный, обрывочный сон.

Проснувшись, я, как обычно, сразу забыла его. Я напрочь забывала сны и только радовалась этому: в глубине души я не хотела их помнить. Звонил телефон. Я выползла из-под одеяла и взяла трубку. Камерон зашептал:

— У меня одна минута. Я ужасно скучаю по тебе.

— Хорошо, — ответила я.

— Мне не терпится тебя увидеть, — продолжал он. — Без тебя невыносимо. Можно приехать ближе к вечеру? Скажем, в четыре.

— Приезжай, — разрешила я.

* * *

День я провела как в тумане. Погуляла вместе с Линн, сходила на Кэмденский рынок, но лишь потому, что не хотела слушать ложь и поддерживать разговор. Камерон явился ровно в четыре, в джинсах и свободной синей рубашке. Небритый. Встрепанный. Но эта небрежность только прибавила ему шарма. Он сообщил Линн, что продежурит пару часов. Надо обсудить со мной предстоящую неделю. Как всегда, Линн не спешила уйти. Догадалась, что между нами происходит? Это было нетрудно. Я едва сдерживалась, чтобы не выставить ее за дверь. Только боязнь навредить нам обоим останавливала меня. Наконец ее каблуки простучали по тротуару. Камерон закрыл за Линн дверь и повернулся ко мне.

— Надя... — выговорил он.

Я шагнула к нему. Весь день я готовилась к этой минуте. Он потянулся ко мне. Я стиснула кулак. Сделав быстрый шаг вперед, я посмотрела на него в упор и изо всех сил врезала ему по морде.

 

Глава 10

Он вскинул руки. Чтобы защищаться или напасть? Я стояла, вызывающе вскинув подбородок. Но он опустил руки и попятился.

— Какого дьявола? — негромко, но холодно спросил он. Глаза стали ледяными. Красивое лицо отяжелело, поглупело, стало злым. Из ноздри, рассеченной кольцом, струилась кровь, на которую я смотрела с удовольствием.

— Я знаю, инспектор Стадлер.

— Что?

— Все.

— О чем ты?

— Это тебя возбуждало?

— Что? Что? — повторил он, вытер кровь с носа и уставился на испачканные пальцы.

— Да, теперь вижу. Ты заводился, трахая женщину, которая скоро умрет.

— Истеричка, — презрительно выплюнул он.

Я ткнула его в грудь пальцем:

— Дженнифер Хинтлшем — это имя тебе что-нибудь говорит?

Он изменился в лице, постепенно он начал понимать, что происходит.

— Надя... — произнес он, шагнул ко мне и поднял руку, словно боязливо пытаясь погладить дикого зверя. — Надя, пожалуйста...

— Не двигайся, ты... — По-настоящему жестко обругать его мне не удалось. — О чем ты думал? Как ты мог? Ты считал, что я уже мертва?

Он нахмурился.

— Я же объяснял: к таким угрозам надо относиться серьезно, — бесстрастно ответил он.

— Проклятый лицемер! — Я хлестнула его по щеке. Мне хотелось избить его, изувечить, стереть в порошок. — Не могу поверить, — призналась я, — не верю, что сошлась с тобой. — Я смерила его презрительным взглядом. — С женатым человеком, которого возбуждает только секс с теми, кого он якобы защищает.

— Мы вправду защищаем тебя.

Неожиданно я разразилась слезами.

— Надя... — начал он мягко, но торжествующе, — дорогая, прости. Надо было сказать тебе сразу...

Он коснулся моей руки, я свирепо отдернула ее.

— Отвали! — выкрикнула я сквозь слезы. — Я плачу не из-за тебя. Мне страшно, понимаешь? Так страшно, словно в груди у меня дыра!

— Надя...

— Заткнись. — Я выхватила из кармана платок и высморкалась. Взглянула на часы. — Линн вернется через час. Нам надо поговорить. Только сначала умоюсь.

— Подожди... Обещаю, я тебя и пальцем не коснусь, но давай просто все забудем, ладно? Мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь... — Он умолк, глядя на меня подобострастно и виновато. Теперь он боялся меня.

* * *

В ванной я умылась, вымыла руки и почистила зубы. Во рту сохранялся стойкий и мерзкий привкус. Посмотрела на себя в зеркало. Я ничуть не изменилась. Разве так бывает? Я улыбнулась, и отражение радостно улыбнулось мне.

Гнев иссяк. Я была холодна, спокойна и страшна в своей ненависти. Камерон сник. Мы сели за стол друг напротив друга, как чужие. Мне не верилось, что всего два дня назад он прижимал меня к себе, как самое дорогое, бережно снимал с меня одежду. От этих воспоминаний меня передернуло.

— Как ты узнала? — спросил он.

— Северный Лондон тесен, — ответила я. — Особенно престижные кварталы. Я познакомилась с одной няней. С Линой. — Он промолчал, но кивнул, узнав имя. — Она рассказала про письма. И про вас. Вы уверены, что письма от того же человека?

Он отвел глаза:

— Да.

— Он писал той женщине такие же письма, как мне, а потом убил ее.

— Да.

— И вы не охраняли ее?

— Охраняли. Но положение осложнилось...

— А он все-таки пробрался в дом и прикончил ее?

— В тот момент нас не было рядом.

— Почему? Вы не принимали угрозы всерьез?

— Наоборот, — возмутился он. — Мы знали, что он не шутит, ведь... — Он оборвал себя.

— Продолжай.

— Не важно.

— И все-таки?

— Надя, пойми: мы делаем все возможное, чтобы защитить тебя.

— Тогда договаривай.

— Мы понимали, что письма миссис Хинтлшем — это очень серьезно, — пробормотал он так тихо, что мне пришлось напрячь слух.

— Почему? — Он заглянул мне в глаза, и я все поняла. От ужаса у меня перехватило дыхание. Я широко раскрыла глаза. Голос враз осип. — Она была не первой?

Камерон кивнул.

— Кто еще?

— Молодая женщина, Зоя Аратюнян. Она жила в Холлоуэе.

— Когда?

— Пять недель назад.

— Как?

Камерон покачал головой:

— Прошу тебя, Надя, не спрашивай. Мы не спускаем с тебя глаз. Доверься нам.

Я саркастически рассмеялась.

— Я понимаю, каково тебе сейчас, Надя.

Я обхватила голову ладонями:

— Нет, ничего ты не понимаешь. Я сама не понимаю, тебе-то откуда знать?

— Что же будет дальше?

Я вскинула голову и впилась в него взглядом. Он хотел знать, не проболтаюсь ли я. Детский сад. Жестокое дитя.

— Я выживу.

— Конечно, конечно, — слишком поспешно и слащаво заверил он. Как врач у постели умирающего пациента.

— Думаешь, я погибну?

— Ну что ты! Ни в коем случае.

— Сумасшедший, — выпалила я. Страх подкатил к горлу, как желчь. Кровь зашумела в ушах. — Убийца.

В дверь позвонили. Застенчивая, улыбчивая, лживая Линн. Камерон сразу понизил голос:

— Прошу, о нас — никому.

— Отцепись. Я думаю.

 

Глава 11

Как ни странно, приходу Линн я почти обрадовалась. Она попыталась расспросить Камерона о планах на следующую неделю, но он отвечал отрывисто и не сводил глаз с меня. И поглаживал себя по щеке, словно пытаясь определить, не осталось ли на ней отпечатков моих пальцев. Потом пробормотал, что ему пора.

— Завтра поговорим, — заявила я.

— О чем? — сразу струсил он.

— О планах.

Он пожал плечами и ушел. А я осталась наедине с Линн и растерялась. Как вести себя дальше, я еще не придумала.

— Хотите выпить? — спросила я.

Обычно я не пью, но сейчас мне бы не помешало.

— Чаю, если можно.

Я засуетилась, поставила чайник. В последние дни я только и делала, что поила ее чаем, как бабушка. Для себя я разыскала в глубине шкафа бутылку виски, купленную кем-то в аэропорту мне в подарок. Плеснув немного виски в стакан, я доверху долила его холодной водой из-под крана. Мы с Линн вышли в сад. Уже вечерело, но жара не унималась.

— Ну, будем здоровы. — Я легонько стукнула стаканом о кружку Линн и глотнула виски. Оно обожгло мне горло, скатилось прямиком куда-то в глубь живота. Сад, конечно, безобразно запущен, зато похож на убежище, хотя сюда и доносятся шум транспорта и музыка из соседнего дома. Мы забрели в угол, где разросся какой-то куст. Он был весь покрыт метелками лиловых цветов. Над ними вились белые и бурые бабочки — как обрывки бумаги, подхваченные ветром.

— Люблю постоять здесь вечером, — сказала я, Линн кивнула. — Летом, разумеется. И не в дождь. Люблю смотреть на цветы и думать, как они называются. А вы знаете? — Линн покачала головой. — Жаль. — Я сделала еще глоток. Ну, пора. — Я должна извиниться перед вами, — продолжала я как раз в ту минуту, когда она поднесла кружку к губам, проверяя, не остыл ли чай. Линн озадаченно подняла брови:

— За что?

— Вчера я спрашивала, не слишком ли много шуму из ничего, — я имею в виду всю эту охрану и так далее. Мне хотелось узнать, зачем это вам. Теперь я знаю.

Линн замерла, не донеся кружку до рта.

Я продолжала:

— Знаете, все получилось даже забавно. Вчера на детском празднике я разговорилась с одной из нянь. И случайно кое-что узнала. Эта няня служила у некоей Дженнифер Хинтлшем. — Надо отдать Линн должное: она ничем себя не выдала. Просто не смотрела мне в глаза. — Вы слышали о ней?

Линн ответила не сразу.

— Да, — наконец тихо сказала она.

У меня вдруг мелькнула мысль, точнее, ощущение. Мне вспомнилось, как я где-нибудь бывала с Максом и вдруг понимала, что сюда же он приходил раньше с другими девушками. И как я себя ни успокаивала, мне сразу становилось тошно и противно.

— Значит, и с ней так было? С Дженнифер? С ней вы тоже стояли в саду и пили чай?

Линн затравленно отвела взгляд. Бежать ей было некуда. Ей приказано следить за мной.

— Простите, — пробормотала она. — Надо было все рассказать вам сразу, но, понимаете, приказ... Мы не хотели травмировать вас...

— А Дженнифер знала, что она не первая?

— Нет.

У меня отвисла челюсть. От ужаса перехватило горло.

— Так вы ей тоже врали! — прохрипела я.

— Все было не так, — возразила Линн, не глядя мне в глаза. — Решение было принято с самого начала. Чтобы не пугать вас понапрасну.

— И Дженнифер?

— Да.

— Если я правильно поняла вас, она не знала, что человек, который шлет ей письма, уже кого-то убил?

Линн не ответила.

— И решения за нее принимали другие?

— Нет, не так, — поправила Линн.

— Что «не так»?

— Я тут ни при чем, — заявила Линн, — но я знаю, что все хотели как лучше. Они думали, что спасут ее.

— Но тактика защиты Дженнифер и Зои не сработала. — Я глотнула виски и закашлялась. К спиртному я не привыкла. Мне стало страшно. — Простите за неприятный разговор, Линн, но мне тяжелее, чем вам. Речь идет о моей жизни. Это меня грозят убить.

Она шагнула ближе:

— Вы не умрете.

Я отпрянула. Не хочу, чтобы эти люди прикасались ко мне. Их жалость мне не нужна.

— Объясните еще одно, Линн. Вы уже несколько дней торчите у меня. Сидите в доме, пьете чай, не отказываетесь перекусить. Я рассказываю вам, как я живу. Вы видели меня босиком, на диване, полураздетой. Понимали, что я верю и доверяю вам. И о чем же вы все время думали?

Линн молчала. Я ждала ответа и потягивала виски.

— По-вашему, я дура? Все вокруг знают мою подноготную, а я — почти ничего. Интересно, как бы вы почувствовали себя на моем месте?

— Не знаю.

Я отхлебнула еще глоток. Спиртное начинало действовать. Чтобы напиться, мне нужно немного. И неудивительно: тело у меня сильное, а голова слабая. Мне становилось все труднее сдерживать ярость, которая пульсировала где-то в глубине. Алкоголь распространился по всему организму, краски стали мягкими, размытыми, лучи заходящего солнца приятно согревали.

— Вы охраняли и первую?

— Зоя? Нет. Я видела ее только однажды. Незадолго до...

— А Дженнифер?

— Я постоянно была при ней.

— Какие они были? Похожие на меня?

Линн допила чай.

— Простите. Мне жаль, что вас держат в неведении. Но разглашать такие подробности нам запрещено. К сожалению.

— Вы что, не понимаете? — Я повысила голос. — Этих женщин я никогда не видела. Я не знаю даже, как они выглядели. Но у нас есть кое-что общее. Я хочу знать про них все. Это мне поможет.

Линн замкнулась в себе. Стала похожа на бюрократа-чиновника.

— Обратитесь к инспектору Линксу. А я не имею права раскрывать тайну следствия. — На ее лице опять отразилось человеческое участие. — Послушайте, Надя, это вопрос не ко мне. Документы по делу я даже не видела. Я здесь сбоку припека, как и вы.

— Я-то нет, — возразила я, — а жаль. Я в самом эпицентре. Значит, вы просто хотели, чтобы я доверяла вам и считала, что скоро все образуется?

«Будь она проклята, — думала я. — Чтоб им всем провалиться!» Мы вошли в дом, не глядя друг на друга. Линн сделала сандвичи с остатками ветчины, мы сели перед телевизором. На экран я не смотрела. Сначала я с досадой вспоминала недавние события, разговоры с Линн, Линксом, Камероном. Припомнила, как лежала в постели с Камероном, как он смотрел на меня. Наверное, это особое удовольствие — заниматься любовью с женщиной, которая скоро умрет, но еще не знает об этом. Единственный соперник — убийца! Да, удачный сценарий для экстремального секса. Чем дольше я об этом думала, тем сильнее меня тошнило: казалось, крысы обглодали мне грудь и между ногами.

Раньше я никогда и ничего не боялась. Я не из пугливых. Я легко влюблялась, быстро вскипала и так же быстро отходила, волновалась, радовалась. Кричала, плакала, хохотала. Все эмоции у меня почти на поверхности, их легко вызвать наружу. А страх спрятан на дне. Сейчас мне страшно, но страх не заглушает другие чувства так, как ярость или похоть. Это все равно что перейти из света в тень: зябкая прохлада, призрачный свет. Иной мир.

Я не знала, к кому обратиться. Подумала о родителях, но тут же отвергла эту мысль. Они уже пожилые, нервные люди. Встревожатся, не дослушав меня до конца. Зак — милый унылый Зак. Или Дженет. Кто из моих знакомых силен духом, спокоен и надежен как скала? Кто выслушает меня? Кто меня спасет?

Неожиданно мои мысли перескочили на погибших женщин. Я знала только их имена, да еще то, что у Дженнифер Хинтлшем трое детей. Младший сын — вылитый херувим с воинственным личиком. Две женщины. Зоя и Дженни. Какие они, что с ними было? Наверное, тоже лежали без сна в темноте, как я сейчас, охваченные тем же леденящим ужасом. И были так же одиноки. Их уже не две, а три — три женщины и один безумец. Зоя, Дженни и Надя. Надя — это я. Но почему? Я думала и прислушивалась к ночным звукам. Почему они и почему я? Именно я?

Свернувшись под одеялом, глотая слезы, я поняла, что должна выйти из состояния слепого и бесполезного ужаса, когда бешено колотится сердце. Нельзя прятаться и ждать, что кто-нибудь придет и спасет меня от этого кошмара. Рыдать под одеялом бессмысленно. Во мне включился некий механизм готовности к действиям.

Я уснула уже под утро, а когда проснулась, утомленная тревожными снами, смелее или решительнее не стала. Но паника отступила. В десять я попросила Линн выйти: мне надо позвонить. Она ответила, что подождет в машине, а я заперла за ней дверь и позвонила Камерону на работу.

— Я в отчаянии, — признался он, едва взяв трубку.

— Вот и хорошо. Я тоже.

— Ты считаешь, что я предал тебя. И мне тяжело.

— И правильно. Но ты можешь мне помочь.

— Всем, чем могу.

— Я хочу посмотреть материалы по этому делу. Обо мне и остальных.

— Это невозможно. Материалы дела мы никому не показываем.

— Знаю. Но я хочу их видеть.

— Даже не проси.

— Выслушай меня, Камерон. По-моему, ты вел себя отвратительно. Как извращенец. Ты упивался сексом с потенциальной жертвой. Впрочем, мне тоже понравилось, я уже совершеннолетняя и так далее. Мстить мне не интересно. Я просто хочу кое-что прояснить. Если ты не принесешь мне дело, я съезжу к Линксу, расскажу о нашей связи, может, поплачусь немного, объясню, что ты воспользовался моей слабостью...

— Нет!

— А еще позвоню твоей жене и обо всем расскажу.

— Нет, это же... — Он закашлялся. — Умоляю, только ничего не говори Саре! У нее депрессия, она не выдержит.

— А мне плевать, — отрезала я. — Пусть мучается. Или принеси мне документы.

— Ты этого не сделаешь, — задушенно просипел он. — Ты не такая.

— Слушай дальше. Где-то в городе есть человек, который уже убил двух женщин и хочет убить меня. Поэтому мне нет дела до твоей карьеры и чувств твоей жены. Хочешь проверить — попробуй. А мне завтра же утром нужны материалы всех трех дел и время, чтобы изучить их. Потом можешь увезти обратно.

— Но я не могу!

— Тебе решать.

— Ладно, попробую.

— Только привези все.

— Сделаю что смогу.

— Уж постарайся. Подумай о своей карьере. И о жене.

Я думала, что расплачусь или буду сгорать от стыда, положив трубку, но я только переглянулась со своим отражением в зеркале над камином. Хоть одно дружелюбное лицо.

 

Глава 12

Я убрала хлам с большого стола в гостиной, но места все равно не хватило. Камерон отделался от Линн и в три приема перетащил груз в дом. Два раздутых пакета и две коробки. Три папки — красная, синяя и бежевая. Папки на столе не поместились. Камерон тяжело отдувался, побледнел и взмок. Кожа у него на лице стала сероватой.

— Это все? — насмешливо осведомилась я, когда к моим ногам легла последняя папка.

— Нет.

— Я же сказала: привези все.

— Мне понадобился бы фургон, — возразил он. — Часть документов нельзя выносить из кабинета, к другим у меня нет доступа. И вообще не знаю, зачем они тебе. Ты все равно не разберешься. — Он сел на неудобный венский стул. — У тебя два часа. Но если ты кому-нибудь проболтаешься, я лишусь работы.

— Подожди, — отмахнулась я. — В каком порядке смотреть?

— Только ничего не перепутай, — попросил он. — В серых папках — показания, в синих — наши отчеты и протоколы. В красных — заключения экспертов и материалы с места преступления. Все в беспорядке. Кстати, папки подписаны.

— А где фотографии?

— В альбомах. Они перед тобой.

Я посмотрела, куда он указывал. Странно: полицейские хранят фотографии с места преступления в альбомах, в которые обычные люди вклеивают семейные снимки. Меня пробрал озноб. Кому это могло прийти в голову?

— Найди. Хочу посмотреть, какими они были. Камерон подошел к столу и начал листать бумаги в папках, чертыхаясь вполголоса.

— Вот, — показал он, — и вот.

Я потянулась к папке, Камерон взял меня за руку.

— Прости... — начал он.

Я высвободилась. Времени было мало.

— Уматывай, — велела я. — Иди в сад. Когда закончу — позову.

— А если не уйду? — устало спросил он. — Позвонишь моей жене?

— При тебе я не могу сосредоточиться.

— Надя, тебе будет тяжело.

— Я сказала: выйди!

Медленно и нехотя он покинул комнату.

Я помедлила над первой папкой, осторожно коснулась ее, словно боясь, что меня ударит током. Мне предстояло увидеть то, что невозможно забыть. Все вокруг станет другим. Я сама изменюсь.

Наконец я открыла папку. И увидела ее. Снимок был приклеен к листу бумаги. Зоя Аратюнян. Родилась 11 февраля 1976 года. Я долго рассматривала фотографию. Наверное, ее сделали в отпуске. Зоя сидела на невысоком парапете, на фоне ярко-синего неба. Она щурилась от солнца, держала в руке темные очки и смеялась, что-то пытаясь сказать фотографу. Она была в зеленой майке и просторных черных шортах. Белокурые волосы свисали до плеч. Хорошенькая? Пожалуй. По снимку точно не определишь. Веселая — это точно. Такие фотографии обычно пришпиливают к пробковой доске в кухне, рядом со списком покупок и телефоном вызова такси.

В той же папке нашлись отпечатанные на машинке листы. Именно то, что я искала. Парни, подруги, работодатели, ссылки, контактные телефоны, адреса. У меня наготове лежал блокнот. Я быстро переписала несколько имен и номеров, то и дело оглядываясь и убеждаясь, что Камерон не следит за мной в окно. Перерыла всю папку. Нашла еще один снимок — черно-белый, как для документа. Да, прелесть. Худенькая, с милым округлым личиком. Совсем юная на вид. Серьезная, но где-то в глазах мерцает смешинка — наверное, пока ее фотографировали, она изо всех сил старалась сдержать улыбку. Интересно, какой у нее был голос? Фамилия иностранная, но родилась Зоя неподалеку от Шеффилда.

Я закрыла папку и отложила в сторону. Теперь вторая. Дженнифер Шарлотта Хинтлшем, год рождения 1961, внешне ничем не напоминала Зою. Снимок был студийный. Наверное, стоял на туалетном столике в серебряной рамке. Дженнифер выглядела эффектнее, чем Зоя. Не красавица, но из тех женщин, вслед которым оборачиваются. Огромные темные глаза, высокие скулы на длинном узком лице. В ней было что-то старомодное, ее сняли в свитере под горлышко, с жемчужным ожерельем. Темно-каштановые волосы блестели. Эта женщина напомнила мне забытых английских кинозвезд пятидесятых годов, которые уже через десятилетие оказались не у дел.

Зоя была моложе меня, Дженнифер Хинтлшем — намного старше. Но не старее. Когда я встаю после бессонной ночи, старее меня выглядят разве что мумии двухтысячелетней давности. Дженни просто была взрослой. Наверное, с Зоей мы бы поладили. С Дженнифер — вряд ли. Я пролистала бумаги. Муж и трое детей, имена и даты. Черт! Я переписала кое-что.

Мне в голову вдруг пришла мысль. Я заглянула в ту же коробку, откуда Камерон достал обе папки, и нашла еще одну — с моей фамилией на обложке. Я открыла ее и увидела собственную фотографию. Надя Элизабет Блейк, 1971 года рождения. Меня передернуло. Через несколько недель эта папка переполнится, в полиции заведут новую.

Я взглянула на часы. Что же дальше? Какой в этом смысл? Утолить любопытство? Когда мне было одиннадцать лет, я ходила в местный бассейн с пятиметровой вышкой. Однажды я забралась на нее, ни о чем не задумываясь, встала на самый край пружинящей доски и прыгнула. То же самое я сделала и теперь.

Я придвинула к себе первый альбом в ярко-красной пластиковой обложке. В таком ожидаешь увидеть снимки девчушек, задувающих свечи на торте, и загорелых людей, играющих в мяч на пляже. Я открыла альбом и машинально перелистала. И ничего не поняла. Вернулась в начало. Да, это снимки с места убийства Зои Аратюнян. Ее квартира. А вот и она. Она лежала лицом вниз на ковре. Одетая, в трусиках и тенниске. Мертвой она не выглядела. Как будто просто уснула. Ее шея была туго перетянута какой-то лентой или галстуком, фотограф снял ее в нескольких ракурсах. А я все смотрела на трусики и тенниску. Тем утром она одевалась, даже не подозревая, что снимать одежду ей уже не придется. Дурацкая, но привязчивая мысль.

Я отмахнулась от нее и взяла второй альбом. Место смерти Дженнифер Хинтлшем, ее дом. Я принялась листать страницы, как в предыдущем, и вдруг замерла. Снимки были совсем другими. Одна фотография ошеломила меня: выпученные глаза, проволока на шее, разодранная или разрезанная одежда, раскинутые ноги, что-то вроде железного прута, втиснутого внутрь, — рассматривать я не стала. Я отшвырнула альбом, он отлетел к раковине. Я добежала до нее как раз вовремя: меня уже начало выворачивать. Желудок в муках опустошался. Я не сразу заметила, что в раковине полно грязной посуды. Теперь она стала еще грязнее.

Я умылась холодной водой и впервые в жизни вымыла посуду с омерзением, а ведь в колледже мне пришлось жить в одной квартире с подругой и двумя парнями. Возня с посудой меня слегка успокоила. Я сумела вернуться к столу и захлопнуть альбом, не заглядывая в него.

Мое время истекало. Смотреть все подряд было некогда. Я перерыла папки, быстро просматривая их содержимое. Увидела план квартиры Зои и дома Дженнифер. Пробежала глазами показания свидетелей. Показания были длинными, путаными и почти бессмысленными. Парень Зои, Фред, что-то бормотал о том, как она боялась, а он пытался успокоить ее. Подруга Луиза была в шоке. Когда Зою задушили, Луиза ждала ее под окном в машине. Показания свидетелей по делу об убийстве Дженнифер заняли десять пухлых папок. Я только успела убедиться, что свидетелями были преимущественно те, кто работал в доме. Очевидно, у Хинтлшемов имелась многочисленная прислуга.

Чуть подробнее я просмотрела заключения патологоанатомов. С Зоей все было довольно просто: смерть наступила от удушения поясом ее халата. Небольшие ушибы — следы борьбы с душителем. Мазки из вагины и ануса указывали, что в сексуальный контакт убийца с ней не вступал.

Заключение о причинах смерти Дженнифер было гораздо длиннее. Я заметила только некоторые детали: удушение тонкой проволокой, оставившей глубокий рубец на шее, резаные и колотые раны, кровоподтеки, лужицы крови, засохшие мазки и струйки, разрыв промежности, следы урины. Она обмочилась.

Целая папка была посвящена анализу писем. К ней прилагались копии всех писем, присланных Зое и Дженнифер, и я прочла их с ужасом и чувством вины, словно чужую любовную переписку. И вправду, любовную: в письмах обещали и клялись. Я увидела изображение изувеченной Зои из детского альбома. Как ни странно, только этот примитивный рисунок заставил меня расплакаться. Он недвусмысленно указывал на то, что один человек твердо решил уничтожить другого. Я полистала многостраничный анализ документов. В нем кто-то пытался увязать письма со знакомыми Зои: с ее парнем Фредом, бывшим парнем, риэлтором, потенциальным покупателем квартиры. Но резаные раны на рисунке (в отчете они сравнивались с такими же ранами на теле Дженнифер Хинтлшем) указывали, что убийца — левша. А все подозреваемые были правшами.

В отчетах с места преступления упоминались пробы пыли, волокон, волос и многого другого. Технические подробности я пропускала, не понимая в них ни слова. Но сообразила, что анализ проб почти ничего не дал. Итоговый отчет занимал всего одну страницу и был подписан Линксом, Камероном и прочими. В нем напрямик говорилось, что никакой связи между двумя убийствами не установлено. На одежде Зои, на ковре, постели и других вещах были найдены волосы недавних обитателей квартиры — а именно ее парня Фреда и самой Зои. Анализ волос и тканей из дома Дженнифер Хинтлшем был более подробным. В доме появлялось столько людей, что пробы пришлось брать несколько раз. Но два убийства связывали только медальон Дженнифер, найденный в квартире Зои, и снимок Зои, обнаруженный в доме Дженнифер. Ничего утешительного.

Я пролистала и служебные записки, подготовленные на разных стадиях следствия, в том числе протокол допроса под грифом «Строго секретно». Из него я узнала, что Дженнифер Хинтлшем перестали охранять потому, что ее мужу Клайву предъявили обвинение в убийстве Зои Аратюнян. Я выругалась.

Я уже собиралась позвать Камерона, когда наткнулась на еще одну ничем не примечательную папку. Графики дежурств, собрания, отпуска. Мое внимание привлекла приписка к копии какого-то отчета. Отчет был подготовлен Линксом для доктора Майкла Гриффена, а подписан Стадлером, Грейс Шиллинг, Линн и еще десятком незнакомых фамилий. По-видимому, вначале составители отчета отвечали на жалобы доктора Гриффена, что оба места преступления, особенно в квартире Зои Аратюнян, серьезно пострадали по вине первых полицейских, прибывших по вызову:

«Мы предпримем все меры, чтобы в дальнейшем доступ к местам преступлений был надежно и незамедлительно закрыт. Мы отдаем себе отчет, что из-за трудностей охраны это дело может быть раскрыто только с помощью экспертов. Постараемся оказать вам всемерное содействие».

Я позвала Камерона, и он тут же влетел в комнату. Подглядывал в окно? Да какая разница!

— Смотри, — я протянула ему отчет. — «В дальнейшем»? Вы что, настолько не верите в себя?

Он отложил папку.

— Ты просила привезти тебе все материалы дела, — отозвался он. — Мы готовы к любому исходу.

— А с моей точки зрения это выглядит иначе, — возразила я. — Речь идет о будущем месте смерти. Моей смерти.

— Ты видела их?

— Это ужасно. Хорошо, что теперь я все знаю.

Камерон начал собирать папки, складывать их в коробки и распихивать по пакетам.

— Все мы разные, — произнесла я.

Он замер:

— Что?

— Я думала, мы принадлежим к одному типу. Да, по фотографиям трудно судить, но все-таки ясно, что мы совершенно разные. Зоя была моложе и гораздо симпатичнее меня. Работала по-настоящему. Дженнифер выглядела как принцесса. До меня она бы не снизошла.

— Может быть, — грустно согласился Камерон, и я ощутила укол ревности и зависти. Он видел ее, разговаривал с ней. Знал, как звучал ее голос. Помнил характерные жесты, которые не опишешь в протоколе. — Все вы маленькие, — добавил он.

— Что?

— Невысокие ростом и худенькие, — пояснил он. — И живете в Северном Лондоне.

— Все ясно, — подытожила я. — За шесть недель погибли две женщины, а ты знаешь только, что убийца избегал рослых культуристок и не мотался по всей стране.

Камерон закончил складывать папки.

— Мне пора, — сказал он. — Скоро подъедет Линн.

— Камерон...

— Что?

— Я ничего не скажу твоей жене, Линксу и остальным.

— Вот и хорошо.

— Но могла бы.

— Так я и думал.

Теперь мы немного стеснялись друг друга. Мне было неудобно разговаривать с человеком, который видел меня голой, он стал мне противен. А еще меня смущало желание броситься в спальню, разрыдаться и долго лежать в постели, думая о смерти.

— Надя...

— Да?

— Прости за все. Все было так... — Он умолк, потер щеку ладонью, резко обернулся, словно боясь, что Линн уже пришла. — У меня есть еще кое-что.

— Что? — По тону я поняла, что новости не из приятных.

Он вынул из внутреннего кармана два сложенных вместе листка бумаги. Развернул их и распластал на столе.

— Мы перехватили их за последние несколько дней.

— Как?

— Одно прислали по почте. Второе бросили прямо в почтовый ящик.

Я уставилась на письма.

— Это пришло первым. — Камерон указал на листок, лежащий слева.

«Дорогая Надя, я хочу затрахать тебя до смерти. Подумай об этом».

Я ахнула.

— А это — два дня назад.

«Дорогая Надя, не знаю, что болтают тебе полицейские. Им не остановить меня. И они это понимают. Через несколько дней, через неделю или две ты умрешь».

— Я же обещал быть честным с тобой, — сказал Камерон.

— Знаешь, а я так радовалась, что письма больше не приходят. Думала, что он выбрал другую жертву.

— Прости. — Он снова оглянулся. — Надо перетаскать папки в машину, и поскорее. Мне очень жаль.

— Я умру, да? — спросила я. — Скажи правду.

Он уже подхватил коробку.

— Нет, что ты, — отозвался он, шагая к двери. — С тобой все будет в порядке.

 

Глава 13

— Я на Кэмденский рынок, — сообщила я. — Ухожу прямо сейчас.

Линн растерялась. Наступила суббота, едва минуло девять утра, а Линн, наверное, уже привыкла, что я валяюсь в постели до полудня. Последние два дня стали для меня кошмаром. Закрывая глаза, я снова видела фотографии. Спящая вечным сном Зоя, изуродованная Дженни. Я стояла перед Линн, уже умытая, одетая и непривычно приветливая, и собиралась уходить.

— Там же толкучка, — с сомнением отозвалась она.

— В самый раз. Толпа, музыка, дешевая одежда и украшения. Хочу накупить безделушек. А вы можете остаться дома.

— Конечно, я с вами.

— Приказ? Бедняжка Линн! Приходится ходить за мной по пятам, не грубить, ловко лгать. Наверное, скучаете по нормальной жизни.

— У меня все хорошо.

— Обручального кольца у вас нет. А парень?

— Есть. — Она снова покраснела, родинка ярко вспыхнула.

— Наверное, ждете не дождетесь, когда все кончится. Не важно как... Идем. Всего-то пять минут пешком.

* * *

Линн оказалась права насчет толкучки. Было жарко, небо выцвело, стало грязновато-голубым, Кэмденский рынок заполонили толпы народу. Линн явилась на дежурство в шерстяных брюках и высоких ботинках. На солнце она взмокла, волосы растрепались. Наверное, парится, со злорадством думала я. Я же нарядилась в лимонно-желтое платье без рукавов и сандалии, волосы собрала в хвост на макушке. И чувствовала себя свежей и легкой. Мы пробирались сквозь толпу, от тротуаров веяло жаром. Я вертела головой в приливе эйфории — давно я не видела столько людей сразу. Панки, байкеры, девушки в ярких платьях и пестрых юбках, мужчины с рябыми лицами и бегающими глазами, шныряющие всюду подростки — с той неловкостью в движениях, которая, слава Богу, теряется с возрастом. Я принюхивалась и улавливала запахи пачулей, травки, курений, ароматических свечей и самого обычного пота.

На углу, где торговали свежевыжатыми соками, я заказала нам обеим сок из манго и апельсинов и крендельки. Потом купила двадцать тоненьких серебряных браслетов за пять фунтов, надела их на запястье, и они весело зазвенели. Купила воздушный шелковый шарф, пару крошечных сережек, несколько ярких заколок для волос. И все это сразу надела на себя, чтобы руки остались свободными. А потом, пока Линн разглядывала деревянные фигурки, я улизнула. Это было очень просто.

Я сбежала по лестнице к каналу и промчалась по узкой дорожке до одной из соседних улиц. Улицу запрудила толпа, в которую я ловко ввинтилась. Я растворилась в ней. Если Линн бросится вдогонку, ей меня не разглядеть. Никто меня не найдет. Даже он, со взглядом-рентгеном. Я сама себе хозяйка.

Меня захватило ощущение свободы, я словно стряхнула с себя все, что налипло за последние несколько недель; страх, страсть и раздражение улетучились. Так хорошо мне уже давно не было. Я знала, куда иду. Весь путь я продумала вчера ночью. Действовать надо быстро, пока никто не успел опомниться.

* * *

Звонить пришлось несколько раз. Может, он ушел? Но шторы задернуты. Наконец за дверью послышались шаги и приглушенная брань.

Я не ожидала, что мне откроет такой рослый и молодой красавец. Светлые волосы падали ему на лоб, на загорелом лице блестели светлые глаза. Он был в одних джинсах, смотрел сонно.

— Что вам? — Тон был не слишком дружелюбным.

— Вы Фред? — Я попыталась улыбнуться.

— Да. Мы знакомы? — Он лениво и уверенно расплылся в улыбке.

Я представила рядом с ним Зою с запрокинутым радостным личиком.

— Простите, что разбудила, но у меня срочное дело. Можно войти?

Он вскинул брови:

— А вы кто?

— Меня зовут Надя Блейк. Я пришла потому, что мне угрожает тот же человек, который убил Зою.

Я думала, он просто удивится, но он пошатнулся, как от удара. Чуть не упал.

— Что? — выговорил он.

— Можно войти?

Он отступил, впуская меня. Смотрел растерянно. Я прошла мимо, он провел меня наверх, в тесную гостиную.

— Кстати, мои соболезнования, — начала я.

Он впился в меня взглядом:

— Откуда вы про меня узнали?

— Видела в списке свидетелей.

Он взъерошил пятерней волосы и потер глаза.

— Хотите кофе?

— С удовольствием.

Он вышел, а я огляделась. Я думала, что увижу фотографию Зои, какое-нибудь напоминание о ней, но ошиблась. На полу валялись журналы: садоводство, путеводитель по лондонским клубам, телепрограмма. На полках лежали камни-голыши, из которых я выбрала мраморный, размером с утиное яйцо, и взвесила его на ладони. Потом осторожно положила обратно, взяла со спинки стула коричневую фетровую шляпу, надела ее на указательный палец. Мне хотелось узнать что-нибудь о Зое, но, похоже, здесь она не бывала. Я сняла с полки резную деревянную утку. Вошел Фред, и я поспешно поставила фигурку на место.

— Что это вы делаете? — подозрительно спросил он.

— Просто смотрю. Извините.

— Вот ваш кофе.

— Спасибо. — Я не предупредила, что не люблю кофе с молоком.

Фред сел на диван, который попал в эту комнату явно со свалки, и указал мне на стул. Свою кружку он держал обеими руками. И молчал.

— Жаль, что ее уже нет, — не зная, с чего начать, пробормотала я.

— Да. — Он пожал плечами и отвернулся.

А чего я ждала? Почему-то мне казалось, что мы связаны незримыми узами: он знал Зою и по этой причине был мне ближе любой подруги.

— Какая она была?

— Какая? — Он нахмурился. — Веселая, симпатичная, ну и все такое. Чего вы от меня хотите?

— Понимаю, это звучит глупо, но я просто хочу узнать о ней: про ее любимые цвета, одежду, сны, как она реагировала на те письма, словом, все... — Мне не хватило дыхания.

Он поморщился — чуть ли не с отвращением.

— Ничем не могу помочь.

— Вы любили ее? — выпалила я.

Он вытаращил глаза так, словно услышал непристойность.

— Мы встречались.

Встречались. У меня упало сердце. Он даже не знал ее и не хотел знать. «Встречались» — вот и вся эпитафия.

— И вы не спрашивали, каково ей? Когда ей начали угрожать? А что было потом, когда ее убили?

Фред дотянулся до пачки сигарет и спичек, лежащих на низком столике у дивана.

— Нет. — Он закурил.

— Я видела только старые фотографии Зои. У вас нет последних?

— Нет.

— Ни одной?

— Не люблю фотографии.

— А ее вещи? Неужели вы ничего не сохранили?

— Зачем? — Его лицо стало непроницаемым.

— Простите, наверное, я выгляжу по-дурацки. Просто эти две женщины мне близки.

— Две женщины? Вы о чем?

— Кроме Зои была убита Дженнифер Хинтлшем.

— Что?! — Он вскочил. Поставил кружку на стол, расплескав кофе. — Какого черта?

— Так я и думала. Полицейские скрыли от всех. Я сама узнала случайно. Эта женщина получала такие же письма. Ее убили через несколько недель после Зои.

— Но... но... — Фред не знал, что сказать. Потом уставился на меня в упор. — Эта вторая...

— Дженнифер.

— Ее убил тот же человек?

— Да.

Фред присвистнул.

— Вот дерьмо... — пробормотал он.

— Да, — согласилась я.

Тревожно зазвонил телефон, мы оба вздрогнули. Фред схватил трубку и повернулся ко мне спиной.

— Да. Ага, уже. — Пауза, и затем: — Подгребай, а потом заедем за Грэмом и Дунканом. — Он положил трубку и посмотрел на меня: — Сейчас ко мне придут. Всего хорошего, Надя. Ничем помочь не могу.

Как это? Такого не может быть. Я беспомощно смотрела на него.

— Всего хорошего, Надя, — повторил он, почти подталкивая меня к двери. — Будьте осторожны.

* * *

Я шла понурив голову, наугад двигаясь к станции метро. Бедная Зоя, стучало у меня в висках. Фред оказался человеком, начисто лишенным воображения, самодовольным и бессердечным красавцем. Наверное, на письма с угрозами ему было плевать, как бы он там потом ни распинался в полиции. Я перебрала в памяти все, что услышала от него, — нет, ради этого удирать от Линн не стоило. Мне вдруг стало страшно. Я совсем одна, никто меня не охраняет. Мне показалось, что из толпы за мной кто-то следит.

Внезапно мне преградили путь. Мужчина стоял передо мной и смотрел сверху вниз. Темные волосы, бледное лицо, блестящие зубы. Это еще кто?

— Привет! Замечтались?

Я уставилась на него.

— Вы ведь Надя? Хозяйка антикварного компьютера?

Наконец-то я вспомнила его и вздохнула с облегчением. Улыбнулась:

— Да-да! Простите, я...

— Моррис. Моррис Бернсайд.

— Ну конечно! Здравствуйте!

— Как живете, Надя? Как дела?

— Что?.. Все в порядке, — рассеянно отозвалась я. — К сожалению, я спешу...

— Тогда не буду задерживать. С вами точно все в порядке? Какая-то вы не такая.

— Устала, вот и все. До свидания.

— До свидания, Надя. Берегите себя. До встречи.

* * *

Особняк был великолепен. Я восхищалась им на снимках, но в жизни он оказался еще прекраснее: окруженный садом, с большим крыльцом, с увитыми глицинией белыми стенами. Здесь все дышало довольством и говорило о хорошем вкусе и достатке. Только теперь я узнала, как пахнет богатство. Окна второго этажа. В какой-то из этих комнат погибла Дженнифер. Я пригладила волосы и нервно затеребила лямки дешевого платьица. Потом решительно подошла к двери и позвонила.

Мне казалось, откроет сама Дженнифер: я так и видела в дверях ее узкое лицо и блестящие темные волосы. Со мной она будет вежлива, как полагается воспитанным людям, но даст понять, что мне здесь делать нечего.

— Да? — Дверь открыла не Дженнифер, а рослая элегантная женщина с гладко зачесанными назад светлыми волосами. В ушах сверкали бриллиантовые сережки. На незнакомке были черные брюки отличного покроя и шелковая блузка абрикосового оттенка. Я успела прочитать протокол допроса Клайва и догадывалась, кто это такая. — Что вы хотели?

— Мне надо поговорить с Клайвом Хинтлшемом. Меня зовут Надя Блейк.

— А это срочно? — с леденящей душу любезностью спросила незнакомка. — Как вы понимаете, у нас гости.

Из глубины дома действительно слышался гул голосов и смех. Субботний полдень, безутешный вдовец Клайв и его любовница устраивают званый обед. Я различила звон бокалов.

— Очень срочно.

— Тогда входите.

В громадном холле эхо отвечало голосам. Значит, вот где она жила, думала я, оглядываясь. Мечтала о прекрасном доме. А теперь здесь хозяйничает другая — видно, что ремонт идет полным ходом. В боковой комнате стремянки и банки с краской. Мебель в холле накрыта чехлами.

— Может, подождете здесь?

Но я двинулась за ней. Вместе мы вошли в просторную гостиную со свежевыкрашенными светло-серыми стенами и большими застекленными дверями, ведущими в ухоженный сад. На каминной полке — фотография всех троих сыновей в серебряной овальной рамке. Снимка Дженнифер нет и в помине. А если такое случится со мной? Просто исчезну, как кану в воду?

В комнате я насчитала человек десять — двенадцать — все стояли стайками, держа в руках бокалы. Может, раньше они дружили с Дженнифер, а теперь пришли познакомиться с новой хозяйкой дома. Она подошла к солидному седоватому мужчине с обрюзгшим лицом. Положила руку ему на плечо и что-то пробормотала на ухо. Он резко обернулся и подошел ко мне.

— Что вам? — бесцеремонно осведомился он.

— Простите за вторжение.

— Глория сказала, у вас ко мне разговор.

— Меня зовут Надя Блейк. Мне угрожает тот же человек, который убил Дженнифер.

Выражение его лица не изменилось. Он только оглянулся, убеждаясь, что на нас никто не смотрит.

— И чего вы хотите от меня?

— Вы не понимаете? Вашу жену убили. Теперь угрожают убить меня.

— Сожалею, — бесстрастно ответил он. — Я-то здесь при чем?

— Я думала, вы расскажете мне про Дженнифер.

Он отпил вина и повел меня в угол.

— Я уже рассказал полицейским все, что считал нужным. Не понимаю, зачем вы сюда явились. Мы пережили трагедию. Теперь я просто пытаюсь вернуться к жизни.

— У вас прекрасно получается, — съязвила я, многозначительно оглядевшись.

Он побагровел.

— Как вы смеете?! — свирепо выпалил он. — Уходите отсюда, мисс Блейк.

Меня захлестнули ярость и унижение, я что-то забормотала, пытаясь оправдаться. И тут заметила мальчика-подростка, одиноко сидящего на подоконнике. Он был худой и бледный, с сальными светлыми волосами, темными кругами под глазами и прыщиками на лбу. От него веяло безысходностью, которую ощущают только нескладные подростки, а еще ужасом и растерянностью ребенка, потерявшего мать. Джош, старший сын Дженни. Он ответил на мой взгляд. Глаза у него были огромные, темные и влажные, как у спаниеля. Прекрасные глаза на некрасивом лице.

— Я ухожу, — сказала я. — Извините, что побеспокоила. Просто мне страшно. Мне нужна помощь.

Он кивнул. Может, он был и не жесток, но наверняка глуп и самодоволен. Самый обычный человек. Разве что слабый духом и эгоистичный.

— Сожалею. — Он равнодушно пожал плечами.

— Спасибо. — Я повернулась, стараясь не расплакаться и не замечать, что все смотрят на меня, как на выставленную за дверь попрошайку.

В холле малыш на трехколесном велосипеде быстро-быстро подкатился ко мне и затормозил.

— А я тебя знаю! Ты клоун! — закричал он. — Лина, к нам пришла тетя клоун! Иди скорее!

 

Глава 14

— Беру все, — решила я. — Яичницу с беконом, тосты, картошку, помидоры, сосиски и грибы. А это что у вас?

Женщина за прилавком посмотрела, куда указывает мой палец.

— Кровяная колбаса.

— И ее тоже. И чай. А вы?

Линн побледнела — наверное, при виде горы у меня на тарелке.

— Пожалуй, тост, — решила она. — С чаем.

Мы вынесли подносы на залитую солнцем веранду кафе на окраине парка. Здесь мы оказались первыми посетителями, поскольку явились к открытию. Я выбрала уютный столик в углу, мы сгрузили на стол тарелки, стаканы и чайники. Первым делом я умяла яичницу, проткнув желток так, что он растекся по тарелке. Линн смотрела на меня с брезгливым неодобрением.

— Что, не нравится? — спросила я, вытирая губы бумажной салфеткой.

— Обычно так рано я не ем. — Она деликатно отпила чаю и откусила тост.

Стояло чудесное утро. Воробьи дрались под столиком за крошки, белки гонялись друг за другом по ветвям вековых деревьев по обе стороны дорожки парка. Я позволила себе на несколько секунд забыть про Линн. Жевала сытный завтрак и запивала его крепким красноватым чаем.

— Если хотите, я могу отойти, когда придет ваша подруга, — предложила Линн.

— Не трудитесь. Вы ее знаете.

— Что? — Линн удивилась.

Я медлила, наслаждаясь триумфом. Наверное, во мне умер великий фокусник.

— Это Грейс Шиллинг.

И я торжествующе откусила помидор-гриль, потом ломтик бекона.

— Но... — Линн запнулась.

С полным ртом я могла только вопросительно промычать. Стало ясно, что Линн не знает, какой из десятка вопросов задать первым.

— Кто... кто назначил встречу?

— Я.

— А... инспектор Линкс знает?

Я пожала плечами:

— Наверное, доктор Шиллинг ему сказала. Меня это не волнует.

— Но ведь...

— А вот и она.

Доктор Шиллинг вошла в кафе. К этому времени уже несколько столиков было занято — семьи с детьми, пары с воскресными газетами, — поэтому она заметила нас не сразу. Одета она была, как всегда, элегантно, но чуть небрежно, по-выходному. Синие брюки заканчивались повыше щиколоток, черный свитерок с V-образным вырезом открывал белую шею. Грейс была в темных очках.

Наконец высмотрев нас, она подошла, сняла очки, положила их на стол вместе со связкой ключей и, что интересно, пачкой сигарет. Окинула меня взглядом, поморщилась. Потом ее лицо снова приняло невозмутимое выражение, а мне представилось, что меня застали в хлеву, уписывающей за обе щеки свинячью еду.

— Хотите позавтракать? — спросила я.

— Я не завтракаю.

— Обходитесь черным кофе с сигаретой?

— Да, больше ни на что не хватает времени.

Я перевела взгляд на растерянную и перепуганную Линн.

— Принесете доктору Шиллинг кофе? — спросила я.

Линн убежала.

— Хорошо иметь личного секретаря, — усмехнулась я. — Я не прочь. Вы говорили с Линксом?

Она закурила.

— Я известила его, что вы просили меня о встрече.

— И что?

— Он удивился.

Я подчистила корочкой остатки желтка на тарелке.

— Поговорим откровенно? — предложила я.

— Что вы имеете в виду?

— Я видела дело, — сообщила я. — Не все, конечно. Оно попало ко мне необычным путем, поэтому распространяться об этом я не буду.

Она изумилась. Еще бы! К удивлению собеседников я уже начинала привыкать. Глубоко затянувшись сигаретой, она поерзала на стуле. Ей было не по себе. Боялась, что ситуация выйдет из-под контроля? Хорошо бы.

— Зачем же тогда вы меня позвали?

— Хочу задать несколько вопросов. Мне известно, что вы с самого начала врали мне. — Она резко вскинула голову, открыла рот, но не издала ни звука. — Не важно. Мне это уже не интересно. Просто я знаю, что стало с Зоей и Дженнифер. Видела отчеты о вскрытии. Никаких иллюзий у меня не осталось. И вас я прошу об одном — быть со мной откровенной.

Вернулась Линн с кофе.

— Мне уйти? — спросила она.

— Извините, Линн, но вас этот разговор не касается, — заявила я.

Она вспыхнула и пересела за соседний столик. Я продолжала:

— Про всю работу полиции не скажу, не сталкивалась, но в том, что меня не сумеют защитить от убийцы, я ничуть не сомневаюсь. Под вашей защитой уже находились две женщины, и обе погибли.

— Надя, я понимаю, каково вам сейчас, — ответила Грейс, — но все не так просто. В случае с мисс Аратюнян...

— Зоя.

— Да. В этом случае степень угрозы мы оценили слишком поздно. А с миссис Хинтлшем произошло недоразумение...

— Вы имеете в виду арест ее мужа?

— Да, поэтому вы должны понять, что ваша ситуация — особенная.

Я налила себе еще чаю.

— Грейс, вы меня не так поняли. Я не собираюсь подсчитывать очки, подавать в суд или требовать гарантий. Но не оскорбляйте меня, не твердите, что мне не о чем беспокоиться. Я же видела ту служебную записку, где говорится, как следует действовать на месте моего убийства.

Грейс снова закурила.

— Чего вы от меня хотите? — нетерпеливо спросила она.

— Ваших отчетов я не нашла. Может, потому, что в них было сказано что-то неприятное мне. Мне надо знать все, что знаете вы.

— Не уверена, что смогу вам помочь.

— Скажите, почему я? Я думала, что найду между нами что-то общее. Но узнала только, что все мы маленького роста.

Грейс задумалась и глубоко затянулась.

— Да, — подтвердила она. — Все вы привлекательны, но по-разному.

— Приятно слышать.

— И уязвимы. Садисты охотятся за женщинами так, как хищники — за другими животными: выбирают робких, нерешительных. Зоя Аратюнян еще не освоилась в Лондоне. Дженни Хинтлшем попала в капкан несчастного брака. Вы только что расстались с парнем.

— И это все?

— Вполне достаточно.

— А что известно о нем?

Она опять задумалась.

— Улики есть, — заговорила она. — Их не может не быть. Вопрос в другом: как распознать их. Французский специалист по криминологии доктор Локар однажды точно подметил, что каждый преступник оставляет на месте преступления частицу себя — не важно, насколько малую, — и всегда уносит что-то с собой. Пока мы не выясним, какие улики он оставляет, могу сказать только, что он белый. Под тридцать лет или чуть за тридцать. Выше среднего роста. Физически крепкий. С высшим образованием — вероятно, университетским. Но об этом вы наверняка догадались сами.

— Я его знаю?

Грейс затушила сигарету, открыла рот, закрыла и впервые горестно нахмурилась. Ей никак не удавалось взять себя в руки.

— Надя, — наконец начала она, — я очень хотела бы чем-нибудь помочь. Сказать, что убийцы вы не знаете, иначе бы полицейские уже вычислили его. Но им может оказаться близкий друг или давно забытый знакомый. Или человек, которого вы видели всего раз в жизни.

Я огляделась. И порадовалась, что мы встретились солнечным утром, в парке, где полно детей.

— Не хотела говорить об этом, — произнесла я, — но я не успела зажмуриться, когда увидела фотографию убитой Дженни... Вы же видели ее. Не могу поверить, что кто-то из моих знакомых способен на такое.

Грейс водила длинным тонким пальцем по краю кофейной чашки.

— Он очень организованный человек. Вспомните, как тщательно он готовит письма и доставляет их.

— Но я не понимаю, почему полиция не сумела защитить женщин, которым он угрожал.

Грейс закивала:

— Я начала одно расследование. О подобных случаях. Одно такое дело было раскрыто несколько лет назад в Вашингтоне. Мужчина посылал женщинам письма с угрозами. Муж первой из них нанял телохранителей, но ее все равно убили, причем в собственном доме. Рядом со второй круглосуточно дежурили полицейские, но ее изуродовали и убили в собственной спальне, когда дома находился муж. Мне не хочется рассказывать об этом вам, но вы же требовали откровенности. Такие люди, как убийца, мнят себя гениями. Но они не гении. Просто одержимые. Что у них не отнимешь, так это мотивацию. Им нравится заставлять женщин страдать, а потом убивать их. В преступления убийцы вкладывают всю свою силу, изобретательность и ум. Полиции нечего противопоставить такой целеустремленности.

— И что стало с тем вашингтонским убийцей?

— Его поймали с поличным.

— А женщину спасли?

Грейс отвернулась:

— Не помню. Могу сказать только, что мы имеем дело не с потным психопатом, живущим в коробке под мостом. Скорее всего сейчас он на работе. По словам подруги Теда Банди, после двух убийств подряд он вернулся домой как ни в чем не бывало.

— Банди? Кто это?

— Еще один серийный убийца.

— Но зачем ему все это? — воскликнула я. — Почему бы просто не нападать на женщин в темных переулках?

— Трудности ему приятны. Я пытаюсь объяснить вам, что здесь здравые рассуждения о характере и мотивах бессмысленны. Ваши деньги ему не нужны. Ненависти к вам он не испытывает. По крайней мере так он считает. Возможно, он даже уверен, что любит вас. Вспомните письма — ведь это любовные письма, хоть они и написаны извращенцем. Он одержим женщинами, которых выбирает.

— Вы хотите сказать, он наркоман, а я наркотик.

— В некотором роде.

— Но зачем? Вся эта суета — письма, рисунки, страшный риск, а потом ужасные убийства? Зачем?

Я заглянула в глаза Грейс. Ее лицо превратилось в непроницаемую маску.

— Думаете, для тяжких преступлений нужны серьезные мотивы? Рано или поздно этот человек попадет в тюрьму, и кто-то, может, даже я, узнает подробности его биографии. Возможно, в детстве его избивали родители или высмеивал дядя, или же он получил травму головы с повреждением мозга. Вот вам и причина. Конечно, есть тысячи людей, обиженных с детства и с травмами головы, которые тем не менее не стали психопатами. Просто ему это нравится. Ведь почти у каждого есть любимые занятия.

— И что же дальше?

Она снова закурила.

— Он смелеет. Первое убийство было почти случайным. Наверное, он даже не смотрел на нее, просто пытался уничтожить как личность. Второе сопровождалось насилием. Это известный сценарий. Постепенно убийства становятся все более жестокими и бесконтрольными. И наконец преступник попадается.

Мне показалось, что тучи заволокли солнце. Я подняла голову. Нет. Небо чистое.

— Значит, мне еще повезло — я не первая.

Мы обе встали. Линн виновато отводила глаза. Я повернулась к Грейс.

— Как вам живется, последние месяцы? — спросила я. — Вы довольны своей работой?

Она надела очки, взяла ключи и сигареты.

— Я бросила курить... когда это было? Кажется, пять лет назад. Теперь опять начала. Меня не покидает мысль, что я где-то допустила ошибку. Когда он попадется, наверное, я все пойму. — Она грустно улыбнулась. — Нет, сочувствия я не прошу. — Она вынула что-то из кармана и подала мне. Визитка. — Звоните в любое время.

Я взяла визитку и из вежливости заглянула в нее.

— Вряд ли вы подоспеете вовремя, — сказала я.

 

Глава 15

Когда я училась в колледже, взрослела и готовилась жить в мире взрослых, одна моя подруга умерла от лейкемии. Ее звали Лора, у нее были крошечные ступни, щеки как яблочки и хриплый смех. Она заболела на первом курсе и умерла еще до выпускных экзаменов. Мы ужасающе быстро смирились с ее смертью и отсутствием, лишь изредка в приливе сентиментальности и стыда вспоминали о ней. Но теперь я часто думала о Лоре. Я с тревогой понимала, что сейчас она — и Дженни с Зоей — ближе мне, чем живые подруги.

Даже Зак и Дженет отдалились. Мое положение внушало им страх и растерянность. Они часто звонили мне, но навещали редко, а когда мы все-таки встречались, разговор не клеился: я уже жила в тени, а они — на солнце. В присутствии друг друга нам становилось неуютно. Туда, где очутилась я, им вход был закрыт, а я не могла вернуться к ним. Я с содроганием вспоминала, как однажды, перед самой смертью, когда всем было ясно, что дни Лоры уже сочтены, она сказала — точнее, выкрикнула, — что будто сидит в приемной, в зале ожидания, где для нее вскоре отворится дверь. Помню, как жутко мне стало тогда. Мне представились дверь, кромешная тьма за ней и шаг из освещенной, обставленной комнаты в пустую бездну.

Лора прошла через все стадии привыкания к смерти: недоверие, гнев, горе, ужас и наконец ошеломленно, оцепенело смирилась — наверное, устав от лечения и вспышек надежды и отчаяния. Однажды вечером после ее смерти мы выпили и вдруг яростно заспорили, прожила бы она дольше, если бы предпочла покорности борьбу. Раньше смирение представлялось мне рукой, нежно высвобождающейся из руки близкого, а теперь, после снимков и документов в деле, мне виделись две руки, цепляющиеся за каменный карниз, и тяжелый каблук, топчущий их. Кто-то из нас сказал, что Лора напрасно так быстро сдалась — словно во всем была виновата она, а не жестокая судьба.

А я решила бороться. Я не знала, изменит ли это хоть что-нибудь, и не хотела знать. Дрожать в слепом ужасе, сидя в гребаном зале ожидания и глядя на дверь напротив, я не собиралась, мне был ненавистен сжимающий сердце, иссушающий губы, выворачивающий, животный ужас, который терзал меня последние несколько дней. Я видела снимки, читала протоколы. Говорила с Грейс. Я уже не верила в Линкса и Камерона — отчасти потому, что они не верили в себя и ждали только моей смерти. Значит, надеяться можно на себя. Только на себя. А ждать я никогда не любила.

Одно я знала точно. Я не собиралась торчать дома, прятаться от Линн и собственного страха. Как ни странно, мы с Линн ни разу не заговаривали о моей возможной смерти. Эта тема была под запретом. Мы только обсуждали планы, уточняли детали, договаривались, где Линн будет ждать меня. Мы уже не обедали вместе, не покупали чипсы, не готовили тосты на завтрак. Я перестала относиться к Линн как к гостье или подруге.

* * *

Через день после встречи с Грейс Шиллинг я отправилась на каток с Клер — актрисой, которая чаще отдыхала, чем работала. Она умела кататься спиной вперед и выделывать кренделя, от которых у меня кружилась голова. Линн и вторая женщина-констебль мрачно сидели у бортика, глядя, как я врезаюсь в стайки детей, опрокидываю их, как кегли, и падаю, разметав руки и ноги. Позднее в тот же день я напросилась к Заку, по моей просьбе он безропотно созвал гостей. Пока Линн ждала у дома, мы ели тако. Я перепила красного вина, расшумелась, глупо острила и плюхнулась на сиденье ждущей машины только в два часа утра. Но все время, пока я наливалась спиртным и флиртовала со стеснительным Теренсом, явным гомиком, я думала, как быть дальше. Грейс сказала, что серийные убийцы всегда опережают противников на несколько шагов: они более сосредоточенны, решительны, настойчивы. Значит, я должна обогнать его.

На следующее утро я проснулась с раскалывающейся головой и пересохшим ртом. Меня подташнивало, солнечный свет резал глаза. Пошатываясь, я забрела на кухню и жадно выпила два стакана воды, не обращая внимания на сочувственное и чуть укоризненное лицо Линн. Заварив чаю, я вернулась в спальню. Села по-турецки на кровати, надев спортивные штаны и старую серую футболку, и уставилась в зеркало на дверце шкафа. В последние дни я часто смотрела на себя — наверное, потому, что перестала принимать собственное отражение как должное. Мне казалось, я должна выглядеть иначе — похудеть, помрачнеть. А я ничуть не изменилась. В зеркале сидела прежняя я — коротышка с веснушчатым носом, встрепанными волосами и жутким похмельем.

В дверь позвонили, Линн открыла. Я прислушалась, но не разобрала ни слова. Потом в дверь спальни постучали.

— Что?

— К вам гость.

— Кто?

За дверью помолчали.

— Джош Хинтлшем. — Линн понизила голос до драматического шепота: — Ее сын.

— О Господи! Подождите! — Я вскочила. — Пусть заходит.

— Думаете, можно? А если Линкс...

— Сейчас выйду!

Я бросилась в ванную, успокоила головную боль тремя таблетками парацетамола, поплескала в лицо ледяной воды и яростно вычистила зубы. Джош. Паренек на подоконнике, с подростковыми прыщиками и темными глазами Дженни.

Я вышла в гостиную и протянула руку:

— Привет, Джош.

Его ладонь была холодной и вялой. Он упрямо отводил глаза и смотрел в пол.

— Подождите в машине, Линн, — велела я.

Она вышла, на пороге бросив тревожный взгляд через плечо. Джош нервно переступил с ноги на ногу. На нем был спортивный костюм, из которого он уже немного вырос, сальные волосы падали на глаза. Надо бы сводить его в магазин, заставить принять ванну и вымыть голову, купить ему дезодорант. От Глории не дождешься.

— Кофе или чай? — спросила я.

— Да не надо, — промямлил он.

— Может, соку? — Правда, в холодильнике соку не было.

— Нет, спасибо.

— Садись. — Я указала на диван.

Он стеснительно ютился на краешке, пока я молола кофе и ждала, когда закипит чайник. Я заметила, какие у Джоша крупные ступни и кисти, какие тоненькие запястья. Глаза в красных обводах. Мне показалось, что ему настоятельно нужна помощь — впрочем, подростков я не видела лет десять. Мальчишки старше девяти лет для меня загадка.

— Как ты меня нашел?

— Заглянул в «Желтые страницы», в раздел «Детские праздники». Кристо сказал, что вы клоун.

— Прямо сыщик. — Я уселась напротив со своей чашкой кофе. — Джош, я искренне тебе сочувствую...

Он кивнул и пожал плечами:

— Да.

Крепкий орешек.

— Скучаешь, наверное.

Ну куда меня понесло?

Он поморщился и начал грызть ноготь.

— Мы редко виделись, — признался он. — Она вечно куда-то спешила или злилась.

Я сочла своим долгом заступиться за Дженни.

— Еще бы — с тремя детьми, домом и прислугой! — сказала я и сделала вид, что отпиваю из пустой чашки. Надя — психоаналитик-дилетант. — У тебя есть с кем поговорить по душам? Друзья, домашний врач?

— Мне не надо.

Мы умолкли, я налила себе еще чашку кофе и выпила.

— А вы? — вдруг спросил он.

— Я?

— Вам страшно?

— Стараюсь не поддаваться.

— Я вижу ее во сне, — признался Джош. — Каждую ночь. Но это хорошие сны. О том, как мама гладит меня по голове, обнимает и все такое. Правда, она гладила только Кристо. Говорила, что я уже большой. — Он покраснел. — От этого только хуже. — И он прибавил: — Мне так и не сказали, как она умерла.

— Джош...

— Я выдержу.

Я вспомнила снимок трупа Дженни и окинула взглядом неловкого паренька, сидящего рядом.

— Она умерла быстро, — выговорила я. — Почти мгновенно. Даже не поняла, что случилось.

— Вы тоже врете. А я думал, скажете правду.

Я перевела дыхание.

— Джош, на самом деле я ничего не знаю. Твоей мамы больше нет. Ей уже не больно.

Мне было стыдно, но ничего другого не пришло в голову. Джош резко встал и начал ходить по комнате.

— А вы правда клоун?

— Аниматор.

Он взял с полки пестрые погремушки, которыми я жонглирую.

— Жонглировать умеете?

Я немного покидала погремушки, но на Джоша это не произвело впечатления.

— А по-настоящему? Тремя каждый сможет.

— Ну попробуй.

— Я же не аниматор.

— Точно, — сухо согласилась я.

— Я вам кое-что принес.

Он присел над рюкзаком и вынул оттуда большой конверт.

Из конверта высыпались десятки фотографий, многие были сделаны на отдыхе. Я перебирала их, слыша стесненное дыхание Джоша. Совсем тоненькая, загорелая Дженни в желтом бикини, на песчаном пляже под ломтем синего неба. Дженни в отутюженных джинсах и зеленой тенниске, под руку с Клайвом, мило улыбающаяся в объектив. По сравнению с ней Клайв смотрелся уродом. Дженни за руку с маленьким Джошем, с младенцем на руках — видимо, Крисом; Дженни, сидящая на лужайке в окружении всех троих сыновей. Дженни с длинными волосами, со стрижкой «боб», с градуированным каре. Дженни на лыжах, лихо опирающаяся на палки. Среди людей и одна.

Я замерла над снимком, сделанным неожиданно, тайком от Дженни, — к нему она не успела приготовиться. Дженни стояла в профиль к объективу, снимок был нечетким. Ветер бросил поперек лица блестящую прядь волос. Щека словно фарфоровая, губы приоткрылись, рука была поднята. Дженни казалась задумчивой, почти печальной. Без привычных доспехов она превратилась в совсем другого человека — с такой Дженни я могла бы подружиться. И вдруг меня резануло как ножом по сердцу: в ней чувствовалась тайна. Я поняла, чем она могла привлечь к себе. Такой женщиной было бы очень просто заинтересоваться. О Господи!

Я молча отложила снимки и повернулась к Джошу.

— Бедный... — выговорила я, и он расплакался — всхлипывая, шмыгая носом, захлебываясь рыданиями, чертыхаясь, прикрывая лицо поднятой рукой. Я терпеливо ждала, положив ладонь ему на плечо, и наконец он выпрямился, выудил из кармана скомканный платок и прочистил нос.

— Извините, — всхлипнул он.

— Не надо извиняться. Хорошо, что есть кому поплакать о ней.

— Мне пора. — Он собрал снимки и запихнул их в конверт.

— Может, посидишь еще?

— Нет, надо идти. — Он вытер нос рукавом.

— Я дам тебе визитку. Захочешь поговорить — звони. И незачем листать «Желтые страницы». Подожди.

Я метнулась в спальню, Джош вошел за мной и остановился у двери. Какой он все-таки худющий. Дунет ветер — и переломится. Кожа да кости.

— А вы неряха, — вдруг заметил он.

Ах ты, поросенок!

— Да. Но я же не знала, что ты придешь. А то бы убралась.

Он смущенно усмехнулся.

— А это и есть ваш антикварный компьютер?

— Это я уже слышала.

Визитки куда-то завалились.

— В сети бываете?

— В сети? Нет.

Он присел и застучал по клавиатуре. Посмотрел на экран, как в замочную скважину, за которой творится что-то забавное.

— Какой у вас винчестер?

— Ну ты спросил!

— С вами все ясно. Мощности не хватает. Все равно что комару толкать грузовик. И памяти хорошо бы добавить.

— Правильно, — кивнула я, надеясь закрыть тему.

— Разогнать хомяков.

Я нашла визитку и торжествующе потрясла ею.

— Вот! «Надя Блейк, детский аниматор, кукловод, жонглер, фокусник и так далее...» — И вдруг я замерла. — Что? Что ты сказал, черт возьми?

— Да вы не сердитесь! Просто компьютер без памяти — железка...

— Нет, повтори, как ты сказал!

— Что вам мощности не хватает.

— Да нет же, слово в слово повтори!

Джош задумался, а потом я впервые увидела, как он смеется.

— Извините, это шутка такая дурацкая. «Разогнать хомяков». То есть прибавить компьютеру мощности.

— Где ты ее услышал?

— Ну это в переносном смысле. Наверное, кто-то вспомнил, как хомяки бегают в колесе. Раньше я как-то не задумывался.

— Нет, не то. От кого ты это слышал?

— От кого? — Джош пожал плечами. — От одного парня в нашем компьютерном клубе.

— Он из вашей школы?

— Да нет, Хак приходит учить нас. Мы с ним подружились — особенно когда мама...

Я задрожала.

— Хак? Что еще за имя?

— Это его ник. Ну, прозвище.

Я попыталась взять себя в руки. Сцепила пальцы.

— Джош, ты знаешь, как его зовут на самом деле?

Он нахмурился. Господи, помоги!

— Кажется, Моррис. В компьютерах он сечет. Но насчет вашего он скажет то же самое.

 

Глава 16

У меня так тряслись руки, что я едва набрала номер. Попросила соединить меня с Линксом. Я уже убедилась: если проявить настойчивость, его обязательно найдут и позовут. По телефону он говорил настороженно и отчужденно. Наверное, не знал, как вести себя со мной с тех пор, как я сбежала от Линн. К счастью, обвинить меня ему было не в чем. Но недовольства он не скрывал.

— Да?

— Я только что говорила с Джошуа Хинтлшемом.

— Что?

— С сыном Дженнифер Хинтлшем.

— Знаю. О чем вы говорили?

— Он разыскал меня.

— Как? Откуда он узнал?

Будь он рядом, я бы схватила его за плечи, встряхнула, а потом постучала ему по макушке, чтобы разбудить.

— Да какая разница! Не важно. Дело в том, что я нашла человека, которого мы оба знаем.

— О чем вы?

— Однажды мне понадобилось починить компьютер, и я позвонила по рекламе. Парень по имени Моррис очень быстро все исправил. Я в компьютерах ни черта не смыслю. Потом я как-то наткнулась на него на улице. Он держался дружески. Я ничего не заподозрила. А потом узнала от Джоша, что в школьном компьютерном клубе бывает некий Моррис.

Линкс надолго замолчал. Видно, переваривал услышанное.

— Тот же самый?

— Похоже, да. — Не удержавшись, я добавила: — Может, это еще ничего не значит. Хотите, я проверю?

— Нет-нет! — мгновенно отозвался Линкс. — Ни в коем случае! Мы сами. Что вы о нем знаете?

— Его зовут Моррис Бернсайд. Кажется, ему лет тридцать. Вот, пожалуй, и все. Симпатичный, умный. Правда, для меня любой, кто умеет включить компьютер, — умник. Джош обожает его. На психопата не похож. Дружелюбный. Вроде не застенчивый и без странностей.

— Вы хорошо знакомы с ним?

— Я же сказала: мы виделись всего два раза.

— Он пытался связаться с вами?

Я задумалась. Но вспоминать было почти нечего.

— Кажется, я ему понравилась. Да еще сказала, что как раз рассталась с парнем. Он было предложил мне встретиться, а я его отшила. Но аккуратно, без грубости. Потом он предложил помочь мне выбрать компьютер помощнее. Я опять отказалась. Но это же не причина убивать меня.

— Вы знаете, где он живет?

— У меня есть только телефон. Хватит?

Я продиктовала номер с того самого рекламного листка, который так усердно искала всего две недели назад.

— Прекрасно. Остальное мы сделаем сами. Только не пытайтесь связаться с ним.

— Вы допросите его?

— Проверим, что за ним числится.

— А если ничего?

— Посмотрим.

— А вдруг это разные люди? — засомневалась я.

— Выясним.

Когда я положила трубку, мне захотелось рухнуть на пол, расплакаться, упасть в обморок, чтобы меня уложили в постель и ухаживали за мной. Но рядом вертелась Линн, как назойливая муха, которую так и хотелось прихлопнуть. Конец разговора она выслушала с явным интересом. И теперь выжидательно смотрела на меня. Ей хотелось быть в курсе дел. У меня упало сердце. Иногда мне казалось, что у меня дома поселилась нянька для несуществующего ребенка. Надо бежать отсюда. Быстро, не задумываясь, я схватила трубку и набрала номер.

* * *

— Ты его видел.

Зак остановился, словно разучился одновременно шагать и говорить.

— Когда?

— В тот самый день. Ты заехал за мной, а он как раз починил компьютер. Вы разминулись на пороге.

— Это тот парень, который не взял с тебя денег?

— Точно.

— Белобрысый?

— Нет, с длинными темными волосами.

— А на мои волосы ты смотришь?

Зак подошел к зеркальной витрине и посмотрелся в нее. Мы шли по Кэмден-Хай-стрит, заходили в магазины, но ничего не покупали. Линн шагала за нами, на расстоянии двадцати ярдов, сунув руки в карманы.

— Лысею, — заключил Зак. — Лучше уж сразу побриться, как думаешь? — И он с тревогой повернулся ко мне.

— Оставь как есть, — посоветовала я. — Бритый череп тебя не украсит.

— А чем он плох?

— ...Так вот, оказалось, что этот парень, Моррис, знаком с сыном убитой женщины.

— Хочешь сказать, ее мог убить он?

— Да, это единственная ниточка между нами.

— Да нет, не может быть. Правда, я видел его секунд восемь, но с виду он нормальный.

— Ну и что? Об этом мы говорили с психиатром. Она уверяла, что убийца — совершенно нормальный человек.

Только бы это был он! Я успокоюсь, когда его упрячут за решетку. — Я взяла Зака за руку. — Знаешь, а я была абсолютно уверена, что мне конец. Они уже охраняли двух женщин, и обеих убили. Мне не давали покоя мысли о смерти. О том, что я скоро умру. Было так страшно...

По лицу покатились слезы. Совершенно неуместные на людной торговой улице. Зак обнял меня и поцеловал в макушку. Иногда он бывает очень мил. Вытащив из кармана пачку белоснежных салфеток, он протянул ее мне. Я вытерла лицо и высморкалась.

— Надо было сказать мне.

— Ну и что бы ты сделал?

— Что-нибудь, — ответил он. — Прогнал мысли о смерти. До рождения ты была мертва миллионы, миллиарды лет. Но ведь думать об этом не страшно?

— Нет.

Меня кто-то взял за локоть. Линн.

— Линкс хочет видеть вас немедленно.

— А в чем дело?

Линн пожала плечами:

— Просто он хочет вас видеть.

* * *

В полиции мне явно сочувствовали. Меня провели сразу в чей-то кабинет, отгороженный от общей большой комнаты, заставленной столами. Принесли чай и печенье на блюдечке, пообещали, что Линкс сейчас подойдет. Я успела сделать всего пару глотков. Линкса сопровождал Камерон. Оба были очень серьезны и держались официально. Камерон сел на диван, Линкс — за стол. Значит, это его кабинет.

— Вам принесли чаю? — спросил он.

Я подняла чашку. О чем тут спрашивать?

— Я хотел сразу поговорить с вами, — продолжал он. — Мы допросили Морриса Бернсайда и вычеркнули его из списка подозреваемых.

Кабинет поплыл перед глазами, меня затошнило.

— Что?!

— Уверяю вас, мы поступили правильно.

— Но почему так быстро?

Он извлек из кармана скрепку. Разогнул ее, потом попытался придать ей прежнюю форму. Я как-то пробовала — не получилось. Зато он был занят и имел полное право не смотреть мне в глаза.

— Доктор Шиллинг сообщила, что вам известно о двух других убийствах, проходящих по этому делу. Анализ писем показал, что вам угрожает тот же человек, который убил Зою Аратюнян и Дженнифер Хинтлшем. Мы располагаем не только письмами. — Линкс говорил, словно превозмогая боль. — Нам известно, что убийца перенес предмет, принадлежащий миссис Хинтлшем, в квартиру мисс Аратюнян, чтобы... сбить нас со следа. — Он снова согнул скрепку. — В то утро, когда погибла Зоя Аратюнян, Моррис Бернсайд находился в Бирмингеме, на конференции по информационным технологиям. Он распоряжался на стенде, участвовал в презентациях. Мы нашли множество свидетелей, которые подтвердили, что он провел на конференции весь воскресный день.

— И никуда не отлучался?

— Ни на минуту.

— Как он отреагировал на расспросы?

— Конечно, удивился. Но вел себя вежливо и охотно помогал нам. Приятный молодой человек.

— Он злился?

— Ничуть. Мы не упоминали, что услышали о нем от вас.

Я поставила чашку на стол.

— Оставить ее здесь?

— Да, конечно.

Пора было уходить. Меня выжали как лимон. А я-то обрадовалась. Но радости быстро пришел конец. У меня наворачивались слезы. Я слишком устала.

— А я думала, уже все... — пробормотала я.

— С вами ничего не случится, — пообещал Линкс, не глядя на меня. — Наблюдение не снято.

Я поднялась и побрела к двери как в тумане.

— Поймите, Надя, это хороший результат. Мы вычеркнули из списка еще одного подозреваемого. Это прогресс.

Я обернулась:

— Что?

— Одним подозреваемым меньше.

— Осталось всего шесть миллиардов, — в тон ему продолжала я. — Ну, женщин и детей отбросим. Значит, два миллиарда. Минус один человек.

Линкс поднялся.

— Стадлер проводит вас.

Меня пришлось вести под руку, почти нести. По пути Стадлер остановился в длинном безлюдном коридоре.

— Как ты? — спросил он.

Я что-то простонала.

— Нам надо увидеться.

— Что?

— Я постоянно думаю о тебе. Хочу тебе помочь, Надя. Я нужен тебе, а ты — мне. Да, ты мне нужна. — Он коснулся моей руки.

Я вдруг осознала, что он делает, снова застонала и стряхнула с плеча его ладонь.

— Не трогай меня! — воскликнула я. — Больше никогда ко мне не прикасайся!

 

Глава 17

Страх взыграл во мне. Парализовал ноги, тугим клубком засел в животе. Я забралась в постель и уставилась в потолок, стараясь ни о чем не думать. Только не думать. Всего несколько часов надежды. А что дальше? Что теперь, когда вернулась к тому же, с чего все началось неделю назад? Мне казалось, что прошли месяцы и годы, унылая и ужасная эра страха. Я засыпала, просыпалась и опять засыпала беспокойным сном, близким к бодрствованию, где сновидения колышутся, как водоросли под водой. Темнота сменилась сумерками, потом небо за окном опять стало серым. Я лежала и прислушивалась к щебету птиц. Посмотрела на часы. Половина седьмого. Укрылась одеялом с головой. Что же мне делать?

Сначала я позвонила Заку. Его голос был сиплым после сна.

— Зак, это я, Надя. Прости, что разбудила. Оказалось, это не он. Не Моррис. У него алиби.

— Дерьмо, — выпалил Зак.

— И я так думаю. Что мне делать? — Я расплакалась. Слезы жгли кожу, затекали в рот, скапливались где-то на шее.

— А это точно?

— Они уверены, что он не виноват.

— Вот дерьмо... — Я поняла, что ему нечего добавить.

— Я проиграла, Зак. Он до меня доберется. Я не выдержу. Это невыносимо. Все бессмысленно...

— Нет, выдержишь, Надя. Ты сможешь.

— Нет. — Я вытерла рукавом ночнушки залитое слезами, распухшее лицо. Болело горло. — Не смогу.

— Выслушай меня. Ты смелая. Я в тебя верю.

Он твердил: «Ты смелая, я в тебя верю», а я рыдала, шмыгала носом и повторяла: «Да нет же! Нет, не справлюсь!» Как ни странно, твердя одно и то же, я постепенно успокоилась, перестала возражать. Я даже хихикнула, когда Зак божился, что я доживу до ста лет. Он взял с меня обещание приготовить хоть какой-нибудь завтрак. Сказал, что позвонит через час и проверит, а потом мы увидимся.

Я послушно поджарила лежалый хлеб и съела тост с большой чашкой черного кофе. Потом долго сидела в кухне и смотрела в окно. Мимо шли люди, а я думала: а вдруг это он? Вон тот, в бейсболке и широченных штанах, подобравший губы в неслышном свисте. Или другой — в наушниках, с тявкающей шавкой на поводке. Или третий, с жидкой бородкой и редеющей шевелюрой, сгорбленный, в стеганом анораке, несмотря на августовскую жару. Убийцей может оказаться кто угодно. Каждый из них.

Я старалась не думать о Дженни. Стоило мне вспомнить про ее посмертные фотографии, к горлу подступала паника. Раньше убийца представлялся мне неясной, призрачной угрозой, абстрактной и почти нереальной. Но ничего абстрактного не было в спокойном лице Зои или в изувеченном трупе Дженни, и во мне понемногу начинала поднимать голову пока еще робкая ненависть к убийце: потаенное, но стойкое чувство. Я сидела за кухонным столом и следила, как оно обретает форму. Убийца — не облако, не тень, не гнусная вонь в воздухе, которым я дышу. Он человек, который уже убил двух женщин и угрожает убить меня. Он — мой враг.

Разыскав неоткрытое письмо, в котором мне сообщали, что приз я уже выиграла, я принялась писать на чистом обороте листа. Что я знала? Что неизвестный убил Зою в середине июля и Дженни — в начале августа. Как выразилась Грейс, он смелел. Пропавший медальон Дженни нашелся в квартире Зои, фотография Зои — в вещах Клайва, но больше этих женщин ничто не связывало. Единственной ниточкой — тоненькой и, как выяснилось, бесполезной — между мной и Дженни был Моррис. Я вспомнила всех, кого допросили полицейские: конечно, Фреда, хотя в списке подозреваемых он никогда не значился, Клайва, агента Гая, бизнесмена Ника Шейла, бывшего парня Зои, который вернулся из путешествия, всю ораву архитекторов, строителей, садовников и уборщиц Дженни. И Морриса. Полицейские добились только одного: исключили явных подозреваемых.

Я потягивала остывающий кофе. На чем мы остановились? Итак, я сижу за столом и пытаюсь быть сама себе детективом, разглядываю мужчин в окно, гадаю «он — не он». Бьюсь головой о ту же стену, в которую уже уткнулись носом полицейские.

В спальне я нашла клочок бумаги, на который выписала имена и адреса из папок Камерона. Я смотрела на них, пока буквы не начали расплываться у меня перед глазами. Ничего не придумав, я тяжело вздохнула и потянулась к телефону.

— Доброе утро. Агентство Кларка. Чем могу помочь? — зазвенел наигранным энтузиазмом женский голос.

— Я слышала, вы продаете квартиру на Холлоуэй-роуд. Можно взглянуть на нее?

— Подождите минутку, — попросила незнакомка, и я услышала Баха, исполняемого на детском электроорганчике.

Мужчина на другом конце провода заменил приветствие кашлем.

— Гай слушает. Чем могу помочь?

Я повторила просьбу.

— Отлично! Превосходное расположение. У самой станции метро.

— Можно посмотреть квартиру сегодня?

— Конечно. Днем вас устроит?

— А хозяева дома?

— Я сам покажу вам квартиру.

Повезло.

Я набрала следующий номер из списка. Не знаю, почему. Наверное, потому, что из всех допрошенных только она была убита горем.

— Алло!

С чего начать? Я избрала прямой путь.

— Я Надя Блейк. Вы меня не знаете. Я хочу поговорить о Зое. — На другом конце провода было тихо. Я не слышала даже дыхания. — Простите за напоминание...

— Кто вы? Журналист?

— Нет. Я — подруга Зои по несчастью. Мне пишет мужчина, который убил ее.

— О Господи! Так вас зовут Надя?

— Правильно.

— Чем я могу вам помочь?

— Можно с вами встретиться?

— Да, конечно. Я еще в отпуске. Я учительница.

— А если в квартире Зои, скажем, в два?

— У Зои?

— Мне обещали показать квартиру.

— Зачем?

— Хочу увидеть.

— А надо ли? — с сомнением спросила она. Наверное, приняла меня за сумасшедшую.

— Мне надо узнать про Зою.

— Я приеду. Но предупреждаю: вам будет тяжело.

* * *

До встречи оставалось четыре часа. Сегодня дежурила другая женщина-констебль, Бернис. Я сказала ей, что в два еду осматривать квартиру на Холлоуэй-роуд, и она кивнула не моргнув глазом и сделала пометку в блокноте, с которым не расставалась. Наверное, она не знала адрес Зои, а может, ей просто надоело торчать у меня и ждать неизвестно чего. Я не спеша вымылась, помыла голову, полежала в ванне с пеной, пока у меня не сморщились подушечки пальцев. Потом накрасила ногти на ногах и надела почти новое платье. Я приберегала его для особого случая — какой-нибудь шикарной вечеринки, где я встречу мужчину своей мечты. Но теперь ждать и беречь платье было глупо. Значит, в нем можно осмотреть квартиру Зои, встретиться с Гаем и Луизой. Платье было прелестное, бледно-бирюзовое, облегающее, с короткими рукавами и круглым вырезом. К нему я выбрала ожерелье, маленькие сережки и сандалии. Нарядная, свежая, я будто собиралась на вечеринку, пить шампанское в прохладном саду. Если бы! В заключение я подкрасила губы.

В полдень Бернис сообщила, что ко мне пришли. Я выглянула в окно в прихожей и увидела, что у порога мнется Джош. А рядом — мужчина с темными волосами в черной куртке. В одной руке он держал пачку сигарет, в другой — букет и с улыбкой ждал, когда я выйду.

Когда мне вдруг втемяшилось в голову, что убийца — Моррис, его лицо казалось мне зловещим: со стеклянными глазами, хищной усмешкой. Но теперь я увидела, что он просто привлекательный, похожий на мальчишку парень. При моем появлении он расцвел обаятельной улыбкой и протянул мне букет.

— Входите оба.

Джош что-то бормотнул и присел, развязывая шнурки. Моррис встряхнул букет.

— Это мне следовало подарить вам цветы и извиниться за подозрения, — заявила я. — Чудесный букет. — В неожиданном порыве я приподнялась на цыпочки и поцеловала Морриса в щеку. Бернис стояла у дверей, как надсмотрщик.

— Надеюсь, мы вам не помешали? — спросил Моррис, наблюдая, как я ставлю цветы в вазу.

— Хак решил, что нам пора встретиться всем вместе, — пояснил Джош.

Он снова вышагивал по гостиной, хватал все, что попадалось под руку, заглядывал во все углы.

— Сядь, Джош, не мельтеши. Конечно, я рада видеть вас обоих. Только немного странно...

— Что?

— А вы сами подумайте. — Я захихикала, и Джош из вежливости поддержал меня. Моррис смотрел на нас нахмурившись.

— Как вы можете смеяться? — прервал он мой истерический смех. — Вас же хотят убить.

— Видели бы вы меня сегодня утром! Или вчера, когда я узнала, что вы ни в чем не виноваты. Не обижайтесь, но мне очень хотелось, чтобы убийцей оказались вы.

— Надежда — жестокая вещь. — Моррис мрачно кивнул.

Я озабоченно посмотрела на Джоша:

— Ты в порядке?

— Ага.

Но выглядел он ужасно: бледная кожа приобрела зеленоватый оттенок, глаза были красные. Я усадила его на диван, подсунув под спину подушку.

— Когда ты в последний раз ел?

— Я не голодный.

— Что-нибудь съесть тебе все равно придется. Макароны будешь? А вы? — повернулась я к Моррису.

— Я помогу, — вызвался он. — Побудь здесь. — Он хлопнул Джоша по плечу. — Береги силы.

Джош откинул голову на спинку дивана и закрыл глаза. На губах мелькнула слабая улыбка.

Моррис резал помидоры, я варила макароны-спиральки. Высыпала их в кастрюлю и наполнила водой чайник.

— Страшно? — спросил Моррис, совсем как Джош.

— Бывает, — ответила я. — Пока держусь.

— Хорошо. — Он мерно постукивал ножом. — Вам помогают?

— Кто?

— Полицейские.

— Вроде того, — уклончиво ответила я.

Посвящать его в подробности мне не хотелось. В шкафу я нашла банку черных оливок без косточек и посыпала ими готовые макароны. Блюдо получилось простым и элегантным. Не хватало только пармезана и черного перца. И так сойдет. Моррис продолжал медленно и методично резать помидоры на крохотные кубики.

— Каким он вам видится? — спросил он.

— Не знаю. — Я удивилась собственному спокойствию. — Я думаю о женщинах. О Зое и Дженни.

Он высыпал нарезанные помидоры в миску.

— Если я могу чем-нибудь помочь — я к вашим услугам.

— Спасибо, — кивнула я, но не слишком воодушевленно. — У меня достаточно друзей.

Пока мы ели, я рассказала, что сегодня иду смотреть квартиру Зои. Услышав это, Моррис и Джош оцепенели.

— Хотите со мной? — вдруг предложила я и сразу пожалела об этом.

Джош покачал головой.

— Глория везет всех нас к своей матери, — с горечью объяснил он.

От еды он повеселел, но оливки оставил на краю тарелки.

— Я пойду с вами, — решил Моррис.

— У меня встреча с подругой Зои. С Луизой.

— Забавно... — пробормотал Моррис.

— Почему?

Он ответил не сразу.

— Вы уже знакомы с теми, кто знал мать Джоша. А теперь — со знакомыми Зои. Странно.

— Должна же я что-то делать.

Моррис пробормотал что-то невнятное. Доел макароны, встал и вытащил из кармана куртки тонкий мобильник.

— Только проверю сообщения. — Он понажимал кнопки, послушал телефон и нахмурился: — Черт... — Он набросил куртку и застегнул ее. — У меня срочный вызов. Извините, но пойти с вами я не могу. Пообещал не подумав.

— Ничего.

Он пожал мне руку и ушел. Я ему нравилась, я точно знала это. С первой встречи, когда он пришел чинить компьютер. Неужели он не понимал, насколько я далека? Я вообще сомневалась, что ко мне когда-нибудь вернутся человеческие чувства.

Скоро ушел и Джош. На пороге я поцеловала его в щеку, и он чуть не расплакался.

— До встречи, — жизнерадостно попрощалась я. — Береги себя.

Прежде чем сойти с крыльца на тротуар, он выпалил:

— Нет, лучше вы берегите себя. Будьте осторожны.

 

Глава 18

Гай явился на встречу в шоколадном костюме, галстуке с Бартом Симпсоном и с широчайшей улыбкой. У него были белоснежные зубы и бронзовый загар. И крепкое рукопожатие. Он попросил разрешения звать меня по имени, а потом так часто повторял его, как будто заучивал иностранное слово. Когда он отпирал дверь, за моей спиной кто-то произнес:

— Надя?

Я обернулась и увидела женщину примерно моего возраста и роста. В желтой безрукавке и ярко-алой юбке, едва прикрывающей ягодицы, с длинными стройными загорелыми ногами. Каштановые волосы собраны в конский хвост, губы накрашены помадой оттенка юбки. Глаза настороженные, блестящие, недоверчивые. Я заулыбалась:

— Луиза? Как хорошо, что вы пришли!

Она ободряюще улыбнулась. Вдвоем мы вошли в унылую прихожую и поднялись по узкой лестнице.

— Это гостиная, — объявил Гай, впуская нас в тесную комнату, пахнущую плесенью.

Тонкие оранжевые шторы были задернуты. Я шагнула вперед и раздвинула их. Господи, какая убогая конура!

— Знаете, — повернулась я к Гаю, — я бы хотела сначала осмотреть ее без вас. Подождите за дверью.

— А разве вы?..

— Нет, — ответила за меня Луиза и, когда Гай ушел, добавила: — Скользкий тип. Зоя терпеть его не могла, а он, как назло, ухлестывал за ней. Вечно куда-то зазывал.

Мы печально улыбнулись друг другу. У меня навернулись слезы. Зоя, девушка с милой улыбкой, жила здесь. За этой дверью она умерла.

— Я бы хотела знать о ней все, — призналась я. — Как жаль, что... — Я осеклась.

— Она была лучше всех, — сказала Луиза. — Ненавижу слово «была». Дети в школе обожали ее. Мужчины были от нее без ума. В ней было что-то...

— Что?

Луиза устремила взгляд куда-то сквозь стену и продолжала, как в трансе:

— Знаете, она еще в детстве лишилась матери. И всегда казалась маленькой сиротой. Ее хотелось защитить и обласкать. Может, поэтому...

— Говорите.

— Кто знает, почему и кого выбирают? — Она посмотрела на меня в упор.

— И я постоянно думаю об этом.

Я прошлась по комнате. Все вещи, похоже, остались на местах, хотя кто-то старательно убрал квартиру. Сложил книги на столике у окна, положил поверх блокнота пару карандашей, резинку и линейку. На первой странице блокнота я увидела аккуратный план урока. Почерк Зои: мелкие буковки, округлые хвостики. На стене висела страница из газеты в рамке: фотография Зои в окружении детей, с огромным арбузом.

Мы перешли в кухню. На сушилке стояли кружки, в вазе поникли засохшие цветы. Рядом с чайником приютилась бутылка белого вина. Открытый холодильник был абсолютно пуст.

— Теперь квартира принадлежит ее тете, — объяснила Луиза, отвечая на мои расспросы.

Я машинально взяла калькулятор с кухонного стола, понажимала кнопки и посмотрела на цифру на экране.

— Ей было страшно?

— Да. Она перебралась ко мне. Сначала была не в себе, но в последний день успокоилась. Думала, что все уже позади. Знаете, я ведь ждала ее в машине. — Луиза мотнула головой в сторону окна. — Не смогла припарковаться у тротуара. Ждала, ждала... Потом посигналила, еще подождала и начала злиться. Не выдержала, стала звонить в дверь. И наконец вызвала полицию.

— Значит, труп вы не видели?

Луиза заморгала.

— Нет, — наконец призналась она. — Мне не разрешили. Только потом меня впустили в квартиру. Я была в шоке. Ведь это я привезла ее, она обещала вернуться через минуту...

— Дамы, вы скоро? — крикнул с лестницы Гай.

— Еще немного! — отозвалась я.

Вдвоем мы прошли в спальню. Кровать была не застелена, стопка простынь и подушек лежала на стуле. Я открыла шкаф. Вся одежда на месте. Ее было немного. Три пары туфель на полу. Я потрогала двумя пальцами подол голубого платья, легкий жакет с отпоровшимся подолом.

— Вы знали Фреда? — спросила я.

— Конечно. Красавец. Но Зое не пара. Эгоист. Она просто ожила, когда наконец рассталась с ним.

— Этого я не знала.

Я прикрыла глаза, вспомнив фотографию мирно лежащей на полу Зои. Наверное, она не мучилась. Открыв глаза, я заметила, что Луиза смотрит на меня с беспокойством.

— Зачем вы сюда пришли? — не выдержала она. — Зачем это вам?

— Не знаю, — ответила я. — Надеялась узнать что-нибудь, но не думала, что будет так тяжело. Может, просто искала Зою...

Она улыбнулась:

— Собираете улики?

— Глупо, да?.. Или что-нибудь пропало?

Луиза огляделась.

— Полицейские тоже спрашивали. Точно сказать не могу. Но я сразу заметила, что на стене нет драпировки — подарка Фреда. Она исчезла.

— Да, — вспомнила я, — я читала об этом в протоколе.

— Кому она понадобилась? Эта тряпка ничего не стоила.

— Полицейские предположили, что в нее преступник что-то завернул и вынес.

Луиза задумалась.

— Мог бы просто взять пакет в кухне.

— Наверное, после убийства трудно рассуждать разумно.

— У Зои вообще было немного вещей. Кое-что уже забрала тетка. Некоторые увезла полиция. Но в остальном все на месте. Жуткая дыра, верно?

— Да.

— Зоя ненавидела ее. Особенно перед смертью. Но это вам ничего не скажет. — Луиза вернулась в гостиную и присела на диван. — В последний день мы вместе ходили по магазинам. Просто купить ей какую-нибудь одежду на первое время. Подобрали трусики, лифчик, носки, потом стали искать какую-нибудь футболку. Мои ей были слишком велики. От переживаний она страшно похудела, стала как щепка. Мы зашли в магазин детской одежды возле моей квартиры, примерили легкое летнее платье и белую тенниску с вышитыми цветочками. Судя по этикетке — для девочек десяти-одиннадцати лет. Зое обе вещи пришлись впору. В них она была так мила — тоненькая, чуть растрепанная, с руками-веточками, бледным лицом...

По лицу Луизы заструились слезы. Утереть их она не пыталась.

— Я любовалась ею, — призналась она. — Даже забыла, что ей двадцать три года, что она учительница, у нее своя квартира и так далее. В детской одежде, смеющаяся, она опять стала ребенком. Такая хрупкая, юная... — Она пошарила в сумочке в поисках платка, вытерла лицо. — В этой тенниске она и погибла. Во всем новом и чистом. Свежая, как ромашка.

— Дамы! — Гай заглянул в комнату и смутился, застав нас обнявшимися посреди комнаты. Мы обе рыдали. Не знаю, кого оплакивала я, но так мы простояли очень долго. Потом Луиза приложила ладони к моим щекам и заглянула мне в лицо.

— Удачи тебе, Надя, моя новая подружка, — пожелала она. — Я буду думать о тебе.

 

Глава 19

На следующий вечер около семи, когда я лежала дома на диване, в дверь позвонили. День не задался с самого утра. Ночь прошла в раздумьях о Зое и Дженни. Теперь я считала их подругами. Близкими подругами. Мне представлялось, как я иду по тропе, по которой до меня уже прошла сначала Зоя, потом Дженни. Иногда я различала их следы и понимала, что вижу то же, что и они. Только обе ушли далеко вперед и теперь ждали меня во мраке и пустоте.

Думали ли они о смерти? Как они себя вели? Я не про меры предосторожности. Как они жили? Что можно успеть сделать, зная, что тебе осталось жить всего неделю? Надо дорожить каждой минутой. Много думать, читать прекрасные книги... Но я не знала, есть ли у меня такие. Поднявшись и сварив кофе, я пошарила на полках и нашла томик стихов — чей-то подарок на день рождения. Казалось бы, самое подходящее чтение. Но мне скоро стало скучно. Что-то случилось с моей головой. Смысла строк я не улавливала. Они напоминали музыку, долетающую из соседнего дома, — слишком тихую, чтобы узнать ее. Я поставила книгу на место и включила телевизор.

Только что я обдумывала, как лучше распорядиться остатком жизни. А теперь смотрела ток-шоу с участием женщин, которые встречались с парнями собственных сестер.

Потом — кулинарный поединок, после него — комедию положений семидесятых годов и документальную ленту о коралловых рифах. У дайверов были короткие бачки. Периодически я переключалась на прогнозы погоды.

Если я умру в возрасте двадцати восьми лет и кто-нибудь возьмется писать мой некролог, ему предстоит трудная задача. «В последние годы она нашла утешение в скромном искусстве детского аниматора». Вот Зоя учила детей, хотя сама была почти ребенком. Дженни растила троих сыновей. В том числе почти взрослого Джоша.

Я задремала на диване, проснулась, досмотрела вестерн, соревнования по боулингу, телеигру и еще одну передачу, посвященную кулинарии. В дверь позвонили. Вышла из комнаты и увидела на пороге Джоша и Морриса. Унюхала сытные запахи индийской кухни. Моррис что-то объяснял женщине-полицейскому.

— ...Да, мы знакомы. Наши адреса и фамилии полиции известны. Могу повторить, если хотите. — Он вскинул голову и увидел меня. — А мы проходили мимо, купили ужин и решили заскочить!

Я тупо молчала. Гости были здесь ни при чем: поневоле отупеешь, проторчав целый день перед телевизором. Он меня усыпил.

— Но мы можем уйти, — продолжал Моррис. — Возьмем пакеты, найдем скамейку где-нибудь в сквере. Под фонарем. Мокрую от дождя...

Я невольно заулыбалась: день был ясный и солнечный.

— Не болтайте! Заходите лучше. — Моя охранница нахмурилась. — Это мои друзья.

Они внесли в комнату аппетитно пахнущие пакеты и свалили их на стол.

— Вы куда-то собирались? — спросил Моррис.

— Честно говоря, нет.

Оба стащили куртки и бросили их на диван. Стесняться меня им и в голову не приходило.

— Я спас Джоша от нудного вечера в семейном кругу, и мы отправились на поиски женщины.

Джош криво усмехнулся, и я чуть не расцеловала его, но удержалась. Гости уже разворачивали принесенные пакеты.

— Ваши вкусы мы пока не знаем, — объяснял Моррис, поднимая крышки на пластиковых тарелках, — поэтому набрали всего понемногу — от крема до мясного блюда с пометкой «очень острый», и всякую мелочь — хлеб, лепешки, овощи. Взрослым — пиво, Джошу — напиток.

Я вскинула бровь:

— Тебе разрешают пить?

— Само собой, — ухмыльнулся он.

Ну и ладно. У меня своих забот полно. Я достала тарелки, стаканы и ножи.

— А если бы меня не оказалось дома? — поинтересовалась я.

— Моррис был уверен, что вы здесь.

— Вот как? — Я иронически взглянула на Морриса.

Он улыбнулся:

— Не обижайтесь. Я знал, что вам хочется побыть дома.

— Верно, — вздохнула я. — Меня никуда не тянет.

— Так я и думал. Ну, ешьте.

Это было настоящее пиршество. Вот чего мне не хватало — сытной, сочной, не слишком изысканной еды, где намешана куча ингредиентов. Я заедала ее хлебом, обмакивая его во все соусы по очереди. Потом мы стали подзадоривать друг друга попробовать жгучий пхал. По-моему, Моррис смошенничал и откусил совсем чуть-чуть, а Джош глубоко вздохнул, сунул в рот полную ложку мясного кушанья, прожевал его и проглотил. Мы уставились на него во все глаза. Джоша мгновенно прошиб пот.

— Беги-ка скорее в ванную, — посоветовала я.

— Да мне не надо, — сдавленно отозвался Джош, и все мы рассмеялись.

Впервые я видела его не только смущенным. И сама давно так не смеялась. Просто было не над чем.

— Твоя очередь, — сказал Джош.

Элегантным движением я зачерпнула полную ложку и поднесла ее ко рту. На меня смотрели так, словно ожидали фейерверка.

— Ну и как? — не выдержал Моррис.

— Обожаю остренькое, — заявила я. — И умею есть, как подобает леди.

— Потрясно, — оценил Джош.

А я торопливо глотнула холодного пива.

— Ты в порядке? — спросил Джош.

— Просто захотелось пить.

Вскоре от роскошной трапезы остались лишь остывшие объедки. Пока я убирала со стола, то есть сваливала в ведро пластиковые тарелки, мужчины занялись моим компьютером. Я присоединилась к ним, прихватив стакан пива. У меня уже кружилась голова.

— Опять потешаетесь?

— Наоборот! — запротестовал Джош, ловко орудуя мышкой. — У тебя же здесь первые версии программ. Такой электронный парк Юрского периода. А это еще что такое?

Оказалось, что у меня на компьютере установлена какая-то древняя карточная игра. Правил я не знала. Мужчины начали играть без меня, вопя и отнимая друг у друга мышь.

— Прямо вечер в компании двух подростков, — заметила я.

— Ну и что? — откликнулся Джош.

Он совсем разошелся. И перестал стесняться меня. От прежней неловкости и старательной вежливости не осталось и следа. Они кричали, требовали пива, и я наконец принесла им две банки из холодильника.

— В этой компании я принцесса Лея, — пошутила я.

Джош оторвался от экрана, задумчиво взглянул на меня.

— Скорее Чубакка.

— Кто?

— Не важно.

От возни и воплей у меня заболела голова. Я ушла варить кофе. Горячий и очень крепкий.

— Кто хочет кофе? — спросила я, заглянув в спальню.

Джош увлекся игрой и совсем забыл о моем существовании. Но Моррис был не прочь выпить чашечку.

— А молоко есть?

— Сейчас принесу.

— Сиди, я сам найду.

Моррис ушел на кухню, а я засмотрелась на Джоша, который не сводил глаз с экрана. Меня поразили его белые, удивительно тонкие руки. Все-таки еще мальчишка. Пусть и довольно большой... Вернулся Моррис.

— Отличная квартирка, — заметил он. — Очень тихая.

— Подыскиваешь жилье? Тогда съезди туда, где я была вчера. Правда, там довольно шумно.

— Кстати, как прошла поездка?

— Даже не знаю, — вздохнула я. — Я сама не понимала, зачем мне это. Глупо, но почему-то для меня важно. Я поговорила с подругой Зои, Луизой. Она прелесть. Теперь мне кажется, что я близко знакома с Зоей.

Моррис отпил кофе.

— Почему тебе так интересен человек, которого ты никогда не увидишь?

— Между мной, Зоей и Дженни существует связь. Так мне кажется.

— Ты видела в новостях репортаж об обвале в горах Гондураса?

— Нет.

— Уже нашли около двухсот тел. Сколько еще людей погибло — неизвестно.

— Какой ужас...

— А в газетах об этом только вскользь упомянули. Случись такое во Франции, мы увидели бы большую статью. В Англии или в Штатах — передовицу.

— Извини, но пока мне как-то не думается о других, — призналась я. — Надоели постоянный страх и тошнота. Изнуряют.

Моррис осторожно поставил чашку на журнал, словно боясь повредить мой шаткий стол.

— Правда? — сочувственно спросил он.

— Да, — кивнула я. — Пытаюсь забыть — не выходит. Знаешь, иногда во время болезни у привычной еды появляется странный привкус. Вот и со страхом так.

— Если хочешь, давай поговорим. Мне ты можешь рассказать все.

— Спасибо, но рассказывать почти нечего. Я просто хочу, чтобы все кончилось.

Моррис оглянулся. Джош с упоением играл.

— Что думаешь делать? — спросил Моррис.

— Не знаю. Можно попробовать самой поискать улики, но, по-моему, это пустая трата времени. Полиция уже везде побывала.

— Что ты хочешь искать?

— Понятия не имею. Нелепо, да? Искать иголку в стоге сена — это одно, а вот каково ворошить стог, когда даже не представляешь себе, что ищешь? Пожалуй, сначала просто поищу стог. Я же видела документы.

— Тебе показали «дело»? — встрепенулся Моррис.

Я рассмеялась:

— Вроде того.

— И что там? Есть результаты вскрытия?

— Главным образом никчемные бумажки. И жуткие снимки. Что он сделал с Дженни! Тебе лучше не знать. До сих пор стоит перед глазами...

— Могу себе представить, — кивнул Моррис. — Что-нибудь еще узнала?

— Почти ничего. Точнее, ничего полезного. Только озноб пробирает, вот и все. Я надеялась найти какую-нибудь ниточку, звено, связующее нас — Зою, Дженни и Надю, трех сводных сестер.

— Ты же нашла меня, — улыбнулся он.

— Да. Не волнуйся, теперь я не спущу с тебя глаз. И с того агента, Гая, тоже — кажется, это ниточка между Зоей и Дженни. Есть в нем что-то зловещее. Но это лишь догадки. Все мы живем в Северном Лондоне. У нас просто не может не быть общих знакомых. Мы наверняка бывали в одних и тех же магазинах, встречались на улицах. Но и это не важно. Просто мысли не дают мне покоя. Должна же быть хоть какая-то зацепка. Должна! Доктор Шиллинг говорила, что преступник всегда оставляет что-то на месте преступления и одновременно уносит что-то с собой. Мысль из тех, что надолго западают в голову, верно?

Моррис пожал плечами.

— Мне запала. И не дает покоя. Я уже нашла стог, где есть две такие соломинки, которые могут спасти мне жизнь.

— Ну конечно, — подтвердил Моррис. — Не надо отчаиваться.

— А иногда так хочется опустить руки! Ты знаешь, что такое настоящая боль? Это минуты, когда мечтаешь, чтобы все поскорее кончилось, стало, как раньше, а я спокойно состарилась. — Я умолкла, чтобы не расплакаться. Кто-то подсел ко мне. Джош. Я налила ему кофе. — Сегодняшний вечер для меня — неожиданный подарок. Радостный и грустный.

Мы помолчали. Джош снова повзрослел, замкнулся. Мы пили кофе, переглядывались и улыбались.

— Значит, ты пытаешься найти связь между собой и этими двумя женщинами — Зоей и... мамой Джоша, — произнес Моррис.

— Вот именно.

— Я долго думал... если хочешь, скажу одну глупость. Авось пригодится.

— Давай, — разрешила я. — Я уже устала от болтовни.

— Связь между вами очевидна. Вопрос с подвохом: кто ваши общие знакомые?

Я перевела взгляд с Морриса на Джоша. Тот вдруг слабо улыбнулся, посветлев лицом.

— Знаю, — торжествующе выпалил он.

— Ну и кто? Делись.

— А ты подумай сама. — Он уже дразнил меня, как вредный младший братец.

— А ну сейчас же говори, Джош, а то укушу! — И я угрожающе придвинулась к нему.

— Не надо! Это полицейские.

— Они же одни и те же, — подсказал Моррис.

— Да, но... — Я задумалась.

— Правда, в моей блистательной теории есть один серьезный изъян.

— Какой?

— Первая женщина. Зоя. Полицейские узнали о ней, только когда она получила первое письмо.

— Вообще-то да.

Мы умолкли. И вдруг у меня внутри что-то дрогнуло. Как раз такую улику я и искала.

— Нет, не так! — воскликнула я.

— Что не так? — спросил Моррис.

— Ты сказал, о Зое полицейские узнали только после первого письма.

— И что это значит? Откуда им было знать ее?

— В «деле» упоминалось, что незадолго до смерти Зоя помогла поймать уличного грабителя. Ударила его арбузом. Она прославилась, в полиции ее фотография висела на стене. О ней знали.

— Да я же просто пошутил, — объяснил Моррис. — Но... стоит задуматься. В том, как они к тебе относятся, нет ничего странного? Они ведут себя сдержанно, как положено полицейским?

Я занервничала. И поняла, что тайна должна остаться при мне.

— Вроде бы да, — ответила я нерешительно. Врать я не умею. А вдруг Моррис читает чужие мысли?

— Ты в порядке? — спросил он.

— Само собой. — Я не знала, что подумать. — Да нет, убийца не может быть полицейским!

— А ты как думаешь, Джош?

Паренек озадаченно встряхнул головой:

— Нет, не может быть. Мистика какая-то. Правда, я был... Нет, ерунда.

— Ну? Говори же.

— Не знаю, слышали вы или нет... в общем, отца арестовали потому, что в квартире той женщины, Зои, нашли что-то из маминых вещей. Кто мог подбросить такую улику, кроме полицейских?

В комнате повисло тягостное молчание.

— У меня уже голова кругом, — призналась я. — Как от сложного кроссворда. Такие мне не по зубам.

— Это я виноват, — сказал Моррис. — Я завел этот разговор. Надо было промолчать.

— Не дури, — перебила я. — Мысль ценная, просто в нее трудно поверить... И что мне теперь делать?

Моррис и Джош переглянулись и пожали плечами.

— Просто будь осторожна, — посоветовал Моррис. — Не теряй бдительности. — Он подмигнул Джошу. — А нам пора.

Я проводила их до двери.

— Что делать? — растерянно повторила я.

— Думай, вспоминай, — предложил Моррис. — Мы тоже подумаем. Может, на что-нибудь наткнемся. И помни, что мы с тобой.

Я закрыла дверь и прислонилась к ней. Я заставляла себя думать, ломала голову, пытаясь разобраться, в чем дело. У меня ныло сердце.

* * *

Я здесь, в гуще событий. Невидимый. Стою перед ней, а она улыбается мне, как умеет она одна, — не только губами, но и лицом, морщинками вокруг глаз. Смеется моим шуткам. Кладет руку мне на плечо. Поцеловала в щеку: нежный, сухой поцелуй обжег кожу. Иногда ее глаза наполняются слезами, она их не утирает. Она доверяет немногим, в том числе и мне. Да, мне она доверяет полностью. Когда она рядом, я с трудом удерживаюсь от смеха. Он закипает во мне, угрожая взорваться, как бомба.

Она сильная и упорная: гнется, но не ломается. Она не пала духом. Но и я силен. Я сильнее ее, сильнее всех. И умнее этих болванов, до сих пор ищущих улики. А еще я терпелив. Я могу ждать, сколько понадобится. Наблюдаю, жду и мысленно посмеиваюсь.

 

Глава 20

— Ты? — удивилась я.

— Я, — ответил Камерон. Мы уставились друг на друга. — Заменяю Линн. Таков приказ.

— А-а. — Я вышла к двери в коротеньком халатике, непричесанная, ожидая увидеть Линн или Бернис. Камерону в таком виде я показываться не хотела. Он перевел взгляд на мою грудь, голые ноги. Я невольно прижала ладонь к груди и увидела, как он усмехнулся. — Пойду оденусь.

Я выбрала простые и надежные джинсы и футболку. Зачесала волосы назад и сделала хвост. Сегодня похолодало, мне уже казалось, что в воздухе пахнет осенней свежестью. Мне очень хотелось дожить до осени: увидеть желтеющую листву, хмурое серое небо и дождь. Груши на ветках в саду, ежевику у кладбища. Мне вспомнилось, как я гуляла в роще за домом родителей, а под ногами шуршали листья. Как сидела у камина в гостях у Дженет и ела тост с маслом. Маленькие радости.

Я слышала, как Камерон по-хозяйски возится в кухне. Вспомнила вчерашние слова Морриса и задумалась. А что? Очень даже может быть. Я думала обо всем, что произошло между мной и Камероном, а он звенел посудой за стеной. Он тыкался лицом мне в грудь, стонал, пригвождал меня к полу, был неистовым, грубым и нежным. Что он видел, когда смотрел на меня голодным взглядом? Что видел теперь? Надо ли бояться его?

Глубоко вздохнув, я вышла в кухню.

— Кофе? — предложил он.

— Спасибо.

Повисла пауза.

— Сегодня я еду к родителям. Они живут неподалеку от Рединга.

— Прекрасно.

— Ты будешь ждать снаружи. Они ничего не должны знать.

— Беспокойные люди?

— Дело не в этом. Я им ничего не сказала.

Да, они всегда были беспокойными. Поэтому я и оберегала их. Каждый раз, звоня родителям, я в первую минуту различала панику в мамином голосе. Она вечно ждала плохих вестей. Узнав мой голос, она допытывалась, все ли со мной хорошо, — ее расплывчатым страхам требовалось обрести форму. За меня она всегда боялась, не знаю почему.

Не верила, что я способна постоять за себя и жить своим умом. Но сегодня я им докажу. Придется.

— Надя, нам надо поговорить... — Он поставил чашку и придвинулся ко мне.

— И я как раз хотела спросить.

— О нас. О нас с тобой.

— Спросить о Зое и Дженни.

— Надя, нам надо все прояснить.

— Нет, не надо, — деловито перебила я, осторожно держа горячую кружку.

— Ты говоришь одно, а думаешь другое.

Я посмотрела на него. Рослый, плотный, как стена, отгораживающая меня от мира. Сильные руки, волосатые пальцы. Эти руки обнимали меня, трогали, нащупывали мои тайны. Глаза смотрели на меня. Раздевали.

— Я влюбился, — хрипло признался он.

— А жене сказал?

Он вздрогнул:

— Она здесь ни при чем. Это касается только тебя и меня.

— Расскажи про Зою и Дженни, — потребовала я. — Ты никогда про них не говорил. Какие они были? — Он с досадой покачал головой, но я не отступала: — Ты должен!

— Я тебе ничего не должен, — возразил он, но жестом капитуляции вскинул руки и зажмурился. — Зоя... Ее я знал плохо. Просто не успел... Сначала увидел ее огромную фотографию из газеты — она висела в полицейском участке. Зоя совершила подвиг — остановила грабителя, ударив его арбузом. Все мы восхищались ею... ну и подшучивали, конечно.

— Какая она была?

— Я никогда не видел ее.

— А Дженни? Ты же хорошо знал ее. — Я вгляделась в лицо Камерона.

— Дженни? Совсем другая. — Он чуть не усмехнулся, но вовремя сдержался. — Тоже маленькая. Все вы миниатюрные, — задумчиво добавил он. — Но сильная, энергичная, целеустремленная, вспыльчивая. Как натянутая струна. Дженни была умной и нетерпеливой. Иногда сумасшедшей.

— И несчастной?

— Да. — Он положил ладонь мне на колено, и я не сразу убрала ее, хотя меня охватило отвращение. — Но свернула бы шею каждому, кто посмел бы сказать ей это в лицо. Не женщина — дракон.

Я встала, чтобы был повод убрать его руку, налила себе кофе, зачем-то заглянула в шкаф.

— Нам уже пора.

— Надя...

— Не будем опаздывать.

— Вчера я лежал в постели и видел тебя — твое лицо, тело...

— Не трогай.

— Я знаю тебя, как никто.

— И думаешь, что я умру.

Перед уходом я позвонила Линксу и предупредила, что инспектор Стадлер повезет меня к родителям, где мы пробудем до вечера. Я уловила удивленные нотки в голосе Линкса: он не мог уразуметь, зачем я сообщаю ему о своих планах. А мне было все равно. Я повторила то же самое громко и четко — Линкс не мог не услышать. Как и Камерон.

* * *

По дороге мы почти не разговаривали, пока не свернули с шоссе М4. Я коротко давала указания, Камерон вел машину и поглядывал на меня. Я сидела, сложив руки на коленях, и пыталась смотреть в окно. Но мне было неуютно под его взглядом.

— Чем занимаются твои родители? — спросил он, когда мы были уже у цели.

— Отец — учитель географии, он рано вышел на пенсию. Мама где только не работала, но в основном сидела дома и растила нас с братом. Сюда, к перекрестку. Останешься в машине, ясно?

Родители жили в переулке, застроенном одинаковыми домами. Камерон подъехал к крыльцу.

— Подожди минутку, — попросил он, когда я взялась за дверную ручку. — Я должен кое-что тебе сказать.

— Что?

— Пришло еще одно письмо.

Я откинулась на сиденье и закрыла глаза.

— Господи...

— Ты же взяла с меня обещание рассказывать все.

— Что там было?

— Почти ничего. «Ты смелая, но это тебе не поможет». Что-то вроде этого.

— И все? — Я открыла глаза и повернулась к нему. — Когда его прислали?

— Четыре дня назад.

— Из письма вы что-нибудь узнали?

— Присоединили его к психологическому портрету преступника.

— Значит, ничего, — вздохнула я. — Как всегда. Только убедились, что он не передумал.

— Верно.

— Увидимся через пару часов.

— Надя...

— Ну что?

— Ты и правда смелая. — Я уставилась на него. — Честное слово.

Я смотрела на него.

— Ты хочешь сказать, смелая, как Зоя и Дженни?

Он не ответил.

* * *

Мама приготовила рагу из баранины с рисом — как всегда, переваренным, слипшимся в комки, — и зеленый салат. В детстве я почему-то любила баранину. Как объяснить матери, что со временем вкусы меняются? Мясо получилось жестким, в нем постоянно попадались острые осколки костей. Папа открыл бутылку красного вина, хотя за обедом родители никогда не пили. Они искренне обрадовались мне, захлопотали, словно я была чужой. Я и вправду чувствовала себя чужой этим двум еще не старым людям.

Они вечно осторожничали, всего боялись. Переживали за меня каждый раз, когда я уходила гулять вечером, в холодные ночи клали мне в постель бутылку с горячей водой, кутали в морозы, точили мне карандаши к началу учебного года. Эта забота сводила меня с ума: они вникали во все детали моей жизни. Но теперь, вспоминая об этом, я ощутила приступ ностальгии. Меня потянуло домой.

Я решила, что обо всем расскажу после обеда. Мы перешли в гостиную и неторопливо пили кофе с мятными конфетами. На улице стояла машина, за рулем сидел Камерон. Я прокашлялась.

— Мне надо кое-что сказать вам, — начала я.

— Что? — Мама уже смотрела на меня выжидательно, настороженно.

— Я... есть человек, который... — Я остановилась, заметив, что мама зарумянилась. Она решила, что у меня наконец-то дело идет к свадьбе. Макса она не воспринимала всерьез. У меня вдруг кончились слова. — Нет, все это пустяки.

— Ты говори, говори. Мы хотим послушать — правда, Тони?

— Потом. — Я вскочила. — Сначала пусть папа покажет мке, что творится в саду.

На дереве зрели сливы. Отец выращивал фасоль, латук и картошку. Он показал мне помидоры в парнике и набрал с собой целое ведерко мелких красных шариков.

— Мама закатала для тебя несколько банок клубничного джема, — сообщил он.

Я взяла отца за руку.

— Папа, — начала я, — папа, мы иногда ссорились, — из-за уроков, курения, выпивки, косметики, прогулок допоздна, политики, наркотиков, парней, их отсутствия, работы и так далее, — но ты всегда был хорошим отцом.

Он смущенно поцокал языком и потрепал меня по плечу.

— Наверное, мама уже волнуется.

Мы попрощались в прихожей. Обнять родителей я не смогла: руки были заняты помидорами и джемом. Я прижалась щекой к маминой щеке и вдохнула родной запах ванили, пудры, мыла и нафталина. Запах моего детства.

— До свидания, — сказала я, и они дружно замахали руками. — До свидания.

Всего на миг я позволила себе подумать, что вижу их в последний раз. Нет, вряд ли: твердо зная, что расстаешься навсегда, не выйдешь из дома, не сядешь в машину и не будешь улыбаться как ни в чем не бывало.

* * *

Всю дорогу домой я притворялась спящей. Камерон осмотрел квартиру, и я выпроводила его в машину. Мне хотелось побыть одной. Он попытался возразить, но у него на поясе запищал пейджер, я вытолкала Камерона за дверь и захлопнула ее.

И села на край кровати, опустив руки на колени. Закрыла глаза, потом открыла их. Прислушалась к своему дыханию. Я ждала, время тянулось, а странное чувство не проходило.

Потом зазвенел телефон — как будто у меня в голове. Я протянула руку и взяла трубку.

— Надя! — Голос Морриса звучал торопливо и хрипло.

— Что?

— Это я, Моррис. Молчи и слушай: я кое-что знаю. По телефону нельзя. Надо встретиться.

У меня в животе вновь начал разрастаться страх, гигантская опухоль ужаса.

— В чем дело?

— Приезжай ко мне, только скорее. Ты должна это видеть. Ты одна?

— Да. У дома в машине сидит Стадлер.

Я услышала, как Моррис с присвистом втянул ртом воздух. Потом заговорил снова, очень спокойно и медленно:

— Попробуй удрать от него, Надя. Я жду тебя.

Я положила трубку и поднялась, покачиваясь. Значит, все-таки Камерон. Страх отступил, я стала сильной, пружинистой, мыслила четко и ясно. Вот и все. Ожидание кончилось, а вместе с ним — горе и страх. Я готова, пора действовать.

 

Глава 21

План сложился мгновенно. Я знала, что делать. Ломать голову не пришлось. Страх отступил и затаился в глубине. Завидев меня на пороге, Камерон вышел из машины, глядя вопросительно и с надеждой.

— Схожу куплю что-нибудь на ужин, — сказала я.

Мы зашагали по улице вместе. Я молчала.

— Прости, — не выдержал он. — За все. Я только хочу, чтобы нам стало легче. Тебе и мне. Нам.

— Ты о чем?

Он не ответил. Мы прошли до конца улицы, свернули за угол и остановились у магазина «Маркс и Спенсер». Только бы Камерон ничего не заподозрил. Затевать спор опасно. Я коснулась ладонью его лба. Контакт, но очень короткий.

— Извини, — произнесла я. — Сейчас я не в состоянии рассуждать здраво. Еще не время.

— Понимаю, — кивнул он.

Я вздохнула и повернулась к магазину:

— Я быстро.

— Не торопись, я подожду.

— Тебе что-нибудь взять?

— Не беспокойся.

В кэмденском «Марксе и Спенсере» есть второй выход. Эскалатор, несколько ступеней вниз — и я на подземной платформе. Теплый воздух обдувал лицо. Я обернулась. Нет, за спиной никого.

Сидя в поезде, я пыталась заранее предугадать, что услышу от Морриса. Я словно провела неделю в тумане, а теперь он наконец начал рассеиваться и сквозь него проступили фрагменты пейзажа. Если убийца — кто-то из полицейских, если это Камерон, тогда все очень просто. У них был доступ и в квартиру Зои, и в дом Дженни. У меня упало сердце. И в мою квартиру. Но зачем им это? А Камерону зачем?

Вспомнив взгляд Камерона, я нашла ответ. Первые встречи в полиции: Камерон в углу, не сводит с меня глаз. Камерон в моей постели. На меня еще никогда так не смотрели, ко мне никогда так не прикасались — как к бесконечно притягательному, но чуждому предмету. Я поняла, что ему не терпелось коснуться меня, овладеть мною, попробовать на вкус, как самую обычную женщину. Поначалу он был заинтересован, затем начинал чувствовать отвращение — тогда все понятно. Быть рядом с женщиной, которую ты запугал, трахать ее, узнавать все ее тайны — да, это заводит. Но как это доказать? Неужели Моррис что-то нашел?

Моррис жил в нескольких минутах ходьбы от станции метро. Улица была многолюдной, дом Морриса стоял чуть в стороне, в переулке, который я нашла не сразу. Проплутав некоторое время, я спросила прохожего и вскоре уже стояла перед домом. Крошечный мощенный булыжником переулок в этот субботний вечер был пуст. Я нашла дверь с карточкой у звонка «Бернсайд». Позвонила. За дверью было тихо. Может, ушел? Потом что-то стукнуло, звякнула щеколда, дверь открылась. Моррис выглядел необычно взвинченным, взбудораженным. Он был одет в мешковатые брюки с огромными накладными карманами и рубашку с короткими рукавами. Ходил по дому босиком. Его глаза, слишком блестящие и живые, притягивали меня. Вокруг него словно распространялось силовое поле. Притягательный мужчина, мало того — тут у меня дрогнуло сердце — увлеченный. Только бы не сделал из мухи слона, не принял увлечение за любовь.

— Надя! — Он приветливо улыбнулся.

Стоя у двери, он посмотрел поверх моего плеча. Я невольно обернулась. Улица была пустынна.

— Как ты сбежала?

— Я же фокусница, — объяснила я.

— Входи. У меня не убрано.

Но в доме было безупречно чисто. Мы прошли прямо в небольшую уютную гостиную с дверью в глубине и коротким коридором за ней.

— Это бывший склад?

— Скорее какая-то мастерская. Я живу у друга, который уехал за границу.

Неуместно здесь смотрелись только гладильная доска и утюг.

— Ты сам гладишь? — удивилась я. — Глазам не верю.

— Только рубашку, — ответил Моррис.

— А я думала, она новая.

— В том-то и фокус. Когда гладишь одежду, она выглядит как новая.

Я улыбнулась:

— Фокус в другом: покупать много одежды.

Я прошлась по комнате. У меня хобби — изучать чужие дома. Интуиция притянула меня к большой пробковой доске, к которой были приколоты меню ресторанов, визитки водопроводчиков и электриков и, самое интересное, маленькие снимки. Моррис на вечеринке, Моррис на велосипеде, Моррис на пляже. Моррис и девушка.

— Симпатичная, — заметила я.

— Кэт.

— Ты с ней встречаешься?

— Вроде того.

Я подавила улыбку. Значит, встречаются. Услышать такое от мужчины — все равно что увидеть, как он надевает ей на руку обручальное кольцо. Мужчины вечно притворяются свободными.

— А где остальные?

— Кто?

— Снимки, — объяснила я. — Кнопок много, снимков мало. — И я указала на сплошь исколотую доску.

— А-а! Просто надоели. — Он усмехнулся. — Тебе бы стать полицейским.

— Кстати, инспектор Стадлер взбесится. И обвинит меня в том, что я помешала полиции выполнять свои обязанности.

Моррис указал мне на стул и сел напротив.

— Меня вызывали на допрос к Стадлеру и... как фамилия второго?

— Линкс?

— Верно. Стадлер с самого начала показался мне каким-то не таким. Особенно когда говорил о первых двух женщинах. Вот я и решил предупредить тебя. На всякий случай.

— А доказательства?

— Что?

— Я думала, ты что-то нашел против него.

— Прости, у меня ничего нет.

Я задумалась. Туман, который вроде бы начал рассеиваться, снова сгустился. И вдруг меня накрыла ледяная волна.

— Нет, не годится, — произнесла я вслух.

Моррис удивился:

— Что не годится?

— Версия насчет полиции. А я так обрадовалась, вспомнив про Зою и арбуз! Но убийство Дженнифер эта версия не объясняет.

— Почему?

— Потому что ее медальон подбросили в квартиру Зои еще до смерти самой Зои. Раньше, чем Дженнифер начала получать письма и обратилась в полицию.

— А может, полицейские только сделали вид, что нашли медальон.

Я подумала минуту.

— Может быть, — с сомнением откликнулась я. — И все-таки связь с Дженни остается неясной. Почему выбрали именно ее?

— Наверное, Стадлер ее где-то увидел.

— Так можно сказать про каждого. А версию с полицейскими мы строили, зная, что они видели всех трех женщин.

Меня затошнило.

— Опять ошиблась, — тоскливо произнесла я. — Пойду, пожалуй.

Моррис коснулся моей руки.

— Побудь еще немного, — попросил он. — Посиди, Надя.

— А как удачно все складывалось... — бормотала я. — Версия была такая гладкая. Жаль от нее отказываться...

— Вернулись к стогу сена, — подытожил Моррис. Он улыбался, хотя мне было не до смеха. Сияли его зубы, глаза, все лицо.

— Знаешь что? — спросила я.

— Что?

— Я привыкла представлять, какими были Зоя и Дженни. И расстраивалась, что никогда не видела их. Но теперь мне иногда кажется, что мы не просто сестры — мы один и тот же человек. Мы прошли одинаковые испытания. Мы лежали в постели, мучаясь одинаковыми страхами. И вскоре все мы умрем.

Моррис покачал головой:

— Надя...

— Тсс! — перебила я, как ребенка. Я разговаривала с собой и не хотела, чтобы мне мешали. — Помню, как я встретилась с Луизой в квартире Зои. Мы узнали друг друга, будто она моя подруга. Она рассказывала, как в последний день ходила с Зоей по магазинам, а мне казалось, что это было со мной. И ей тоже, я видела это.

И в этот миг туман вдруг рассеялся, засияло солнце, и я отчетливо увидела все вокруг. Сомнений не осталось. Заключения экспертов намертво впечатались в память.

— Что с тобой?

Я вздрогнула: совсем забыла про Морриса.

— Что?

— Ты где-то далеко. О чем ты думаешь?

— О том, что Зоя погибла в белой тенниске, которую купила в тот день, гуляя с Луизой. Парадокс, правда?

— Не понимаю, — нахмурился Моррис. — При чем тут парадокс? Объясни, Надя.

— Только все испортили, — невнятно пробормотала я.

Моррис смотрел на меня во все глаза, будто хотел заглянуть в душу. Решил, что я свихнулась? Вот и хорошо. Я придвинулась ближе и взяла его за руку. Она вяло повисла. Моя была холодной и сухой. Я сжала ладонь Морриса.

— Так хочется чаю, — сказала я.

— Сейчас! Сейчас принесу, Надя. — Он заулыбался. Не мог удержаться.

Он вышел, а я подошла к двери. Несколько засовов и замков. И пятьдесят ярдов пустого переулка. Я отошла.

— Помочь? — крикнула я.

— Я сам, — отозвался Моррис из кухни.

Под пробковой доской с кнопками стоял письменный стол. Я тихонько выдвинула первый ящик. Чековые книжки, счета. Во втором — открытки. В третьем — каталоги. В четвертом — пачка фотографий. Я уже знала, что увижу на них, но все равно задохнулась от ужаса. Моррис, незнакомец, второй, и Фред. Моррис, Кэт и Фред. Моррис и опять Фред. Я сунула один снимок в карман джинсов. Может, его найдут. На моем трупе. Закрыла ящик и присела к столу. Огляделась. Да, теперь все ясно. Мысли прояснились. Нет, не прояснились: мозг нашел новую пищу для размышлений. Мне вспомнилась фотография мертвой Дженни. Каждая страшная подробность. Что бы сделала на моем месте Дженни?

Вошел Моррис, исхитрившись сразу принести чайник, две кружки, пакет молока и пакет печенья. Поставив ношу на стол, он сел.

— Подожди секунду, — попросила я, когда он начал разливать чай. — Хочу тебе показать... — Я встала и обошла вокруг стола. — Это фокус.

Он опять заулыбался. Такая славная улыбка. Радостный, взволнованный. Сияют глаза.

— Фокусник из меня, конечно, никудышный, — продолжала я, — зато я знаю, что зрителям ни в коем случае нельзя заранее рассказывать, что сейчас будет. Если не выйдет — можно сделать вид, что так и было задумано. Смотри. — Я сняла с чайника крышку, схватила чайник и быстро плеснула чаю ему в лицо. Брызги попали мне на руки, но я ничего не почувствовала. Моррис взвыл, как зверь. Я метнулась к утюгу, схватила его обеими руками. Единственный шанс никак нельзя было упустить. Моррис закрывал лицо ладонями. Я вскинула утюг и изо всех сил ударила его по правому колену. Послышался тошнотворный треск и еще один вопль. Моррис боком сполз со стула. Что теперь? Я вспомнила про снимок. От ярости я раскалилась, как кочерга только что из камина. Мне на глаза попалась его левая щиколотка. И я ударила по ней утюгом. Опять треск. Вой. Моррис схватил меня за брючину. Я снова вскинула утюг, но он уже разжал пальцы.

Я отошла в другой угол комнаты. Он лежал на полу, корчась и скуля. На лице появился зловещий багровый ожог.

— Если сдвинешься хоть на дюйм, — предупредила я, — я переломаю тебе все кости. А ты знаешь, я могу. Я видела снимки. Видела, что ты сделал с Дженни.

Я попятилась, не сводя с него глаз. Быстро огляделась, нашла телефон. С утюгом в руке, шнур которого волочился по полу, я набрала номер.

 

Глава 22

Положив трубку, я замерла в самом дальнем углу от Морриса. Он все еще стонал и всхлипывал. Может, собирается с силами, чтобы вскочить и наброситься на меня? Ударить еще раз? Попробовать проскочить к двери? Меня не держали ноги. Я ничего не могла поделать. Вдруг меня охватила дрожь. Я прислонилась к стене, чтобы не упасть.

Я заметила, что он ползет — сначала робко, потом все увереннее. Он подтягивался на руках, постанывал. Нет, он не встанет. Обе ноги перебиты. Ему осталось только ползать, скуля от боли. Он прислонился к книжному шкафу, приподнялся повыше и вывернул шею, глядя на меня. Лицо сильно обожжено, особенно щеки и лоб. Один глаз почти закрылся. Изо рта вытекала слюна, скапливалась на подбородке. Он закашлялся.

— Что ты натворила?

Я молчала.

— Ты ничего не понимаешь. Я не виноват.

Я покрепче сжала утюг.

— Только шевельнись — и я тебе голову разобью.

Он попытался сменить позу и вскрикнул.

— Господи, как больно! — простонал он.

— Зачем ты это сделал? У нее были дети. Она тебе мешала?

— Ты спятила! Я ни в чем не виноват, клянусь, Надя! Тебе же сказали. Когда убили Зою, я был за сотню миль от города.

— Знаю, — кивнула я.

— Что?

— Зою ты не убивал. Хотел, но не стал. Зато прикончил Дженни.

— Клянусь, это ошибка, — повторял он. — Господи, что ты сделала с моим лицом? Зачем?

Он расплакался.

— Ты хотел убить меня. Как ее.

Мне было трудно говорить. Дыхание сбивалось, сердце колотилось.

— Клянусь тебе, Надя... — прошептал он.

— Заткнись, твою мать! Я видела снимки. В ящике.

— Что?..

— Ты и Фред. И взяла один на память.

Он все понял.

— Да, я их спрятал. Запаниковал, боялся, что ты испугаешься. Но я никого не убивал.

— А когда я предложила встретиться с Луизой в квартире Зои — тоже запаниковал?

— Нет, меня вызвали. Надя, ты все перепутала...

Не знаю, чего я ждала. Может, признания — хоть какого-нибудь. Но теперь я осознала, что он ничего не скажет, я ничего не пойму. Он будет лгать до бесконечности, убедит даже самого себя. Я уставилась на его обожженное лицо, извивающееся тело, единственный глаз.

— Надо было убить тебя, — процедила я. — Прикончить, пока не приехала полиция.

— Да, надо, — кивнул он. — Потому что я невиновен, Надя, против меня нет никаких улик. Меня отпустят, а тебя посадят. Может, попробуешь? А, Надя? Убей меня.

— С удовольствием.

— Так действуй. Давай, дорогая, скорее. — Его лицо стало злорадным.

— Сначала помучайся — как Зоя и Дженни.

— А я тебе помогу, — заявил он, задыхаясь и постанывая, и вдруг пополз ко мне, как громадный слизень. Полз он еле-еле.

— Я же предупредила: разобью голову. — Я поудобнее перехватила утюг.

— Валяй, — предложил Моррис. — Загремишь в тюрьму. А меня отпустят. Если не сразу, то скоро. Так что разделайся со мной сразу.

— Прекрати, замолчи! — закричала я и заплакала. Мне казалось, что он извивается не на полу, а у меня в голове. Я уже собиралась швырнуть в него утюг, как в дверь заколотили, меня звали по имени. За окном светились фары. Я вскочила и бросилась к двери. Открыть ее оказалось просто — хватило и пары секунд. Меня оттеснили в сторону, в дом стали вбегать люди. Я узнала двух полицейских и Камерона. А машины все прибывали. Камерон огляделся. Он был весь в поту, с галстуком на плече.

— Что ты здесь натворила?

Я молча наклонилась и поставила утюг на пол.

— "Скорую" вызвала?

Я покачала головой. Он подозвал полицейского.

— Она напала на меня! — выкрикнул Моррис. — Ненормальная!

Камерон озадаченно перевел взгляд с меня на Морриса.

— Больно? — спросил его.

— Чертовски! Психованная.

Камерон подошел ко мне и положил ладонь на плечо.

— Ты в порядке? — шепнул он.

Я кивнула, не сводя глаз с ползающего по полу Морриса. Каждый раз он отвечал мне взглядом. Долгим, немигающим. Полицейские что-то говорили ему, но он лишь смотрел на меня.

— Сядь, — велел мне Камерон.

Я огляделась. Он подвел меня к стулу у стола. Я села так, чтобы не видеть Морриса. Еще секунда — и я бы снова бросилась на него.

— Слушай внимательно, Надя, времени мало. Ничего и никому не говори. Все, что ты скажешь, может быть использовано против тебя. Ты имеешь право на адвоката. Если хочешь, я найду его для тебя. Ты все поняла?

Я кивнула.

— Скажи вслух.

— Поняла. Но молчать не буду.

— Так что случилось?

— Загляни вон в тот ящик.

Он шагнул к открытой двери и отдал какой-то приказ подручному. Вскоре прибыла «скорая». Два врача в зеленой форме склонились над Моррисом. Камерон достал из кармана тонкие пластиковые перчатки — вроде тех, в которых работают на бензоколонках. На врачебные они были не похожи. Он открыл ящик и увидел снимки.

— Он знал Фреда, — объяснила я.

Происходящее напоминало фарс. Камерон тупо смотрел на фотографии. На скулящем Моррисе разрезали брюки. Приехал Линкс.

— Какого дьявола?.. — Он ничего не понимал.

— Она напала на Морриса с утюгом, — доложил Камерон.

— Что?.. Почему?

— Говорит, он убийца.

— Но...

Камерон протянул Линксу фотографию. Тот вытаращил глаза. Потом посмотрел на меня.

— Да, но... — Он снова обратился к Камерону: — Ты ее предупредил?

— Да. Она сказала, что все объяснит.

— Хорошо. А Бернсайда?

— Еще нет.

Линкс наклонился над Моррисом и показал ему снимки. Моррис только замотал головой и застонал. Линкс опять подсел ко мне. Я спокойно ждала, чувствуя, как проясняется у меня в голове.

— Моррис напал на вас?

— Нет. Если бы напал, сейчас я была бы мертва. Точнее, еще умирала. Он бы меня убил.

— Надя, но вы же понимаете: Моррис Бернсайд не убивал Зою Аратюнян. Его не было в городе.

— Знаю. А еще знаю, кто убил Зою.

— Что? Кто?

— Меня вдруг осенило. Вы искали человека, который слал ей письма. А ее убил другой.

— Зачем это ему понадобилось?

— Я все думала о том, что услышала от Грейс Шиллинг: преступник всегда оставляет что-то на месте преступления. И что-то уносит. Слышали? — Камерон сосредоточенно рылся в ящике. — Я видела описание места преступления. Помните, во что она была одета, когда ее нашли?

— Да, помню, но какая связь...

— Точно помните?

— В квартире — на одежде, коврах, постели — были только следы самой Зои и Фреда.

— А на тенниске следов Фреда быть не должно. Зоя принесла ее с собой, в пакете. Купила накануне, вместе с Луизой. — Я мельком взглянула на Морриса. Он внимательно слушал. — Волосы Фреда остались на тенниске Зои, пока он ее душил.

Я заметила, как на лице Морриса мелькнула тонкая улыбка.

— Ты не знал, да? — спросила я. — Твой дружок убил Зою раньше, чем ты до нее добрался. — Я повернулась к Стадлеру и Линксу: — Убийц двое. Понимаете? Двое. Вы никогда не задумывались о том, почему убийства такие разные? Доктор Шиллинг ошиблась. Преступления совершили разные люди. Потому ты и злился, Моррис? Ты наказал Дженни за то, что упустил Зою?

— Я тебя не понимаю.

— Это была компенсация, — продолжала я. — Ты вдруг понял, что у тебя идеальное алиби. Только благодаря ему ты подобрался ко мне так близко. Наблюдал, как я мучаюсь.

— Но как Фреду это удалось? — спросил Линкс. — Мисс Аратюнян даже не собиралась возвращаться к себе.

— Убийство не было преднамеренным, — объяснила я. — Меня оно сразу озадачило. Особенно когда я вспоминала, что из квартиры унесли дурацкую драпировку со стены. Ее подарил Фред. Кому еще она могла понадобиться? Так вот, ее не украли. Фред просто забрал ее. Явился за своими вещами. А когда застал в квартире Зою, схватил пояс от халата и задушил ее. Потому и эксперты оказались в тупике. Он взял только то, что принадлежало ему. И принес ту частицу себя, которая на месте преступления уже была. Еще немного Фреда. Точнее, слишком много Фреда. И алиби у него имелось. Полицейские знали, что письма он не посылал. А кто еще мог убить Зою, если не автор писем? Забавно, Моррис, правда? Из вас с Фредом получилась отличная команда. Только вы этого не знали.

Врачи переложили Морриса на носилки и взялись за ручки.

— Вы обыщете его карманы?

— Зачем?

— Не знаю. Но он собирался напасть на меня.

Камерон и Линкс переглянулись, Линкс кивнул. На полу валялись брюки Морриса, разрезанные на две половинки. Камерон начал рыться в бесчисленных карманах. У него в руках что-то блеснуло. Кусок проволоки.

— Что это? — спросил Камерон у Морриса.

— Я тут чинил... — начал он.

— Что это вы чинили фортепианной струной, свернутой в петлю?

Моррис не ответил. Он уставился на меня и прошептал:

— Дорогая, я вернусь.

Его унесли. Линкс распорядился:

— Приставьте к нему двух полицейских. В дороге следите за ним в оба. В отдельную палату, никого не пускать.

Я проводила Морриса взглядом. Он тоже не сводил с меня единственного блестящего глаза на лице дружелюбного убийцы. Даже улыбался сквозь слезы.

— А как же Фред? — спохватилась я.

Линкс вздохнул:

— Мы немедленно допросим его.

— А я? Я могу идти?

— Мы отвезем вас домой.

— Дойду пешком. Одна.

Линкс твердо преградил мне путь.

— Мисс Блейк, если вы не сядете в машину, я прикажу вас связать.

— Знаете, — начала я ледяным тоном, — одной мне как-то безопаснее.

— Хорошо, — безнадежно произнес он. Я уже видела, что он предчувствует позор, огласку, несостоявшуюся карьеру.

— И всегда было безопаснее.

 

Глава 23

Что было дальше? Что делают люди, узнав, что им подарили жизнь?

Первый день и ночь я провела у родителей: помогала отцу красить садовый сарай, лежала на выцветшем покрывале в своей старой спальне, дышала пылью и нафталином, а мама суетилась в кухне, заваривала чай с молоком и пекла имбирное печенье, которого мне не хотелось. Каждый раз при виде меня она всхлипывала, утирала покрасневшие глаза и осторожно гладила меня по плечу или голове. Я вкратце объяснила родителям, что случилось, но избавила их от подробностей. Рассказала только самую суть.

Потом я вернулась к себе и занялась уборкой. Сначала мне хотелось немедленно уложить вещи, переехать подальше от прежней квартиры и все начать заново — но какой в этом смысл? Ничего начинать я не хочу. Незачем. И я открыла дверь в сад, надела старые рабочие штаны — жуткие, карикатурные, даже не помню, когда и зачем я их купила. Включила радио на полную мощность, дурацкая музыка заполнила комнаты. Я выгребала все содержимое ящиков. Наполняла мусорные мешки драными колготками, старыми конвертами, обмылками, картонками от туалетной бумаги, исписанными ручками, заплесневелым сыром. Газеты отнесла в переработку, бутылки сложила в огромную коробку. Одежду свернула или развесила на плечиках, грязное белье запихнула в корзину, счета собрала в одну кучу, вычистила раковину и унитаз, заглянула в каждый пыльный угол. Разморозила холодильник и выскребла пол на кухне. Вымыла окна. Вытерла пыль.

Уборка заняла два дня. Два дня я работала с утра до позднего вечера. Как будто медитировала. Руки двигались, мысли текли, воспоминания отступали, укладывались по полочкам. Эйфории я не чувствовала, но мне было легко — я возрождалась к жизни. Взяв со стола визитку Морриса, вспомнив его блестящий глаз, я выкинула карточку в мусор. Повертела клочок бумажки, на который выписала имена и адреса из папки Камерона, и тоже выбросила — но сначала переписала адрес Луизы. Подобрала с пола две пуговки. От рубашки Камерона? Взвесила их на ладони и бросила в коробку из-под обуви, где решила хранить пуговицы и иголки.

На звонки я отвечала лишь изредка — а телефон трезвонил непрерывно, едва в газетах появились первые статьи о нас. Даже с фотографиями — Зои, Дженни и моей, хотя где они ее раздобыли — неизвестно. Их напечатали в ряд на третьей странице, как будто мы все погибли. Или все выжили. Звонили журналисты, вдруг объявлялись давно забытые друзья, Камерон звонил и шептал в трубку, звонили даже люди, которых я видела всего пару раз, — все спешили возобновить отношения со знаменитостью. Вскоре я перестала брать трубку.

Утром на четвертый день в открытые двери заглянуло солнце. Первые желтые листья падали с груши — той самой, под которой я сама обняла Камерона и поцеловала его. И я решила заняться садом. Пока я гадала, как выполоть крапиву, зазвенел телефон, со щелчком включился автоответчик.

— Надя, — послышался знакомый голос, и я замерла с чайником в руке. — Надя, это Грейс Шиллинг. — Пауза. — Надя, если вы дома, возьмите трубку. — Опять пауза. — Прошу вас, это срочно.

Я подошла к телефону:

— Слушаю.

— Спасибо. Мы можем встретиться? Мне надо сказать вам очень важную вещь.

— А по телефону нельзя?

— Нет. Надо увидеться.

— Это на самом деле важно?

— Да. Можно подъехать к вам минут через сорок пять?

Я обвела взглядом свою сверкающую квартиру, пахнущую чистотой и свежестью.

— Нет, давайте встретимся в Хите.

— Хорошо. В десять у павильона.

— Договорились.

* * *

Я приехала пораньше, но она уже ждала. В это теплое утро она куталась в длинное пальто, как зимой. Волосы были безжалостно зачесаны назад, лицо заострилось, постарело, выглядело усталым. Мы чинно пожали друг другу руки и зашагали вверх по склону холма, на вершине которого одинокий мужчина запускал огромного красного воздушного змея, подрагивающего на ветру.

— Ну, как вы? — спросила Грейс, я лишь пожала плечами. Обсуждать свое состояние с ней мне не хотелось.

— Так в чем дело?

Она остановилась и достала сигареты, сложила ладони ковшиком, чиркнула спичкой и глубоко затянулась. Потом посмотрела на меня в упор.

— Простите, Надя.

— Это вы и хотели мне сказать?

— Да.

— Ну ладно. — Я пнула камешек, он отскочил с дорожки в траву. Над нами в небе плясал красный змей. — И какого ответа вы от меня ждете?

Она нахмурилась, но не ответила.

— Хотите, чтобы я вас простила, так? — усмехнулась я. — Но я же не умерла. — Она поморщилась. — И я не могу просто обнять вас и сказать, что все уже в прошлом.

Она нетерпеливо махнула рукой, словно отгоняя облако мошкары.

— Этого я не ждала. Я извинилась, потому что на самом деле виновата перед вами.

— Вас прислали остальные? Это групповое извинение?

Она улыбнулась и затянулась сигаретой.

— Господи, да нет же. Личные контакты со свидетелем запрещены. — Еще одна сухая улыбка. — Идут следственные процедуры и внутренние допросы. И съемки.

— Значит, у вас неприятности?

— Да, — нехотя ответила она. — Ничего. Мы заслужили, Надя. Мы совершили... — Она оборвала себя. — Я собиралась сказать «непростительную ошибку». Это было непрофессионально. Глупо. Неправильно.

Она раздавила окурок носком узкой туфли.

— Надо было записать этот разговор — для адвоката Клайва. — Она нахмурилась. — Да, он возбудил дело. И тетя Зои — тоже. Но мне все равно. Меня тревожат только Зоя и Дженнифер. И вы. То, что вы вынесли.

Мы свернули с тропы и двинулись к пруду. По воде пробегала рябь, у наших ног плыли листья. Малыш с матерью кидали куски хлеба толстым равнодушным уткам.

— Но вы же ни в чем не виноваты, — осторожно начала я. — Это же не вы решили. Не вы приказали скрывать от нас все.

Она смотрела на меня, но не отвечала: взяла всю вину на себя, не стала уворачиваться.

— Знаете, — продолжала я, — если подумать, вы нам не врали.

— Спасибо, Надя. Но ваши слова к делу не пришьешь. Странно, — продолжала она, — я часто говорю про необходимость распоряжаться своей жизнью, а она вышла из-под контроля. Сначала — никаких сообщений в прессе о смерти Зои, чтобы не пугать горожан, не запятнать собственный мундир, потом — следующий шаг, и еще, еще, и вскоре оказалось, что повернуть обратно уже нельзя. Мы изолгались и уже не могли защитить тех, кто нам верил. — Она грустно улыбнулась. — Но я не оправдываюсь.

— Было так страшно, — вспомнила я.

— Да.

— Я никогда по-настоящему не верила в Бога. А вы?

Она покачала головой.

— Есть две женщины, с которыми я накрепко связана, хоть никогда не видела их. И двое мужчин, с которыми я встречалась... А вы?

Она глубоко вздохнула.

— С Фредом я познакомилась на допросе после убийства Зои. Когда вы узнали, что Моррис знаком и с вами, и с Дженнифер, я встретилась и с ним.

— Грейс, мне нужна ваша помощь. Вы знаете все. Эти люди с виду совершенно нормальны. Разве подумаешь, что они способны убить человека? Что с ними такое — с тем же Фредом? За ним что-то числится?

— Теперь — да.

— Я хотела...

— Я поняла. Вы ждете подтверждения, что они не такие, как все? Хотите наклеить на них ярлыки «Опасно!»? Или просто «Псих». — Мы брели по берегу пруда, она опять закурила. — Так все и будет. Другие психологи допросят Морриса, узнают, что в детстве его били, или, наоборот, баловали, потом он увидел жестокий фильм или упал с качелей и ударился головой. Потом обнаружится человек, которого Фред зверски избил лет пять назад. И тогда вмешаются политики и прочие знатоки, поднимут крик, как это мы его проглядели.

— И что?

— А что мы должны были заметить? Чаще всего убийцей оказывается человек, близко знакомый с жертвой. Это доказано статистикой. Зоя отшила Фреда, он был оскорблен, пережил страшное унижение, а потом, к несчастью для Зои, застал ее одну в квартире. И убил. Вот и все. Обычное дело. Скорее всего Фред такой же убийца по натуре, как мы с вами, только поймали его не сразу — потому, что его жертва получала письма с угрозами от другого.

— Спасибо, утешили, — сухо сказала я.

— А вы и не просили утешения. И вряд ли попросите. Это не в ваших правилах, да? А Моррис... с Моррисом дело обстоит иначе. Его можно назвать ненормальным — как любого человека, совершающего бессмысленные преступления. Или злодеем — если это слово для вас что-нибудь значит. Ну и к чему это приведет? Вас тревожит другое: из этого ужаса и смерти нельзя извлечь урок, невозможно подобрать для них ярлык.

— Да.

— Вот именно.

Мы повернули обратно и несколько минут молчали.

— Можно задать вам вопрос, Надя?

— Конечно.

— Никак не могу понять одно... Каким образом вы увидели материалы дела?

— А, это. Я переспала с Камероном Стадлером, а потом шантажировала его.

Она пошатнулась, как от пощечины. Ее лицо комично вытянулось.

— Не спрашивайте, — предупредила я. — Вам лучше не знать.

Она расхохоталась, но невесело и нервно, я поддержала ее, и вскоре мы уже держались за руки и заливались хохотом, как девчонки. Вдруг Грейс умолкла и помрачнела.

— Рано или поздно чувство вины пройдет, — пообещала я.

— Хотите поспорить?

— Не очень.

Мы дошли до развилки, она остановилась.

— Мне сюда. До свидания, Надя.

— Пока.

Она протянула мне руку, я пожала ее. Я развернулась и пошла прочь, туда, где над холмом вился огненно-красный змей.

— Надя!

Я оглянулась:

— Что?

— Вы спасли нас, — крикнула она. — Нас, себя и всех остальных. Всех-всех!

— Просто повезло, Грейс. Я везучая!

 

Глава 24

Наступили холода. Небо стало льдисто-голубым, тротуары покрыла корка льда. У рта клубился пар, глаза слезились, нос покраснел, подбородок утыкался в кусачий шерстяной шарф. Свистел ветер. Я быстро шагала, опустив голову.

— Надя? Надя! — послышался голос.

Я обернулась и прищурилась:

— Джош?

И вправду он. Со стайкой ровесников, мальчишек и девчонок. Все они кутались в толстые куртки, пересмеивались, толкались. Джош уже бежал через улицу ко мне.

— Не ждите! — крикнул он друзьям. За время, пока мы не виделись, он пополнел, уже не казался таким бледным и слабым. Мы неловко заулыбались друг другу.

— А я вспоминала тебя, Джош, — радостно объявила я.

— Ну, как ты?

— Жива, как видишь.

— Здорово, — откликнулся он так, словно убеждал меня. Он огляделся. — Я хотел позвонить... не мог. Я ведь дружил с Моррисом. Ну и все такое.

Пять месяцев назад он сидел у меня на диване — жалкий, костлявый. Я не знала, что сказать ему: между нами горой возвышались ужас и утрата.

— Может, выпьем кофе? — Он стащил шапку, и я увидела, что волосы у него выкрашены в ярко-оранжевый цвет, а ухо проколото.

— А твои друзья?

— Ничего с ними не сделается.

Мы зашли в итальянское кафе. Внутри было темновато, жарко и накурено, кофеварка шипела и плевалась.

— Блаженство! — Я разделась, размотала шарф.

— Я угощаю, — предупредил Джош и зазвенел мелочью в кармане.

— Ладно, раз такой богатый. Мне капуччино.

— И все? — Он был разочарован.

— И миндальный круассан.

Я села за столик в углу, наблюдая за ним. Старший сын Дженни с оранжевыми волосами, совсем мужчина, демонстрирующий мне уверенность. Ему лет пятнадцать. Да, взрослый. Еще несколько лет — и окончит школу.

Он поставил передо мной кофе и круассан. Себе он заказал горячий шоколад и пил его медленно, слизывая сладкие усы с верхней губы. Мы улыбались друг другу.

— Надо было позвонить, — повторил он.

Мы помолчали, глядя друг на друга поверх чашек.

— Я слышал, ты здорово отделала Морриса.

— Или он — или я.

— Утюгом, да?

— Точно.

— Наверное, ему было больно.

— Само собой.

— Я мог бы и позлорадствовать. Слышала про японских якудза? Они убивают своих жертв, пока те без сознания. Вытаскивают на улицу и ездят по ним на машинах, ломая кости. Говорят, боль чувствуешь даже в коме и когда умираешь.

— Да? — Я нахмурилась.

— Одно время мне хотелось убить Морриса. Он дружил со мной. И убил маму.

— По-моему, он все продумал заранее.

— И я так считаю. Или совпадение.

— Из тюрьмы он выйдет дряхлым стариком.

— С негнущимся коленом, — с усмешкой подхватил Джош.

— Надеюсь. Фред освободится раньше. Линкс рассказывал. Судить их будут в следующем году. Но удушить подружку за то, что она тебя отшила, — это пустяки, дадут лет восемь — десять.

Джош поставил чашку и провел большим пальцем по верхней губе, собирая шоколадную пенку.

— Не знаю, о чем еще тебя спросить, — с досадой признался он. — Я столько думал, а теперь растерялся. И больше об этом не хочу слышать. — Он нахмурился и уставился на меня глазами Дженни. Стал таким, как летом, когда мы познакомились.

— Ты считаешь, что я должна что-то тебе рассказать.

— Вроде того. — Он сгребал в кучку крупинки сахара на столе. Помню, примерно то же я спросила у Грейс несколько месяцев назад, в Хите. Я перевела дух.

— Моррис убил твою мать ради забавы. Потом выбрал меня, и, если бы не мое везение, я была бы его следующей жертвой. Никаких мотивов у него не было. На моем месте мог оказаться кто угодно. Извини, — добавила я после паузы.

— Ничего, — пробормотал он, не поднимая головы.

— Как дела в школе?

— Теперь я учусь в другой. Не захотел оставаться в прежней.

— Ясно.

— Там лучше. У меня есть друзья.

— Отлично.

— И еще кое-кто.

— Подружка?

— Нет. Не подружка. Близкий друг.

— Тоже неплохо. — Я беспомощно смотрела на него.

— А что у тебя?

— У меня?

— Чем ты занимаешься?

— Да так...

— Значит, как раньше?

— Нет, — решительно возразила я и указала на свою сумку: — Знаешь, что там?

— Что?

— Пять жонглерских мячиков.

Он ничего не понял.

— Пять, — повторила я. — Теперь ясно?

— Клево! — просиял он.

— Вообще-то я хочу сменить работу, но пока не могу.

— Покажи, — попросил он.

— Прямо здесь?

— Ага. Давай.

— Ты правда хочешь?

— Я должен увидеть.

Я огляделась. В кафе было почти пусто. Я достала мячики, взяла три в одну руку, два в другую. Встала.

— Внимательно смотришь?

— Ага.

— Сосредоточься.

— Уже сосредоточился.

И я начала. Сначала все шло хорошо, но уже через секунду мячи разбежались. Один попал в Джоша, второй — в мою пустую кофейную чашку.

— В общих чертах понятно, — заключила я и полезла под стол за мячом, ускакавшим в угол.

— И все? — Джош улыбнулся.

— Думаешь, это так просто?

— Нет, здорово. — И он вдруг расхохотался. Это был мой подарок. Прощальный. Клоунесса Надя, которая выжила, жонглирует пестрыми мячиками в маленьком темном кафе. У меня вырвался всхлип. Я сложила мячики в сумку.

— Пойду я.

— И я.

Мы поцеловались в дверях кафе и вышли на холод. Когда мы расходились в разные стороны, Джош сказал:

— Знаешь, я ношу на ее могилу цветы.

— Молодец.

— Я все помню.

— Джош, кое-что можно и забыть, — сказала я. — Это всем позволено.

* * *

Я спустилась к тропе вдоль канала и побрела домой. Нет, я ничего не забыла. И не могла забыть. Зоя и Дженни. Иногда я понимала, что их уже нет. Они не вернутся, сколько ни жди. А иногда ловила себя на мысли, что я сейчас увижу их за углом, в переполненном автобусе, и я начинала вглядываться в толпу, будто разыскивая знакомых. Иногда они приходили ко мне в ярких, как реальность, снах.

Я хорошо знала их лица — лучше, чем все другие, даже лица родителей и любимого, на которого я когда-то смотрела со страстью и надеждой. Я знала их, как свое отражение в зеркале. Смотрела на них, вглядывалась, умоляла помочь. Нос, подбородок, морщинка на щеке, блеск зубов. Я помнила, как они хмурятся, как между бровями возникает складочка. Я знала каждую веснушку, морщинку, впадинку, пятнышко и царапину.

Мы никогда не встречались, но я скучала по ним. Теперь-то я их узнала, но было уже слишком поздно. Лучше меня их не знал никто. А они — меня. Мы были разными, но оставались сестрами, их страх был моим страхом, стыд — моим стыдом. Мы ощущали одну и ту же ярость, панику и ужас, вместе замирали, понимая, что опасность уже близка, Я понимала их. Все это я пережила сама.

Остальные постепенно их забыли или позволили себе забыть. Так всегда бывает. Их близкие говорят слова любви кому-то другому. И это нормально, только так мы можем выжить. Мы сойдем с ума, если будем помнить все и цепляться за воспоминания. Они мало-помалу ускользают. Забываются изъяны и привычки, умершие превращаются в бесплотные, блеклые тени. Слишком правильные, чтобы быть людьми. Глянцевые снимки, лакированные поверхности. На могилы приходят все реже, только в годовщины. Но о них часто вспоминают — нам нравится быть причастными к значительным событиям. О них говорят почтительно и негромко: «Да, это было ужасно! Помнишь, что стало с Зоей? А с Дженни? Какая трагедия!»

Но я не могу просто забыть их. Я беру их с собой повсюду, всю жизнь я возвращаюсь к ним. Дарю им непрожитые годы, всю любовь, все утраты и все перемены, которых лишились они. Каждый день я повторяю им: «До свидания».