Пьесы

Фриш Макс

В книгу Макса Фриша вошли пьеса-романс «Санта Крус», «Опять они поют», «Дон Жуан, или Любовь к геометрии» и др.

 

 ― САНТА КРУС ―

Пьеса-романс

 

Действующие лица

ЭЛЬВИРА женщина 35 лет.

ВИОЛА ее дочь.

БАРОН ее муж.

ПЕЛЕГРИН бродячий певец.

ХОЗЯЙКА ТРАКТИРА.

ДОКТОР.

СЛУГА.

ПИСАРЬ.

КОНЮХ.

НЕГР.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ.

ПЕДРО закованный поэт.

КРЕСТЬЯНЕ-АРЕНДАТОРЫ.

МАТРОСЫ.

МОГИЛЬЩИКИ.

МУЖЧИНА, МАЛАЕЦ, ЗЕВАКИ, ФИГУРЫ.

Действие пьесы продолжается семь дней и семнадцать лет.

 

ПРОЛОГ

В трактире.

По одну сторону сидят крестьяне — молчаливо и скучно играют в карты. По другую, ближе к переднему плану, — доктор и Пелерин, который, сидя на столе, бренчит на гитаре и вполголоса напевает.

Пелерин. Явайская песня… ее всегда пели матросы, эти загорелые дьяволы с глазами кошек, когда мы валялись на палубе и не могли заснуть от жары! Семь недель мы плыли вдоль Африки, бочки адски воняли, а над морем, словно фонарь, подвешенный к мачте, висел серебряный гонг — полумесяц… И вот в такие ночи они ее пели, в те безветренные ночи… (Снова поет.)

Доктор. Жозефина!

Входит мужчина, отряхивая пальто от снега.

Мужчина. Ну и снег идет!.. Доктор, а там на кладбище опять кого-то хоронят. Пришли с пением, с ладаном, гроб впереди, все как полагается, и вот вам крест! — не могут найти могилу, такой снег идет. (Садится.) Мне вишневую.

Доктор. И нам, Жозефина, еще бутылочку!

Пелегрин. Она любила меня…

Доктор. Кто?

Пелегрин. Возможно, я повел себя как подлец тогда, семнадцать лет назад, и все-таки, милый доктор, поверьте, как верят в чудо — безрассудно, вопреки всему: она любила меня!

Доктор. Кто?

Пeлeгрин. У меня не было другой возможности снова увидеть ее, нужна была посудина — любая, какая найдется, и мы захватили первую попавшуюся, где-то около Марокко. Бедные французы! Они были пьяны вдребезги, и мы побросали их за борт, всю команду: буль, буль, буль! Мы замазали герб, распустили паруса… и тринадцать недель я мчался к ней.

Доктор. К кому?

Пелегрин. Меня смех разбирает, как вспомню ее отца. «Моя дочь, говорит, сокровище, вы недостойны даже взглянуть на нее, бродяги!» «А где она?» спрашиваю. «Не твое дело, — рычит он, — она помолвлена».

Доктор. Помолвлена?

Пелегрин. С одним аристократом, бароном!

Доктор. Да-а?

Пелегрин. Да-а… В ту же ночь на моем корабле, в моей каюте она лежала в моих объятиях.

Доктор. Кто?

Пелегрин. Эльвира. Чудесная девушка.

Доктор. Эльвира? Наша баронесса? Госпожа из замка?

Пелегрин. Тсс, тихо!

Хозяйка приносит еще одну бутылку.

Хозяйка. Господа, эта бутылка у меня последняя.

Доктор. Нашего друга замучила жажда.

Хозяйка. Вижу.

Доктор. Наш друг, должен вам сказать, объездил весь свет, он видел больше, чем может присниться всем Жозефинам…

Хозяйка. Откуда вам знать, что мне может присниться?

Доктор. Он скитался по свету, пока не схватил лихорадку.

Хозяйка. Лихорадку?

Доктор. Вы только представьте: целый год ему нельзя было пить. А сегодня мы празднуем его выздоровление.

Хозяйка. Поздравляю… (Наполняет стаканы.) Если вы и вправду выздоровели.

Пелегрин. Еще бы не вправду!

Хозяйка. Будем надеяться, что так, господин. Обычно он такой болтун, наш доктор, жалеет людей и поэтому лжет им.

Пелегрин. Не сомневайтесь, мадам, на сей раз он ни капельки не солгал.

Хозяйка. Почему вы так уверены?

Пелегрин. Почему! Да потому, что это не его диагноз, я сам ему сказал, что здоров.

Хозяйка. Ну, тогда…

Пелегрин. Здоровее, чем когда-либо.

Хозяйка. Дай бог. (Присаживается.) А то всяко бывало, знаете ли. Тут вот и пьют и веселятся иной раз, празднуют выздоровление, а потом, глядишь, везут его через месяц на кладбище, выздоровевшего-то… Ну да что там, я ведь это так просто, вы не подумайте… И все это из одной любви к людям, понимаете; повозится он со своими больными, а там и пожалеет их, добрая душа: отчего же, говорит, не повеселиться напоследок?

Пелегрин. Не сомневайтесь, мадам…

Хозяйка. Знаю уж, знаю!

Пeлeгрин. Через месяц, говорите?

Хозяйка. Ой, да вы не подумайте чего, Христа ради!..

Пелегрин (смеется). Через месяц, мадам, я буду уже далеко в море! (Пьет.) В самом деле, доктор, на Кубе меня дожидается одна ферма, всеми забытая, опустевшая, выгоревшая ферма, я буду выращивать на ней фрукты: ананасы, персики, сливы, инжир, виноград! Корабль отходит через месяц. А через год, клянусь, я пришлю вам свой собственный кофе!

Хозяйка. Кофе?

Пелегрин. Все те недели, пока меня трепала лихорадка и я валялся больной и жалкий, я чувствовал себя, как в пожизненном заключении, и все добряки, приходившие меня утешать, понимали, что лгут, говоря, что я еще встану на ноги и отправлюсь куда захочу… Теперь уж все позади, а тогда, в те дни, я думал только об одном: выпить бы еще бутылку вина, выбраться бы еще раз к живым людям!..

Доктор. Да, вы часто говорили об этом.

Пелегрин. И вот…

Доктор. Бутылка еще не пуста…

Пелегрин. Вы только посмотрите на этих людей!

Доктор. Я вижу их.

Пелегрин. Почему они не живут?

Доктор. Что вы хотите этим сказать?

Пелегрин. Жизнь коротка. Они не знают этого? Почему они не поют? Почему не живут?..

Шум среди крестьян.

Первый. Поцелуй меня в задницу, понял?!

Второй. Завтра я пригоню быков…

Пeрвый. Да не буду я их кормить, еще на ярмарке тебе сказал — не буду! Пригони их сам дьявол — не буду, и крышка!..

Третий. Весной, как начнем пахать, ты и сам им не нарадуешься.

Первый. Весной!

Третий. Барон хотел сделать, как лучше…

Первый. Хотел! Каждый не дурак покупать быков, коли есть деньги. А чтоб арендатор их кормил! Увижу барона, скажу ему прямо в лицо: хотеть и делать не одно и то же, ваша милость!

Третий. Ты нам все только испортишь…

Первый. По козырю…

Продолжают играть молча, но с силой ударяя картами по столу.

Пелегрин. Что это за люди?

Хозяйка. Арендаторы.

Доктор. Связаны с замком.

Пелегрин. С замком?

Доктор. Как лошадь с повозкой.

Хозяйка. Целый месяц уж спорят из-за быков, которых им купил барон. Скоро до того дойдет, что самих быков будут спрашивать, как с ними поступить…

Пелегрин. Барон, вы говорите?

Хозяйка. Наш барон! — как здесь все говорят. Наш замок! А никто из нас в замке еще и не был, ни разу за всю свою жизнь.

Пелегрин. Почему же?

Хозяйка. Никого не пускают. Разве что арендаторов по праздникам, когда те являются со своими подношениями.

Пелегрин. Почему же туда никого не пускают?

Хозяйка. Почему? А вот подите и спросите у них, коли хотите знать. Попробуйте, попробуйте, представляю себе, как барон вам обрадуется!

Пелегрин. А почему бы и нет?

Хозяйка. Он — человек порядка, не то что какой-нибудь бродячий певец…

Пелегрин. Как он, собственно, выглядит?

Хозяйка. Барон?

Пелегрин. Похож на орла с трубкой, а?

Доктор. В точности!

Хозяйка. Похож…

Пелегрин. А дети у него есть?

Доктор. Дочка.

Пелегрин. Ах, дочка…

Доктор. Вас это удивляет?

Хозяйка. Поговаривают, если угодно знать, что эта благородная детка на отца ни капельки не похожа… Я говорю только, что все кругом говорят, а по мне, баронесса тоже женщина и когда-то ведь была молодой, как вы думаете?

Пелегрин. А теперь она немолода?

Хозяйка. И ведь как спрашивает, будто ему обидно! Она тоже, должна вам сказать, немало по свету поездила…

Пелегрин. Если позволите, еще один вопрос.

Хозяйка. Какой?

Пелегрин. Как ее зовут?

Хозяйка. Кого?

Пелегрин. Мать, баронессу, госпожу, супругу, живущую в замке.

Хозяйка. А зачем вам это знать?

Пелегрин. Эльвира?

Xозяйка. О, да вы, как видно, в курсе дела!

Пелегрин. Что вы, просто угадал. (Ударяет по струнам.)

Среди женских имен Лишь одним покорен…

Слышны приближающиеся шаги.

Хозяйка. Господи, кого же там еще несет? (Выходит.)

Доктор. Вас, кажется, что-то задело, мой друг?

Пелегрин. Я пойду в замок.

Доктор. Вы? Вы это серьезно?

Пелегрин. Я пойду в замок.

Доктор. И думаете, вас примут?

Пелегрин. Еще раз выбраться к живым людям… А, вы имеете в виду это ботинки, куртка? Она любила меня. Таким, как я есть. Почему бы нам не увидеться снова?.. Большего я не хочу… Только один раз, совсем недолго, мы побудем вдвоем, Эльвира и я. Я зажгу свечи. Я не стану ее целовать. Прошлое неприкосновенно. Не нужно ничего повторять. Я вижу — она жива. И мне довольно. А на следующий день я уеду.

Доктор. Именно так все и будет, именно так!

Пелегрин. Потом будь что будет, доктор, но это жизнь, еще раз жизнь…

Входят могильщики, ставят к стене лопаты.

Мужчина. Ну, господа могильщики, нашли вы ее наконец?

Длинный. А что мы должны были найти?

Мужчина. Могилу.

Коротыш. Мда, черт бы ее побрал, вырыли на целую сажень, могила получилась — прямо загляденье, лучше не бывает, уж мне-то можете поверить я, почитай, их штук семьдесят накопал с тех пор, как…

Длинный. А как они ее нашли?

Коротыш. Поп нашел.

Мужчина. Как?

Длинный. А очень просто, дорогой, очень просто…

Коротыш. Идет, книжечку свою в руках держит, ступил ногой в снег — и кувырк! вместе со всеми своими причиндалами Длинный. Эй, шнапсу, да покрепче…

Крестьяне, слышавшие историю, пересказывают ее другим.

Первый. Кто?

Второй. Поп!

Крестьяне смеются.

Хозяйка. Эй, да куда же это он? Эй, с гитарой, куда ты? (Бежит за уходящим Пелегрином.)

Длинный. Честно говоря, доктор, от вашего врачевания работы у нас не убавляется. Работа — доход, и доход честный. Иной раз полдня торчишь на морозе. А людям ведь все равно умирать, вот и приходили бы сюда за этим самым, ведь мы тем и живем, я говорю…

Возвращается хозяйка.

Хозяйка. Ну каков подлец! Так вот и убежал — с моей гитарой! Вам хорошо смеяться, гитара-то моя, не ваша!

Доктор. Да я вовсе не смеюсь.

Хозяйка. Так и убежал…

Доктор. Не беспокойтесь, Жозефина! Вернут вам вашу гитару.

Хозяйка. Да вы только так говорите.

Доктор. Ручаюсь вам.

Хозяйка. Но когда? Когда?

Доктор. Очень скоро.

Хозяйка. Каким же образом, хотела бы я знать?

Доктор. Он ее далеко не унесет, вашу гитару, не дальше, чем…

Хозяйка (замечает что-то на столе). А это что такое? А?

Доктор. Его плата — коралл.

Хозяйка. Коралл?

Длинный. Настоящий коралл?

Коротыш. Никогда еще не видел коралла.

Могильщики подходят ближе.

Ты когда-нибудь видел коралл?

Рассматривают коралл.

Доктор. Он хочет спеть серенаду в замке, понимаете?

Хозяйка. И он думает, его туда пустят?

Доктор. Да, он так думает.

Хозяйка. С моей-то гитарой! Да если он доберется хотя бы до челяди и его пустят на кухню, то и это уж будет немало!

Слышен мотив явайской песни.

Доктор. Слышите? Вот так у него на душе, в книгах это называют эвфорией. Чудесное состояние, ему теперь все нипочем, он полон музыки, жизни — в нем ее больше, чем во всех нас, вместе взятых…

Хозяйка. И этот тоже?

Доктор. И этот.

Хозяйка. Через месяц?

Доктор. Через неделю.

Хозяйка крестится.

Длинный. Откуда они только не приходят, а мы тем и живем, я говорю…

Хозяйка. Через неделю?

Доктор. Я ему почти завидую.

Xозяйка. Что он будет жить всего неделю?

Доктор. Нет, что он неделю будет — жить.

 

АКТ ПЕРВЫЙ

В замке.

Барон стоя набивает трубку. На столе, за которым сидит писарь, горят свечи. В выжидательной позе стоит конюх.

Барон. Вот и все, Курт, что я хотел тебе сказать. Дело совершенно ясное, не будем о нем больше говорить… Вон там твое жалованье.

Конюх. Ваша милость хотят-таки уволить меня?

Барон. Порядок прежде всего. (Зажигает трубку.) Порядок прежде всего. Восемь лет ты присматривал за моими лошадьми…

Конюх. Восемь с половиной.

Барон. И, как теперь выяснилось, каждый день, наполняя этот кисет, ты крал у меня горсть табаку — каждый день в течение восьми с половиной лет.

Конюх. Я очень сожалею об этом, ваша милость.

Барон. Я тоже, Курт.

Конюх. Я знаю, что не должен был этого делать. Хотя то была не горсть, как говорит ваша милость, а щепотка, всего одна щепотка — это ведь разница, ваша милость. Восемь с половиной лет — это, конечно, не пустяки, но…

Барон. Ты мне нравился. Ты был веселым парнем. Восемь лет ты распевал песни — в моем доме это удается не всякому. Постепенно здесь отвыкают петь. Все думают, раз я сам не пою, то и вообще терпеть этого не могу… Лошади у тебя всегда были в порядке, лучшего слуги я и желать не мог.

Конюх. Ваша милость часто так говорили.

Барон. Мне жаль увольнять тебя.

Конюх. А если я верну табак? Можно бы подсчитать, сколько это составит — восемь с половиной лет, каждый день по щепотке, я бы вернул тем же самым сортом!

Барон. Не в табаке дело, молодой человек.

Конюх. Зачем же меня увольнять, ваша милость, если дело не в табаке?

Барон. Порядок прежде всего. (Тем же тоном, что вначале.) Вон там твои деньги. Ночь можешь провести еще в доме, но завтра, повторяю, я не хотел бы тебя здесь встретить.

Конюх берет деньги и уходит.

Жаль, конечно. Но прости я его, так он подумает, я делаю это лишь потому, что не хочу искать нового конюха, и разве он будет не прав? Для меня и в самом деле так было бы удобнее, но ему это не пошло бы на пользу — он стал бы дерзок. Ему нужен господин, которого он будет уважать, сам себе он не может быть господином. (Писарю.) На чем мы остановились?

Писарь. «В-третьих, что касается двух быков, которых я купил, чтобы вы могли пахать на них весной и которых теперь, зимой, никто не хочет кормить…»

Барон. Советую вам собрать всю свою волю и разум, чтобы употребить их с пользой для дела. Я со своей стороны сделаю то же, чтобы не ухудшать наших отношений. Послезавтра будет праздник, мы поговорим обо всем этом, когда вы придете в замок.

Писарь записывает.

Вот и все как будто. Или добавь еще: что до тревог и волнений по поводу ящура…

Писарь. «По поводу ящура…»

Барон…то если вы будете продолжать поить скотину шнапсом и ждать от этого бог весть какого чуда, знайте, что шнапс ваш потерян даром! Чистите животных щеткой, как я распорядился, а шнапс лучше лакайте сами, только сначала чистите их щеткой. (Собирается уходить.) На сегодня все.

Писарь. А дневник?

Барон. Нет уж, уволь!

Писарь. За целую неделю ни одной записи, ваша милость.

Барон (садясь). Что может произойти у нас за неделю? Дни стали короче, забот навалило, как снега, ни выехать, ни поохотиться на зайцев. В воскресенье был очередной день рождения моей милой супруги. Ели утку, это было чудесно… Еще — уволил конюха… Еще — порядок прежде всего.

Писарь. «Порядок прежде всего».

Барон. Э, да ты записываешь?!

Писарь. «Что случилось с бароном за неделю».

Барон. Замолчи!

Писарь. Я думал, вы всерьез говорите.

Барон. Впрочем, оставь. Но никому не читай этого, даже мне… И поторопись, тебя ждет свободный вечер… Время уже позднее.

Писарь собирает бумаги, кланяется и уходит.

Мне видится страшный суд: подле господа, произнесшего мое имя, стоит этот шалопай-писарь, звучат трубы, он читает: «Порядок прежде всего, порядок прежде всего…» Его слушают все ангелы, и я с челом, с которого еще не сошла смертельная бледность…

Входит слуга.

В чем дело?

Слуга. Я помешал вашей милости?

Барон. А, дрова принес, правильно сделал.

Слуга. Я подумал, раз на улице идет снег…

Барон. Да, он идет уже семь дней.

Слуга. И семь ночей. (Стоит с дровами на руках.) Семь дней и ночей все идет снег. А от снега растет тишина, все выше и выше. Снег падает на лес, на дороги, на каждый камень, и каждую ветку, и каждый столб. Одна только тишина да снег, вот уже семь дней и ночей. Куда ни посмотришь — везде снег. Даже на сосульках. Он и ручей запорошил, и все смолкло… (Задумчиво смотрит перед собой.) Ваша милость…

Барон. Да?

Слуга. Нашего колодца во дворе уже не видно…

Барон. Ты боишься?

Слуга. Боюсь? (Наклоняется и разводит огонь в камине.) Там внизу, на кухне, — мы все там сидим, на кухне, с последнего воскресенья никто не уходит в свою комнату — все говорят, что в комнатах холод и снег, он проникает сквозь кирпичи. Вот мы все и ютимся на кухне; ребятишки спят в корзинах для овощей, а мы болтаем до глубокой ночи. Йозеф говорит, никогда еще не было, чтобы снег шел так долго. Семь дней и ночей беспрерывно, ведь это что-нибудь да значит. Все так говорят, только этот новенький сидит на столе со своей гитарой и все посмеивается над нами… (Поворачивается.) Странный он человек, ваша милость!

Барон. Кто?

Слуга. Да пришелец этот. Сидит на столе со своей гитарой и рассказывает всякие истории о племенах, которые ходят голые, отродясь не видели снега и не знают ни страха, ни забот, ни долгов, ни зубной боли. Говорит, есть такие. И еще есть горы, которые плюют в небо серой и дымом и раскаленными камнями, он сам это видел. А еще есть рыбы, которые могут летать по воздуху, коли у них есть охота; а еще, говорит, солнце, если смотреть на него со дна моря сквозь воду, кажется блестящими осколками зеленого стекла… У него в кармане есть коралл, ваша милость, мы сами видели.

Барон. Что за пришелец? Откуда он взялся?

Слуга. Отовсюду, так сказать. Сейчас рассказывал о Марокко, о Санта Крусе…

Барон. О Санта Крусе? (Встает.)

Слуга. Да. Он пришел в замок дней шесть назад. Мы его приняли за пьяного, он даже не мог толком сказать, чего ему здесь нужно. Уложили его на солому. А на другой день пошел снег… Как вы думаете, ваша милость, он когда-нибудь кончится?

Барон (подходит к глобусу). Когда-нибудь все кончится, Килиан.

Слуга. Все?

Барон. Даже заботы, долги, зубная боль, ящур, быки — все. Одевание, раздевание, еда, колодец во дворе. Когда-нибудь все это засыплет снегом. Акрополь, Библию… Наступит тишина, как будто ничего этого и не было.

Слуга. Огонь разгорелся. Позвольте мне уйти на кухню, ваша милость.

Входит Эльвира.

Эльвира. Здесь теплее… Да, чтобы не забыть, Килиан, ужинать мы будем здесь.

Слуга. Как прикажете, ваша милость. (Уходит.)

Супруги остаются одни. Она, грея руки, сидит на корточках у камина; он все еще стоит около глобуса.

Эльвира. Здесь теплее. А там вода замерзает в вазах.

Барон. Санта Крус…

Эльвира. О чем это ты?

Барон. О Санта Крусе… Ты помнишь Санта Крус?

Эльвира. Почему я должна о нем помнить?

Барон. В этом слове — незнакомые улицы и лазоревое небо, агавы и пальмы, мечети, мачты, море… Оно пахнет рыбой и тиной. Как сейчас, вижу белый как мел порт, будто все это было только вчера. И слышу голос того парня, как он сказал тогда в грязном кабачке: «Мы идем на Гавайи. Видите тот корабль с красным вымпелом? (Смеется.) Через пятнадцать минут мы уходим на Гавайские острова!»

Эльвира. Ты все еще жалеешь, что не поехал с ними? Что остался со мной?

Барон. Я часто вспоминаю о том парне.

Эльвира. Ты мне не ответил.

Барон. Добрался ли он до Гавайи? Я часто кручу этот шарик. Флорида, Куба, Ява… Может быть, теперь он на Яве.

Эльвира. Или погиб.

Барон. Нет, только не это.

Эльвира. От какой-нибудь эпидемии.

Барон. Нет-нет.

Эльвира. Или на войне. Или во время шторма на море, милостиво поглотившем его.

Барон. Нет и еще раз нет.

Эльвира. Почему ты так уверен?

Барон. Он жив, пока я живу.

Эльвира (с удивлением смотрит на него). Почему ты так думаешь?

Барон. Пока я живу, моя тоска с ним, он сделал из нее парус, несущий его по морям, а я вот сижу и даже не знаю, где он там с моей тоской. Пока я здесь работаю, он видит берега, порты, города, о которых я даже не слышал.

Эльвира. Ну и пусть себе видит!

Барон. Пусть…

Короткое молчание.

Эльвира. Послезавтра праздник. Ты подумал о том, как встретить людей? Может, дадим им горячего супа, а? Как ты считаешь?

Барон (не слушая). Иногда… Знаешь, чего я иногда хочу?

Эльвира. Отправиться на Гавайские острова.

Барон. Я хочу увидеть его еще раз, этого парня, который живет моей второй жизнью. И только. Хочу знать, как он жил все это время. Хочу услышать, чего я лишился. Хочу знать, какой могла быть моя жизнь. И только.

Эльвира. Что за химера!

Барон. Это не химера, а живая плоть, которая питается моими силами, тратит их, живет моей тоской, иначе разве я был бы таким усталым и постаревшим.

Эльвира. Разве ты такой?

Барон. Я слишком часто бываю таким.

Эльвира (шутя). Может, тот парень и есть бродячий певец, что сидит у нас внизу, на кухне, и развлекает дворню кораллами и гитарой? Горничная мне все уши прожужжала о нем. Может, это он?

Барон. Возможно.

Эльвира. Ну, с меня довольно! (Встает.) Хватит с меня горничной. Та только и говорит, что о рыбах, умеющих летать.

Короткое молчание.

Барон. Когда я вечерами сижу подле тебя и, допустим, читаю, — чего я, собственно, ищу в книге, как не его, живущего моей подлинной жизнью? И я бы теперь жил точно так же, поднимись я тогда на чужой корабль и выбери море, а не сушу, предпочти я неизвестность покою. Я ищу его, не могу не думать о нем, даже когда я радуюсь нашему счастью… нашему ребенку, земле. Когда я летом скачу на рассвете по полям или когда вечером над нашей рожью собирается гроза, господи, я знаю, что счастлив!

Эльвира. Я тоже так думала.

Барон. И все-таки я не верю, что это — единственно возможная для меня жизнь. Понимаешь?

Эльвира. Что ты имеешь в виду?

Барон. Когда-то я не знал этих сомнений — когда все еще было впереди, когда ничего еще не свершилось, не было всех этих будней.

Эльвира. Ты больше не веришь в бога.

Барон. Почему?

Эльвира. Мне так кажется. Отец писал мне как-то в письме: не бойся случайностей. Ты можешь выйти замуж за пирата или барона, и жизнь твоя может сложиться по-всякому, но ты всегда останешься Эльвирой… Я была смущена тогда, и в то же время это меня успокоило. Первой же случайностью, как ты помнишь, оказался барон, и я сказала «да»… Это было на Санта Крусе.

Барон. Семнадцать лет назад… (Встает.) Мне, должно быть, пора переодеваться. Ужин подадут сюда, ты сказала?

Входит слуга, накрывает на стол.

Эльвира. Килиан…

Слуга. Ваша милость?

Эльвира. Принеси еще третий прибор.

Барон. Ты кого-нибудь ждешь?

Эльвира. И скажи тому бродяге, который сидит на кухне, что мы ждем его к ужину.

Слуга. Бродягу?

Эльвира. Мы приглашаем его.

Слуга. Как прикажете, ваша милость. (Уходит.)

Барон. Что это значит?

Эльвира. Разве ты не сказал, что хочешь увидеть его?

Барон. Ты с ума сошла!

Эльвира. Я надеялась доставить тебе удовольствие. Познакомимся наконец с твоей второй жизнью, как ты это называешь. Будет интересный ужин. (Садится за клавикорды.) В самом деле, дорогой мой супруг, что бы ты почувствовал, если б я, как и ты, стала предаваться воспоминаниям? Если б и я стала говорить о другой Эльвире, которая ведет мою вторую жизнь, может быть, более подлинную, где-нибудь далеко отсюда…

Барон. Говорят, женщины легче забывают.

Эльвира. Говорят. Но я не забыла. Его звали Пелегрином.

Короткое молчание.

Но женщина, видишь ли, не играет ни любовью, ни браком, ни верностью, ни человеком, за которым она пошла.

Барон. Разве я играю?

Эльвира. Что было то было; у того нет прав на настоящее, тому нет места в моих мыслях! Если женщина говорит: «Да, я иду с тобой», она так и поступает. А все остальное приносит в жертву, не думая ни о чем другом и ни в чем не раскаиваясь. Так и я — потому что я люблю тебя. И хочу, чтобы и мужчина, который для меня все, также и во мне находил все.

Барон. Я верю тебе, Эльвира. Я понимаю тебя. (Целует ее.) И завидую такой верности. Видит бог, я способен на нее на деле, но не в мыслях.

Возвращается слуга, ставит па стол третий прибор. Барон уходит.

Эльвира. Ты пригласил его?

Слуга. Разумеется, ваша милость.

Эльвира. Он придет?

Слуга. Трудно сказать.

Эльвира. Как он будет смущен, бедняга!

Слуга. Вы думаете, ваша милость?

Эльвира. Чего только не думает о господах тот, кто сам не принадлежит к ним! (Играет на клавикордах.)

Слуга. Ваша милость…

Эльвира. Да?

Слуга. Нашего колодца во дворе уже не видно. (Поправляет приборы на столе.) Я думаю, гость будет сидеть здесь. Если он придет, потому как, прошу прощения, мне показалось, что он пьян.

Эльвира. Пьян?

Слуга. Не сильно, ваша милость, не до беспамятства. Но все-таки.

Эльвира. Все-таки? Сколько это — все-таки?

Слуга. Я к тому еще говорю, чтобы вы не удивлялись, если я не подам венецианских бокалов…

Эльвира. Почему же?

Слуга. Этот парень, наш гость… у него такая привычка — как только выпьет стакан, так бросает его об пол.

Эльвира. Замечательно…

Слуга. Как угодно вашей милости.

Эльвира. Килиан!

Слуга. Да!

Эльвира. Я хочу, чтобы венецианские бокалы были на столе.

Слуга. Это наши лучшие, ваша милость, барон их больше всего любит, это память о его путешествии, о море…

Эльвира. Именно поэтому.

Никем не замеченный, входит Пелегрин. Эльвира продолжает играть, слуга занят посудой на столе.

Килиан, а какой он, наш гость?

Слуга. Какой?

Эльвира. Опиши его! У него бородища, да? А волосы, наверное, закрывают воротник, словно парикмахеры все повымерли?

Слуга. У него нет воротника.

Эльвира. В детстве я однажды видела такого бродягу, он придерживал бороду и вытирал рукой следы от супа на губах — фу!

Слуга. У него нет бороды, у нашего гостя.

Эльвира. Жаль.

Слуга. И все-таки ваша милость будут удивлены.

Эльвира. А ботинки? Какие у него ботинки? Ты видел те, которые остались от цыган и теперь валяются в пруду?

Слуга. Примерно такие же и у него.

Эльвира. Бедняга! Надо дать ему какие-нибудь получше, потом.

Слуга. Это было бы великодушно со стороны вашей милости.

Эльвира. Но только потом! Понимаешь, барон хочет познакомиться с ним, с таким, как он есть… Он пьян, ты сказал?

Слуга. Боюсь, этот ужин доставит мало радости вашей милости.

Эльвира. Напротив!

Слуга. Он совершенно нищий, я думаю.

Эльвира. О, я не такова, чтобы не выносить присутствия бедных людей.

Слуга. Я хочу сказать, ему нечего терять. Такие люди имеют обыкновение говорить правду…

Эльвира. Какую правду?

Слуга. Какую им заблагорассудится. Совсем нетрудно, ваша милость, быть смелым, когда дошел до точки.

Эльвира. Я ценю правду.

Слуга. Даже когда она неприлична? Он, видимо, немало повидал на своем веку.

Эльвира. Например?

Слуга. И в тюрьме сидел.

Эльвира. В тюрьме?

Слуга. Тут замешана женщина, я думаю…

Эльвира. Он был в тюрьме, ты говоришь?

Слуга. Он так сказал.

Эльвира. Замечательно!

Слуга. Его хотели повесить, я думаю.

Эльвира. Замечательно, просто замечательно.

Слуга. Что же здесь замечательного, ваша милость?

Эльвира. Что? (Снова поворачивается к клавикордам.) А то, что человек, который недоволен своей судьбой, на этом примере сможет кое-чему научиться, — вот что. (Трогает клавикорды.)

Слуга (хочет уйти, но замечает в дверях гостя). Гость, ваша милость. (Уходит.)

Эльвира. А! Разве уже был гонг… (Поворачивается, чтобы идти навстречу гостю, но останавливается, увидев его.)

Пeлeгрин. Добрый вечер, Эльвира.

Эльвира. Пелегрин?!

Пелегрин. Я приглашен на ужин, если не ошибаюсь.

Эльвира. Пелегрин…

Молчание.

Пелегрин. Не пугайся, Эльвира, я скоро уйду, у меня не много времени.

Молчание.

Вы прекрасно живете, я всегда так и думал… Вот только это полено… мне кажется, лучше задвинуть его подальше в камин, ты позволишь?.. (Берет кочергу.) Ты удивлена, Эльвира, что я появился здесь, в этих невероятных местах… Я был болен, у меня была лихорадка, такая, что казалось, будто черти тянут из меня жилы. И вот я снова здоров. Бывает же: здоровее, чем когда-либо!.. (Выпрямляется.) На Кубе меня дожидается одна ферма, всеми забытая, опустевшая, выгоревшая ферма. Я буду выращивать на ней фрукты: ананасы, персики, сливы, инжир, виноград. Корабль отходит через месяц, а через год, Эльвира, я пришлю вам свой собственный кофе!

Эльвира, стоявшая до сих пор молча и неподвижно, как статуя, вдруг поворачивается, подбирает юбку и решительно устремляется прочь.

Куда же ты? Я не хотел тебя пугать… Ага, а вот и ваша дочка. (Останавливается перед фотографией.) Ты похожа немного на мать. Глаза, как у серны. Может быть, она теперь плачет от гнева, твоя мать, — я напомнил ей о вещах, о которых тебе вовсе не следует знать, умнее от этого не станешь, а главное — жизнь коротка, вот в чем вся штука. (Оглядывается кругом.) А, книги… (Берет одну из них в руки.) Когда-нибудь, не знаю только когда, я все вас прочту, о вы, чудесные соты, со следами воска на страницах, на которых оседает разум столетий.

Появляется барон; он явно озадачен появлением своего гостя, который, ничуть не смущаясь, продолжает листать книгу.

Барон. Желаю здравствовать.

Пелегрин. И вам того же… Ваша милость тоже, по-видимому, любитель гравюр? У вас прелестное собрание.

Барон. Жена появится сию минуту.

Пелегрин. Вы думаете?

Барон. Мне сказали, что вы уже около недели в нашем доме, вас задержал снег.

Пелегрин. И снег тоже.

Барон. У нас редко бывает столько снега.

Пелегрин. Когда-то и я собирал… индейские головы, в Америке. Черт знает, как им это удается, но величиной они вот такие — с кулак, натуральные человеческие головы. Мертвые, конечно. Но безупречной сохранности — мясо, кожа, глаза, волосы, даже черты лица — только в уменьшенном размере. На ферме, где я тогда работал, у меня был целый набор таких голов, их можно было держать в руке, как клубни картофеля. Но однажды меня разозлили женщины, и я покидал в них все головы, так что ни одной не осталось. (Смеется.) Почему вы так смотрите на меня?

Барон. Мне кажется, мы уже где-то виделись…

Пелегрин. Правда?

Барон. Не знаю, помните ли вы меня…

Входит слуга.

Слуга. Ее милость просят ее извинить. У нее мигрень, она говорит, или что-то с желудком.

Барон. Спасибо.

Слуга уходит.

Сядем!

Пелегрин. Мне кажется, это было на Санта Крусе… Спасибо… Это было на Санта Крусе, в том проклятом кабачке, где у меня украли серебряный амулет!

Барон. Кто, я?

Пелегрин. Негры! Помните негра, который продавал устрицы? Я и сейчас утверждаю, что они воняли… Спасибо… Я ждал вас тогда на нашем корабле, вы ведь сказали, что поедете с нами? Корабль с красным вымпелом, помните?

Барон. Отлично помню.

Пелегрин. «Виола».

Барон. «Виола»?!

Пелегрин. Да, попутешествовали мы тогда! Под Мадагаскаром нас взяли французы и нацепили наручники. Девять недель мы сидели в тюрьме и грызли ногти, жрали плесень на стенах! К счастью, я заболел, остальных сослали на галеры. Ведь мы пираты! Меня должны были послать вслед за ними, но сначала отвезли в госпиталь. Больничная сестра дала мне свою кровь… Да, она закатала белый рукав, села и дала мне свою кровь. Потом я спрыгнул с мола и поплыл. Понимаете, я все плыл и плыл, а во мне была кровь той сестры, была лунная ночь, на рейде стояло голландское грузовое судно, и я уже слышал, как на нем поднимали якорь. Но простите.

Барон. За что же?

Пелегрин. Я все болтаю, не даю вам рта раскрыть.

Барон. Я слушаю…

Пелегрин. К тому же вы не едите. Это невежливо с моей стороны.

Барон. Я слушаю с интересом. Правда! Пусть вас не смущает мое любопытство к тому, что мне не удалось испытать в жизни.

Пелегрин. Давайте чокнемся!

Чокаются.

За вашу супругу!

Пьют.

Потом мы добрались до Гавайи…

Они собираются приступить к еде, но внезапно раздается музыка.

Они прислушиваются, смотрят друг на друга, встают, не выпуская салфеток из рук, пытаются понять, откуда доносится музыка.

Барон. Что бы это значило?

Пелегрин. Музыка…

Барон. Откуда?

Пелегрин. Они всегда это пели, матросы, эти загорелые дьяволы с глазами кошек, когда мы ночами валялись на палубе и не могли уснуть от жары — в такие ночи, в те безветренные ночи…

Барон. Что бы это значило?

В дверях появляется юная девушка.

Виола. Отец…

Барон. Что случилось?

Виола. Не знаю.

Барон. Что-то случилось…

Виола. Мама плачет и не говорит почему.

Барон. Позвольте представить — наша дочь.

Пелегрин. Здравствуй.

Барон. Виола.

Пелегрин. Виола?..

Сцена погружается в темноту, но музыка не смолкает. Пение матросов слышится все ближе и ближе.

 

АКТ ВТОРОЙ

Палуба.

Ночь. Кругом лежат матросы и поют известную по первому акту песню. Внезапно она обрывается.

Первый. Ветер заставляет себя ждать.

Второй. Ветер не торопится…

Третий. Наши бочки адски воняют!

Первый. Месяц повис над морем, словно серебряный гонг.

Второй. А по-моему, он похож на фонарь, подвешенный к мачте…

Третий. Педро! Педро!

Первый. Он спит. Он и оков не чувствует, когда спит.

Третий. Педро, эй!

Пeдро. Не сплю я.

Третий. Что нового в стране небылиц, Педро?

Педро. Ведь вы не верите мне, ни одному моему слову, и все-таки заставляете меня рассказывать снова. Вы, злобный сброд, вы заковали меня, потому что я говорю правду!

Третий. Не шуми, приятель…

Педро. Кто заставил меня три ночи лежать на животе, чтобы я не видел звезд?

Третий. А не говори нам того, чего не бывает. Например: звезды поют. А кто это слышал? Ты все лжешь. Поэтому тебя и заковали.

Педро. Раз то, что я говорю, ложь, зачем же вы заставляете меня снова рассказывать? Зачем вы меня слушаете?

Первый. Затем, что нам скучно…

Педро. А почему вам скучно?

Второй. Он поэт! Оставь его.

Третий. Вот этого-то проклятого трепа я и не выношу! Болтает о том, чего не увидишь. Ну ладно! Помаешься ты у нас, пока мы не убедимся, что хоть в одной твоей истории есть доля правды! Тогда и освободим тебя.

Педро. Когда увидите, что все это правда?

Третий. И ни секундой раньше! Не смейся!

Педро. Когда вы еще это увидите, вы, слепцы! Вы, с вашим неизлечимым всезнайством и самодовольством; вы ничтожная толпа, с вашей бесстыдной наглостью, пустотой и скукой, вы ничто, вы бездонная бочка, вы толпа!..

Смех и шум.

Ничего я вам не буду рассказывать! Ничего!

Третий. Вношу предложение — три дня без хлеба.

Второй. И три дня без воды.

Все. Принято.

Голос где-то в другой части корабля вновь поет песню.

Педро. Семнадцать лет назад, говорю я, на этом самом месте он похитил девушку по имени Эльвира, девушку, говорю я, и отнес ее в каюту, там все и случилось…

Второй. Что?

Педро. Семнадцать лет назад…

Третий. Все ложь, выдумка и ложь!

Педро. Теперь она замужем за одним бароном, живет с ним в замке, далеко отсюда, на той стороне земного шара, там, где теперь зима. Мы не можем заснуть от жары, а там, представьте себе, они греются у камина, барон и его жена. Они не знают, о чем говорить, — так долго уже длится их брак. Входит слуга. «Что случилось?» — спрашивает барон. «В доме бродячий певец». Они приглашают его на ужин, изнывая от скуки, а когда баронесса его видит, как вы думаете, что она делает?

Первый. Да о ком идет речь?

Педро. О нашем капитане! О ком же еще…

Третий. Все ложь, выдумки и ложь.

Педро. Как вы думаете, что делает баронесса, когда видит, кто поднимается из полуподвала в зал их фамильного замка? Она поворачивается и, не говоря ни слова, уходит…

Первый. Почему же?

Педро. Барон и Пелегрин остаются вдвоем за столом, они едят и пьют, болтают о былых временах и вдруг слышат музыку… «Что бы это значило? спрашивает барон. — Что бы это значило?»

Второй. Ну и?..

Педро. Конечно, то была песня, которую мы только что пели, что ж еще!

Второй. Не может быть!

Педро. Против памяти бессильны любые расстояния, друзья мои. Баронесса слышит нашу песню, даже если она лежит на другом конце света, там, где теперь зима, где идет снег. Она лежит в спальне фамильного замка, плачет, бедняжка, в подушку и, как верная жена, гонит от себя воспоминания о том, что случилось здесь, в каюте, семнадцать лет назад…

Первый. Представляю себе!

Второй. Как верная жена!

Педро. Лишь иногда во сне…

Третий. Все ложь, выдумки и ложь!

Педро. Лишь иногда во сне он снова приходит, тот соблазнитель, дерзкий, как тогда, юный, как тогда… Ночь тогда была такая же, как сегодня, — на небе серебряный путь луны, — и вот он вновь похищает ее, во сне, ей снится, что она снова девушка и вновь теряет невинность…

Второй. Здорово! Вы слышали, что снится баронессе? Что она теряет невинность!

Первый. Нет ничего лучше невинности и страсти…

Третий. Ложь, наглая ложь!

Педро. Тихо…

Третий. Ложь, говорю я, ложь!

Педро. Вот они идут — сзади…

Появляются Эльвира, в шелковой ночной рубашке, и Пелегрин такой, каким он был семнадцать лет назад.

Пелегрин. Еще ступенька.

Эльвира. Мне никак нельзя оступиться, иначе я проснусь.

Пелегрин. Я держу тебя.

Спускаются.

Педро. Мне только жаль барона, который ничегошеньки не видит, глядя на лоб своей жены…

Пение прекращается.

Пелегрин. Встать, эй вы, живо! Околачиваетесь здесь да распеваете, и никто не встанет, когда я иду. Что это значит? Раскачивайтесь-ка побыстрей, поднять паруса! Мы выходим в море. Или вы спите?

Матросы нехотя поднимаются.

Выходим в море. Сейчас же! Понятно?

Матросы принимаются за работу. Только скованный Педро остается лежать в темноте.

Эльвира. Это и есть ваш корабль?

Пелегрин. Да, «Виола».

Эльвира. «Виола»?

Пелегрин. Жалкая посудина, что и говорить! Мы захватили ее совсем недавно около Марокко. Вся их команда напилась мертвецки, нам это недорого стало — всего трех человек. Большего она и не стоит, но этого достаточно, чтобы выйти в море с Эльвирой, в море, где нет ничего, кроме воды и луны…

Эльвира. Здесь ты назвал меня красивой.

Пелeгрин. Ты красива, Эльвира.

Эльвира. Ты сказал это по-другому… тогда.

Пелeгрин. Эльвира, представь себе раковину, каких не бывает на самом деле, о каких можно только мечтать — так она красива. Можно объездить все морские побережья, вскрыть тысячи, сотни тысяч раковин, и ни одна из них не будет такой же красивой, как та, о которой можно только мечтать, ни одна не будет красива так, как ты, Эльвира!

Эльвира. О Пелегрин! (Теряет равновесие.)

Пелегрин (поддерживает ее, усаживает на бочку). Егу!

Эльвира. Мне не холодно. Совсем нет!

Пелегрин. Егу!

Эльвира. Я не хочу, чтоб они приносили красный ковер.

Пелегрин. Егу! Черт возьми, куда он запропастился? Егу!

Эльвира. Я не хочу пить. Я больше никогда не буду пить ваше желтое вино, никогда! Слышишь, Пелегрин? Я не хочу…

Входит молодой малаец.

Пелегрин. Принеси нашей гостье ковер. Принеси фруктов, вина, яств — все самое лучшее, что у нас есть.

Малаец уходит.

Смех разбирает меня, как вспомню твоего отца! Такой строгий господин! Завтра, когда он, как обычно, встанет с постели, я наказал слуге, чтобы тот сказал: «Вон там вдали, — так скажет ему слуга, — видите кораблик с красным вымпелом?» Он ответит: «Я ничего не вижу». И слуга скажет: «О, теперь и я не вижу!..»

Эльвира. Бедный отец, мне жаль его, он так страдает из-за меня.

Пелегрин. Не всякому человеку можно сказать: моя дочь — жемчужина, а ты, бродяга, недостоин и взглянуть на нее! «А где она?» — спрашиваю. «Не твое дело, — рычит он, — она помолвлена…»

Эльвира. Он был прав.

Пелегрин. «Она помолвлена, — сказал он, и гордость, о, какая гордость скривила его губы, — с одним аристократом, с бароном!»

Эльвира. В самом деле, Пелегрин…

Пелегрин. В самом деле: уже тринадцать недель я мчусь к тебе.

Раздаются неразборчивые крики.

Эльвира. Что это?

Пелегрин. Они распустили паруса. Четкая работа. Держу пари — как только исчезнет луна, появится ветер! А завтра, когда ты проснешься, будет утро, полное ликующего солнца, утро, полное лазури и ветра, утро без берегов, без границ…

Эльвира. Я знаю, Пелегрин, каким оно будет, — ведь оно уже было.

Малаец вносит корзину с фруктами, живописную, как на полотнах Тициана.

Боже мой, боже мой!

Пелегрин. Я считаю, нам не стоит скучать до наступления утра. Люблю фрукты! Они учат меня благочестию. Фрукты, по-моему, удались господу, как ничто… Спасибо, Егу!

Малаец уходит.

Люблю малого. Он ходит, словно не касаясь пола, взгляд у него печальный, как у зверя, голос — бархатный, особенно когда он смеется… (Поднимает бокал, чтобы чокнуться.) За наше здоровье!

Эльвира. Я не буду пить.

Пeлeгрин. Вино превосходное. Нужно отдать должное французам…

Эльвира. Никогда больше, Пелегрин, никогда!

Пелегрин. Почему же? (Поднимает бокал.) Чокнемся, пока оно не пролилось!

Эльвира не шевелится.

В такую ночь опаснее пренебрегать вином, чем его пить.

Эльвира. Как это?

Пелегрин. Мне может показаться, что девушка чего-то боится. Но чего, буду думать я, чего? Мужчину это может натолкнуть на отчаянные мысли, а потом, в конце концов, раз ты все не пьешь, мужчина подумает, что те же мысли и у тебя в голове.

Эльвира берет бокал.

За наше здоровье! (Пьет.)

Эльвира (смотрит в бокал). Почему мне все это снится? И часто. Я точно знаю, потом ты меня бросишь, ты поведешь себя как подлец. Я знаю, потому что все это уже было. Много лет тому назад. И все это прошло, прошло навсегда, и все-таки никак не кончится. Потом я выйду замуж за барона. Даже смешно, как мне все это знакомо, до мелочей — я лежу в спальне нашего замка, а он, добрый, славный, поднимается по лестнице, входит, смотрит на мое лицо, объятое сном, — в эту самую минуту!..

Входит матрос, несущий вахту.

Матрос. Господин капитан!

Пелегрин. Что тебе нужно, собака?

Матрос. Там корвет!

Пелегрин. Где?

Матрос. Сзади по борту.

Пелегрин. Ну и что же?

Матрос. Мы без флага, они приняли нас за пиратов…

Пелегрин. Может быть.

Матрос. Они обстреляют нас, едва рассветет.

Эльвира. Обстреляют?

Пелегрин (опорожнив бокал и выбросив его за борт). Разумеется, они нас обстреляют. Порядок прежде всего. Чего ж им еще делать на этой земле… Поднять всех по тревоге, расставить по местам! Я сам буду на мостике, если дойдет до дела!

Матрос. Слушаюсь. (Уходит.)

Пелегрин. Пойдем в каюту, Эльвира. Да поможет нам луна тем, что спрячется в тучах. Нам не впервой уходить от них!

Эльвира. Я не пойду в каюту, Пелегрин.

Пелегрин. Но почему?

Эльвира. Никогда больше, Пелегрин, никогда!

Пелегрин. Что это значит? Я не понимаю…

Эльвира. Я не пойду в каюту! Ни за что на свете!

Пелегрин. Там лучше всего, поверь мне, всего спокойнее. Там ты найдешь ложе, единственное на всем корабле, а когда все будет позади, я разбужу тебя!

Эльвира. А потом?

Пелегрин. Здесь может быть опасно. Тебе не место на палубе! Я ведь знаю этих идиотов, пристроившихся по нашему курсу, — они свирепо завидуют чужой жизни, потому что у них нет своей собственной…

Эльвира стоит неподвижно.

Почему ты так пристально смотришь на меня?

Эльвира. Я снова верю тебе, как тогда.

Пелегрин. Веришь чему?

Эльвира. Потом, когда я вспоминала об этой ночи, мне всегда казалось, что то была хитрость с твоей стороны, коварный план — эта каюта и все самый что ни на есть подлый расчет.

Пелегрин. Нам нужно уйти, Эльвира, заклинаю тебя!

Эльвира. О Пелегрин…

Пелегрин. В каюте ты будешь надежно укрыта. И одна.

Эльвира. Я ведь знаю, Пелегрин, что было в каюте семнадцать лет назад, когда кончилась стрельба… (Вскрикивает.) Боже мой! Что это за человек лежит здесь в оковах?

Педро. Это я.

Пелегрин. Педро?

Педро. Что поделать, господин, они опять заковали меня!

Эльвира. Великий боже, нас подслушали…

Пелегрин. Это всего лишь поэт, которому никто не поверит, если он станет болтать… Пойдем, Эльвира, пойдем! Спустимся в каюту, там ты будешь надежно укрыта.

Слышен пушечный выстрел.

А, они загромыхали уже, эти кретины на страже порядка.

Эльвира (падает в его объятия). Почему, почему мне все еще снится это?

Пелегрин уносит ее в каюту.

Педро. А барон ничегошеньки не видит — на лбу своей спящей жены…

 

АКТ ТРЕТИЙ

В замке.

За столом опять сидит писарь. На полу — чемоданы. Около них слуга.

Писарь. Уже заполночь.

Слуга. Не знаю, что и подумать…

Писарь. Семнадцать лет я на службе, и никогда никаких капризов, никаких причуд. Все шло своим чередом — свободный вечор, ночной сон, человеческое достоинство. Вчера еще, когда я сидел за этим столом, я мог об заклад побиться, что наш барон человек разумный, порядочный, умеющий ценить такого писаря, как я. Сколько раз я говорил ему: если понадобится, ваша милость, я буду работать и ночью — и можно было не опасаться, что он злоупотребит моим рвением.

Слуга. Тсс! (Прислушивается.) Это бродячий певец.

Писарь. И он тоже еще не спит?

Слуга. Я его встретил, когда тащил чемоданы из кладовки. Хотел показать ему его комнату, но он поблагодарил и отказался, сказал, что не хочет спать, ему жаль времени, он собирается посмотреть картины.

Писарь. Вот баранья голова. (Зевает.)

Слуга. Знаете, что я думаю?

Писарь. Велели писать письмо, это среди ночи-то.

Слуга. Во всем виноват этот бродяга. Я так думаю. Все началось с того, что у госпожи заболел живот. Потом они пили до самой ночи, барон и он. Кололи орехи — там целая гора шелухи! — и все пили!..

Писарь. Я замерз как собака.

Слуга. Разве может человек, у которого замок, жена, ребенок, просто так взять и уехать? Послезавтра праздник, придут арендаторы, кто будет говорить с ними? Пусть мне ответят — кто? А что будет с быками? И кто будет платить нам жалованье? Не верю, чтобы барон мог уехать так просто, как будто в мире он один.

Писарь. А если его охватит тоска, которая сильнее, чем два быка?

Слуга. Вы рассуждаете, как холостяк. А что может знать о мире холостяк, даже если он объехал весь мир!..

Писарь. Хватит болтать, Килиан. Зевота берет.

Слуга. Ничего холостяк не знает о мире, ничего…

Писарь. Завтра я тебе отвечу.

Слуга. Никогда не поверю, чтобы барон мог вот так взять да и сделать, что ему в голову придет.

Писарь. Он чуть было в домашнем халате не уехал. Я ему об этом сказал. Верно, говорит, сейчас ведь зима, здесь всегда зима!

Слуга. Ну, это он преувеличил…

Писарь. Пошел переодеваться. Сказал, что хочет снова надеть куртку, которую носил в молодости…

Слуга. Что, что он хочет надеть?

Писарь. Куртку, которую носил в молодости. Потому так долго и возится, наверное, никак найти не может…

Слуга. Ничего не понимаю.

Писарь. Друг мой, есть вещи, которые происходят вовсе не для того, чтобы их понимали. И все-таки они происходят. Это называется безумием…

Слуга. Тсс, тихо!

Входит барон в куртке, которую он носил в молодости.

Барон. Сани готовы?

Слуга. Разумеется, ваша милость.

Барон. Чемоданы погружены?

Слуга. Ваша милость приказали…

Барон. Килиан…

Слуга. Да?

Барон. Говори тихо. Чтобы никто не проснулся. Ночь ведь. Госпожа спит. И видит сны…

Слуга выносит чемоданы.

На чем мы остановились?

Писарь. «Супруге моей, в час отъезда, который нельзя отложить, ибо мне стала близкой мысль о краткости нашего бытия. Дорогая Эльвира, поскольку ты не знаешь, что мне все известно, и поскольку я в свою очередь не знаю, где ты витаешь в эту ночь, в то время как внешне ты почиваешь наверху, в нашей спальне, как все эти годы, — витаешь там, куда умчал тебя незнакомец, чье имя трижды слетело с твоих уст, я пишу тебе это письмо. Я оставлю его на столе, где ты найдешь его утром, если спустишься, как все эти годы, к завтраку, как будто ничего не случилось, и обнаружишь, что ты одна, о чем я искренне сожалею. В эту ночь, когда я стоял подле тебя, Эльвира, мне стал ведом женский голос, исполненный такой нежности, которой я никогда не знал…»

Барон. Пояс стал, кажется, слишком узок. (Отбрасывает его.) Мне стал ведом женский голос, исполненный такой нежности, которой я никогда не знал… да.

Писарь. На этом мы остановились.

Барон. Хорошо… Ввиду таких обстоятельств… изволь писать. Ввиду таких обстоятельств я считаю себя вправе дать волю моей тоске, которую убивал, глушил, хоронил в течение многих лет, чтобы она не испугала тебя, Эльвира.

Писарь. «…испугала тебя, Эльвира».

Барон (ходивший по комнате во время диктовки, останавливается. Непонятно, для кого он говорит — для себя или для Эльвиры). Еще раз море… Понимаешь, что это значит? Еще раз безбрежная ширь возможностей. Не знать, что принесет тебе следующий миг, слово, за которым устремляешься на другой край света, корабль, случай, разговор в кабаке и кто-то произносит: Гавайи! А когда просыпаешься, плещут волны, и ничего вокруг, кроме неба, кроме моря, на котором где-то там повисли континенты. Я их люблю, я думаю о них в светлые часы одиночества, они всегда далеко отсюда, они на том созвездии, что сверкает дрожащим алмазом в ночи…

Писарь. Не так громко, ваша милость…

Барон. Поговорив с пришельцем, как остро почувствовал я опять нашу бренность! Бездна времени перед нами, и такая же бездна времени за нами, и темная, неуловимая сущность вещей, природы, пустота бога, бурлящего в вулканах, испаряющегося на море, цветущего в джунглях, увядающего, гниющего, превращающегося в уголь и вновь цветущего, бога, у которого не хватает глаз окинуть взором все свои бесконечные весны! Мы же — его единственная надежда на то, что он будет узрим, отражен в блеске бренного человечьего глаза, мы этот невероятный миг, называемый человечеством, мы — частный случай одного из медленно остывающих звездных образований… И я, я сам — искра этого вселенского мига: чувствовать это, знать это, жить этим…

Писарь. Тише!

Барон. Эльвира, я хочу снова жить, мочь, плакать, смеяться, любить, испытывать трепет в душной ночи, ликовать. Мы уже не помним, как это было, ведь то были мгновения, рассыпанные по годам. Я хочу снова почувствовать, какое это счастье — шить на полном дыхании, пока нас навсегда не засыпало снегом.

Возвращается слуга.

Слуга. Сани готовы, ваша милость. (Снова уходит.)

Барон. На чем мы остановились?

Писарь. «Ввиду таких обстоятельств» и так далее до слов «испугала тебя, Эльвира».

Барон. Пока нас навсегда не засыпало снегом. (Уходит прежде, чем писарь кончает писать.)

Писарь. «…Пока нас навсегда не засыпало снегом». (Посыпает письмо песком.) Вот оно как… Проклятый певец! Слоняется по дому, щелкает орехи, смотрит картины, лицемер проклятый, а тем временем разгуливает с нашей госпожой по океанам сна… вновь увозит ее на корабле воспоминаний…

В дверях стоит Пелегрин, он щелкает орехи, которые достает из карманов брюк, и жует их.

Пeлeгрин. На улице все еще идет снег.

Писарь. Вот тебе на! А я только что проклинал вас, да-да, именно вас!

Пелегрин. За что же?

Писарь. Да знаете ли вы, что натворили этой ночью?

Пелегрин. Я? Что же?

Писарь. Вы, бродячий певец, призрак, да как вы посмели? По вашей милости меня разбудили среди ночи… Что вы потеряли, хотел бы я знать, да, что вы потеряли в снах замужней женщины?

Пелегрин. Я?

Писарь. Вы даже не краснеете…

Пeлeгрин. Я ничего не знаю. (Щелкает орехи.) Замечательные у у вас тут орехи!

Писарь (собирает бумаги). Мы в курсе дела! Вот письмо! Среди ночи… Вы что думаете, вам можно перевертывать время вверх дном? У нас в доме порядок — главное, ясно? Что прошло то прошло. Вчера, сегодня, завтра! Вы же листаете в годах то вперед, то назад, это просто свинство!

Пелегрин. Не понимаю, почему вы сердитесь?

Писарь. Подождите только, вот проснется госпожа, уж она-то вас не поблагодарит, уж она-то вам все скажет…

Звон колокольчиков вдали.

Вот, слышите? Он уезжает, среди ночи — раз, два, и был таков…

Пелегрин. Кто?

Писарь. Барон.

Пелегрин. Куда?..

Некоторое время слышится серебряный звон колокольчиков, постепенно он затихает.

На улице все еще идет снег. От него растут сугробы тишины — все выше и выше. Снег засыпает лес, крыши, дороги, ветви, столбы, и растет тишина, и нет ничего, кроме тишины и снега. Куда ни посмотришь — везде снег. Даже на сосульках. Снег падает и на ручей, и скоро все смолкнет.

Писарь. Пойду спать.

Пелегрин. Спите.

Писарь. А вы почему не идете спать?

Пелегрин. Жду.

Писарь. Нашу госпожу?

Пелегрин. Но мешайте ей спать, не будите ее.

Писарь уходит.

(Стоит у окна.) Мне кажется, я не проживу долго… Через несколько часов наступит рассвет.

 

АКТ ЧЕТВЕРТЫЙ

На Санта Крусе.

Педро. Санта Крус… Агавы, пальмы, мечети, мачты, море. По временам шум из порта, обрывки песен неизвестно откуда… А вот и кабак Санта Круса, такой, каким он мог быть семнадцать лет назад. Все так же пахнет рыбой. Внизу, у мола, где наш корабль бросил якорь, на зеленой, как бутылка, воде плавают арбузные корки и, должно быть, переливающиеся всеми цветами радуги пятна мазута. Ну и так далее. И тогда, я думаю, был такой же день — белый, как мел, а тени черные, как тушь. Сверху — кусок неба, разумеется, безоблачного. Названий птиц я не знаю. Иногда среди немолчного пения бряцание цепей… Вот как будто и все — Санта Крус, каким он остается в памяти. Да, еще негр!

Появляется негр, торговец устрицами.

Негр. Эй, эй! Эй, эй!

Педро. Он простецкий малый и этим мне нравится.

Негр. Что я вижу!

Педро. Хотя он и негодяй. Это он украл серебряный амулет, когда Пелегрин затеял с ним перепалку. Почему Пелегрин это сделал? Посмотрим…

Негр. Почему ты закован?

Педро. Потому.

Негр. Я хотел сказать — свежие устрицы, мой господин! Как же ты будешь есть устрицы, если ты закован? С тобой бизнес не сделаешь, говорят, ты поэт! (Ухмыляется, потом уходит.)

Педро. Люблю его за простоватость. Он верит в господа бога, как мы его научили. Нужно поступать справедливо. Но что такое справедливость? Возможен такой случай, когда справедливость исключена. Как тогда, в нашей истории, как вообще часто бывает между мужчиной и женщиной. Что бы они ни делали, Эльвира и Пелегрин, все принесет им страдания. Чем они заслужили подобную участь? Тем, что любят друг друга, мужчина и женщина, которых бог создал друг для друга, чтобы дать им вину друг перед другом. Так устроен мир господа, которого мы называем «праведным богом», ибо он смилуется над нами после всего…

Появляются Эльвира и Пелегрин.

Пелегрин. Здесь тень.

Эльвира. Не могу больше.

Пeлeгрин. Не понимаю, почему ты плачешь? И дня не проходит без слез. Да кто тебе сказал, что тебя хотят оставить? Кто тебя хочет оставить, скажи?

Эльвира. Ты.

Пелегрин. Как ты можешь так говорить!

Эльвира. Ты оставишь меня, если отправишься дальше.

Пелегрин. Никуда я не отправлюсь — без тебя!

Эльвира. Пелегрин! Я никуда больше не поеду.

Педро (сидит на авансцене). Это старая песня. Они любили друг друга это правда, и они расстались друг с другом — тоже правда. Бессмыслица. Этому можно верить или не верить, но это правда. Наступает час, когда выхода нет.

Эльвира садится.

Пелегрин (стоит перед ней). И теперь ты, верно, думаешь, что я подлец? Что вот я отведу тебя в этот кабак и исчезну, подниму якорь и оставлю тебя здесь? Среди матросов и негров? Ты думаешь? Что я такой же, как все, вор и разбойник, для которого ты — стакан вина, не больше, выпил и бросил, разбив вдребезги… (Педро.) Где наши люди, Педро? Пусть поторопятся. Пусть крикнут нам, как только корабль будет готов.

Педро. Я скажу тогда.

Пелегрин. Почему ты закован? Опять?

Педро. Глупая шутка. Я рассказываю им историю, они видят, что она правдива, и освобождают меня. Но тем временем история развивается дальше, изменяется, я говорю им об этом, но они еще не видят этого и не верят мне и снова надевают на меня кандалы.

Пeлегрин. Что это за история?

Педро. О, это старая история, друг мой…

Пелeгрин. У нас нет времени для историй. Пусть мне крикнут, когда корабль будет готов.

Педро остается в прежней позе.

Нам нужно двигаться дальше. Черт бы взял этот Санта Крус! Все тринадцать дней, пока мы здесь, я каждую минуту дрожу от страха, что они узнают, откуда этот корабль, узнают, что герб замазан. Что тогда? Я не хочу болтаться на виселице, Эльвира. Я сделал это ради нашей любви. Ты сама знаешь. Нам нужно двигаться дальше. Ну вот, ты опять плачешь.

Эльвира. Все дело в том, Пелегрин, что ты даже не понимаешь, почему так не может продолжаться, почему это невозможно для женщины, для меня.

Пeлeгрин. Что не может продолжаться?

Эльвира. Такая жизнь не для меня. Я не могу больше. То был высокий сон, соблазнивший меня…

Пелегрин. Сон…

Эльвира. Я чувствую, что просыпаюсь, и я не могу больше.

Пелегрин. Сон… Понимаю. А действительность — это замок, обещанный тебе другим, аристократом. Ты покинула его. Во сне. Теперь ты вспомнила об обещанном замке. И это — действительность. Понимаю.

Эльвира. Как ужасно ты можешь говорить!

Пелегрин. Черт возьми, что же мне остается делать? Скажи, что?

Эльвира. Я уже много раз говорила тебе.

Пeлeгрин. Что?

Эльвира. Я хочу, чтобы ты остался со мной.

Пелегрин. Как будто я хочу чего-то другого…

Эльвира. Навсегда. Понимаешь? Я хочу, чтобы у нас была твердая точка опоры, чтобы нам можно было сказать, что вот здесь мы дома. И только. Когда-нибудь, Пелегрин, у нас будет ребенок.

Пелегрин. Да.

Эльвира. Понимаешь, что это значит?

Пeлeгрин. Ребенок?

Эльвира. Понимаешь?

Пелегрин. Пусть рождается, коли ему охота. Пусть увидит, как велик мир, как странен человек! Что ж еще…

Эльвира. Я хочу, чтобы мы поженились, Пелегрин.

Пелегрин. Поженились… (Освобождается от нее.) Я боялся этого слова. Давно уже. И вот теперь, когда наше корыто залатано и перед нами снова открыты моря, теперь, когда уже распущены паруса, теперь ты говоришь мне об этом.

Эльвира. Не я умоляла тебя отправиться со мной, Пелегрин.

Пелегрин. Но жениться!

Эльвира. Я хочу лишь того, чего всякая женщина вправе желать от своего возлюбленного…

Пелегрин. Сеть, из которой не выберешься.

Эльвира. Пусть так, если у тебя нет других слов для этого.

Пелегрин. Назови это гробом, если тебе так больше нравится. Брак — это гроб любви… Для него нужна самая малость — чтобы мужчина обрезал себе крылья, те зачатки крыльев, которые у него есть. Большего вам не нужно.

Эльвира. Мужчина всегда думает только о себе.

Пeлeгрин. А ты?

Эльвира. Я думаю о ребенке.

Пелегрин. Вечно этот ребенок.

Эльвира. Не думай, что ребенок — это меньше, чем мы. Жизнь, которая перед ним, длиннее нашей.

Пелегрин. Что ж, мне хоронить себя из-за ребенка, покончить с собой, чтобы он мог жить? (Принужденно смеется.) Эльвира! Я прекрасно представляю себе, какая жизнь нас ждет там, где мы можем сказать: вот здесь мы дома. Я, например, копаю уголь, чтобы мы могли жить или чтобы мы могли думать, что живем. Или торгую рыбьим жиром. Почему бы и нет! Буду прилично зарабатывать и даже тешить тщеславие — во всей округе нет рыбьего жира, который не приносил бы мне дохода. С божьей помощью я даже усовершенствую его производство. Ради тебя! Я не буду знать ни сна, ни отдыха, буду работать изо дня в день, из недели в неделю, из года в год, чтобы мы могли жить устойчиво, прочно. Зачем мы живем? Как зачем — того хотят рыбий жир, долг, устойчивость, жена, дети, слуга, горничная, кухарка, крестьяне, господь бог, отечество… (Очень серьезно.) Эльвира, я не способен на это.

Эльвира. Это жертва, я знаю.

Пелегрин. Никому не удастся то, чего он не хочет… и даже ты не можешь этого желать — я буду сидеть дома, подле тебя, но моя тоска будет против тебя! Можешь ли ты стремиться к этому?

Эльвира. Не я, Пелегрин…

Пелегрин. А кто же? Кто может вмешиваться в любовь?

Эльвира. Ребенок.

Пелегрин. Я не могу жениться, Эльвира. Не могу.

Педро (сидя на авансцене). Якорь поднят, они говорят. Поднимается легкий вест. (Остается в прежней позе.)

Эльвира. Я остаюсь, Пелегрин.

Пелегрин. Эльвира!

Эльвира. Ты оставишь меня, если отправишься дальше.

Пелегрин. Разве не прекрасно то, что было до сих пор между нами? Безбрежные ночи под открытым небом, наши ночи, Эльвира, серебряный шорох волн, мерцание лунной дорожки и все то, чего никто не может назвать, и потом рассвет, солнце, лазурь, паруса, внезапная тишина после бури, свирепая пена за бортом — наш день, наш безбрежный день… Разве ты раскаиваешься в том, что было?

Эльвира. Я не раскаиваюсь, Пелегрин.

Пелегрин. Разве все это не было прекрасно?

Эльвира. Было — до тех пор, пока я была девушкой… Жизнь странная вещь, Пелегрин, она совершается неустанно и отдаляет от нас счастье, которое мы еще держим в руках. Я больше не девушка.

Пелегрин. Умоляю тебя…

Эльвира. Никому не удастся то, чего он не хочет. Как ты был прав!

Пeлeгрин. Поедем!

Эльвира. Видишь, Пелегрин, я тоже не могу.

Он молчит.

Останься со мной, Пелегрин. Что такое Гавайские острова? Пустой звук, слово.

Пелегрин. Ты тоже не можешь…

Эльвира. И что тебе там делать, любимый? Что тебе в них, в в этих островах, затерянных где-то в Тихом океане, что тебя гонит туда? Один страх, и только. Откажись от них.

Пелегрин. Ты не едешь с нами…

Эльвира. Останься со мной, Пелегрин!

Пелегрин. И я не могу остаться. И все крепко связано одно с другим — мы любим и не можем расстаться, не предав любви, не взяв на себя вину, а если мы останемся вместе, один из нас погибнет, потому что никому не удастся то, чего он не хочет, и в этом — наша вина друг перед другом… (Бросается на колени.) Что делать нам, господи, что делать мужчине и женщине, которых бог создал друг для друга, чтобы они любили друг друга, — что им делать, чтобы избежать бессмысленного конца?!

Вновь появляется негр, протягивает корзину Пелегрину.

Негр. Свежие устрицы, господа, не желаете свежих устриц?

Пелегрин. Убирайся к дьяволу!

Негр. Совершенно свежие. Господа могут попробовать, если не верят…

Пелегрин. Тебе сказано — убирайся!

Негр. Ни одной мертвой, клянусь честью, попробуйте сами, господа, посмотрите, как они копошатся…

Пелегрин. Убирайся к дьяволу, говорю. Они адски воняют.

Негр. Как они воняют?

Пелегрин. Адски!

Негр. Да только что…

Пелегрин. Говорю тебе в последний раз — убирайся, откуда пришел!

Негр. Могу сказать, откуда я пришел. Только что я услужил приезжему аристократу, благороднейшему господину; он вот только сейчас прибыл, а уже съел двадцать устриц, сплошь мертвых, клянусь честью, а тут у меня бравые животинки, совершенно свежие.

Пелегрин. А я говорю, они воняют! (Вдруг схватывается с негром.) Они воняют, воняют…

Нeгр. На помощь! Спасите! На помощь!

Собирается толпа.

Зеваки. Что случилось?

— Что происходит?

— Они дерутся!

— Кончили!

— Нет еще!

— Поздно…

Негр. Он хотел задушить меня. Я позову полицию, он должен заплатить мне за все! Я позову полицию.

Пeлeгрин. Пойдем, Эльвира. Пойдем.

Эльвира и Пелегрин уходят. Негр поднимается, зеваки пробуют устрицы, разбросанные по мостовой. Постепенно все расходятся, остается один Педро. Появляется барон, в куртке, которую носил в молодости. Он оглядывается кругом и замечает Педро, лежащего на авансцене.

Педро. Совершенно верно, ваша милость! Это порт Санта Крус. Ваша милость только что прибыли, как видно?

Барон. Бойкая тут жизнь.

Педро. Много шума из ничего.

Барон. Люблю бойкую жизнь. (Снимает куртку.) Ты прорицатель?

Педро. В некотором смысле.

Барон. Я так и думал.

Педро. У вас острый ум, ваша милость, он не изменяет вам даже в минуту тайного смятения — вы увидели, что я закован, и сразу поняли, что я прорицаю истину.

Барон (вежливо смеется, потом вдруг осекается). В минуту тайного смятения? Что это значит?

Педро. Кто может знать это лучше вас.

Барон. Что?

Педро. Ваша милость собираются уезжать.

Барон. Это угадал бы любой ребенок, увидев человека с поклажей да еще в порту Санта Крус. Для этого не нужно быть прорицателем. Что еще?

Педро. Да, что еще…

Барон. Мне это странно.

Педро. Вы знаете, что вас покинула женщина… Быть может, то было много лет назад, быть может, в прошлую ночь. Это не имеет значения. Женщину, которую вы любите, увез другой. Может быть, это случится еще не раз, и вы снова и снова будете стоять на этом месте, перед вами — открытое море, корабли, мачты, другая жизнь. Вот вы и стоите с бьющимся сердцем, в минуту тайного смятения. Что еще?

Барон. Да, что еще?

Педро. Вы аристократ.

Барон. Ну и что же?

Педро. Вы, например, не можете мстить женщине, объятой горем. Вы не можете быть таким эгоистом, как хотели бы. Вы не можете поступать так, как другой, которому вы всю жизнь завидуете.

Барон. Почему не могу?

Педро. Потому что никто не мог бы вести жизнь иную, чем та, которую он ведет… Вот истина, которую я вам открою: если через много лет вы вновь приедете на Санта Крус и вновь захотите отправиться путешествовать, все будет точно так же, как и сегодня. Вы аристократ, вы не можете иначе.

Барон (некоторое время неподвижен, потом пытается улыбнуться). И сколько стоит эта истина?

Педро. Много тайных слез и бессонных ночей — ничего больше…

Решительно, быстро возвращается возбужденный Пeлегрин.

Пелегрин. Педро…

Барон. Желаю здравствовать.

Пелегрин. И вам того же… Мы выходим, Педро, сейчас же.

Барон. Могу я полюбопытствовать — куда?

Пелегрин. На Гавайские острова. (Педро.) Мы выходим, я говорю. Этот негр с его дурацкими устрицами позвал полицию. За устрицы я готов уплатить, но с полицией нам лучше не встречаться. У нас замазан герб, нам нужно двигаться дальше.

Педро. Понимаю.

Пелегрин. Нам нужно двигаться дальше, я не могу жениться, я не хочу болтаться на виселице! (Барону.) Прошу прощения, я, быть может, недостаточно вежлив…

Барон. О, ведь вы торопитесь.

Пелегрин. Гавайи… Знаете, что это такое? Что это значит?

Барон. Это острова.

Пелегрин. Да, и это тоже.

Барон. Очень далеко отсюда…

Пелегрин. Чем дальше, тем лучше!

Барон. Я думаю точно так же.

Пелегрин. Гавайи… (Барону, так, словно тот сказал, что в Гавайских островах нет ничего особенного.) Слышите, вы, там цветут цитрусы, ананасы, персики, финики, фиги, бананы — все вместе! Там не бывает зимы…

Барон. Не бывает зимы.

Пелегрин. Ни малейшего намека на зиму. Один мой знакомый, матрос, был на Гавайях. Он забыл там свою дубинку, оставил по рассеянности. Он опирался на нее, когда увидел одну гавайскую девушку… Гавайские девушки — вы о них слышали? Так вот, он пошел за ней, забыв о палке. Через год он снова вернулся туда… И что бы вы думали? Палка, которую он воткнул в землю и забыл, старая голландская палка… зацвела!

Барон. Зацвела?

Пелегрин. Вот вам Гавайи!

Барон. И вы хотите туда?

Пелегрин. Хотите сказать, что в Гавайях нет ничего особенного? (Подает ему руку.) Прощайте!

Барон. Я хотел бы только спросить…

Пелегрин. Как меня зовут? Меня никак не зовут.

Барон. Не могли бы вы взять меня с собой? Я заплачу.

Пелегрин. Это вы из-за палки?

Барон. Возьмете?

Пелегрин. Вы серьезно?

Барон. Это — желание мужчины, у которого не осталось других желаний.

Пелегрин. Понимаю…

Барон. Вы не решаетесь.

Пелегрин. Путь, знаете ли, нелегок.

Барон. Прекрасно! Главное — это сам путь.

Пелегрин. Мило сказано, очень; но нас, может статься, схватят французы. Французы — это такие сухопутные чудаки; они ищут некий корабль, пропавший в Марокко при совершенно загадочных обстоятельствах… И потом, знаете ли, штормы, мы ведь должны обогнуть Африку. Жара, жажда, муссоны, лихорадка, пираты…

Барон. Я считаю себя мужчиной.

Пелегрин. К тому же вы платите. Итак, по рукам.

Пожимают друг другу руки.

Пелегрин. Через пятнадцать минут мы выходим. Видите тот корабль с красным вымпелом? Через пятнадцать минут мы выходим, друг мой, и мы не будем ждать… (Вместо приветствия.) Гавайи! (Уходит.)

В этот самый момент с другой стороны вновь появляются уличные зеваки, среди которых негр и полицейский; тут же слуга барона.

Негр. Вот здесь он меня и задушил.

Полицейский. Ну, это ты преувеличиваешь.

Негр. А здесь, клянусь, здесь он выбросил на мостовую всех моих устриц.

Полицейский. Тоже что-то не видно.

Негр. Негру нужно верить, ты!

Полицейский. Оставим негритянский вопрос… Пошли в дом, куда он скрылся.

Все входят в дом, кроме барона и его слуги Килиана — такого, каким он мог быть семнадцать лет назад.

Слуга. Это тоже?

Барон. Все, я сказал. Через пятнадцать минут все должно быть внизу.

Слуга. Через пятнадцать минут?

Барон. Ты понял, Килиан, корабль с красным вымпелом…

Слуга. Такой грязный, ваша милость? (Ставит чемоданы вместе.) Ваша милость, я не переношу моря. На картинках — пожалуйста. Оно красивого цвета, но по большей части воняет… Я представлял себе все иначе, ваша милость, я думал, буду служить в замке. Ведь так и значилось в контракте. Что я буду подавать на стол, раздвигать портьеры, приносить свечи, подкладывать дрова в камин. Я так и думал…

Барон. Вперед, Килиан, вперед!

Слуга. И в саду я мог бы работать, ваша милость. Представляю, как я пригодился бы в замке!

Барон. Дорогой мой, а я представляю себе все иначе…

Слуга. У нас был бы такой красивый замок, ваша милость! (Берегся за чемоданы.) Корабль с грязным вымпелом, вы говорите? (Уходит.)

Негр и полицейский выходят из дома.

Негр. Поймали!

Полицейский. Мне очень жаль, милая барышня, что ваш кавалер проходимец, который готов скорее бросить свою девушку и улизнуть, чем заплатить за устриц. Мне очень жаль…

Нeгр. Негру тоже нужно верить, барышня. (Полицейскому.) Он сказал, они воняют, воняют, воняют…

В дверях появляется и останавливается Эльвира.

Барон. Эльвира, ты?

Негр. Ай-яй-яй! Ай-яй-яй!

Полицейский. Заткни свою белую глотку!

Барон. Полицейский…

Полицeйский. Да, ваша милость?

Барон. Что произошло?

Негр. Я негр…

Полицейский. Не говори того, что и так всем видно. Этого беднягу хотели удавить, но не удалось.

Негр. Этот господин сам покупал мои устрицы, и я спрошу его, какими они были — свежими или нет?

Полицейский. Это не имеет значения, ваша милость. Его устрицы были выброшены на мостовую — вот факт. А негритянский вопрос тоже не имеет значения…

Барон. Я заплачу за них.

Полицейский. В этом нет необходимости, ваша милость, у нас есть залог, этого достаточно…

Барон. А девушку оставьте в покое. (Платит.)

Негр. Хитрый господин.

Полицейский. Поблагодари!

Нeгр. Я?

Полицейский. Где твоя вежливость?

Негр. Господин, я не бросал устриц на мостовую. (Осклабясь.) Хитрый господин — платит за устриц, а покупает девушку. (Уходит вместе с полицейским.)

Барон. Итак, нам суждено было встретиться здесь.

Эльвира. Да, это печально.

Барон. Как видишь, Эльвира, я уезжаю.

Эльвира. Куда?

Барон. На Гавайские острова…

Эльвира. Я даже не смела надеяться, что мы опять встретимся. И все-таки всегда думала о том, как это будет! Меня все время мучил стыд, хотя вины моей нет никакой, но меня все-таки мучил стыд.

Барон. Женщина никогда не бывает виноватой, я знаю. Уж хотя бы то, что она бездействует, говорит в ее пользу.

Эльвира. Как мне понятна горечь твоих слов! И как мне жаль, что я кажусь тебе такой…

Барон. Благодарю за сочувствие.

Эльвира. Ты не заслужил этого, мой верный друг!

Барон. И все-таки я уеду.

Эльвира. Я не смогу тебя удержать, я знаю. Для этого не хватит никакой любви. Да и как ты можешь поверить, что я люблю тебя? А я никогда тебя не забывала… (Закрывает лицо руками.) О, как все это ужасно!

Барон. Что делать, Эльвира.

Эльвира. Друг мой, как все могло быть прекрасно! Когда отец рассказывал о твоем замке, меня охватывало какое-то странное чувство. Чем, говорила я, чем я заслужила такую честь? Отец смеялся и говорил: тем, что ты красива, Эльвира… И вот теперь какое несчастье обрушилось на меня; все, что могло быть так прекрасно, разбито вдребезги, так что я должна быть благодарна за случайную милость, выкупившую меня у негра.

Барон. Ты не должна так говорить, Эльвира.

Эльвира. Должна благодарить, мой друг, за горькую печаль, что мне дано вновь увидеть тебя. Любые страдания были бы слишком низкой платой за это.

Слуга возвращается за оставшимися чемоданами.

Слуга. Они поднимают якорь, ваша милость… (Уходит с чемоданами.)

Эльвира. Ты должен меня покинуть, понимаю. После того, что случилось, я это понимаю прекрасно.

Барон. А как же ты?

Эльвира. Это твое святое право. Я не могу сердиться на тебя…

Барон. А как же ты?

Эльвира. Не думай об этом.

Барон. Эльвира!

Эльвира. Твой слуга сказал, они поднимают якорь…

Барон. Что будет с тобой, скажи!

Эльвира. Я сказала — прощай!

Барон. А ты? Ты?

Эльвира. Они поднимают якорь. Слышишь? Я чувствую это так, словно все происходит во мне самой — вот они поднимают якорь, отталкиваются длинными шестами, крутят со скрипом штурвал, распускают паруса… У меня кружится голова. Я не хочу, чтобы ты потом раскаивался, что остался со мной, ты не должен делать этого из жалости, из благородства… Что со мной будет? Я буду ждать тебя. Быть может, ты вернешься снова. А что еще делать мне с моей любовью, кроме того, как ждать, смотреть тебе вслед, вслед твоему вымпелу, смотреть, как он исчезнет на горизонте, и все-таки надеяться, и все-таки любить тебя!..

Барон. О ком ты говоришь?

Эльвира. О ком? О тебе… (Теряет сознание, так что он вынужден поддержать ее.)

Слуга (появляясь). Ваша милость?!

Барон. Молчи!

Слуга. Ваша милость, они уходят…

Барон. Знаю.

Они стоят неподвижно, в то время как Педро подходит к рампе — он уже не закован, — и размахивает кандалами.

Педро. Примерно так все тогда и было, примерно так… Они удалились в свой замок — барон и Эльвира. Он аристократ, я ведь говорил, он не может иначе. У них родился ребенок. И так далее. Тот, другой, обогнул Африку, на Мадагаскаре его схватили французы. Это сулило ему галеры, а у него была лихорадка, больничная сестра дала ему кровь… Все это мы уже знаем. Осталась последняя картина: в этот же день семнадцать лет спустя. То есть мы знаем и это — последняя ночь в жизни Пелегрина.

 

АКТ ПЯТЫЙ

В замке.

Пeлегрин стоит у окна, все еще щелкая орехи, как в конце третьего акта. Эльвира сидит в кресле. Горят свечи.

Пeлeгрин. Через час наступит рассвет.

Эльвира. Я спрашиваю тебя еще раз, Пелегрин, что ты рассказал барону? Вы пили с ним до глубокой ночи, как мне передали…

Пeлегрин. Пили?

Эльвира. Ты рассказал ему о том, что тогда было между нами? Семнадцать лет назад. Мужчины любят рассказывать об этом!

Пелегрин. Мужчины любят рассказывать об этом… Откуда ты знаешь? Не верь всему, что пишут в книгах, Эльвира.

Эльвира. Умоляю тебя, Пелегрин, что ты ему сказал?

Пелегрин. О нас, ты имеешь в виду?

Эльвира. О нас.

Пелегрин. Ни слова.

Эльвира. Ни слова?

Пeлегрин. Я не мог знать, что барону все это неизвестно. Откровенно говоря, я даже не подумал, что из этого может получиться… (Запускает руку в карман.) Замечательные у вас тут орехи!

Эльвира. Не знаю, что и думать. Об этой ночи. Что же произошло?

Пeлeгрин. Я рассказал ему о Гавайях…

Эльвира. О Гавайях?

Входит слуга.

Ну и?

Пелегрин. Сам он почти ничего не говорил.

Эльвира. Ну и?..

Слуга. Мы были на конюшне, ваша милость. Как вы приказали.

Эльвира. Ну и?..

Слуга. Исчезли две лошади. Росинант и Казанова. Сани тоже.

Эльвира. Это уже не сон.

Слуга. Барон уехал, ваша милость.

Эльвира. Уехал?..

Слуга. Да.

Эльвира. Среди ночи? В такую пургу?

Слуга. Очевидно, ваша милость.

Эльвира. Какое безумие… Кто запряг ему лошадей, хотела бы я знать! Ночью! Разбуди людей, спроси. И пришли сюда этого болвана!

Слуга. Называйте меня как хотите, ваша милость, но это был я.

Эльвира. Ты сам?

Слуга. По приказу господина барона.

Эльвира. И теперь, когда нам дорог каждый миг, чтобы догнать его, теперь ты отправляешься на конюшню посмотреть, на месте ли лошади, которых ты сам запряг?

Слуга. Ваша милость так приказали.

Эльвира. Великий боже, что все это значит?

Слуга. Ваша милость не хотели мне верить.

Эльвира. Уехал, ты говоришь? Куда?

Слуга. Этого господин барон не сказал.

Эльвира. Что же он сказал?

Слуга. Он сказал примерно так…

Эльвира. Вспомни точно!

Слуга. «Тихо! — сказал он. — Не разбуди госпожу, мне кажется, она видит приятный сон».

Эльвира. Что он еще сказал?

Слуга. «Килиан, — сказал он, — подержи мне пальто…».

Эльвира. А еще?

Слуга. «Килиан, ты не понимаешь, что такое жизнь, ты не понимал этого никогда, а жизнь — это движение, жизнь — это великий сон».

Эльвира. Еще?

Слуга. Это все.

Короткое молчание.

Эльвира. Пусть оседлают другую лошадь, мою собственную. Быстро! Пусть скачут за бароном, пока не узнают, что все это значит. Пусть гонят лошадь изо всех сил, я заплачу так, что их внуки будут помнить об этой щедрости.

Слуга. Как прикажете, ваша милость.

Эльвира. Я буду ждать здесь.

Слуга уходит.

Мой добрый, мой славный муж! Только б с ним ничего не случилось!

Пелегрин. Через час наступит рассвет.

Эльвира. Он уехал в пургу, в этот снежный потоп. Три дня назад вдоль дороги наставили палок, а уже вчера их совсем не было видно! Уехать в пургу — какое безумие!.. (Останавливается.) Зачем ты это сделал?

Пелегрин поворачивается к ней.

Да, ты!

Пелегрин. Что я сделал?

Эльвира. Зачем ты пришел? Чего ты вообще хочешь?

Пелегрин. Меня пригласили.

Эльвира. Наш брак счастлив, Пелегрин, счастлив, сколько бы ты ни смеялся над браком…

Пелегрин. Разве я смеюсь?

Эльвира. Брак — это чудо! Могла ли я думать семнадцать лет назад, когда мы поженились, что я буду так любить его! Для этого нужно знать друг друга долго, так как мы, и без всякой влюбленности. Он — человек, которого я вряд ли заслуживаю! (Улыбаясь.) Иногда, когда я не вижу его, он мне кажется господом богом — на него можно так же положиться, как на бога. В прошлом году я десять недель лежала в лихорадке, а потом, когда встала, сразу вспомнила о попугае. Я совсем забыла о нем, но он был жив, муж кормил его десять недель, хотя как он его ненавидит! Он такой во всем…

Пелегрин ест орехи и кивает головой.

Что бы он ни делал, я знаю — он делает ради меня. И это ужасно… Вот теперь, уехав в пургу, он, вероятно, думает, что делает мне услугу, что я хочу остаться с тобой. Добрый! Он не знает, что теперь ты для меня ничего не значишь…

Снова появляется слуга.

Что случилось?

Слуга. Ваша милость…

Эльвира. Он вернулся? Ради бога!..

Слуга. Ваша милость, я принес новые свечи. (Ставит свечи и уходит.)

Пелегрин. Ты спросила, чего я хочу? (Отходит от окна.) Я сидел в трактире, да, уже с неделю тому, и случайно узнал, кто живет в этом замке. Случая могло и не быть, я бы мог не узнать этого, и мы б никогда больше не увиделись на этой земле. Еще сотня шагов — и мы прошли бы мимо друг друга, ты и я, мимо друг друга — и в ночь…

Эльвира молчит.

Пeлeгрин. Завтра я уеду.

Эльвира молчит.

В одной точке пространства и времени, здесь и теперь, сходятся два человека — мне это показалось таким чудом… И только. Я взял гитару, не знаю, чего я хотел, то была музыка…

Эльвира. Ты хотел нанести мне визит, не так ли?

Пелегрин. Ну пусть так, если хочешь.

Эльвира. А зачем? (С издевкой.) Затем, что мы любили друг друга? Когда-то.

Пелегрин. Я тоже думаю, что когда-то мы любили друг друга.

Эльвира. И вот, оказавшись поблизости, ты захотел узнать, сколько от всего этого осталось? Понимаю.

Пелегрин молча смотрит на нее.

Или ты хотел мимоходом удостовериться, знает ли Эльвира, чего ты достиг — без нее? Объездил весь свет! Я в курсе дела, меня ввела в него горничная.

Пелегрин молча смотрит на нее.

Или ты хотел узнать, могу ли я быть счастливой после того, как ты семнадцать лет назад поступил со мной подло?

Пелегрин. Это не так.

Эльвира. Да, я счастлива, Пелегрин. Счастлива. Чего ты хочешь еще? Дать тебе в этом расписку, чтобы ты мог уехать отсюда со спокойной душой?

Пелегрин. Без расписки, то есть без твоего предложения дать расписку, я бы в это поверил.

Эльвира. Когда-то, много лет назад, ты написал мне, кажется, с Явы.

Пелегрин. Из Кореи.

Эльвира. И ты ведь знал, каково мне было держать в руках эту открытку, добродушно-шутливую писанину после стольких лет?

Пeлeгрин. Если б мы знали, каково адресату получать наши письма, вряд ли мы стали бы писать их, Эльвира! Тут волшебная сила письма — его смелость…

Эльвира. Меня мучил стыд, что когда-то я могла любить человека, написавшего такие каракули. Мне было противно, понимаешь?

Пелегрин. Честно говоря, нет.

Эльвира. Мне было противно. С каждым годом все больше. Мне было противно, что ты такой трус. На том нелепом клочке бумаги ты писал, что желаешь мне хорошего, верного мужа…

Пелегрин. С моей стороны это было серьезно.

Эльвира. Да, чтобы самому сбежать к заблудшим и пропащим, туда, где не гниют, не стареют, не умирают! Вот в чем все дело. Ты не хотел жениться, чтобы моя тоска осталась с тобой. О, то была беспримерная хитрость. Ты желал большего, чем спать с женщиной, ты хотел войти в ее сны!.. А действительную близость, расходующуюся и пустеющую в тысячах привычных поцелуев, повседневность и будни ты оставил другому, доброму, верному мужу, которого ты мне желал… Зачем? Затем, чтоб у меня никогда больше не было любимых, чтоб я была связана супружеской верностью, не было ни одного, кроме того единственного в прошлом, кроме тебя!

Пелегрин улыбается.

Разве не так?

Пелегрин. Признаться, так глубоко я об этом никогда не думал.

Эльвира. Попытайся, и ты доберешься в конце концов до подлости, лицемерия в любви, трусости перед действительной жизнью, для которой у тебя недоставало мужества; его у тебя никогда не было, ни разу — и с другими женщинами тоже, я ведь знаю, что была у тебя не единственной!..

Пелегрин. Эльвира!

Эльвира. Ты будешь это отрицать?

Пелегрин. Что ты была не единственной, Эльвира, — это само собой разумеется.

Эльвира. Понимаю.

Пелегрин. Но ты, быть может, единственная, которая это понимает.

Эльвира. Понимаю, неверность льстит мужчине, это что-то вроде украшения, безделушки — не больше, приключения придают некий блеск, как и лишения, которыми вы так гордитесь… (Не выдержав.) Зачем ты приехал, Пелегрин?! Я ничего не понимаю, ничего! Скажи мне, зачем? Через семнадцать лет! Чего ты хочешь от меня?

Он молчит.

Грызть орехи? Листать книги?

Пелегрин. А почему бы и нет…

Эльвира. А почему бы и нет…

Пелегрин. Я люблю книги, которых не читал.

Эльвира. Ты приехал, чтобы узнать, люблю ли я тебя еще? Страдаю ли? Жду ли?

Пелегрин листает книгу.

Или ты хотел убедиться, что я тебя ненавижу, что я вижу тебя насквозь, что я презираю тебя?

Пелегрин листает книгу.

Зачем ты приехал? Чтобы еще раз повздыхать над прошлым и все простить друг другу, благосклонно и нежно, улыбнуться, пошутить о пролитых слезах, и только — ведь то был лишь эпизод в жизни мужчины, меланхолия воспоминаний выкроит из него еще эпизодик, это, так сказать, проценты с былого блаженства, визит мимоходом, прочувствованный вечер с вином и орехами…

Он листает книгу.

Ты молчишь.

Пeлeгрин. Ты не великодушна, Эльвира… Тем, что принуждаешь меня говорить. Лгать. Объяснять себя самого! Я приехал за тем-то и тем-то. Как будто я сам это знаю. Ты хочешь услышать от меня слово, чтобы сразу меня обвинить и от меня освободиться… Не знаю, почему ты боишься своего собственного сердца, Эльвира.

Эльвира. Я боюсь?

Пелегрин. Кто может с точностью знать, как все было? Знаешь ли ты или я в этот час нашего ночного бдения полную правду? (Берет другую книгу.) Если б мы помолчали, хотя бы час, вот так, как сидим! И только… Ты взяла бы книгу или вязанье, я бы смотрел иллюстрации, бабочек, эти растения. Melaleuca folia, например… а потом, потом бы уехал.

Эльвира. А потом?

Пелегрин. Навсегда, я хотел сказать.

Эльвира. А потом?

Пелегрин. Потом вокруг нас снова была бы жизнь. (Садится за клавикорды.) В Гонолулу я встретил одного старого капитана, у которого оставалась одна возлюбленная — астрономия. Выше этого для него ничего не было. Мы всегда смеялись над ним, потому что ничто другое его не интересовало. С тех пор как он обнаружил в каюте какую-то толстенную книгу, все остальное стало вдруг пустяком. Вероятно, то была первая книга, которую он читал в своей жизни, и как читал! Он приходил в кабак, где мы танцевали с негритянками, и рассказывал о Млечном Пути так, словно он был создан только вчера… (Берет с тарелки апельсин.) Когда мы садились к нему за столик, он брал такой апельсин. Вот, говорил он, луна. И не терпел улыбок! Вон тот глобус — земля. А это луна. Между ними было семь шагов, я точно помню. А что посредине, спрашивал он, что посредине? Даже не воздух, не свет — ничего! Ничего, кроме ночи, вселенной, смерти, ничего, что бы заслуживало названия, просто ничего!

Эльвира. Кто это говорил?

Пелегрин. Капитан из Гонолулу… «Предположим, — говорил он, — у меня есть сестра, она осталась в Европе, славная, милая девушка, предположим, она стоит на базаре в Барселоне и в эту минуту держит в руках… ну что бы… арбуз; вот вам одна звезда, арбуз в Барселоне — другая, а что посередине? говорил он. — Ничего, кроме ночи, вселенной, смерти. Так велико, друзья мои, так велико ничто, так редко встречается жизнь, теплота, разумное бытие, горячий огонек. Так редко то, что есть». (Чистит апельсин.) Я не собираюсь спорить, верно ли все это. Он был большой чудак. Но я бы не мог очистить апельсин, не думая о нем.

Эльвира. Зачем ты рассказал мне все это?

Пелегрин. Так. Мне подумалось… а что если б нам еще раз очистить вдвоем апельсин, Эльвира, может быть, еще раз вокруг нас была бы жизнь…

Эльвира (прислушивается). Кажется, колокольчик?

Ничего не слышно.

Пелегрин. Из того, что ты говорила сегодня ночью, я вынес только, что ты умна.

Эльвира. А женщина не должна быть умной!

Пелегрин. У тебя есть тайны, которые сторожит рассудок; он тебе очень нужен, поэтому он так остр.

Эльвира. Ты приехал выболтать мне мои собственные тайны?

Пелeгрин. Какое мне дело до них…

Эльвира. Ах да, ты ведь не хочешь знать, зачем ты приехал!

Пелегрин. Разве так уж невозможно, Эльвира, что я вообще ничего больше не хочу?

Эльвира. И все-таки ты приехал.

Пeлегрин. И все-таки я приехал… (Ест апельсин.) В воображении моем все было правильно, даже красиво. Мы не вправе, думал я, судить друг друга. Ты можешь считать меня подлецом — бог примет меня соответствующим образом, если это так. Я в свою очередь думаю, как сейчас невеликодушна женщина. Бог, если он думает так же, примет в соответствии с этим тебя… Что бы там ни было, думал я, жизнь свела нас, и мы любили друг друга — каждый по-своему, по своему возрасту, по возможностям своего пола. И оба мы еще живы: здесь и теперь, в это мгновение… Почему бы, подумал я, нам не поприветствовать друг друга?

Эльвира. Но зачем мы должны были это сделать?

Пелегрин. Жизнь так коротка.

Эльвира. Ты думал, что можно вновь увезти меня?

Пелегрин. Зачем?

Эльвира. Еще один эпизод в жизни мужчины…

Пелегрин трогает клавиши — как ребенок, который хочет и не умеет играть. В дверях появляется Виола. Она в ночной рубашке.

Ради бога!.. Детка, зачем ты пришла сюда?

Виола. Я не могу заснуть.

Эльвира. В такое время!

Виола. Мне так страшно, мама…

Эльвира. Но почему?

Виола. Мне снятся такие страшные сны…

Эльвира. Дитя мое!

Виола. В нашем доме смерть, мама. (Смотрит на мать, потом пугается собственных слов, плачет.)

Эльвира (поддерживает ее). Пойдем, Виола, пойдем! Не бойся, ты испугалась во сне. И только. Не плачь. Выпей горячего чаю. Я принесу тебе плед… Килиан! (Уходит.)

Пелегрин (пытается играть). Наступает рассвет.

Виола молчит.

Но нужно бояться, дитя мое, совсем не нужно. В этом нет ничего ужасного, я знаю.

Виола молчит.

Пелегрин. Вы умеете играть? Если б я жил еще раз, я обязательно бы научился. По-моему, это прекрасно.

Виола. О да.

Пелегрин. И рисовать тоже.

Виола. О да, и многое еще…

Пелегрин. Очень многое…

Виола молчит.

Представь себе раковину, каких не бывает на самом деле, о каких можно только мечтать- так она красива. Можно объездить все морские побережья, вскрыть тысячи, сотни тысяч раковин, и ни одна из них не будет такой же красивой, как та, о которой можно только мечтать, ни одна не будет красива так, как ты, — говорил я девушкам, которых любил… Видит бог, это было серьезно, и девушки мне верили, как верил в это я сам. Но девушки исчезают, становятся женщинами, и женщины в свой черед исчезают тоже — остается лишь раковина, какой не бывает на самом деле, раковина, о которой можно только мечтать…

Звон колокольчиков.

Скажи мне, сколько тебе лет, дитя мое?

Виола. Мне? Семнадцать.

Пелегрин. Семнадцать?

Виола. Почему вы так смотрите на меня?

Звон колокольчиков.

Пелегрин. Это он, я думаю. Это он!

Виола. Кто?

Пелегрин. Барон, ваш отец… Мы знаем друг друга семнадцать лет — ваш отец и я. Тогда он тоже хотел на Гавайские острова, как и сегодня.

Виола. Мой отец?

Пелегрин. Он аристократ.

Виола. А почему он не уехал?

Пeлeгрин. Потому что его ждала дочь — тогда, как и сегодня… Это он, я думаю. Идите встречать его.

Виола подчиняется, медленно идет к дверям, глядя на Пелегрина.

(Тоже смотрит ей вслед, пока она не исчезает в темноте дверного проема.) Или — или; это, кажется, неизбежно. Одному — море, другому — замок; одному — Гавайские острова, другому — ребенок…

Возвращается Эльвира. С ней писарь.

Эльвира. Какое письмо? Дай сюда!

Писарь. Ваша милость…

Эльвира. Это тебя посылали за бароном?

Писарь. Ваша милость простят мой вид. Я прямо с постели, меня будят уже второй раз за ночь…

Эльвира. Что это за письмо?

Писарь. Барон, наш господин, написали его сегодня ночью, велев, чтобы я подал его к завтраку.

Эльвира. К завтраку?

Писарь. А Килиан говорит, можно и теперь, раз ваша милость уже встали…

Эльвира читает письмо.

Кажется, шаги… Ваша милость, барон, вероятно, уже вернулся… (Не получив ответа, уходит.)

Эльвира. Вот оно как!.. Он хочет снова жить, мочь, плакать, смеяться, любить, испытывать трепет в душной ночи, ликовать, пока нас навсегда не засыпало снегом… Почему мы не были честнее? (Она не видит лица Пелегрина, которое неподвижно и бледно, как восковая маска.) О Пелегрин! Не верь тому, что я говорила этой ночью, ни одному слову… Я назвала тебя подлецом, потому что мне казалось подлостью, что ты мне снился в течение семнадцати лет… Теперь я могу сказать, Пелегрин, — ты правильно сделал, что приехал…

В дверях стоит барон.

Почему мы не были честнее?

Барон. Я хотел уехать.

Эльвира. Я знаю.

Барон. Но это невозможно… А ты?

Эльвира. Я ждала тебя. И видела сны…

Барон. Я знаю.

Эльвира. А когда проснулась, то стала искать тебя по всему дому, но тщетно. Здесь я нашла Пелегрина. Я издевалась над ним — ради тебя.

Барон. Ради меня?

Эльвира. Во имя верности. Семнадцать лет я думала, что должна лгать, чтобы сохранить тебе верность — такому, каким я тебя представляла. И вот теперь я прочла твое письмо.

Барон. Уже прочла?

Эльвира. Почему мы не были честнее? Не хватало такой малости. Как бы мы поняли друг друга! Ты на многие годы похоронил свою тоску, как ты пишешь, чтобы она не пугала меня, а я многие годы стыдилась своих снов, ибо знала, что они напугают тебя. Ни один не хотел огорчать другого. Маленькая комедия, которую мы играли долгие-долгие годы, пока не пришел Пелегрин. (Кричит, увидев мертвого.) Пелегрин?

Барон. Теперь я понимаю…

Эльвира. Почему ты улыбаешься?

Барон. Теперь я понимаю, что он мне сказал этой ночью. Он сказал это так легко, я не мог и подумать, что это серьезно.

Эльвира. Пелегрин…

Барон. Он это знал.

Эльвира. Почему ты скрывал от меня все это, друг мой? Не смейся, мы все поступили несправедливо, все. Бог не хотел этого… Мы могли любить друг друга, мы все, теперь я вижу — жизнь совсем не такая, любовь больше, чем я думала, верность — глубже, ей нечего бояться наших снов, нам не нужно хоронить тоску, не нужно лгать… О Пелегрин! Ты меня слышишь? Мы очистим вдвоем апельсин, слышишь, и еще раз вокруг нас будет жизнь… Не улыбайся так!

Барон. Эльвира…

Эльвира. Почему я не услышала этого в твоих словах, почему?

Барон. Не плачь, Эльвира. В том, что он сказал, нет ничего страшного я не раскаиваюсь ни в чем и ничего не хочу повторять… Он сказал это так легко.

Часть комнаты с Эльвирой и бароном, который ее поддерживает, как когда-то, когда ее оставил Пелегрин, погружается в темноту.

Раздается музыка, Пелегрина окружают фигуры.

Первая. Я принесла первый кофе с Кубы.

Вторая. Я Анатолия, девушка, которой ты ни разу не коснулся.

Третья. Я принесла тебе фрукты — ананасы, персики, инжир, виноград, это урожай следующего, наступающего года.

Четвертая. Я сестра, которая дала тебе кровь в больнице на Мадагаскаре.

Пятая. Я принесла тебе книги — Софокл, Вергилий, Конфуций, Сервантес, Байрон и все, что ты хотел прочитать, — чудесные соты со следами воска на страницах, на которых оседает разум столетий.

Шестая. Я капитан из Гонолулу, который бог весть почему еще трижды вспомнит о тебе.

Седьмая. Я принесла тебе вино, которое ты пролил.

Восьмая. Я мать, которую ты не видел, Пелегрин, я умерла, дав тебе жизнь.

Девятая. Я смерть.

Пелегрин. Знаю…

Последняя. Я твоя плоть, твой ребенок, Виола, которой суждено все узнать снова и все снова начать.

 

 ― ОПЯТЬ ОНИ ПОЮТ ―

Пьеса-реквием

 

Действующие лица

(в порядке появления на сцене)

ГЕРБЕРТ.

КАРЛ.

СВЯЩЕННИК.

МАРИЯ.

УЧИТЕЛЬ.

ЛИЗЕЛЬ.

ЛЕЙТЕНАНТ.

ДРУГОЙ.

РАДИСТ.

ЭДУАРД.

ТОМАС.

ЕФРЕЙТОР.

КАПИТАН.

БЕНДЖАМИН.

ЖЕНЩИНА.

ПРИВРАТНИК.

СТАРИК.

ДЕЖУРНЫЙ из противовоздушной обороны.

МАЛЬЧИК.

ДЖЕННИ.

СЫН КАПИТАНА.

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

 

Картина первая

Герберт, офицер, и Карл, солдат.

Герберт. Через час уже будет ночь… Надо выбираться отсюда; задание мы выполнили.

Карл. Да, через час уже будет ночь…

Герберт. Что с тобой?

Карл. Задание мы выполнили…

Герберт. Ты так смотришь, будто самого себя расстрелял!

Карл. Теперь надо выбираться отсюда…

Герберт. Да вот как только поп закончит и зароет могилу…

Карл. Задание мы выполнили…

Герберт. Ты уже в третий раз это говоришь!

Карл. Весной, когда растает снег, весной я поеду домой на побывку… весной, когда раскроются почки и пригреет солнце, обнажится и эта могила. Мы можем приказать попу: рой могилу, столько-то в длину, столько-то в ширину, да поживей! Мы можем приказать ему: а теперь закапывай ее, да поживей! Мы можем все приказать в этом мире, все — только не траве; мы не можем приказать траве, чтобы все ею поросло, да поживей. Люди увидят могилу столько-то в длину, столько-то в ширину… весной, когда растает снег, весной, когда я буду сидеть дома и есть мамино печенье.

Герберт. Закури! (Дает ему сигарету.)

Карл. Спасибо… Печенье… Они целый год экономили муку и сахар на это печенье!

Герберт дает ему огня.

Когда я был маленьким, я так любил домашнее печенье…

Герберт. Кури и не болтай ерунду; ты устал, Карл.

Карл. Весной я поеду домой на побывку.

Герберт. Нам все можно, только уставать нельзя и голову терять тоже это нам ни к чему, Карл, понимаешь, ни к чему.

Карл. Через час будет ночь… Мария пишет, что она уже слышала ласточек. Это сейчас-то! И видела бабочек! Сейчас-то! Пишет, что ручьи ждут нас в отпуск, ждут еще под снегом…

«Вновь косынкой голубой В облаках весна махнула».

Ты знаешь Мёрике?

Герберт. Может, даже лучше, чем ты.

Карл. Я его так люблю.

Герберт.

«Дымом, детством вдруг пахнуло Над притихшею землей. А в снегу цветок Замер в ожиданье. Арфы звук и робок и далек… Ты идешь, весна, То твое дыханье!»

Тишина.

Карл. Герберт, можешь ты мне сказать, зачем мы расстреляли этих людей двадцать одного человека?

Герберт. Тебе-то что за дело?

Карл. Я же их расстреливал…

Герберт. Это были заложники.

Карл. Они пели. Ты слышал, как они пели?

Герберт. Теперь отпелись.

Карл. Они пели — до последней секунды.

Герберт (всматривается туда, откуда они пришли). Представляю, какую легенду из этого сделает поп! Если мы позволим ему болтать. Если мы оставим его в живых.

Карл. Герберт!

Герберт. Ну что?

Карл. Ты хочешь сказать, что и попа…

Герберт. Он копает так старательно, будто сажает луковицы, и какие редкие луковицы! Весной, бог даст, из них вырастут тюльпаны!

Карл. Герберт, поп же ни в чем не виноват…

Герберт. А заложников мы спрашивали, виноваты они или нет? Он закапывает их так, будто в самом деле верит в их воскресение; вон, еще камешки выбирает!

Карл. Герберт, поп ни в чем не виноват…

Герберт (снова поворачивается). Ты обратил внимание на эту изумительную фреску? В средней апсиде?

Карл. Какую фреску?

Герберт. Ну, распятие и воскресение, не помнишь, что ли? Стоящая штука, византийской школы, должно быть, века двенадцатого, и как сохранилась… Я сразу вспомнил твоего отца, Карл.

Карл. Почему?

Герберт. Господин учитель — если бы он это увидел, — он бы прямо ахнул. И прочел целую лекцию: все эти фигуры, — помнишь, как он говорил? — они стоят здесь не на фоне случайного ландшафта, который их породил и обусловил; они стоят на фоне вечности, а это значит — в безусловном ореоле духа… И так далее.

Карл. Почему ты говоришь об этом сейчас… именно сейчас?

Герберт. Я все время вспоминаю господина учителя… Что бы я ни увидел, я все время представляю себе, как бы он про это сказал, с его эрудицией. Я имею в виду — все прекрасное. Он же всегда говорил только о прекрасном. Как, кстати, он там себя чувствует?

Появляется священник.

Ну что, папаша?

Священник. Они зарыты.

Герберт. А ты?

Священник. Я зарыл их, как ты приказал.

Герберт. Какой ты исполнительный!

Священник. Да покоятся они с миром.

Герберт. А ты?

Священник. Я не понимаю.

Герберт. Чего ты не понимаешь?

Священник. Зачем господь вас послал.

Герберт. Ты, значит, думаешь, что нас послал господь? (Подходит к нему.) Поклянись, что не будешь болтать, когда мы уйдем. Клянись.

Священник. Клянусь.

Герберт. Поклянись, что ты ничего не видел собственными глазами.

Священник. Ты же завязал мне глаза.

Герберт. Клянись!

Священник. Я ничего не видел. Клянусь.

Герберт. И ничего не слышал!

Священник. Они пели.

Герберт. Поклянись, что ты ничего не слышал, иначе мы и тебя пристрелим.

Священник. Меня?

Герберт. Считаю до десяти. Понял?

Священник. Меня?

Герберт. Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь…

Священник. Клянусь.

Герберт (отпускает священника, тот уходит). Тьфу! Тьфу ты… твою мать! Господи, ну какая мразь!

Карл. Если бы он не встретил нас, Герберт, он не стал бы мразью; это ты сделал его мразью…

Герберт. Они просто боятся, они все нас просто боятся!

Карл. Это оттого, что у нас такая власть.

Герберт. А величие духа, которое, как говорят, сильнее нашей власти, где он, этот дух? Чего же мы ищем, как не его? Где он, этот бог, которого они малюют на всех стенах, твердят о нем веками? Я его не слышу.

Карл. Час назад они пели…

Герберт. Это все от страха! Все они боятся нашей власти; они дают нам под видом клятв лжесвидетельства и еще удивляются, что господь нас не карает! Мы обратились к орудию власти, к последней инстанции силы, чтобы познать величие духа. Попробуй докажи мне, что они говорят правду: я в них стреляю — покажи мне хоть одного воскресшего! Я расстреливал их сотнями, но воскресших не видел.

Кар л. Просто мы стали убийцами…

Герберт. Мы обратились к орудию власти, к последней инстанции силы, чтобы познать величие духа, истинное величие духа; но лукавый прав — нет его, этого величия духа! Мы всего лишь прибрали к рукам мир, а нужен ли он нам — не знаю; ничто не стоит на пути нашей власти — вот что самое ужасное. (Поворачивается.) Попа надо пристрелить.

Карл. Почему?

Герберт. Потому что я тебе приказываю. Я сказал ему: вырой могилу для этих людей. Он это сделал. Я сказал ему: теперь зарой ее. Он это сделал. Я сказал ему: клянись господом богом, что ты ничего не слышал. Он поклялся. Теперь я говорю: попа надо пристрелить…

Карл. Не понимаю.

Герберт. И сделаешь это ты — ты, хоть ты и не понимаешь.

Карл. Я?

Герберт. Я тебе приказываю.

Карл. Герберт…

Герберт. Чтобы через пять минут он был пристрелен.

Карл стоит неподвижно, молча.

Мы не можем верить его клятве. Он клянется господом богом, которого нет; иначе он не мог бы совершить клятвопреступление и уйти своей дорогой. Он будет мстить нам за собственную трусость, как только уйдет от дул наших пистолетов, уж будь уверен! Он нас боится, а именно страх больше всего жаждет мести. Так вот — чтобы через пять минут он был пристрелен.

Карл. А если я скажу, что не буду этого делать?

Герберт. Ты знаешь, что тогда будет.

Карл. Знаю.

Герберт. Ты ведь не первый, Карл.

Карл. Знаю.

Герберт. Я поставлю тебя самого к стенке, если будет нужно, — тут же, на месте; уж можешь мне поверить, Карл. Мы же всегда делали то, что говорили; в наше время это не каждый о себе может сказать. На нас можно положиться.

Карл. Да, я тебя знаю.

Герберт. Так подумай.

Карл. А если я при этом запою?

Герберт. Даю тебе пять минут.

Карл. А если я при этом запою?

Герберт. Потом уже будет поздно рассуждать. Даю тебе пять минут. (Уходит.)

Карл. Опять они поют…

Входит священник и ждет. Слышно пение.

Священник. Он велел мне подойти к тебе.

Карл. Что тебе нужно?

Священник. Он велел мне подойти к тебе.

Карл. Скажи мне только одно…

Священник. Что?

Карл. Или нет… Ты совершил клятвопреступление. Почему ты совершил клятвопреступление? Ты предал своего бога, образ которого носишь на груди. Вот ты сказал, что двадцать лет — двадцать лет жил в этом монастыре, молился, служил господу…

Священник. Служил.

Карл. И не успел прокричать петух! Ведь так, кажется, у вас говорится? «Прежде нежели пропоет петух…». Почему ты это сделал?

Священник. Думай лучше о своих собственных грехах.

Карл. Через час будет ночь… скажи мне только одно: если я все время буду идти в этом направлении — лесами, лугами, все время, — если я переплыву реки, все время, — если я побреду по болотам, все время, пока будет ночь, все время, все время, — куда я приду?

Священник молчит.

Говори же! Куда я приду? Говори! Это спасет тебе жизнь!

Священник молчит.

Я пошел. Можешь выдать меня! Я ухожу к матери. Так и скажи им: он ушел к своей матери. (Уходит.)

Священник. Мое место здесь. Я не предам тебя. Меня твой побег не спасет и тебя тоже. Какой бы дорогой ты ни пошел по земле — она приведет тебя сюда.

 

Картина вторая

Мария с младенцем.

Мария.

Прилети, жучок, ко мне, А наш папа на войне, Наш малышка будет цел, Только домик наш сгорел…

Весной, когда растает снег, весной приедет Карл. Это твой отец. Ты его еще не видел. Поэтому я так говорю, маленький мой. Он хороший папочка, ласковый, он посадит тебя на коленки — гоп, гоп, гоп! И глаза у него, как у тебя, маленький мой, — чистые и голубые, как два родничка. И он так смеется, твой отец! Он посадит тебя на плечи, разбойник ты этакий, а ты ухватишь его за вихор и — гоп, гоп!

Прилети, жучок, ко мне, А наш папа на войне, Наш малышка будет цел, Только домик наш сгорел…

О господи, что бы там ни было, а весна рано или поздно придет. Земле столько тысяч лет, и ни разу весна не забывала ее, что бы люди ни делали… С деревьев каплет — это тает снег, потому что солнце согревает землю. Оно светит не везде: за лесами еще длинные тени, там прохладно и влажно, под ногами прелая листва прошлых октябрей… Но небо — между стволами повсюду небо — море синевы; стоишь на ветру, и солнце запутывается в волосах, как расплавленное серебро; темные пашни жаждут света, люди удобряют их навозом, от лошадей идет пар, и уже журчат ручьи… Весной, когда растает снег, весной приедет Карл; и опять будут вечера у распахнутых окон, мы будем слушать птичий гомон и будем чувствовать воздух, и тревогу набухших почек, и даль полей… Маленький мой, как прекрасна земля, как прекрасно жить на земле!

Входит учитель.

Кажется, заснул.

Учитель. Я был там.

Мария. Ну как?

Учитель. Их все еще не нашли.

Мария. Весной, когда приедет Карл, что он скажет, не найдя своей матери?

Учитель. Да…

Мария. Весной, когда приедет Карл…

Учитель. Я еще раз говорил с ними…

Мария. С кем?

Учитель. Ну с этими пленными… Вообще-то с ними нельзя говорить…

Maрия. И что они сказали?

Учитель. Один из них говорит, что его раз тоже засыпало… Говорит, он пролежал там двадцать часов. В самом начале войны.

Maрия. И что?

Учитeль. И все. Они уже перестали.

Мария. Они больше не копают?

Учитель. Прошло уже пятьдесят часов. Они больше не копают. Их вроде бы перебрасывают на другой участок — там засыпанные, может быть, еще живы…

Мария. Они больше не копают…

Учитель. Потому я и вернулся. Я простоял там пятьдесят часов. Я уже давно потерял всякую надежду на то, что мать еще жива. Руины спрессовались, смерзлись, их надо взрывать, такие они твердые. Я уже давно потерял всякую надежду, видит бог… И они перестали копать; а я опять думаю: а вдруг наша мать все-таки еще жива?

Мария. Мамочка! (Разражается рыданиями.) Зачем все это? Объясни мне! Что им сделала наша мамочка? Такой человек… Объясни мне.

Учитель. Да…

Мария. Зачем все это?

Учитель. Они просто дьяволы.

Мария. Господи, ну чего, чего они от нас хотят?

Учитель. Они просто дьяволы… Они не могут простить нам того, что мы выше их. В этом все дело. Они не могут нам простить, что мы хотим изменить мир, что мы можем сделать его лучше. Они просто дьяволы.

Мария (прислушивается). Кто-то стучал?

Учитель. Кто бы это мог быть?

Мария. Не знаю.

Учитель. Меня нет дома.

Mария. А если это Карл?

Учитель. Тебе это всякий раз кажется, когда стучат, — вот уже год…

Maрия. Я посмотрю, кто там. (Уходит.)

Учитель. Они просто дьяволы. Дьяволы… Хотел бы я посмотреть на них, хоть раз — глаза в глаза!

Входят Мария и Лизeль с цветочным горшком.

Мария. Это Лизель…

Лизeль. Господин учитель…

Мария. Она принесла тебе цветочный горшок…

Лизeль. Я узнала, что ваша жена…

Учитель. Как знать, Лизель, может, в эту минуту она еще жива?

Лизель. Здесь вообще-то не цветы, господин учитель. Какие же сейчас цветы! Там луковица; весной, бог даст, из нее вырастет тюльпан.

Мария. Спасибо, Лизель. (Ставит горшок на стол.)

Лизeль. А те времена вернутся, господин учитель?

Учитель. Какие времена?

Лизель. Вы водили нас по старому городу, показывали замки и галереи, объясняли всякие картины. Вы так умели рассказать про какую-нибудь знаменитую картину, что уж никогда не забудешь! Вы открыли нам глаза на прекрасное, — ну, знаете, на возвышенное и вообще.

Учитель. Что слышно о Герберте?

Лизель. Брат на фронте. Он пишет, что сейчас они как раз расположились в одном монастыре — там такие средневековые фрески, пишет, что господин учитель удивился бы, если б их увидел.

Учитель. Герберт был моим лучшим учеником.

Лизель. Вы всегда так говорите.

Учитель. Герберт был моим лучшим учеником, таких у меня больше не было. А как хорошо он играл на виолончели… Одно время мы много с ним играли вместе, с твоим братом, каждую неделю…

Лизель. Я помню. (Вдруг, Марии.) Ты знаешь, что Карл в городе?

Мария. Карл?

Лизeль. Я уверена, что это был он, уверена.

Мария. Карл?

Учитель. Мой сын?

Мария. Где? Когда? Этого не может быть.

Лизeль. Вчера вечером иду я за углом — как раз где засыпало вашу матушку, — и мы прямо наткнулись друг на друга. Темно было. Он говорит: «Простите!»

Мария. Наш Карл?

Лизeль. И голос был его, я уверена, иначе бы я вообще его не узнала. Я говорю: «Карл?» А он сразу исчез.

Учитель. Не обольщайся надеждами, Мария. Это ошибка. Карл на фронте, за много километров отсюда.

Лизель. А у вас он разве не был?

Мария. Он написал — весной, он приедет весной…

Учитeль. Не будем больше об этом говорить!

Лизель. Разве вы не рады, что Карл в городе?

Мария. Ах, Карл…

Учитeль. Ну вот, видишь, теперь она в слезы…

Мария. У нас ведь ребенок, а он его еще даже не видел. Все говорил, что приедет осенью, а осенью началось новое наступление.

Лизель. Может, и я вправду обозналась.

Учитель. Мы уже так долго надеялись, так долго и слепо верили. Ах, Лизель, лучше бы ты ничего не говорила.

Лизель. Я сама испугалась. Только потом сообразила: он же не узнал меня в темноте; ну, я тогда побежала за ним и закричала: «Карл!»

Мария. Ты еще раз его видела?

Лизель. Я сначала так подумала, а когда догнала его, вижу, что это другой…

Учитель. Ну вот видишь!

Лизель. Я и сама подумала, что обозналась. И успокоилась. Пошла назад, а за углом опять его увидала — того же, который перед этим чуть не налетел на меня. Я говорю: «Карл, ты меня не узнаешь?»

Maрия. А он?

Лизель. Я его за рукав ухватила, понимаешь? «Карл! — говорю, — Карл!» А сама держу его. «Я же тебя узнала, Карл, что с тобой?»

Мария. Так это был он?

Лизель. Я видела его вот так, как тебя сейчас, вчера вечером…

Учитель. Этого не может быть.

Мария. Вчера вечером?

Учитель. Этого не может быть; иначе бы он к нам пришел, наш Карл, не станет же он бродить по улицам как привидение.

Лизель. А он и говорит: «Карл? — и останавливается. — Меня зовут не Карл, ты обозналась, красотка, попытай счастья с кем-нибудь другим». — И так ударил меня по руке, что я сразу его отпустила…

Вдали начинает выть сирена.

Мария. Опять они летят!

Учитель. Пошли в укрытие.

Мария. Опять они летят, а малыш только-только заснул…

Учитель. Они просто дьяволы! Просто дьяволы!

Лизель. Может, я и вправду обозналась…

Учитель (гасит свет в комнате). Они просто дьяволы! Хотел бы я хоть раз взглянуть на них — глаза в глаза…

 

Картина третья

Семеро молодых летчиков ждут вылета в бой; из громкоговорителя раздается бодрая танцевальная музыка; летчики сидят в современных металлических креслах, читают, курят, играют в шахматы, пишут письма.

Лейтенант. Шах!

Другой. По-моему, сегодня до нас очередь так и не дойдет. Уже начало девятого.

Лейтенант. Я сказал: шах!

Другой. Мой милый, я это предвидел. Я теряю на этом пешку, а ты ферзя.

Лейтенант. То есть, как это?

Другой. Ходи. (Берет сигарету.) Я в самом доле уже не верю, что сегодня до нас дойдет очередь… Между прочим, на улице дождь льет как из ведра. (Закуривает.) Ты бывал в Кёльне, когда он был еще цел?

Лейтенант. Нет.

Другой. Я тоже.

Лейтенант. Мой прадедушка покинул Европу, потому что устал от нее. У меня такое же чувство, хотя я еще не ступал на ее почву. Шах!

Из громкоговорителя вместо танцевальной музыки раздается вдруг хорал из «Страстей по Матфею» Иоганна Себастьяна Баха.

Радист. Выключи!

Эдуард. Почему?

Радист. Я говорю — выключи!

Музыка становится тише.

Не выношу такую музыку.

Эдуард. Я просто ищу, что есть в эфире. А вообще эта музыка не так уж и плоха.

Радист. Дело не в этом.

Эдуард. А в чем же?

Радист. Не мешай мне писать письма! Я не хочу уходить из жизни, пока эта сука не узнала, что я о ней думаю… Ты ведь сам говоришь, что вообще музыка эта не так уж плоха. Вообще! И я так считаю.

Эдуард. Ну вот.

Радист. Но дело не в этом!

Эдуард. А в чем же? В том, что это немецкая музыка? Музыка — это лучшее, что у них есть.

Радист продолжает молча писать свое письмо.

Я не выключу, пока ты не скажешь причину.

Радист. С… я хотел на всю эту красоту.

Эдуард. Хорошая причина.

Радист. Мир вовсе не прекрасен. Такая музыка убеждает нас в том, чего на самом деле нет. Понимаешь? Это иллюзия.

Эдуард. Может быть…

Радист. Мир вовсе не прекрасен.

Эдуард. Но музыка прекрасна. Я хочу сказать: существует красота иллюзии, как ты это называешь. Что ты выиграешь от того, что мы и это сотрем с лица земли? Ведь это, в конце концов, единственное, чего наши бомбы не могут уничтожить.

Радист. Это — да, и твои глупые остроты.

Эдуард. Я не острю, дружище.

Радист. А что же?

Эдуард. Я верю в иллюзию. То, чего никогда не бывает, чего нельзя ухватить руками и нельзя разрушить руками, то, что существует только как мечта, как стремление, как цель, стоящая над всем существующим; это тоже имеет власть над людьми.

Радист. Ты это серьезно?

Эдуард. Да придет царствие его! Нет ничего реальнее этой иллюзии. Она возводила соборы, она разрушала соборы, тысячелетия пели, страдали, убивали за это царство, которое никогда не придет, и все-таки оно-то и составляет всю человеческую историю! Нет ничего реальней на земле, чем эта иллюзия.

В разговор включается третий летчик, который рисовал до этого на коробке из-под сигарет.

Томас. Я тоже так думаю.

Радист. Что?

Томас. У всякой войны есть своя цель. И у этой тоже. Иначе все было бы безумием, преступлением — все, что мы делаем. Цель этой войны — чтобы мир стал лучше, прежде всего для нас, для рабочих людей. Прежде всего для рабочих людей.

Неловкая пауза из-за возникшего недоразумения.

Радист. Я знал одного парня, он все играл такую музыку — здорово играл. Это было перед войной, когда мы с ним еще не были врагами. Мы даже считали, что мы друзья! Он умел так говорить об этой музыке, что просто диву даешься — так умно, так благородно, так душевно, донимаешь, душевно! И все-таки это тот же самый человек, который сотнями расстреливает заложников, убивает женщин и детей, — тот же самый, что играет на виолончели, — душевно, ты понял, душевно! (Запечатывает конверт, встает.) Его звали Герберт.

Эдуард. И что ты хочешь этим сказать?

Радист. Ты не потерял ни матери, ни отца, ни сестренки. Ты молчи! Ты не видел этого собственными глазами — они просто дьяволы! Просто дьяволы…

Входит ефрейтор.

Капитан. Что там?

Ефрейтор. Вылетаем…

Капитан. Когда?

Ефрейтор. В восемь пятьдесят.

Капитан. Спасибо. (Встает и не спеша выбивает трубку.) Все слышали?

Пауза.

Другой. Он сказал — в восемь пятьдесят?

Лейтенант. Тогда мы еще вполне успеем. Твой ход.

Другой. Третий раз за неделю!

Лейтенант. Играй давай!

Другой. Вчера мне приснился жуткий сон… Скворечня наша загорелась, мы начали выскакивать — один, два, три, четыре, пять; мне уже и раньше это снилось: как будто парашют целую вечность не может приземлиться, а потом, в конце концов, я вдруг опускаюсь в своем городе — каждый раз; а город, как в воскресенье, — такой, знаешь, немного пустынный, скучный, чужой, как будто ты вернулся в него через много столетий; знакомые улицы, площади — все вдруг превратилось в какой-то луг, на нем пасутся козы, но кафе открыто со всех сторон, как руина; там сидят твои друзья, читают газеты, а на мраморном столике — мох, сплошной мох, и никто тебя не знает, нет никаких общих воспоминаний, общего языка — ничего… Жуткий сон!

Лейтенант. Ходи.

Капитан (надевает куртку). Бенджамин!

Бенджамин. Да, капитан?

Капитан. Ты не против, если мы будем называть тебя просто Бенджамин? Ты из нас самый молодой, Бенджамин… Можешь не вставать.

Бенджамин. Я не моложе многих других.

Капитан. Ты быстро привыкнешь, вот увидишь.

Бенджамин. К чему?

Капитан. Здесь такие же будни, как и всюду. Вот наш лейтенант- когда нет девочек, сидит все время за шахматами и все время проигрывает. Томас это вон тот, за ним — рисует дом, который после войны получит каждый рабочий. Устраиваемся как можем… Ты в первый раз сегодня вылетаешь?

Бенджамин. Да.

Капитан. Я это все говорю не в утешение тебе — про будни. Человек привыкает ко всему. Я здесь старше всех, уже можно сказать — старик, потому что я здесь пятый год. До войны я участвовал в деле своего отца — мы торговали шерстью. Тоже было чертовски нудное занятие.

Бeнджамин. Я не боюсь.

Капитан. Не боишься?

Бенджамин. Вам, конечно, смешно…

Капитан. И это ты со временем поймешь, Бенджамин, — есть вещи, о которых мы никогда не говорим. Табу! Боится человек или не боится — кто об этом спрашивает?

Бeнджамин. Я не хотел сказать, что я храбрый. Я даже думаю, что я вовсе не храбрый. Но я и не боюсь. Я себя вообще еще не знаю.

Капитан. Послушай, сколько тебе лет?

Бенджамин. Двадцать. То есть двадцать с половиной.

Капитан. Напиши своей девушке, что капитан передает ей привет. В двадцать лет мы тоже не скучали…

Бeнджамин. Я не пишу никакой девушке.

Капитан. Почему?

Бенджамин. Потому что у меня никакой нет.

Капитан. Тоже мне мужчина!

Бенджамин. После школы сразу началась война…

Капитан. Я смотрел, как ты писал — целых два часа, Бенджамин, так пишут только девушке — очень хорошей и очень славной девушке.

Бенджамин. Я писал не письмо.

Капитан. Постой-постой, уж не поэт ли ты?

Бенджамин. Я хотел бы им стать, капитан, если война не сожрет нас.

Капитана зовут из-за сцены.

Капитан. Иду, иду! (Уходит.)

Лейтенант. Я не сдамся.

Другой. Так мы не успеем. Все равно ты проиграл.

Лейтенант. А это мы еще посмотрим.

Другой. Тебе уже ничто не поможет.

Лейтенант. Давай оставим все как есть, а завтра доиграем. Ход мой.

Надевают куртки.

Радист. А все остальное — все, что было? Я тоже не хотел этому верить, приятель, — это намного удобнее, я знаю! Я тоже не хотел этому верить: люди, подвешенные за челюсть на крюк, детские башмачки с отрубленными ногами…

Эдуард. Перестань!

Радист. Я тоже не хотел этому верить. И все-таки это было, приятель, было: тысячи, сотни тысяч — задушенных газом, как саранча, обуглившихся, уничтоженных…

Эдуард. Перестань, слышишь?

Радист. Мир не прекрасен.

Эдуард. А ты думаешь, мы сегодня ночью сделаем его лучше?

Радист. А что нам делать? Я тебя спрашиваю. Дать себя перебить?

Эдуард. Наши бомбы не сделают его лучше — и нас тоже.

Радист. Так попытайся сделать это своей музыкой! Попытайся…

Эдуард. Я пытаюсь думать, вот и все!

Радист. Мы не можем иначе!

Эдуард. Возможно. В этом-то и вся чертовщина…

Пауза.

Радист. Когда еще были живы моя мать, мой отец, сестренка… господи, я думал точно так же, как и ты. Есть одно-единственное право на земле — право для всех. Есть одна-единственная свобода, достойная этого названия, свобода для всех. Есть один-единственный мир — мир для всех…

Эдуард. А теперь?

Радист. Я казался себе таким мудрым!

Эдуард. А теперь — теперь ты все потерял, и твою мудрость тоже?

Радист. Это не мудрость, Эдуард. То, что но выдерживает проверки жизнью, — это не мудрость! Это — иллюзия, мечтание, красивые слова.

Эдуард. Мы же сами дали их миру, красивые слова: мы говорили о праве, а сами несем насилие, мы говорили о мире, а сами порождаем ненависть, ненависть…

Радист. Ты не потерял ни матери, ни отца, ни сестренки… Ты не видел этого собственными глазами: моего отца они расстреляли перед дверью дома, он даже не успел спросить, что случилось… Мою сестренку они загнали в церковь вместе со всей деревней — с женщинами, девушками, грудными детьми, — а потом церковь подожгли — из огнеметов… Ты не видел этого собственными глазами. О, как я завидую таким, как ты.

Эдуард молчит.

Господи, я ведь тоже пытаюсь думать, не проходит и дня… За все это, думаю я, наступит, должна наступить кара.

Эдуард. Кара?

Радист. Кара эта не от нас…

Эдуард. А от кого же?

Радист. Нельзя издеваться над людьми и думать, что того, кто издевается, это не коснется — не коснется твоей матери, твоих детей… Кара эта не от нас… Их ложь, их высокомерие, их безумие — какое бы нам было до всего до этого дело, если б мы не стали их жертвами? Я знаю, есть много прекрасных занятий — играть на скрипке, читать книги, скакать на лошадях, растить детей…

Эдуард. Может быть, это было бы и лучше.

Радист. Нельзя жить в мире с дьяволом, если ты живешь с ним на одной планете. Остается только одно: быть сильнее дьявола!

Эдуард. Ты хочешь сказать — подавлять, целые народы…

Радист. Я хочу сказать — стирать, стирать с лица земли…

Эдуард. Стирать с лица земли?

Радист (уже готов к вылету). Другого выхода нет.

Эдуард (еще возится). Я не верю в силу, никогда не поверю, даже если в один прекрасный день она окажется в наших руках. Нет силы, способной стереть дьявола с лица земли…

Радист. Почему же?

Эдуард. Везде, где есть сила, — там остается и дьявол…

Радист. Не говори! Проснись от своих мечтаний. Ты не видел этого собственными глазами — они просто дьяволы!..

Возвращается капитан с картой в руке.

Капитан. Господа!

Летчики строятся.

Задание у нас нелегкое. Наша задача заключается в следующем…

Бенджамин (остается в стороне). Странные мысли лезут в голову: может быть, мы катимся в пропасть, внезапно, и совсем не замечаем, что это смерть. Мы совсем не подозреваем, где мы находимся. Вот в эту же секунду умирает девушка — мы с ней там познакомимся. Может быть, мы-то ее и убили. И это будет жизнь, которую мы могли бы прожить вместе. Это будет раскаяние, которое всех нас объединит… Вот что это будет.

Капитан. Бенджамин!

Бенджамин встает в строй.

Наша задача заключается в следующем…

 

Картина четвертая

Карл и его отец, учитель.

Карл. Мама погибла…

Учитель. Ты все еще не можешь в это поверить, Карл.

Карл. Мама погибла…

Учитель. Да, так вот, сынок. Она так радовалась, что ты приедешь. Все твердила: весной, весной приедет Карл…

Карл. Не будем больше говорить об этом.

Учитель. Ее засыпало, и найти никак не могут.

Карл. Что же дальше?

Учитель. Ты говоришь — что же дальше?

Карл. Весной, когда растает снег, весной я приеду на побывку. Сколько еще погибнет матерей — до весны, когда начнет таять снег…

Учитель. Ты не в себе. Что с тобой?

Карл. А где Мария?

Учитель. Мария жива.

Карл. Скажи мне правду!

Учитель. Мария жива, она наверху в комнате.

Карл. Мария жива…

Учитель. И с малышом вашим все в порядке.

Карл. Мария наверху в комнате…

Учитель. Мы все тебе написали, Карл; в их дом попала бомба; к счастью, Марии в это время там не было. Теперь она живет у нас вместе с ребенком.

Карл. Вот как бывает.

Учитель. Да.

Карл. Мама погибла, и я так ее и не увидел, а Мария наверху в комнате ждет, когда я приеду, ждет, когда растает снег, и Марию я тоже больше не увижу…

Учитель. Карл! О чем ты говоришь? Карл!

Карл. Да, вот как оно бывает.

Учитель. Господи…

Карл. Оставь его.

Учитель. Господи, что случилось? Карл! Я иду в подвал и вижу своего сына, который там прячется. Как ты сюда попал? Я уже третий раз тебя спрашиваю: как ты сюда попал?

Карл. Пешком.

Учитель. Почему ты прячешься внизу, Карл, если ты приехал на побывку и Мария ждет тебя, мы все ждем…

Карл. Я не на побывке.

Учитель. А как же ты оказался здесь?

Карл. Не понимаешь?

Учитель непонимающе смотрит на него.

Я ушел.

Учитель. Карл!

Карл. Я ушел… пешком…

Учитель. Да ты понимаешь, что это значит?

Карл. Даже лучше, чем ты…

Короткая пауза, Карл закуривает.

Учитель. Если сейчас начнется тревога и люди придут в подвал, они тебя увидят… Они же тебя знают. Ты понимаешь, что это значит?

Карл. Почему бы нам с ними наконец не познакомиться?

Учитель. Ты понимаешь, что ты делаешь?

Карл. Я понимаю, что я сделал, и понимаю потому, что это сделал я, неделю назад, я, Карл, твой единственный сын, я, у которого была жена, был ребенок, была мать, которую в это время засыпало. Ну и что? Они были не первые…

Учитель. Карл, ты должен сейчас же вернуться!

Карл. Ни за что!

Учитель. Прежде чем тебя увидят люди, Карл! Ты скажешь, что ты заблудился, потерял дорогу, что ты…

Карл. Замолчи.

Учитель. Я заклинаю тебя, Карл, я тебя умоляю, я, твой отец, слышишь? Ты потерял голову, сынок, возьми себя в руки; это единственное, что может тебя спасти, тебя и нас — Марию и твоего отца, — ты должен сейчас же вернуться!

Карл молча смотрит на него.

Ты меня слышишь?

Карл. Ты стрелял когда-нибудь в женщин и детей?

Учитель. Ты должен сейчас же вернуться!

Карл. Это очень просто: они как бы подламываются — даже как-то медленно — и падают набок, чаще всего, а некоторые падают вперед. Что дальше? Ты стрелял когда-нибудь в женщин и детей, чтобы они в это время пели? Пели! (Начинает петь песню заложников, которая заполняет подвал гулким, громким эхом.)

Учитель. Тебя услышат! Если кто-нибудь войдет и увидит тебя, мы пропали!

Карл. Я знаю.

Учитель. Ты пришел, чтобы всех нас погубить?

Карл. Мы пропали, отец, даже если нас никто не увидит. Будь уверен.

Учитель. Карл, послушай…

Карл. Это единственное, в чем мы можем быть уверены.

Учитель. Я понимаю тебя…

Карл. Это невозможно, ты этого не делал!

Учитель. Карл, ты делал это по приказу! Слышишь: мы в этом не виноваты…

Карл. Ты все еще в это веришь?

Учитель. Карл! Карл!

Карл. Только, пожалуйста, без пафоса.

Учитель. Две минуты, Карл! Соберись с мыслями и выслушай меня, а там поступай как знаешь… (Садится к сыну.)

Карл. Я знаю наперед все, что ты можешь мне сказать.

Учитель. Мне тоже, Карл, мне тоже приказывали делать вещи, которые я по собственной воле никогда бы не сделал, которые я никогда не взял бы на свою совесть; началось все с мелочей, с второстепенных вещей, ты же знаешь. А почему я это делал?

Карл. Где не хватает мужества, причин всегда хватит.

Учитель. Я делал это ради вас — ради твоей матери, ради тебя! Я стоял тогда перед выбором: стать учителем или нищим — лишиться хлеба, работы, средств. Тебе смешно!

Карл. Мне не смешно…

Учитель. Это же был кошмар — тогда, — страшный кошмар, но кое-что было в этом и хорошего, и я сказал: да, ради вас, ради твоей матери…

Карл. Маму засыпало…

Учитель…ради тебя, Карл! Я не хотел, чтобы ты потом за все расплачивался, я не хотел губить твою молодость…

Карл. Она уже погублена.

Учитель. Я сказал: да. А позже речь шла уже не о работе и хлебе, а о том, есть ли у человека родина на земле или нет, и я еще раз сказал: да, потому что не хотел лишать тебя родины. Ты понимаешь?

Карл. Продолжай.

Учитель. Я всегда — раз уж так случилось, — я всегда только хотел как лучше, Карл…

Карл. Скажем: как удобнее.

Учитель. Я думал о вас. Ведь ты теперь тоже знаешь, что это значит иметь жену, ребенка…

Карл. Продолжай.

Учитель. Потом уже речь шла не о родине или чужбине, понимаешь? Потом уже надо было просто спасать свою голову, и я сказал: да, Карл! Это тоже дело совести: нельзя губить свою жену ради личных убеждений — жену, ребенка…

Карл. Да, уж лучше губить других! (Снова встает.) Ты когда-нибудь стрелял в женщин и детей?

Учитель. Я тебе уже сказал: ты делал это по приказу!

Карл. А кто приказывал?

Учитель. Это не твоя вина, Карл. Что бы нам ни приказывали, это не наша вина…

Карл. В этом-то все и дело!

Учитель. Ты опять смеешься?

Карл. Каждое твое слово — это обвинение нам. Нельзя, нельзя оправдывать себя повиновением, — даже если оно остается последней нашей добродетелью, оно не освобождает нас от ответственности. В этом-то все и дело! Ничто, ничто не освобождает нас от ответственности, она возложена на нас, на каждого из нас — каждому свое. Нельзя передать свою ответственность на сохранение другому. Ни на кого нельзя переложить бремя личной свободы — а именно так мы и пытались сделать, и именно в этом наша вина.

Тишина.

Пути назад нет, отец, поверь мне.

Слышен отдаленный вой сирен.

Учитель. Это тревога!

Карл. Опять тревога.

Учитель. Вот сейчас придут люди… Карл… Неужели я все это брал на себя для того, чтобы в конце концов все оказалось напрасным?

Карл. Я не вижу выхода, отец, для всех нас; это — наша вина.

Учитель. Вернись назад… Каждую секунду сюда могут прийти люди… и Мария не должна тебя видеть, она тебя не отпустит, и мы все погибнем.

Карл. Мария!

Учитель. Карл, я прошу тебя — речь идет о нашей жизни.

Карл. Вот она спускается по лестнице… Мария… сынишка, которого я еще не видел… вот они спускаются по лестнице. (Хватает отца за руку.) Ты не бросай их! (Исчезает.)

Подвал наполняется людьми.

Лизeль. Да вот он… Мария, учитель уже здесь. Иди же.

Женщина. Это уже в третий раз сегодня, в третий раз.

Привратник. Да замолчите же!

Женщина. Нет, я просто так сказала: это в третий раз.

Привратник. Мы и без вас ото знаем.

Женщина. Господи, каждую ночь и чуть ли не каждый день сидишь в подвале, и даже слова сказать нельзя; чего вы, собственно, хотите, и кто вы такой вообще?

Привратник. Я отвечаю за противовоздушную оборону.

Женщина. Я тоже человек…

Чей-то голос. Все мы здесь, милая, люди…

Женщина. Может, мне уж и пожаловаться нельзя, уж и ничего нельзя? Хотела бы я знать, зачем мы вообще ведем эту войну…

Чей-то голос. Читайте газеты!

Женщина. Зачем?

Чей-то голос. Читайте газеты!

Женщина. Если уж и пожаловаться нельзя и говорить нельзя, ничего нельзя — ни света, ничего, — тогда почему бы нам не остаться наверху, чтобы нас убили? И даже этого нельзя…

Привратник. Не должно быть никакой паники. Это моя обязанность, этому меня обучали, и я за это ответственный…

Женщина. А я все равно скажу: сейчас начнется!

Привратник. Что?

Женщина. Третий налет!

Разрывы бомб вдали.

Привратник. Господи, пронесло, господи, опять не наш квартал…

Учитель. Мария, не плачь…

Лизель. Она все время боится, что ребеночек умер. Он же просто спит.

Учитель. В самом деле, ну что ты? Все кончилось, на этот раз все кончилось.

Лизeль. А как он чудесно спит. Ничего но слышит. Посмотрите, посмотрите, как он шевелит пальчиками! Ах ты, разбойник маленький! Посмотрите, как он дышит!

Мария. Да-да!

Лизель. Ах ты, козявочка моя!.. Он в самом деле дышит.

Женщина. И сколько же ему?

Мария. Год… Скоро год…

Женщина. Он уже ничего не будет знать об этой войне, когда вырастет. Подумать только! Ну разве что где наш город был — это он увидит. Но сам уже ничего не вспомнит — это уже много, очень много. Там, где никто ничего сам не сможет вспомнить об этой войне, — только там снова начнется жизнь.

Чей-то голос. Или новая война.

Женщина. Почему?

Чей-то голос. Потому что никто ничего сам не будет помнить об этой.

Женщина (прислушивается). Слышите? «Скорая помощь» едет…

Привратник. Да замолчите вы, черт побери!

Женщина. Что, этого тоже нельзя говорить?

Привратник. Если вы сейчас же не заткнете свою глупую глотку…

Женщина. Ну, что тогда?

Привратник. Я должен буду вас арестовать, вы понимаете, должен! Если я этого не сделаю, другие на меня донесут. Нельзя же думать только о себе, черт побери! У меня тоже есть жена…

Все время слышен неясный шум.

Мария. Только бы пришла весна… Только бы пришла весна!

Учитель. Придет, придет весна.

Мария. Весной вернется Карл и не нужно будет оставаться в городе. Мы уйдем в лес, это очень даже возможно, даже в дождь в лесу можно жить… Когда мы с ним познакомились — это было в его последнюю побывку, — когда мы катались на байдарке, мы так и делали — жили в лесу, несколько дней. Ах, какое это было прекрасное время!

Учитель. Представляю себе.

Мария. Только бы еще хоть раз пришла весна, один-единственный раз!..

Входит старик. Он явно здесь чужой.

Старик (после паузы обращается к первому попавшемуся — это учитель). Монастырь разбомбили.

Привратник. Это не имеет значения.

Старик. Что вы хотите сказать?

Привратник. Все восстановят.

Старик. Кто?

Привратник. Будет даже лучше, чем раньше! После войны.

Старик. Да-да, конечно…

Женщина. Опять эти фосфорные бомбы?

Старик. Люди мечутся по улицам…

Привратник. Да замолчите вы!

Старик. Но я все это видел!

Привратник. Болтовней делу не поможешь!

Старик. Молчанием тоже.

Женщина. Может, он и прав, отец, нечего об этом говорить, нам всем нечего теперь говорить.

Старик (продолжает как бы с самим собой). Люди мечутся по улицам, но всюду натыкаются на горящую смолу; через минуту они все обуглятся… останутся посреди улицы, как черные стволы…

Учитель. Куда ты, Мария? Куда ты?

Мария. На улицу…

Учитель. Ты сошла с ума!

Мария. Я хочу в лес!..

Учитель. Но не теперь же!

Мария. По-моему, ему здесь душно, он здесь задохнется…

Учитель. Не сейчас! Слышишь, Мария?

Мария. Слышу, слышу…

Разрывы бомб все ближе.

Чей-то голос. Зажигательные. Это уже зажигательные. Скоро кончится.

В дверях появляется дежурный из противовоздушной обороны.

Дежурный. Господин учитель, ваш сын…

Мария. Карл!

Дежурный. Там ваш сын… Он… повесился…

Учитель. Мой сын…

Дежурный. Улица горит!

Женщина. Фосфор?

Дежурный. Улица горит! (Поспешно уходит.)

Учитель. Мария!.. Где она? (Спешит вслед за Марией, выбежавшей вместе с ребенком.)

Женщина. Она тронулась. Я это сразу поняла. Каждый раз она боялась, что ребеночек задохнется.

Чей-то голос. Это ее муж повесился?

Лизeль. Так это все-таки был он. Наш Карл…

Старик. Они мечутся по улице, улица в огне, всюду горящая смола… Через минуту они обуглятся… останутся посредине улицы, как черные стволы.

Возвращается учитель. Шум затихает.

Учитель. Улица горит.

Женщина. Господи, накажи врагов наших! Господи, накажи врагов наших! Накажи их, господи!..

Чeй-то голос. Наши тоже не лучше.

Привратник. Кто это сказал?

Женщина. Я не говорила.

Привратник. Кто это сказал? Трус, который боится сознаться, предатель, которого надо поставить к стенке, если он сознается.

Чей-то голос. Наши тоже не лучше.

Привратник. Вы?

Женщина. Это не он…

Привратник. Вас-то мы знаем, господин учитель, вы этого не говорили.

Учитель. Наши тоже не лучше. Я говорю это сейчас: наши тоже не лучше.

Гробовая тишина.

Привратник. Я должен записать вашу фамилию, простите меня… Я должен…

 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

 

Картина пятая

Священник стоя режет хлеб и кладет его на каменный стол. Слышно пение заложников.

Священник. Опять они поют… Упокой их души, господи!

Появляется мальчик; священник пересчитывает куски хлеба.

Мальчик. Дедушка!

Священник. Что, сынок?

Мальчик. Там опять стреляют!

Священник. Четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, семнадцать… С нами уже ничего не может случиться, сынок. Это просто продолжается война. Скажи им, что с нами уже ничего не может случиться.

Мальчик. Мы все поем.

Священник. Я слышу… Возьми эту кружку, сынок. Это вино, кровь господа нашего. А хлеб, скажи, я сам принесу.

Мальчик. Дедушка, ты такой добрый! (Уходит с кружкой.)

Священник. Семнадцать, восемнадцать, девятнадцать, двадцать, двадцать один — вот так они стояли, двадцать один человек, и вот так, как сейчас, вот так они пели.

Тем временем появляются и летчики: капитан с наспех сделанной белой повязкой, лейтенант, ефрейтор, радист.

Капитан. Здравствуйте, папаша.

Священник. Здравствуйте.

Капитан. Надеюсь, мы не помешали?

Священник. Будем надеяться.

Небольшая пауза.

Капитан. Кто это там поет?

Священник. Там их много, добрый человек, много…

Капитан. Я слышу. Целый хор. Люблю хоровое пение, слышал по радио. Но я хотел спросить — что это за люди?

Священник. Я их не знаю.

Капитан. Не знаешь?

Священник. Каждый раз, когда они слышат, что стреляют, они опять поют. Упокой их души, господи.

Небольшая пауза.

Капитан. А ты?

Священник. Я даю им хлеб. Иногда ловлю рыбу. Тогда я приношу им рыбу…

Капитан. Может, у тебя найдется хлеб и для нас?

Священник. Если ты хочешь есть…

Капитан. Мы все хотим есть!

Лейтенант. Есть и пить!

Священник. У нас только вино…

Лейтенант. Красное или белое?

Священник. Это кровь господа нашего…

Лейтенант. Значит, красное!

Священник. Да…

Капитан. Хлеб и вино — вот здорово! Мы будем очень благодарны.

Священник уходит.

Лейтенант. Чудной какой-то поп…

Ефрейтор. Прежде всего, мы здесь в укрытии — это главное; прежде всего, мы в укрытии.

Лейтенант. А может, это монастырь!.. Парни, может, нам так повезло, как и не снилось: может, это женский монастырь? Черт побери, монахини иногда бывают — просто пальчики оближешь! Какая-нибудь такая курочка — про грех слыхала только в молитвах и всему еще может научиться! Я с робкими бабами прямо сатанею. Нет, надо все-таки, чтобы было сопротивление.

Радист. А этот все про свое.

Лейтенант. Друзья, когда война кончится, молодость нашу нам никто не вернет. Баб надо брать, пока хочется, и каких помоложе. Провалиться мне на этом странном месте, если мне не хочется.

Тем временем все сели.

Капитан. А я уж думал — вот она, смерть. Ну, думаю, раз это смерть куда уж нам… Между прочим, вы заслужили по кресту, да, по кресту. Я доложу фельдмаршалу, как только он прибудет.

Радист. Мне бы лучше кусок хлеба.

Капитан. Где Бенджамин?

Лейтенант. Бенджамин здесь.

Капитан. Я его не вижу.

Лейтенант. Я послал его разведать местность. Осторожность прежде всего.

Капитан. Храбрый мальчик. Это его первый вылет. И последний. Как все было?

Радист. Раз, два, три.

Капитан. А где Томас?

Лейтенант. Спасся. Спрыгнул, прежде чем мы загорелись.

Капитан. Спасся…

Лейтенант. Я его видел.

Радист. Эдуард тоже спрыгнул, прежде чем мы загорелись.

Капитан. А Александр?

Радист. Вот о нем ничего не знаю.

Капитан. Для тебя это удар, лейтенант, — из нас никто в шахматы не играет!

Лейтенант. Я уж тоже об этом думал. Ход был мой.

Ефрейтор. Я его видел…

Капитан. Александра?

Ефрейтор. У него горел парашют.

Капитан. Бедняга…

Лейтенант. Ему всегда снилось, что парашют несет его в родной город.

Молчание.

Капитан, А где мы все-таки?

Радист. Вот это самое интересное.

Ефрейтор. Прежде всего, мы в укрытии, это главное. Прежде всего, мы в укрытии.

Капитан. Хлеб и вино… По-моему, на первый случай мы должны быть довольны. А если набраться терпения, можно будет постепенно и разузнать, где мы находимся. За врагов нас здесь по принимают. Кажется, это точно. И язык наш здесь понимают.

Появляется Бенджамин.

Ну что?

Бенджамин. Капитан…

Капитан. Ну говори же!

Бенджамин. Я видел только поющих людей. Старики, женщины, дети. Они сидят за длинным столом, всего двадцать один человек, и поют, а в руках у каждого — хлеб. Такое странное зрелище…

Капитан. Старики, женщины и дети?

Радист. Нельзя ли просто спросить, безо всяких?

Ефрейтор. В какой мы стране?

Радист. Да.

Ефрейтор. Чушь.

Радист. Почему?

Ефрейтор. Они сразу поднимут тревогу: появился враг. Через какой-нибудь час нас поймают.

Лейтенант. Да, он прав.

Ефрейтор. А представьте себе — если мы в каком-нибудь километре от границы, в пятистах метрах…

Радист. Но надо же хоть примерно знать, где эта граница, иначе какой от нее толк.

Ефрейтор. А мы это узнаем.

Радист. Как? Рация вся к черту сломана.

Ефрейтор. Мы это узнаем. Будем говорить про всякую ерунду, вроде между делом, поп и проболтается, — я беру это на себя.

Радист. Может, мы в своей стране…

Капитан. Все возможно.

Радист. Мы в своей стране, но мы не спрашиваем, мы в укрытии — это главное, и в один прекрасный день, когда война давно кончится, окажется, что мы все еще сидим в укрытии, прямо как по уставу, и ни о чем не спрашиваем, и так никогда и не узнаем, что мы дома…

Ефрейтор. Дома, ты говоришь? В этих руинах?

Радист. А вы думаете, друзья, что на родине все будет иначе?

Бенджамин. Тихо!

Лейтенант. Он и вправду несет нам хлеб с вином?

Входит священник с вином и хлебом в сопровождении мальчика и раздает хлеб.

Священник. Это все, что осталось.

Капитан. Спасибо!

Священник. Как только вы съедите этот, надо будет испечь новый.

Летчики стоя молча едят хлеб и пьют вино; каждый отпивает маленький или большой глоток из кружки и передает другому.

Мальчик. Дедушка…

Священник. Они ничего тебе не сделают.

Мальчик. Когда перестанут стрелять?

Священник. Не знаю, сынок. С нами уже ничего не может случиться. Тебе совсем не нужно бояться; в тебя они уже никогда не попадут снова, сынок.

Мальчик. Что это за люди?

Священник. Я их не знаю.

Мальчик. Это были враги?

Священник. Не знаю, сынок. Они хотят есть.

Мальчик. Все хотят есть…

Священник. Возьми эту кружку, она пустая, и принеси другую!

Мальчик уходит.

Капитан. Это твой сын, папаша?

Священник. Нет.

Мальчик приносит другую кружку.

Ефрейтор. Послушай, это, должно быть, монастырь?

Священник. Был монастырь.

Ефрейтор. А где ближайшая деревня?

Священник. Ближайшая деревня… (Передает кружку летчикам.) Ближайшая деревня… Ее уже нет.

Ефрейтор. Но какая-то должна быть ближайшая!

Священник. Не знаю. Не вижу. Хотя ты и прав, юноша: какая-то должна быть ближайшая, всегда, как бы далеко это ни было.

Ефрейтор. Так как же далеко?

Священник. Не знаю.

Ефрейтор. Ну примерно?

Священник. Ближайшая деревня, которую я знал, была совсем рядом с нашим монастырем; она сгорела, жители ее погибли, и с ними уже ничего не может случиться. Дальше начинаются леса, поля, где раньше зрели хлеба — в основном рожь, и овес тоже. За ними — болота, равнина, на которой постоянно происходят исторические сражения. Может быть, и следующая ближайшая деревня, которую я никогда не знал, тоже сгорела…

Ефрейтор. Может быть.

Священник. Так уж все устроено. Понять этого я не могу, объяснить это не могу.

Ефрейтор. Ты, стало быть, хочешь сказать, что сам не знаешь, как далеко до ближайшей деревни, до ближайшего живого человека?

Священник. Не знаю.

Ефрейтор. Послушай, как ты все это выносишь?

Священник. Мое место здесь.

Ефрейтор. И ты это выносишь?

Священник. Приходится привыкать, друг мой. Да это и не трудно, если знаешь, что никогда уже до нее не дойдешь — до ближайшей деревни.

Ефрейтор. Никогда не дойдешь?

Священник. Мое место здесь.

Капитан (отдает пустую кружку мальчику). Ты сказал, что надо испечь хлеб?

Священник. Да, я так сказал.

Капитан. За нами, папаша, дело не станет! Правда, сознаюсь, что я в жизни не испек ни одного хлеба и не знаю, как это делается…

Священник. О, это просто.

Капитан. Из вас кому-нибудь приходилось печь хлеб?

Священник. Вместе научимся. (Ефрейтору.) Мальчик тебе покажет, где топор. Дрова ты найдешь в любой руине — обуглившиеся балки, обломки картин, краски которых спеклись в огне. Только расколи все как следует, а потом мы растопим печь.

Ефрейтор. Растопим печь…

Священник. Мальчик тебе все покажет.

Ефрейтор. Папаша…

Священник. Что еще?

Ефрейтор. Почему ты так сказал? Что никогда уже до нее не дойдешь — до ближайшей деревни…

Священник. Потому что это так, мой друг.

Ефрейтор. Ничто не может быть так далеко, чтобы нельзя было дойти. Надо только все время идти — все время идти! Чего ты улыбаешься?

Священник. Разве я улыбаюсь?

Ефрейтор. Ты что, думаешь, я испугаюсь?

Священник. Разве я пугаю?

Ефрейтор. Ничто не может быть так далеко, чтобы мы не дошли, мы ведь молоды! Молоды! Ты знаешь, какие мы молодые? Война отняла у нас годы. Ты не смотри на наши лица! Я говорю тебе, что мы молоды, мы же еще мальчишки, мы совсем не знаем жизни. Жизнь? Разве у нас не впереди все то, что зовется жизнью?.. Да что я говорю!.. Ты меня не запугаешь. Мы смотрели смерти в глаза тысячу раз, мы летели сквозь огненные стены: рядом с нами, прямо из середины эскадрильи, самолеты вдруг перекувыркивались, загорались как факелы и распадались на части. Мы испытали огонь на собственных крыльях, мы знаем, что такое залп в спину: его почти не слышно, но товарищ, который сидит рядом с тобой, вдруг перестает отзываться, и с волос его каплет кровь. Мы знаем, что такое падение камнем — на бешеной скорости, над ночным морем, — мы смотрели смерти в глаза тысячу раз!

Священник. Зачем ты мне все это рассказываешь?

Ефрейтор. Я спрашиваю тебя: где ближайшая деревня? Ты меня не запугаешь.

Священник. Я этого не знаю.

Ефрейтор. Где ближайшая деревня? (Вынимает револьвер.) Где ближайшая деревня?

Капитан. Он сошел с ума.

Ефрейтор. Где ближайшая деревня?.. Где ближайшая деревня?..

Друзья успокаивают обезумевшего.

Священник. С нами уже ничего но может случиться.

Через секунду молчания к ефрейтору приближается мальчик, протягивает ему руку, и тот идет за ним.

Еще нам нужна свежая вода…

Лeйтенант. Я принесу.

Священник. Хорошо. Я покажу тебе, где был наш источник.

Лeйтенант. Да я уж найду!

Священник. Вряд ли.

Лейтенант. Боишься, что я найду монахинь?

Священник. Это наш единственный источник, и вполне возможно, что его опять засыпало.

Радист. Я помогу.

Капитан. Война многое уничтожает…

Священник уходит с лейтенантом и радистом.

А ты что, Бенджамин? Ты еще не сказал ни слова.

Бенджамин. Я слушаю.

Капитан. А ты что думаешь насчет того, где мы?.. Ты все молчишь, ничего не говоришь.

Бенджамин. У меня были только отец и мать. Теперь они будут плакать, скажут: мы погибли!

Капитан. Погибли?..

Бенджамин. Для вас это еще труднее. У вас есть жена, капитан, есть ребенок, может, даже двое, и у других тоже — у них были девушки, даже если это такая девушка, которую называют сукой за то, что она тебе изменила…

Капитан. Да, тут ты прав: нас считают погибшими, конечно, нас считают погибшими…

Бенджамин прислушивается — слышно пение.

Бенджамин. Они опять поют. Женщины, старики, дети… Они сидят за длинным столом, всего двадцать один человек, и поют, а в руках у каждого хлеб. И рот закрыт. Такое странное зрелище…

Капитан (вдруг опомнившись, принимает решение). Бенджамин!

Бенджамин. Слушаюсь!

Капитан. Выйди наружу. Оглядись кругом. Иди, пока не встретишь кого-нибудь — крестьянина, ребенка, девушку, не знаю кого. Приглядись к нему, кто бы это ни был, поговори с ним. Мы будем ждать твоего возвращения. В любом случае.

Бенджамин. Слушаюсь.

Капитан. Мы должны узнать, где мы находимся.

Бенджамин. Слушаюсь.

Капитан. Подожди!.. Если ты встретишь живого человека — кто бы он ни был, — отдай ему это кольцо.

Бенджамин уходит.

Дженни… Дженни… Сейчас она гуляет с детишками по улице — в черном… Дженни в черном, ей наверняка идет черный цвет, а ребятишки без конца спрашивают: почему, почему, почему… Дженни будет плакать: в последний вечер перед отъездом я был какой-то расстроенный. Почему — не знаю. Я был такой расстроенный…

Возвращается священник.

Священник. Вот мельница. Другой у нас нет. А эта старая, и зерно мелется очень медленно.

Капитан. Понятно!

Священник. Что?

Капитан. Как видно, надо начинать все сначала.

Священник. Я буду перебирать рожь…

Принимаются за работу.

Капитан. Ты только подумай, отец, мы еще ни разу не пекли собственного хлеба! Ты все нам должен показывать. Мы просто с неба свалились — я хочу сказать, мы как дети…

Священник. Научимся.

Капитан. Если бы меня увидела Дженни! Дженни — это моя жена.

Священник. У тебя есть жена?

Капитан. Жена и двое детей — настоящая семья. В последний вечер перед отъездом я был такой расстроенный, не знаю почему… Я был такой расстроенный… Да, много чего надо будет менять! После войны, конечно… У нас была солидная фирма, мы торговали шерстью. Все это я пошлю к черту. Мой дед еще сам стриг своих овец! Я уеду с Дженни опять в деревню — не на пикник, понимаешь? — не на каникулы. Деньги, дело — пускай этим занимаются другие, я им теперь никогда не позавидую. Это и есть свобода. Ты согласен? Машину, слуг, все наше общество — все к черту, и Дженни будет намного счастливей… Ты молчишь, отец?

Священник. Я слушаю тебя, капитан.

Капитан. Много чего надо будет менять. У нас был дом — понимаешь? слишком для нас большой. Мы его построили, чтобы другие нам завидовали. Нашему счастью, которое так и не пришло. А дом был такой большой, как мое честолюбие, — понимаешь? — и такой же пустой. И это все тоже к черту… Ты молчишь, отец?

Священник. Я слушаю тебя, капитан.

Капитан. Но ты молчишь.

Священник. Нам надо напечь много хлеба — придет много гостей.

Капитан. Гостей?

Священник. А ты разве не слышишь, что снова стреляют?

Капитан. Я слышу все меньше. Странно! Может, мы и это переоценили?

Священник. Что?

Капитан. Историю. Ну то, что нам слышно.

Священник. Вот правильно: надо молоть совсем медленно… вот так…

Капитан. Послушай, а кто, собственно, этот мальчик, что принес нам кружку?

Священник. Не знаю.

Капитан. У меня было такое странное чувство… Мой мальчишка — он точно так же сделал бы, ну, с этой кружкой… Мне так нравится этот жест, это выражение лица, с которым что-то дают, — всегда и везде, пока живы люди, — а люди будут живы по меньшей мере до тех пор, пока будут битвы…

Священник. Наверняка.

Капитан. Распадаются империи, пробуждаются народы, делают историю своего десятилетия, века, устраивают государства, границы, войны. Мир событий! Мы много говорили о нем — газеты, радио, исторические книги сообщали только о нем; и чем страшней и смертельней были события, тем уверенней мы считали, что это и есть настоящий мир, единственно реальный!

Священник. Он очень даже реален.

Капитан. Знаешь, отец, по-моему, надо было жить совсем по-другому, во всяком случае, нам с Дженни… Наша настоящая жизнь — вот в этом она и есть в конечном счете — во взгляде ребенка, держащего игрушку, в дуновении ветра, ласкающего деревья, в игре бесконечных вод, текущих по камням… Почему мы не жили по-другому?

Священник. Не знаю.

Капитан. У меня вдруг такое чувство, отец, что существует совсем другой мир… родина, которая нас не разделяет! У кого ее нет повсюду — у того ее нет нигде. Не то чтобы все заодно — я не это имею в виду. Нельзя быть братом другим людям, если ты отрекся от самого себя… У меня такое чувство, что существует родина, которую надо найти… родина, которая проходит через всю землю… (Вдруг разражается смехом.) Надо было жить иначе… Я говорю так, как будто я уже мертв.

Входит ефрейтор с обугленными поленьями и кладет их на пол.

Священник. Вот это хорошо! Нам нужно печь много хлеба…

Ефрейтор опять уходит.

Что же ты медлишь?

Капитан. Ты все время говоришь, что нам нужно печь много хлеба и, если мы так и будем печь, это бог знает сколько будет продолжаться — все печь и печь… А откуда, кстати, у тебя столько зерна?

Священник. Да-а, зерно…

Капитан. Откуда оно?

Священник. Наверное, за счет живых.

Капитан. Они будут голодать?

Священник. Это зерно, которое можно было бы посеять за все эти годы на полях сражений. Оно погибло на войне. Поэтому оно наше.

Капитан. Я тебя не понимаю.

Священник. Просто я себе так это представляю.

Капитан. Как ты думаешь, отец, Дженни тоже будет голодать? И детишки? Они же не виноваты! Ведь они не виноваты!

Возвращается лейтенант.

Лейтенант. Я нашел родник.

Священник. Вот это хорошо…

Лейтенант. Теперь нам нужна кружка…

Священник. Кружка у мальчика.

Лейтенант уходит.

Славные ребята…

Капитан. Как ты, собственно, сюда попал?

Священник. Это было давно.

Капитан. Когда?

Священник. В последнюю войну, перед этой. Я был солдатом…

Капитан. И ты тоже…

Священник. У меня была невеста, а я был солдатом. Господи, как молоды мы были! Она сказала, что будет ждать меня, пока я не вернусь, и я до сих пор считаю, что она была красавицей. Она махала мне красным платком, какие у нас носят крестьянские девушки. Больше я ее не видел.

Капитан. Почему?

Священник. Мы прибыли на фронт, я был ранен, потом попал в плен. Три года был в плену… А девушка все была мне верна, даже когда решила, что я погиб. Позже, когда я вернулся домой, я узнал, что она давно уже в монастыре. Не знаю, дошел ли до нее слух, что я вернулся. Мы хотели быть крестьянами, как наши родители. Я не знаю даже, жива ли еще моя невеста. Здесь я ближе к ней, чем где-либо.

Капитан. В монастыре…

Священник. Да, это всегда был очень тихий монастырь… Тогда в нем жил один-единственный монах, больной русский. Мы вместе сделали алтарь — сейчас его опять засыпало. По воскресеньям он пел крестьянам… Мы помогали им убирать урожай, носили усопших на кладбище, делали свечи… У нас были две своих козы. А потом мы похоронили и его, и крестьяне пели для него как умели… Двенадцать лет я был здесь один, пока не настал тот вечер.

Капитан. Какой вечер?

Священник. Много недель подряд мимо монастыря шли чужие танки, заходили солдаты, проверяли погреба и уходили… Однажды утром деревню подожгли, а вечером они привели двадцать одного заложника, и все случилось очень быстро: их поставили перед могилой — стариков, женщин, детей… Они пели, до тех пор, пока не был расстрелян последний.

Капитан. Ты сам это слышал, отец?

Священник. Меня заставили поклясться, что я этого не слышал.

Капитан. И ты поклялся?

Священник. Да.

Капитан. Почему?

Священник. Испугался. Он считал до десяти. Когда дошел до семи, я испугался. И поклялся. А потом они вернулись и сказали: мы больше не верим клятвам!

Капитан. И не без основания…

Священник. Так вот и меня расстреляли.

Капитан. А дальше?

Появляется Карл- самоубийца.

Карл. Это я расстрелял их. Я сделал это по приказу…

Они его не замечают.

Капитан. Дальше!

Священник. Это не скоро кончится. Даже среди мертвых многие все еще думают о мести. Наверное, это но скоро кончится — пока ничего больше не останется.

Капитан. Что ты хочешь этик сказать?

Священник. Я хочу сказать — пока ничего больше не останется от всех этих ужасов.

Капитан. Ты говоришь так, будто они виноваты в том, что с ними так расправились, и будто они должны за все расплачиваться!

Священник. То, что мы стали их жертвами, еще не значит, что мы были хорошими людьми.

Капитан. А те, кто это сделал?

Священник. Пусть каждый думает о своих собственных грехах.

Капитан. Ты хочешь сказать, что прощаешь убийц?

Священник. Я не судья, друг мой, я даже прощать не могу. Я боялся, как и многие другие. Я буду ловить рыбу как умею, буду печь им хлеб, пока они просят — пока они во мне нуждаются…

Капитан. И зачем все это?

Священник. Наверное, мы все будем здесь до тех пор, пока не узнаем жизнь, которую могли бы вести вместе друг с другом. До тех пор мы будем здесь. Это покаяние — наше проклятие и наше спасение.

Карл (подходит ближе). Это я их расстрелял. Я сделал это по приказу…

Они его не замечают.

Капитан. Я понял, отец. Но я не знаю, как мне это сказать моим ребятишкам — они же такие еще маленькие.

Священник. А что тебе им говорить?

Капитан. Бенджамин… Он хотел стать поэтом! Он сказал мне это в последний вечер, когда я в первый раз с ним заговорил. Как ты думаешь, он стал бы поэтом?

Священник. Многое могло бы стать…

Капитан. Так как же мне им это сказать: что там, где мы находимся, — это уже смерть… Они к этому не готовы — они же еще не жили.

Слышно пение.

Карл. Опять они поют!.. (Падает на колени.)

Капитан. Кто это такой?

Священник. Все дороги приводят его сюда… Это Карл, молодой человек, который ищет свою мать.

Карл (кричит). Это я их расстрелял, я, я!

Священник. Я это знаю, Карл… Здесь есть женщина, которую ты расстрелял; она говорит, что она твоя мать.

Карл. Этого не может быть!

Священник. Хочешь увидеть ее?

Карл. Мою мать?

Священник. Хочешь увидеть ее?

Карл. Как же это может быть…

Священник. Все матери едины, Карл… Все матери едины… Хочешь увидеть ее?

Карл (закрывает глаза руками). Господи!

 

Картина шестая

Мария одна.

Мария. Может, весна уже пришла… С деревьев каплет — это тает снег, потому что солнце согревает землю. Оно светит не везде; за лесами еще длинные тени, там прохладно и влажно, под ногами прелая листва прошлых октябрей. Но небо — о, между стволами повсюду небо, море синевы… А вот бабочка… Ты ничего этого не видел, маленький мой, потому я тебе и говорю: как прекрасна земля, особенно весной — повсюду журчанье, темные пашни жаждут света, люди удобряют их навозом, от лошадей идет пар. Ты ничего этого не видел… У влюбленных в волосах запуталось солнце, как расплавленное серебро. Вечер теплый-теплый, и можно слышать птичий гомон и чувствовать воздух, и тревогу набухших почек, и даль полей… Ты умер, мой мальчик, так и не увидев ни одной почки, ни одной птички, вспархивающей у нас из-под ног, не увидев даже вороны, летящей над бурой пашней… Потому я тебе и говорю: как прекрасна земля, особенно весной — повсюду журчанье, это тает снег, потому что солнце согревает землю…

Появляется Бенджамин.

Бенджамин. Вы не можете сказать мне, где мы? Я был летчиком… Я не встретил ни одного человека, не у кого даже спросить. Они нас сбили: глубокой ночью, в дождь. Да. И вот мы не знаем, где мы… Ах, да…

Мария. Почему вы вдруг замолчали?

Бенджамин. Вы правы.

Мария. В чем?

Бенджамин. Наверное, мы враги…

Мария. Мы же не знаем друг друга.

Бенджамин. Я так рад, что вы здесь! Когда я пробирался по полям чудесный день, рыжеватые пастбища, последний снег в тени, лошади, бурая пашня, глотающая солнце, голубой день, день, как из яркого стекла, радостный день, видит бог, — а мне все казалось — я бреду по Марсу; ничто меня не радует.

Мария. А разве вы не видели наших крестьян — в это время они как раз удобряют поля навозом.

Бенджамин. Это вы о старике, который ничего не слышит?

Мария. А молодые парни сейчас не на пашне.

Бенджамин. Я окликнул его, но, по-моему, он не слышит. Я кричал изо всех сил. По-моему, он и не видит: я показывал ему кольцо… Это кольцо нашего капитана. (Садится к Марии.) Я так рад, что вы меня слушаете! Меня зовут Бенджамин.

Мария. А меня Мария.

Бенджамин. Посмотрите, что я нашел.

Мария. Что это?

Бенджамин. По-моему, окаменелость.

Мария. Окаменелость?

Бенджамин. Мы учили это в школе. Это был маленький зверек; он жил, когда еще не было людей — Адама и Евы…

Мария. И это все точно известно?

Бенджамин. О да, известно очень многое.

Мария. Откуда?

Бенджамин. То, что вы держите сейчас в руках, — это дно моря, которое когда-то покрывало наши страны, — древнего-древнего моря. Там жил этот маленький зверек, плавал в нем и умер и опустился на дно, которое за тысячелетия окаменело. Пришли ледники, потом опять растаяли, по крайней мере ненадолго: надо всем этим разросся девственный лес, появились обезьяны, люди — греки и китайцы — по крайней мере, ненадолго… Видите, какая это красивая штука? Осталась только форма.

Мария. По-моему, это была улитка.

Бенджамин. Может быть.

Мария. Ты даже не видел улитки, маленький мой!

Бенджамин. У вас есть сын?

Мария. Да. Он умер.

Бенджамин. Это мы его убили?

Мария. Ты?

Бенджамин. Может быть, это мы его убили.

Мария. Они сказали: просто взрывной волной… Я хотела убежать в лес, выбежала на улицу. Он был у меня на руках, но улица вся горела. И вдруг у меня вырвало его из рук… Это все, что я еще успела увидеть.

Бенджамин. Может быть, это мы его убили.

Мария. Почему вы так смотрите на меня?

Бенджамин. Мы могли бы любить друг друга… Я еще не любил ни одной девушки.

Мария. Никогда?

Бенджамин. О, видел я их много и ужасно радовался, когда некоторые из них садились в тот же трамвай или останавливались перед той же витриной может быть, из-за меня. Нет, видел я их много! И я часто ходил гулять, вот как сейчас: я очень любил весну, — но всегда один. Так много видишь, когда бродишь один, так много слышишь…

Мария. Да-да…

Бенджамин. Родники…

Мария. Да-да…

Бенджамин. И все полно какого-то ожидания… Я часто садился — вот как сейчас — и курил трубку, как взрослый, и о чем только не думал… А еще когда лежишь на спине, положив руки за голову, и в небе плывут облака… Я иногда уходил далеко-далеко, наугад, по полям, куда глаза глядят… А весной бредешь по лесу, между стволами сплошное небо, синева, ветер, — с вами такое бывает?

Мария. Что?

Бенджамин. И все полно какого-то ожидания… особенно весной…

Мария. Да, это мне знакомо.

Бенджамин. Я еще ни разу не сидел с девушкой, вот как сейчас. После школы сразу началась война, я стал летчиком… (Разглядывает свою каменную находку.) По-моему, мы могли бы полюбить друг друга.

Появляются Герберт, солдат и учитель с завязанными глазами.

Герберт. Вот здесь.

Солдат. Особо опасный?

Гербeрт. Стрелять в грудь.

Солдат. Обыкновенный предатель…

Герберт. Огонь по команде.

Солдат уходит.

Герберт. И запомните одно…

Учитель. Что меня сейчас расстреляют. Я знаю.

Герберт. Запомните одно: если вы закричите, никто вас не услышит.

Учитель. Я не закричу.

Герберт. Если вы сохраните поразительную выдержку, все равно никто мне не помешает, потому что никто ничего не увидит.

Учитель. Стреляйте!

Герберт. Стрелять будут только по моему приказу.

Учитель. Чего вы еще хотите? Я все подписал с завязанными глазами. Чего вы еще хотите?

Герберт. Чтобы вы узнали, что вы подписывали с завязанными глазами, только и всего.

Учитель. Я не хочу этого знать.

Герберт. Хотите вы или не хотите.

Учитель. Стреляйте!

Герберт. Господин учитель!

Учитель (поворачивает голову). Кто со мной говорит?

Герберт. Поймите одно: вы стоите здесь не на знаменитой картине, которую показывают ученикам, и за вами не золотой фон, а яма — без надежды, что кто-нибудь вас увидит.

Учитель. Кто со мной говорит?

Герберт. Поймите одно: ваша смерть… никто о ней не узнает, никто не изобразит ее на холсте, никто не будет восхищаться ею в галерее. Вы умираете не по законам прекрасного — передний план, центр, фон, освещение…

Учитель. Зачем все это?

Герберт. Зачем?

Учитель. Да, в эту минуту — зачем?

Герберт. Поймите одно: в ту же самую минуту, когда вас расстреляют, крестьяне будут разбрасывать навоз на полях, птицы будут петь, солдаты будут есть из своих котелков и сквернословить, государственные деятели будут выступать по радио, я закурю сигарету, а другой будет сидеть на солнце и ловить рыбу, девушки будут танцевать, или вязать, или мыть посуду, бабочки будут порхать над лугами, поезд будет продолжать свой путь без малейшего толчка, а кто-то будет сидеть на концерте и бурно аплодировать. Ваша смерть, господин учитель, — это уже решенная мелочь: ее вообще не заметят на холсте жизни…

Учитель. Откуда вы меня знаете?

Герберт. По школе, господин учитель.

Учитель. Кто вы такой?

Герберт. Вы могли бы узнать меня. У вас было достаточно времени. Но я знаю, человек-то для вас как раз ничего не значит. У вас это называется гуманизмом…

Учитель. Ради бога, кто вы?

Герберт. Ваш ученик. (Подходит к нему.) Я сниму у вас повязку с глаз, чтобы вы смогли убедиться, кто я такой. (Срывает повязку.)

Учитель. Герберт?!

Герберт. Не сомневайтесь ни секунды в том, что вас расстреляют.

Учитель. Герберт, это ты?

Герберт. Я покажу вам то, чего вы нам никогда не показывали: реальность, пустоту, ничто…

Учитель. Я тебя не понимаю.

Герберт. Потому вы здесь и стоите.

Учитель. Почему?

Герберт. Ваша казнь будет абсолютной. Мы расстреляем не только вас, но и ваши слова, ваши мысли — все, что вы называете величием духа, — ваши мечтания, ваши цели, ваши взгляды, которые, как вы видите, оказались ложью… (Поворачивается к солдатам.) Зарядить ружья! (Снова учителю.) Если бы все, чему вы нас учили, — весь этот гуманизм и так далее, — если бы все это было правдой, разве могло бы случиться, чтобы ваш лучший ученик стоял вот так перед вами и велел расстрелять вас, своего учителя, как пойманного зверя?

Учитель. Возможно, я и сам не знал, насколько было верно все то, чему я учил людей всю жизнь; сам не до конца верил в то, что говорил…

Герберт. Это, конечно, возможно.

Учитель. О, я понял смысл этого совпадения… Потому что, в сущности, не случайно, что именно ты, Герберт, именно ты совершаешь это преступление.

Герберт. Да, не случайно.

Учитель. Я часто говорил о судьбе, в первый раз я в нее верю!

Герберт. Но это и не совпадение.

Учитель. А что же?

Герберт. Я сам вызвался сделать это.

Учитель. Ты?

Герберт. Я.

Учитель. Почему?

Герберт. Почему… Помните то утро, когда мы пришли к вам в учительскую… Речь шла о свободе духа, которой вы нас учили… Мы принесли вам учебник и сказали: вот этих и вот этих типов мы учить не будем… Да, мы вам угрожали. Мы у вас на глазах вырвали страницы, которые считали лживыми. А что сделали вы?

Учитeль. Я же не мог защищаться.

Герберт. Что вы сделали?

Учитель. У меня была семья. Тогда еще была…

Герберт. Вы объясняете это семьей, а мы — трусостью — то, что нам тогда открылось. Вы восхищались мужеством в стихах наших поэтов, о да, и это я тогда заварил все это глупое дело — я хотел показать своим товарищам, что такое на самом деле величие духа, которого у них не было и которое они потому называли трепотней, идиоты. И куда же оно делось, это величие? Дух сдался! Мы стучались в дверь, а за ней была пустота. Какое разочарование! Товарищи-идиоты были правы. Все это была трепотня — все, чему нас учили.

Учитель. И потому мы здесь стоим?

Герберт. Единственное, во что я в эту минуту верю и буду верить после того, как вы уже будете лежать на этой земле…

Учитель. Во что же?

Герберт. Преступник — так ведь вы меня назвали, — он ближе к величию духа, он силой вызывает его, он ближе к нему, чем школьный учитель, который разглагольствует о духе и лжет при этом… Это все, что я хотел сказать.

Учитель. Это все…

Герберт. Я буду убивать до тех пор, пока этот ваш дух, если он существует, не выйдет оттуда, где он прячется, и не остановит меня. Нас будут проклинать, о да, весь мир будет проклинать нас еще целые века. Но это мы, мы одни заставили дух выйти на свет божий — разве что мир рухнет вместе с нами, если окажется, что его не существует, этого непобедимого величия духа. (Поворачивается.) Приготовиться! (Уходит.)

Учитель. Это все. Герберт был моим лучшим учеником.

Голос Герберта (вдали). Одним залпом — огонь!

Тишина.

Учитель. Выстрелили…

Голос Герберта (вдали). За мной — марш!

Учитель. И теперь они меня уже не слышат… (Стоит, как и прежде.)

Бенджамин. По-моему, он нас видит. Я спрошу его, не хочет ли он пойти с нами.

Учитель. Вы не скажете мне, где мы?

Бенджамин. Пошли с нами. Это монастырь, ну что-то вроде разгромленного монастыря, мы почем там хлеб, все вместе.

Учитель. Кто?

Мария. Ты же так часто говорил, что они просто дьяволы и что ты хотел бы хоть раз посмотреть на них — глаза в глаза…

 

Картина последняя

На освещенном просцениуме появляются оставшиеся в живых: Эдуард в чине офицера, Томас с венком в руках, Дженни в черной вуали и ее двое детей, старший из которых мальчик.

Дженни. Вот здесь они похоронены?..

Эдуард. Они погибли не напрасно.

Дженни. В последний вечер перед отъездом он был такой расстроенный. Не знаю почему. Такой был расстроенный…

Эдуард. Не думайте сейчас об этом, дорогая Дженни!

Дженни. Если бы он знал, что наш дом лежит в руинах! Наш прекрасный большой дом… Люди всегда перед ним останавливались и говорили, что это лучший дом в городе. Он так этим гордился.

Эдуард. Мы снова его отстроим, Дженни.

Дженни. Такой же, какой был?

Эдуард. Точно такой же. (Томасу, который несет венок.) Ты качаешь головой?

Томас. Жалко его. Был бы он теперь с нами, наш капитан, такой, каким он был в последний день, теперь, когда наступает мир. Он бы стал строить другое. Жалко его.

Эдуард. Дай мне венок…

Томас. Говорят, и заложники похоронены здесь же. Двадцать один человек из деревни. Говорят, они пели, когда их расстреливали…

Дженни. Пели?

Томас. Знаете, что люди говорят? Говорят, опять они поют! Каждый раз, когда они слышат выстрелы или когда вообще совершается какая-нибудь несправедливость, они опять поют!

Слышно пение заложников.

Двадцать один человек…

За оставшимися в живых, слушающими пение, возникает стол, за которым сидят в ряд погибшие: двадцать один заложник, у каждого в руке хлеб, губы сомкнуты. За ними — священник, который их угощает, погибшие летчики, Мария, учитель и Карл, который все еще стоит на коленях перед заложниками, закрыв лицо руками. Но живые не видят того, что происходит за их спинами.

Эдуард. Друзья! Если бы вы могли слышать: война кончилась, мы победили…

Капитан. Это Дженни, моя жена. Дженни с детишками. Вот так они идут по улице. Дженни в черном…

Сын капитана. Мама, почему ты плачешь?

Дженни. Здесь твой отец, маленький. Здесь твой отец!

Сын. Я его не вижу.

Дженни. Мы никогда уже его не увидим… (Беззвучно плачет.)

Капитан (приближается к ней сзади). Дженни, одно только слово, прежде чем ты уйдешь.

Дженни. Господи, о господи!

Капитан. Нам нужно было жить иначе, Дженни. Мы бы смогли.

Дженни. Где цветы, маленький, где цветы?

Сын. Мама, они совсем мокрые…

Капитан. Наш дом, Дженни, — не отстраивай его. Никогда!

Дженни. Такие чудесные цветы…

Капитан. Ты слышишь меня, Дженни?

Дженни. Положи их теперь сюда…

Сын. Куда, мамочка?

Капитан. Наш дом, Дженни, — не отстраивай его. Никогда! Мы не были в нем счастливы, нет. Дженни! Мы могли бы быть счастливы…

Мальчик кладет цветы на землю.

Дженни. Как бы он обрадовался, твой отец, если бы мог увидеть твои чудесные цветы! Если бы он мог увидеть, какой ты хороший…

Сын. Это ты их мне дала, мама.

Дженни. Ты должен быть мужчиной, как он.

Капитан. Дженни!

Дженни. Он всегда тобой так гордился…

Капитан. Ты меня не слышишь, Дженни?

Дженни. Все благородное, все почетное, к чему твой отец всю жизнь стремился…

Капитан. Это была ошибка, Дженни, самая большая ошибка!

Дженни. Ты, его сын, — ты это продолжишь.

Капитан. Дженни…

Сын. Мама, ты опять плачешь?

Дженни закрывает лицо руками и отворачивается.

Капитан. Она не слышит меня, отец. Скажи им ты! Пусть он стрижет овец, ему не надо быть моим наследником. Скажи им: стать лучше других никому не возбраняется, но жить лучше других не должен никто, пока он сам не станет лучше других.

Священник. Они не могут нас услышать.

Капитан. Так кричи им!

Свящeнник. Они это услышат когда-нибудь — когда умрут.

Эдуард кладет венок.

Радист. Теперь они кладут венок! Чтобы легче стало на душе, когда уйдут. И лента с надписью: чтобы господь бог мог прочесть.

Эдуард. Друзья, настал ваш час — час безмолвного суда! За это все наступит, должна наступить кара! Ты был прав! Нельзя жить в мире с дьяволом… Тогда я еще не потерял отца, брата. Ты был прав!

Радист. Эдуард…

Эдуард. Друзья!..

Радист. Он думает, что теперь мы поняли друг друга.

Эдуард. Что бы мы ни делали в будущем — мы будем это делать, помня о вас! Карающий меч — в ваших руках! Настал ваш час — час безмолвного суда, и суд этот будет услышан! (Кладет на венок офицерский кортик.)

Радист. Мы никого не обвиняем, Эдуард, поверь нам. Мы ищем жизнь, которую мы могли бы вести все вместе. Вот и все. Разве мы нашли ее, пока жили?

Эдуард. С этими мыслями, друзья, мы оставляем могилы, но не память о вас — вы погибли не напрасно.

Капитан. Напрасно!

Эдуард. Мы клянемся в этом.

Капитан. Мы погибли напрасно.

Эдуард отходит от венка с явным облегчением и снова надевает фуражку.

Радист. Отец, они делают из нашей смерти то, что им нравится, что им нужно. Они берут слова из нашей жизни, делают из них завет, как они это называют, и не дают нам стать мудрее их.

Эдуард (предлагает Дженни руку; совершенно другим тоном). Ну что, пошли?

Дженни. Ах, да…

Эдуард. Пока не стемнело.

Дженни. Мое единственное утешение — что мы все отстроим снова, все как было…

Эдуард. Точно так, как было.

Томас. Да, к сожалению…

Эдуард. Пошли. Надо немного перекусить. У нас еще есть время.

Уходят; цветы остаются на земле.

Капитан. Все было напрасно.

Священник. Не печалься, капитан. Мы напечем много хлеба. Все напрасно: и смерть, и жизнь, и звезды на небе — они тоже светят напрасно. А что же им делать иначе?

Бенджамин. А любовь?

Священник. Любовь прекрасна…

Бенджамин. Скажи, отец, а любим мы тоже напрасно?

Священник. Любовь прекрасна, Бенджамин, прежде всего любовь. Она одна знает, что все напрасно, и она одна не отчаивается. (Передает кружку соседу.)

Пение становится громче.

 

 ― ДОН ЖУАН, ИЛИ ЛЮБОВЬ К ГЕОМЕТРИИ ―

Комедия в пяти действиях

 

Действующие лица

ДОН ЖУАН.

ТЕНОРИО его отец.

МИРАНДА.

ДОН ГОНСАЛО командор Севильи.

ДОННА ЭЛЬВИРА его жена.

ДОННА АННА их дочь.

ОТЕЦ ДИЕГО.

ДОН РОДЕРИГО друг Дон Жуана.

ДОННА ИНЕС.

СЕЛЕСТИНА сводница.

ДОН БАЛЬТАСАР ЛОПЕС супруг.

ЛЕПОРЕЛЛО.

ВДОВЫ СЕВИЛЬИ.

ТРОЕ БЬЮЩИХСЯ НА ШПАГАХ КУЗЕНОВ.

МАСКИ, ЖЕНЩИНЫ, ДЕВУШКИ, МАЛЬЧИКИ, ТРУБАЧИ, МУЗЫКАНТЫ, СТРАЖНИКИ, СЛУГА.

Место действия — театрализованная Севилья.

Время действия — эпоха красивых костюмов.

 

АКТ ПЕРВЫЙ

Перед замком.

Ночь. Музыка. Молодой человек крадется вверх по лестнице, чтобы с террасы наблюдать за происходящим в замке. Крик павлина. Кто-то входит на террасу, и молодой человек прячется за колонну.

Донна Эльвира. Дон Жуан! Дон Жуан!

Донна Инес. Здесь никого нет.

Донна Эльвира. Его конь в конюшне.

Донна Инес. Не может быть, донна Эльвира. Что человеку делать в такой темноте? Я и так озябла, а от этих павлиньих криков и вовсе мороз по коже проходит.

Донна Эльвира. Дон Жуан! Дон Жуан!

Донна Инес. Пальмы на ветру… Звенят, как шпаги о каменные ступени. Мне это знакомо, донна Эльвира, — я это каждую ночь слышу, как только подхожу к окну: шелест пальм и ничего больше.

Донна Эльвира. Он здесь, я знаю. Его конь в конюшне.

Они исчезают. Молодой человек выходит из-за колонны, чтобы взглянуть в окно. Но тут же вновь прячется: с противоположной стороны входят старик и толстый священник.

Тeнорио. Вы говорите: терпеть. Легко сказать, отец Диего. А если этот олух вообще не явится? Ведь полночь уже. Терпеть! Вы уж не защищайте моего сына. Он просто бессердечный, весь в мать. Холодный как камень. Чтобы человек в двадцать лет говорил, что женщины его не интересуют… Непостижимо! Но самое ужасное, отец Диего, — он не врет. Говорит что думает. Его возлюбленная — геометрия. Это он мне прямо в глаза заявил. Сколько я из-за него пережил! Вы же сами говорите, что его имя не упоминают ни в одной исповеди. И это называется мой сын, единственный сын, продолжатель рода, так сказать. В двадцать лет не знать женщин… Что вы на это скажете, отец Диего?

Отец Диего. Потерпите.

Тeнорио. Вы ведь знаете Селестину…

Отец Диего. Тсс…

Тeнорио. Самая знаменитая сводня Испании. В числе ее клиентов даже епископы, только сына моего среди них нет. А сколько ей денег от меня перепало! Он ведь изредка посещает публичный дом. Но знаете, чем он там занимается? Играет в шахматы! Собственными глазами видел. В шахматы!

Отец Диего. Тише, Тенорио!

Тeнорио. Женщины его не интересуют!

Отец Диего. Сюда идут.

Тенорио. Ей-богу, он меня на тот свет спровадит. Уверяю вас, отец Диего, я умру от разрыва сердца.

Входит дон Гонсало, командор.

Отец Диего. Он здесь?

Дон Гонсало. Но еще нет двенадцати.

Тенорио. Дон Гонсало, командор Севильи, пожалуйста, не думайте плохо о моем сыне. Ведь Дон Жуан — мой единственный сын. Он будет заботливым зятем, вот только бы он здесь появился. Я просто не верю, чтобы он мог забыть о дне свадьбы. Просто не верю.

Дон Гонсало. У юноши позади долгий путь и трудные дни. Я не думаю плохо о вашем сыне. Он великолепно сражался.

Тенорио. Правда?

Дон Гонсало. Я не льщу вам как отцу. Я просто сообщаю о том, чего никогда ее забудет история нашего отечества. Он — герой Кордовы.

Тeнорио. Вот уж никогда бы не поверил!

Дон Гонсало. Откровенно говоря, я тоже. Мои шпионы очень плохо о нем отзывались. Утверждали, что он над всеми издевается, в том числе надо мной.

Тeнорио. Какой ужас!

Дон Гонсало. Я однажды вызвал его в мой шатер. «Зачем, — спросил я его с глазу на глаз, — мы ведем этот крестовый поход?» Он улыбнулся — и только. Тогда я спросил его: «За что мы ненавидим неверных?»

Тeнорио. И что же он вам ответил?

Дон Гонсало. Что не питает к ним ненависти.

Тeнорио. Какой ужас!

Дон Гонсало. Напротив, сказал он, у них есть чему поучиться. В другой раз я увидел его под пробковым деревом. Он лежа читал книгу. Арабскую.

Тенорио. Я знаю, это была геометрия, черт бы ее побрал.

Дон Гонсало. Я спросил его, зачем он ее читает.

Тенорио. О господи! Что же он ответил?

Дон Гонсало. Улыбнулся — и только.

Тенорио. Какой ужас!

Дон Гонсало. Не буду отрицать, отец Тенорио, его улыбки выводили меня из себя. И уж вовсе непостижимо, как ему удалось выполнить мой приказ, когда я послал его в Кордову измерить длину вражеской крепости. Я не думал, что он отважится. Мне просто хотелось, чтобы у него пропала охота улыбаться и чтобы он, наконец, воспринял меня всерьез. На следующее утро я глазам своим не поверил: он целым и невредимым вошел в мой шатер с бумагой в руке. В ней черным по белому было сказано: длина крепости — девятьсот сорок два фута.

Тенорио. Как он это сделал?

Дон Гонсало. «Дон Жуан Тенорио, — сказал я и обнял его на глазах у всех офицеров, не способных на подобный подвиг. — Прежде я недостаточно ценил тебя, но с этой минуты объявляю тебя своим сыном, женихом моей Анны, кавалером испанского Креста и героем Кордовы».

Музыка.

Тeнорио. Как же все-таки ему это удалось?

Дон Гонсало. Я тоже его спросил.

Тенорио. Что же он ответил?

Дон Гонсало. Улыбнулся — и только.

Донна Эльвира (входя с масками в руке). Маскарад начался. (Делает под музыку несколько па.) Там уже танцуют. Я женщина.

И пруд под луной в эту ночь. Ты мужчина И луна отразилась в пруду. Покуда темно, Мы слиты в одно Любовью слепых И я — не невеста, и ты — не жених.

Отец Диего. Мы ждем жениха.

Донна Эльвира. Жених здесь!

Тeнорио. Мой сын?

Донна Эльвира. Его конь в конюшне. Я видела его издалека, но ваш сын, отец Тенорио, — самый изящный всадник из всех, кто когда-либо соскакивал с коня. Гоп! — и он уже на земле. Как птица спорхнул!

Дон Гонсало. Где донна Анна?

Донна Эльвира. Я — мать невесты, а чувствую себя невестой больше, чем дочь. Только мы одни еще без масок. Надеюсь, он не примет меня за невесту. И тебе, мой супруг, надо надеть маску. Обряд есть обряд. И прошу вас — не будем называть друг друга по имени, иначе что толку от маскарада.

Входит парочка в масках.

Она. Конечно же, это ты. Клянусь жизнью, что это ты. Дай взглянуть на твои руки.

Он. Ты ошибаешься.

Она. Ни у кого нет таких рук, как у тебя.

Он. Нас услышат.

Дон Гонсало и Тенорио надевают маски.

Дон Гонсало. Пойдем.

Дон Гонсало и Тенорио уходят.

Донна Эльвира. На два слова, отец Диего!

Парочка в масках целуется.

Отец Диего. Кто эти бесстыдники? Ее голос мне знаком. Уверен, что это Миранда!

Донна Эльвира. Вам следовало бы поговорить с ней.

Отец Диего. С Мирандой? Шлюхой? В этом замке?

Донна Эльвира. С донной Анной.

Парочка целуется.

Бедное дитя! Она просто помешалась от счастья. Вся дрожит и прячется от страха, как только узнала, что он вернулся.

Отец Диего. Самый изящный всадник из всех, кто когда-либо соскакивал с коня. Гоп! — и он уже на земле. Как птица спорхнул!

Донна Эльвира. Диего!

Отец Диего. Что еще?

Донна Эльвира. Почему так мрачно?

Отец Диего. Если бы испанская церковь не свихнулась на идее всеобщего благоденствия, поглотившей десятую часть всех подаяний, наш брат тоже научился бы соскакивать с коня. Вместо этого нам приходится сползать с осла.

Донна Эльвира. Диего!

Отец Диего. Ну что?

Донна Эльвира. Я никогда не клялась блюсти мою неверность. Отец Диего, останемся друзьями. Ты, видимо, забыл, что я замужем, мой милый. И если, не дай бог, я когда-нибудь влюблюсь в юношу, то единственным обманутым будет мой муж, а не ты.

Отец Диего. Эльвира!

Донна Эльвира. Запомни это, мой друг, раз и навсегда.

Отец Диего. Тсс!..

Донна Эльвира. Пойдем к донне Анне.

Донна Эльвира и отец Диего уходят. На сцене остается парочка в масках и молодой человек, спрятавшийся за колонной.

Она. Ошибаюсь! Не стыдно тебе так говорить? Ведь тогда все, что происходит между мужчиной и женщиной, — сплошная ошибка. Думаешь, я не узнала твоего поцелуя? Я же тебя нашла! Почему ты не признаешься? Думаешь, твоя маска меня обманет? Придется снять свою, чтобы ты меня узнал. Но меня выбросят на улицу, если увидят… (Снимает маску.)

Он. Миранда?

Миранда. Да. Для них — шлюха.

Он. Как ты решилась?

Миранда. Я люблю тебя. Вот и решилась и отыскала тебя среди сотни других. Я люблю тебя. Чего же ты испугался? Ну да, они обнимали меня. Только их объятия дырявые, как решето — ничего не держат. Один ты меня удержал. Что же ты молчишь? Помнишь, ты говорил, что не знал ни одной женщины? Я тогда рассмеялась, а ты обиделся. Но ты меня не так понял. А потом мы играли в шахматы…

Он. В шахматы?

Миранда. Тут-то меня и поразили твои руки.

Он. Я не играю в шахматы.

Миранда. Я тогда рассмеялась, потому что поняла, что ты соображаешь больше всех мужчин, вместе взятых. Мы играли в шахматы, и я видела: ты единственный мужчина, у которого хватает смелости делать то, что хочется, даже в публичном доме.

Он. Меня зовут дон Родериго.

Миранда. Как бы не так!

Он. Что тут смешного?

Миранда. Дон Родериго! Ты издеваешься надо мной, потому что знаешь, что он меня тоже обнимал. Дон Родериго… Я его знаю, как и всех остальных. Они ничем не отличаются друг от друга, только именем. Я часто удивляюсь, как они сами себя узнают. Все на одно лицо. Даже когда молчат или обнимают женщин. Боже, как они все скучны, твой дон Родериго, например. Тебе не понять, насколько ты не похож на них. Поэтому я тебе это и говорю.

Он. А если я все же дон Родериго? Хочешь, я поклянусь тебе в том всеми святыми?

Миранда. Тогда я посмеюсь над доном Родериго и его святыми. Я не отпущу твоих рук. Я их узнала. Позволь мне поцеловать их. Эти руки вознесут меня к себе самой, потому что они могут принадлежать только одному человеку на свете — Дон Жуану.

Он. Дон Жуану?

Миранда целует его руки.

Вот он где, взгляни! (Показывает на молодого человека, только что вышедшего из-за колонны, за которой он прятался.)

Миранда, узнав его, кричит не своим голосом. В тот же миг на сцену под звуки полонеза входят маски. Подхватив Миранду, они исчезают.

(Снимает маску.) Жуан, откуда ты взялся?

Дон Жуан. Послушай меня.

Дон Родериго. Что ты шатаешься по парку? Тебя все ждут, друг мой, все спрашивают, где жених. Почему ты не идешь к ним?

Дон Жуан. Родериго, у меня к тебе просьба. Выполни ее — не в службу, а в дружбу. Для тебя это пустяк, а для меня — вопрос жизни. Я вдруг понял: здесь сегодня ночью решится моя судьба. Я уже целый час это знаю, но ничего не могу поделать. Не могу, понимаешь? Все зависит от какой-то дурацкой лошади. Судьба целой жизни, просто ужасно. Помоги мне, Родериго!

Дон Родериго. Ни слова не понял.

Дон Жуан. Приведи мне коня из конюшни.

Дон Родериго. Зачем?

Дон Жуан. Мне надо уехать.

Дон Родериго. Уехать?

Дон Жуан. Пока я еще свободен…

Смех в замке.

(Отводит друга за плечо в неосвещенную часть авансцены.)

Мне страшно, Родериго…

Дон Родериго. Тебе, герою Кордовы?

Дон Жуан. Оставь эти глупости.

Дон Родериго. Вся Севилья только и говорит о твоем мужестве.

Дон Жуан. Я знаю, они всерьез поверили, что я подкрался к Кордове, чтобы обмерить крепость, и что рисковал жизнью ради их крестового похода.

Дон Родериго. Разве ты не делал этого?

Дон Жуан. За кого ты меня принимаешь?

Дон Родериго. Не понимаю…

Дон Жуан. Геометрия для начинающих, Родериго. Но даже если я это начерчу на песке, они все равно ничего не поймут, эти господа. Вот они и болтают о чудесах и о Провидении, когда наши пушки наконец попадают в цель, и злятся, когда я смеюсь. (В страхе оглядывается по сторонам.) Родериго…

Дон Родериго. Чего ты боишься?

Дон Жуан. Я не в силах ее видеть.

Дон Родериго. Кого?

Дон Жуан. Я понятия не имею, как она выглядит.

Дон Родериго. Донна Анна?

Дон Жуан. Понятия не имею… Я проскакал весь день. Я тосковал по ней. Я ехал все медленней. Мог бы уже давно быть здесь. А когда увидел стены Севильи, спрятался за колодцем и сидел там, пока не стемнело. Родериго, давай поговорим начистоту.

Дон Родериго. Конечно.

Дон Жуан. Как ты узнаешь, кого ты любишь?

Дон Родериго. Дорогой Жуан…

Дон Жуан. Отвечай!

Дон Родериго. Не понимаю тебя…

Дон Жуан. Я сам себя не понимаю, Родериго. Там, отражаясь в темной воде колодца… ты прав, Родериго, все это очень странно… я думал, что люблю…

Крик павлина.

Что это?

Крик павлина.

Я люблю. Но только кого?

Дон Родериго. Донну Анну, свою невесту.

Дон Жуан. Понимаешь, не могу вспомнить, как она выглядит.

Пробегают веселящиеся маски.

Она была среди них?

Дон Родериго. Невеста не носит маску. Ты просто помешался от счастья, Жуан. Вот и все. Войдем внутрь. Уже за полночь.

Дон Жуан. Я не могу.

Дон Родериго. Куда тебя потянуло?

Дон Жуан. Вон отсюда.

Дон Родериго. К своей геометрии?

Дон Жуан. Туда, где я знаю, чего хочу. Да… Здесь я пропал. Когда я ночью подъезжал к замку, я увидел в окне молодую женщину. Я понял, что мог бы полюбить ее — первую встречную. Любую, понимаешь? Не меньше, чем Анну.

Дон Родериго. Может, это и была она?

Дон Жуан. Может быть. Что ж, по-твоему, я, как слепой, должен был поклясться ей в вечной любви? А потом придет другая и скажет, что то была она?

Дон Родериго. Тише!

Дон Жуан. Не выдавай меня, Родериго. Ты меня не видел.

Дон Родериго. Куда?

Дон Жуан перепрыгивает через балюстраду и исчезает в темном парке. Дон Родериго надевает маску. Входят отец Диего и донна Анна, оба без масок.

Отец Диего. Здесь, дитя мое, мы одни.

Донна Анна. Нет.

Отец Диего. То есть, как — нет?

Донна Анна. Мужчина!

Дон Родериго.

Я мужчина И луна отразилась в пруду. Ты женщина И пруд под луной в эту ночь. Покуда темно, Мы слиты в одно Любовью слепых И ты — не невеста, и я — не жених.

(Кланяется.) Благослови, господь, донну Анну, невесту!

(Уходит.)

Донна Анна. Может быть, это был он?

Отец Диего. Жених не надевает маску.

Донна Анна. Мне так страшно.

Отец Диего. Дитя!

Крик павлина.

Это павлин, дитя мое, не бойся. Бедный павлин, он ищет не тебя. В течение семи недель он хриплым голосом добивается благосклонности своей донны Павы. Ради нее он распускает свой пестрый хвост. Но, по-видимому, ей так же страшно, как и тебе, и я не знаю, где она прячется. Что ты дрожишь?

Донна Анна. Я люблю его… Конечно…

Отец Диего. И все же прячешься от него? От самого изящного всадника из всех, кто когда-либо соскакивал с коня. Гоп! — и он уже на земле. Как птица спорхнул! Спроси у мамы. Твоя мать клянется, что такой стройной фигуры не бывало в природе; и хотя я не очень доверяю памяти твоей матери и как духовное лицо считаю своим долгом напомнить, что хорошая фигура — далеко не все, о нет! — и что существуют другие ценности, о которых женщина часто забывает, например душевные качества, — они весят больше, чем тройной подбородок… О чем бишь я говорил? Так вот, несомненно он очень строен и горд как павлин, этот юноша, который каждый миг может здесь появиться…

Донна Анна пытается бежать.

(Удерживает ее и сажает на скамейку.) Куда ты?

Донна Анна. Я упаду в обморок.

Отец Диего. Он будет держать тебя в объятиях, пока ты не очнешься, и все будет хорошо, дитя мое.

Донна Анна. Где он?

Отец Диего. В замке, я думаю. Ищет невесту, как водится по обычаю. У язычников это называлось «буйной ночью». Обряд распутства, как сказано в летописи. Сходились наугад, как попало и с кем попало, и никто не знал, у кого он в объятиях. Потому что все были в одинаковых масках и, как полагает летописец, все были голыми — совершенно голыми — самцы и самки. Так было принято у язычников…

Донна Анна. Кто-то идет!

Отец Диего. Где?

Донна Анна. Мне почудилось…

Отец Диего. Пальмы на ветру…

Донна Анна. Простите, я вас перебила.

Отец Диего. Так было принято у язычников. Сходились как попало. Но это было давно. Христиане назвали этот обряд «ночью познания», и он разом приобрел религиозный смысл. Жених и невеста стали единственными, кому разрешено было обниматься при условии, что они узнают друг друга в толпе масок. Но такова уж сила истинной любви. Красивый, возвышенный смысл в этом обряде, не правда ли?

Донна Анна. Да.

Отец Диего. Только, к сожалению, говорит летописец, этот обряд не оправдал себя. Слишком много происходило ошибок. Ты не слушаешь?

Донна Анна. Кто-то идет.

Из замка выходит донна Эльвира.

Донна Эльвира. Отец Диего!

Отец Диего. Что случилось?

Донна Эльвира. Идите сюда! Скорее!

Отец Диего следует на зов и уходит с донной Эльвирой. Донна Анна остается одна в темноте. Хрипло кричит павлин. Вдруг, охваченная ужасом, донна Анна перепрыгивает через ту же балюстраду, черев которую незадолго перед тем перепрыгнул Дон Жуан. Она исчезает в темном парке, чтобы не встретиться с Дон Жуаном. Донна Эльвира возвращается.

Донна Эльвира. Анна! Где же она? Анна!

Возвращается отец Диего.

Отец Диего. Конечно, она шлюха. Ее зовут Миранда. Ее все знают. Ей нечего делать в этом замке. Ее место на улице, (Смотрит на пустую скамейку.) Где донна Анна?

Донна Эльвира. Анна! Анна!

Отец Диего. Наверное, в замке.

Донна Эльвира и отец Диего уходят в замок. Тишина. Крик павлина.

Интермедия

На просцениуме появляются Селестина и Миранда.

Селестина. Не реви, тебе говорят. И не болтай ерунды. Не хочешь себя вести, как подобает шлюхе, — вот твой узел и убирайся вон.

Миранда. Селестина!

Селестина. Так всю душу выплачешь!

Миранда. Куда ж мне деваться, Селестина?

Селестина. Влюблена, видите ли. И еще смеет показываться мне на глаза. Влюблена в одного-единственного. Вот твое барахло, и пошла вон. Каждый день предупреждаю — не впутывайте в это дело любовь! Кто-кто, а я-то уж побывала в этом болоте. Иначе, думаешь, могла бы управлять таким заведением? Я знаю цену слезам, когда в дело встревает душа! Один раз испытала и хватит. Дала обет. Разве я вам не мать родная? Такая красивая продажная тварь, как ты, и вдруг — на тебе: скулит, будто собака, и болтает, как благородная: «Его руки! Его нос! Его лоб!» А что у него еще есть, у твоего единственного? Выкладывай-ка! Пальцы на ногах? Ляжки? Уж не скрывай от нас, золотце! Ну, говори — что у него есть такого, чего нет у других? Я давно уже все поняла. По твоим заплаканным глазам. «Душевные переживания»!

Миранда. О Селестина, он не такой, как все!

Селестина. Пошла вон!

Миранда. О Селестина!

Селестина. Вон, тебе говорят! В последний раз! Слышишь? Я в моем доме такого не потерплю! «Влюбилась!» «Не такой, как все!» Только этого мне не хватало! И смеет это мне в лицо говорить, мне — главной своднице Испании! Значит, говоришь, он необыкновенный и ты его любишь?

Миранда. Люблю, господи, помилуй.

Селестина от гнева не в силах вымолвить ни слова.

Да, люблю.

Селестина. Так-то ты меня благодаришь за мое воспитание?!

Миранда. О Селестина…

Селестина. «О Селестина! О Селестина!» Решила поиздеваться надо мной среди ночи? Думаешь, можешь меня обмануть, как мужика? Ты так думаешь? «Господи, помилуй!» Да, верно, тебе это не помешает. Но я тебя миловать не собираюсь, клянусь честью! Я-то себе цену знаю! Думаешь, для чего к нам приходят все эти господа? Чтоб ты в них влюблялась? Чтоб ты их различала? Каждый день вам твержу: девиц всюду полно, любого возраста и на все готовых — замужних, незамужних… Сколько душе угодно. Так зачем же они ходят к нам? Я тебе скажу, золотце: у нас мужчина отдыхает от выдуманных чувств. Поняла? За это они и платят чистоганом. Что сказал дон Октавио, наш мудрый судья, когда они собрались нас закрывать? «Не трогайте нашу славную хозяюшку, — вот что он сказал, и при всех. — Пока у нас существует беллетристика, которая насаждает выдуманные чувства, нам без нее не обойтись». Так и сказал: «Не обойтись». А что это значит? Это значит, что я под защитой государства. А думаешь, стало бы меня защищать государство, если б я допускала у себя неприличие? Я душевностью не торгую. Понятно? Я не продаю девиц, которые про себя мечтают о другом. Душевности у них и дома хватает. А теперь бери свой узел и убирайся.

Миранда. Как же мне быть?

Селестина. Выходи замуж.

Миранда. Селестина…

Селестина. Ты это вполне заслужила. Выходи замуж. А могла бы стать первоклассной шлюхой, лучшей шлюхой нашего времени, избалованной невиданным спросом. Не захотела? Полюбить понадобилось? Пожалуйста! Твое дело. Дамой захотелось быть? Подожди, еще вспомнишь обо мне, золотце, да поздно будет. Шлюха душой не торгует.

Миранда рыдает.

Я тебе сказала что думаю. И не вой у меня на пороге. Наш дом для веселья создан… (Уходит.)

Миранда. Я люблю…

 

АКТ ВТОРОЙ

Зал в замке.

Донна Анна сидит в подвенечном платье. Вокруг нее хлопочут женщины. Донна Инес ее причесывает.

Донна Инес. Вы больше не нужны. Я сама приколю фату. Ведь я подружка. Вот зеркало еще понадобится.

Женщины уходят.

Почему волосы у тебя влажные? Трудно причесывать, такие мокрые. Даже земля в них. Где ты была? И трава…

Донна Анна упорно молчит.

Анна!

Донна Анна. Да.

Донна Инес. Проснись, милая, сейчас свадьба начнется. Слышишь, в колокола звонят? Люди уже столпились на балконах. Родериго говорит, что такой свадьбы Севилья еще не видывала.

Донна Анна. Да.

Донна Инес. Ты так отвечаешь, словно это тебя не касается.

Донна Анна. Да.

Донна Инес. Опять трава. Хотелось бы знать, где ты побывала во сне. (Причесывает донну Анну, потом берет в руки зеркало.) Анна, я его видела.

Донна Анна. Кого?

Донна Инес. В замочную скважину. Ты спрашиваешь — кого! Ходит взад-вперед, как тигр в клетке. Раз остановился, выхватил шпагу и стал ее рассматривать. Будто перед дуэлью. А сам весь в белом, Анна, весь сияет шелком.

Донна Анна. Где же фата?

Донна Инес. Я уже вижу, как вы стоите рядом, а они снимают с тебя фату — черную, как ночь. Отец Диего спрашивает: «Дон Жуан, ты узнаешь ее? Донна Анна, ты узнаешь его?»

Донна Анна. А вдруг мы не узнаем друг друга?

Донна Инес. Анна!

Донна Анна. Дай мне фату!

Донна Инес. Сначала взгляни в зеркало.

Донна Анна. Нет.

Донна Инес. Анна, ты прекрасна.

Донна Анна. Я счастлива. Скорее бы опять наступила ночь. Я женщина. Он сказал: «Взгляни на наши тени на стене, это мы с тобой — мужчина и женщина». То был не сон. «Только не стыдись, а то я тоже застыжусь». То был не сон. Мы рассмеялись, потом он обнял меня и, не спросив имени, стал целовать в губы… Целовал, целовал, чтобы я тоже не спрашивала, кто он, потом поднял меня и понес через пруд. Я слышала плеск воды, черной воды.

Донна Инес. Твой жених?

Донна Анна. Только он один мой жених Инес, и больше никто. Вот все, что я знаю. Он и больше никто. Я узнаю его ночью, когда он будет ждать меня у пруда. И ни у кого в мире нет больше прав на меня. Он мне ближе самой себя.

Донна Инес. Тише!

Донна Анна. Скорей бы ночь спустилась!

Донна Инес. Сюда идут!

Донна Анна. Дай мне фату.

Входят дон Гонсало и отец Диего.

Дон Гонсало. Час настал. Я не мастер произносить цветистые речи. Пусть же мой поцелуй передает тебе чувства отца.

Отец Диeго. Но где же фата?

Донна Инес. Сейчас.

Отец Диего. Поскорее собирайтесь, поскорее!

Донна Инес и донна Анна уходят.

Теперь мы одни. Говорите откровенно, командор. Почему бы нам — супругу и монаху — не найти общий язык?

Садятся.

Итак?

Дон Гонсало. Как я уже сказал, мы прискакали в Кордову, где меня принял Мухамед, князь неверных. Он плакал по поводу своего поражения, и придворные вокруг него тоже плакали. «Все это, о герой христиан, принадлежит вам! Берите и наслаждайтесь!» Я был просто поражен этим великолепием: там дворцы, каких и во сне не увидишь, залы с сияющими куполами, сады с чудо-фонтанами и цветы с таким ароматом… А Мухамед, весь в слезах, вручил мне ключ от своей библиотеки. Я тут же приказал ее сжечь.

Отец Диего. Гм…

Дон Гонсало. «А здесь, — сказал Мухамед, — здесь мой гарем». Девушки тоже плакали. Пахло пряностями. «Все это, — сказал он, — принадлежит вам, о герой христиан! Берите и наслаждайтесь!»

Отец Диего. Гм…

Дон Гонсало. Пахло пряностями…

Отец Диего. Это вы уже говорили.

Дон Гонсало. «Берите и наслаждайтесь», — сказал он…

Отец Диего. Сколько их было?

Дон Гонсало. Девушек?

Отец Диего. Примерно.

Дон Гонсало. Семь или девять.

Отец Диего. Гм…

Дон Гонсало. Я хотел исповедаться, прежде чем присутствовать при обряде венчания.

Отец Диего. Понимаю.

Дон Гонсало. Речь идет о моем браке.

Отец Диего. Вы меня пугаете.

Дон Гонсало. Семнадцать лет я хранил верность.

Отец Диего. Это всем известно. Ваш брак, дон Гонсало, недосягаем по своему совершенству. Единственный, которым мы можем похвастаться перед неверными. Им со своими гаремами легко смеяться над нашими семейными скандалами. Я всегда повторяю: если бы не вы, командор, — образец истинного супруга… Но продолжайте.

Дон Гонсало. «Все это, — сказал он, — принадлежит вам»…

Отец Диего. «Берите и наслаждайтесь!»

Дон Гонсало. Да.

Отец Диего. «Пахло пряностями»…

Дон Гонсало. Да.

Отец Диего. Дальше!

Дон Гонсало. Девушки понимали лишь по-арабски, иначе дело никогда не зашло бы так далеко. Они меня стали раздевать… А как я мог им объяснить, что женат и что у нас, христиан…

Отец Диего. Они вас раздевали?

Дон Гонсало. Мухамед их обучил этому.

Отец Диего. Дальше!

Дон Гонсало. Отец Диего, я согрешил.

Отец Диего. Говорите.

Дон Гонсало. Согрешил в мыслях.

Отец Диего. То есть как — в мыслях?

Дон Гонсало. Я проклял верность.

Отец Диего. А что было потом?

Дон Гонсало. Проклял семнадцать лет супружеской жизни!

Отец Диего. Потом что было?

Дон Гонсало. Потом?..

Отец Диего. Не дрожите так, дон Гонсало, говорите откровенно. Небу и так все известно.

Дон Гонсало. Потом…

Отец Диего. Все мы грешники.

Дон Гонсало. Потом ничего не было.

Отец Диего. То есть как — ничего не было?!

В праздничных нарядах входят донна Эльвира, Тенорио, дон Родериго, три кузена, девушки, мальчики с кадилами, трубачи.

Донна Эльвира. Мой супруг, все готово. Ладан и трубы — как семнадцать лет назад. Захотелось вновь стать молодой…

Дон Гонсало. Где жених?

Донна Эльвира. Он — чудо!

Дон Гонсало. Я спрашиваю, где он.

Дон Родериго. Мой друг Дон Жуан просит извинить его за то, что он вчера не был на празднестве. Он очень устал после долгого пути, и ему хотелось немного отдохнуть, прежде чем показаться невесте и ее родителям. Но он проспал в саду до утра, до самых петухов. Мне поручено передать вам это. Ему очень стыдно, и он не решается прийти на собственную свадьбу, пока его не простят.

Донна Эльвира. Не решается прийти! Это самый учтивый жених из всех, каких мне приходилось видеть. Не знаю, чего бы только я ему не простила.

Дон Родериго отвешивает поклон и уходит.

Я случайно увидела его в лоджии и подошла к нему сзади. Я спросила его, почему он грызет ногти. Он только взглянул на меня. «Донна Анна?» — спросил он, смутившись, словно я его невеста, словно он забыл, как она выглядит. Словно я его невеста! Он даже не попрощался со мной, когда я подобрала юбку, чтобы уйти. Он только смотрел на меня. Я это видела в зеркало. Он был в каком-то трансе, весь погружен в себя…

Тeнорио. Надо надеяться.

Донна Эльвира. Словно перед казнью.

Трубы. Входят дон Родериго и Дон Жуан.

Тeнорио. Мой сын!

Дон Жуан. Папа!

Тeнорио. Обычай требует, чтобы я произнес несколько слов. Но одному богу известно, как разрывается мое сердце: ведь я в первый раз вижу тебя в роли жениха — в первый раз! Мои друзья уже, наверное, поняли, что я хочу этим сказать: в первый и, надеюсь, мой сын, в последний раз…

Донна Эльвира. Мы поняли.

Тeнорио. Обычай требует…

Отец Диего. Вы покороче.

Тeнорио. Дай-то бог, дай-то бог!

Дон Жуан опускается на колени, чтобы принять благословение.

Донна Эльвира. Как он прелестен в этой позе!

Отец Диего. Что вы сказали?

Донна Эльвира. Как он прелестен на коленях.

Дон Жуан встает.

Дон Гонсало. Сын мой!

Дон Жуан. Отец!

Дон Гонсало. Я тоже не мастер произносить цветистые речи но слова мои идут из глубины сердца, и поэтому я буду краток.

Дон Жуан снова становится на колени.

Пришел час…

Донна Эльвира. Больше он ничего не придумает. Отец Диего, пусть трубят трубы. Он уже ничего не придумает. Я его знаю.

Дон Гонсало. Пришел час…

Тенорио. Дай-то бог!

Дон Гонсало. Дай-то бог!

Оба отца бросаются друг другу в объятия. Играют трубы. Входит невеста под фатой в сопровождении донны Инес. Красивая церемония заканчивается тем, что Дон Жуан, весь в белом, и невеста — тоже в белом, но под черной фатой, становятся друг перед другом. Между ними — отец Диего. Все остальные на коленях.

Отец Диего. Господи! Кто может пребывать в жилище твоем? Кто может обитать на священной горе твоей? Тот, кто ходит непорочно, и делает правду, и говорит истину в сердце своем. Кто клянется, хотя бы злому, и не изменяет. Поступающий так не поколеблется вовек. Аминь!

Трубы.

Ты, донна Анна, дочь дона Гонсало из Уллоа, командора Севильи. И ты, Дон Жуан, сын Тенорио, банкира Севильи. Вы оба, одетые женихом и невестой, пришли сюда по свободной воле ваших сердец, чтобы сказать правду перед господом, вашим создателем. Ответьте же мне ясным и полным голосом на вопрос, который я задаю вам перед лицом неба и людей — ваших свидетелей на земле: узнаете ли вы друг друга?

С донны Анны снимают фату.

Донна Анна, ты узнаешь его? Отвечай!

Донна Анна. Да.

Отец Диего. Дон Жуан, ты узнаешь ее? Отвечай!

Дон Жуан молчит, словно онемев.

Отвечай, Дон Жуан, ты ее узнаешь?

Дон Жуан. Да… Разумеется… О да!

Трубы.

Отец Диего. Теперь ответьте на следующий вопрос.

Донна Эльвира. О, как его потрясло все это!

Отец Диего. Донна Анна и Дон Жуан! Итак, вы узнаете друг друга. Полны ли вы решимости протянуть друг другу руки в знак вечного брачного союза, дабы хранил он вас от сатаны — падшего ангела, превращающего небесное чудо любви в земную муку. Готовы ли вы поклясться в том, что, пока вы живы, ваши сердца останутся верными той любви, которую мы благословляем во имя отца и сына и святого духа?

Все крестятся.

Я спрашиваю тебя, донна Анна.

Донна Анна. Да.

Отец Диего. Я спрашиваю тебя, Дон Жуан.

Дон Жуан. Н-нет.

Трубы.

Отец Диего. Сотворим же молитву.

Дон Жуан. Я сказал: нет.

Отец Диего молится.

Нет!

Все, стоя на коленях, молятся.

Дон Жуан. Я сказал: нет!

Молитва стихает.

Прошу вас, друзья, встаньте!

Дон Гонсало. Что он сказал?

Отец Диего. Какой ужас!

Дон Гонсало. Он сказал — нет?

Дон Жуан. Я не могу. Просто невозможно. Прошу меня простить. Почему вы не встаете?

Отец Диего. Что это значит?

Дон Жуан. Я же сказал: не могу в этом поклясться. Это невозможно. Она этой ночью лежала в моих объятиях, и я, конечно, ее узнал.

Дон Гонсало. Что он говорит?

Дон Жуан. Конечно, мы узнали друг друга.

Дон Гонсало. В объятиях? Он сказал — в объятиях?

Дон Жуан. Я не о том хотел сказать…

Донна Анна. Но ведь это правда.

Отец Диего. А ну-ка, убирайтесь отсюда со своим ладаном, мальчики!

Мальчики уходят.

Дон Жуан. Мы встретились в парке. Случайно. Вчера ночью. Все было так естественно. Мы убежали. Оба. В темноте мы не узнали друг друга, и все было просто и прекрасно. И так как мы полюбили друг друга, мы придумали план. Теперь я могу вам его выдать. Мы решили вновь встретиться сегодня ночью у пруда. И я решил ее похитить.

Дон Гонсало. Похитить?

Дон Жуан. Да.

Дон Гонсало. Мою дочь?

Дон Жуан. Но ведь я не подозревал, дон Гонсало, что это она…

Дон Гонсало. Ты что-нибудь поняла, Эльвира?

Донна Эльвира. Лучше тебя.

Дон Жуан. Если б я вчера не был таким усталым и но проспал до рассвета, я избавил бы вас от этого зрелища, честное слово. Но что мне было делать? Я опоздал. А когда услышал, что уже затрубили трубы, подумал: выхода нет, придется дать ложную клятву. Можете возмущаться, но я говорю правду: свадьба свадьбой, а ночью, когда стемнеет… (Смотрит на донну Анну.) О боже! Этого я уж никак не ожидал!

Отец Диего. Чего именно?

Дон Жуан (донне Анне). Что это ты.

Тeнорио. Какой ужас!

Дон Жуан. Папа, ради этих труб и ладана я не стану присягать тому, во что не верю, а я теперь и себе самому не верю. Я не знаю, кого я люблю. Честное слово. Больше мне сказать нечего. Лучше отпустите меня, и поскорее. (Отвешивает поклон.) Я сам потрясен.

Дон Гонсало. Соблазнитель!

Дон Жуан направляется к выходу.

Только через мой труп! (Вынимает шпагу.) Только через мой труп!

Дон Жуан. К чему это?

Дон Гонсало. Только через мой труп!

Дон Жуан. Это несерьезно.

Дон Гонсало. Защищайтесь!

Дон Жуан. И не подумаю!

Дон Гонсало. Клянусь честью, вы не уйдете из этого дома! Только через мой труп!

Дон Жуан. Но я не хочу убивать.

Дон Гонсало. Только через мой труп!

Дон Жуан. А что это изменит? (Направляется в другую сторону.) Донна Эльвира, ваш супруг решил сделать из меня убийцу. Разрешите мне пройти другим выходом. (Поклонившись донне Анне, направляется к другому выходу.) В тот же миг трое кузенов обнажают шпаги. Дон Жуан окружен.

Дон Жуан. Если вы решили серьезно…

Дон Гонсало. Смерть соблазнителю!

Трое кузенов. Смерть!

Дон Жуан вынимает шпагу.

Смерть соблазнителю!

Дон Жуан. Что ж, я готов.

Донна Эльвира. Постойте!

Дон Жуан. Я не боюсь мужчин!

Донна Эльвира. Постойте! (Становится между ними.) Четверо против одного! А ведь мы даже не знаем, что так смутило юношу. Вы что, спятили? Образумьтесь! И поскорее!

Шпаги опускаются.

Отец Диего, почему вы молчите?

Отец Диего. Я…

Дон Жуан. А что ему говорить? Он меня лучше других понял. Сам-то ведь не женился!

Отец Диего. Я?

Дон Жуан. На донне Эльвире, например.

Отец Диего. Клянусь богом…

Дон Жуан. У него — бог, у меня — геометрия. У каждого мужчины есть что-то более возвышенное, чем женщина, стоит ему только прийти в себя.

Отец Диего. Что это значит?

Дон Жуан. Ничего.

Отец Диего. Что это значит?

Дон Жуан. Я знаю то, что знаю. И отстаньте от меня! Я не знаю, известно ли об этом командору.

Тeнорио. Какой ужас!

Дон Жуан. У тебя сердце разрывается, папа, я знаю. Ты это уже тринадцать лет подряд твердишь. Я не удивлюсь, если ты однажды умрешь. (Кузенам.) Будем мы биться или нет?

Донна Эльвира. Дорогой Жуан…

Дон Жуан. Чего все от меня хотят?

Донна Эльвира. Ответь на один-единственный вопрос. (Кузенам.) Спрячьте шпаги, я подожду. (Дону Гонсало.) И ты тоже.

Кузены и дон Гонсало прячут шпаги в ножны.

Дон Жуан Тенорио, вы ведь приехали сюда, чтобы жениться на Анне, вашей невесте?

Дон Жуан. Так было вчера.

Донна Эльвира. Понимаю, а потом вас взяла оторопь. И Анну тоже. И вы сбежали в парк. И Анна тоже. Вы оба боялись развязки. Разве не так? А потом, во тьме, вы обрели друг друга, не подозревая, кто вы, и это было прекрасно.

Дон Жуан. О да.

Донна Эльвира. Вы не узнали друг друга.

Дон Жуан. Да.

Донна Эльвира. И вы не захотели жениться на невесте, которую обманули. Вы хотели убежать с другой, хотели ее похитить…

Дон Жуан. Да.

Донна Эльвира. Почему же вы не делаете этого?

Дон Жуан. Почему…

Донна Эльвира. Вы же видите, как она вас ждет, только вас — никого другого, как она засияла, когда увидела, что жених и похититель — одно и то же лицо.

Дон Жуан. Я не могу.

Донна Эльвира. Почему?

Дон Гонсало. «Почему»! «Почему»! Никаких «почему»! (Обнажает шпагу.) Смерть соблазнителю моей дочери!

Донна Эльвира. Мой супруг…

Дон Гонсало. Защищайтесь!

Донна Эльвира. Мой супруг, мы, кажется, разговариваем.

Дон Жуан. Я не могу. Вот все, что я могу сказать. Не могу клясться. Откуда я знаю, кого люблю? После того как я убедился, что все на свете возможно — даже и для нее, моей невесты, которая меня ждала — меня одного, и вот, осчастливил же ее первый встречный, которым случайно оказался я.

Дон Гонсало. Защищайтесь!

Дон Жуан. Если вам неймется поскорее заработать себе памятник начинайте. (Смеется.) Никогда не забуду, как вы отличились в гареме Кордовы. «Берите и наслаждайтесь!» Так и стоите у меня перед глазами! Начинайте! Я свидетель — мавританские девушки делали все, чтобы его соблазнить, нашего рыцаря брака. Но им так и не удалось. Своими глазами видел, клянусь вам, стоит голый и бледный, руки трясутся, дух взыграл, да плоть больно уж немощна… Начинайте!

Дон Гонсало опускает шпагу.

Я готов.

Донна Эльвира. Жуан…

Дон Жуан. Я ведь с самого начала говорил — отпустите меня подобру-поздорову. А то моя вежливость иссякнет. (Прячет шпагу.) Уеду из Севильи…

Донна Анна. Жуан…

Дон Жуан. Прощай! (Целует донне Анне руку.) Я тебя любил, Анна, хотя и не знаю, кого именно — невесту или ту, другую. Я потерял вас обеих, обеих в одном лице. Я потерял самого себя. (Еще раз целует ей руку.) Прощай!

Донна Анна. Прощай…

Дон Жуан уходит.

Не забудь, Жуан: у пруда, как только стемнеет… сегодня… ночью… Жуан!.. Жуан!.. (Идет за ним.)

Отец Диего. И ему позволят просто так уйти, этому негодяю?

Дон Гонсало. Да разверзнутся над ним небеса!

Отец Диего. Это, скорее, мне надо было бы сказать про небеса…

Дон Гонсало. За ним! В погоню! Окружить парк! За ним! Спустить на него всех собак и окружить парк! За ним! Все в погоню!

Все, кроме донны Эльвиры и Тенорио, уходят.

Тенорио. У меня просто сердце разрывается, когда я вижу поведение своего сына.

Донна Эльвира. Он прелесть.

Тенорио. А мне-то каково?

Донна Эльвира. В данный момент это никого не интересует, поверьте мне никого.

Тенорио. На мою плоть и кровь спустили собак! А я ведь и не верю даже, что он соблазнил вашу дочь. Он вовсе и женщинами-то не интересуется. Уж я-то его знаю. Это все обман, хитрость, чтобы поскорее вернуться к своей геометрии. Сердце-то у него холоднее камня. Он даже не удивится, если я умру — вы сами слышали, — даже не удивится!

Лай собак. Возвращается отец Диего.

Отец Диего. И вы тоже, Тенорио, за нами!

Оба уходят.

Донна Эльвира. Он просто чудо!

Вбегает Дон Жуан.

Дон Жуан. Я их всех убью, всю свору! И не женюсь! Убью их всех до единого!

Донна Эльвира. Идем!

Дон Жуан. Куда?

Донна Эльвира. Ко мне в спальню…

Возвращается Тенорио с обнаженной шпагой. Он видит, как донна Эльвира и Дон Жуан, обнявшись, убегают.

Тенорио. Какой ужас!

Входят преследователи с обнаженными шпагами и сворой разъяренных собак, рвущихся с поводков.

Дон Гонсало. Где он?

Тенорио хватается sa сердце.

За ним! Окружить парк!

Преследователи убегают.

Тенорио. Я умираю…

Интермедия

На просцениуме — Миранда, наряженная невестой, и Селeстина с нитками и иголками.

Селестина. Не все сразу, золотце, не все сразу. Поспеешь вовремя. Такая свадьба с речами и всякой болтовней скоро не кончится.

Миранда. Чтоб только меня никто не узнал, Селестина, а то еще выпорют и привяжут к позорному столбу. (Стоит неподвижно.)

Селестина шьет.

Селестина…

Селестина. Не дрожи, а то я не могу шить.

Миранда. Селестина, ты находишь, я вправду похожа на невесту?

Селестина. Вылитая невеста. (Шьет.) Я тебе говорю, мужчины — самая слепая тварь из всех созданных господом. Я была прежде портнихой, мне-то можешь поверить. Настоящие кружева или поддельные — редкий случай, чтобы мужчина разобрался. Я тебе говорю: мужики замечают только самое существенное.

Миранда. Я еле дышу.

Сeлeстина. Это поправимо. Слишком грудь стянула? Вижу, ты не девственница. А мы просто распустим шов под мышкой. Пустяки. Он этого все равно не заметит или заметит, когда уж будет поздно. Но только не дрожи! А то уколю. Что у тебя надето внизу?

Миранда. Внизу? Ничего.

Селестина. Это самое лучшее.

Миранда. И так еле налезло.

Селестина. В отношении нижнего белья они очень странные, особенно благородные. То их розовый цвет бесит, то лиловый. Ну и начинают возмущаться нашим вкусом. Как в романах все равно, — вздыхает этакий хлыщ: «Мы — два разных мира!» И смотрит в окно. Поэтому я вам всегда и говорю: не болтайте с ними о романах! Это может привести к скандалу. То же и с бельем. Бывают мужчины, которые ничего на свете не боятся, а вот увидят из-под юбки розовое кружево — и… только их и видели! О вкусах не спорят. Без белья лучше всего. Это их может удивить, но никогда не оттолкнет.

Миранда. Селестина!

Селестина. Не дрожи, золотце, не дрожи!

Миранда. Не знаю, хватит ли у меня смелости, но ведь это не грех — что я задумала?

Селестина. Вот видишь, теперь не жмет, а грудь получилась тугая. А что ты задумала? Снизу, золотце, мы подошьем, чтоб щиколотки были видны. Щиколотки — это важно.

Миранда. О боже!

Селестина. Но сначала приколем фату.

Миранда. О боже!

Селестина. Что ты вздыхаешь?

Миранда. Почему все, что мы делаем, — обман?

Селестина. Нда… (Задирает на ней юбку.) Теперь подошьем юбку.

Миранда. Не так.

Селестина. Думаешь, буду нагибаться?

Миранда. Селестина…

Селестина. Семь стежков — и готово!

Миранда медленно поворачивается, в то время как Селестина стоя подшивает ей юбку.

Думаешь, он станет тебя обнимать? Только потому, что примет тебя за свою невесту, за донну Анну? Обнимать и целовать? Вот уж я посмеюсь, золотце, когда с носом останешься! А в общем, как хочешь! Он из тебя дурь выбьет, вот я тебе и взялась помогать. Как тебя увидит, скажет: «Донна Анна?» И все. Сразу у него совесть заговорит, станет оправдываться, польется на тебя целый поток лжи. И ему будет не до объятий, не говоря уж об остальном. Ты переоцениваешь мужей, золотце, ты их знаешь только такими, какие они у нас.

Платье готово.

Вот так…

Миранда. Спасибо…

Селестина. Как себя чувствует невеста?

Звонок.

Опять клиент.

Миранда. Зеркало мне оставь.

Входит испанский дворянин.

Селестина. Что вам угодно?

Лопес. Не знаю, туда ли я попал…

Селестина. Вероятно, туда.

Лопес. Мое имя Лопес.

Селестина. Бывает.

Лопeс. Я приехал из Толедо…

Селестина. Понимаю, устали после дороги, хотите отдохнуть…

Лопес. Дон Бальтасар Лопес.

Селестина. Нac анкета не интересует, лишь бы заплатили вперед.

Лопес оглядывается по сторонам.

Все в порядке, вы не ошиблись, проходите.

Лопес разглядывает Миранду.

У девушки выходной. (Уходит с Лопесом.)

Миранда (одна перед зеркалом). Помоги мне, господи! Мне ведь ничего не нужно, только раз в жизни пусть примет меня за невесту, опустится передо мной на колени и поклянется, что любит только это лицо — лицо донны Анны, мое лицо…

 

АКТ ТРЕТИЙ

Перед замком.

Предрассветные сумерки. Дон Жуан сидит на ступеньках лестницы и ест куропатку. Вдали слышен лай собак. Входит дон Родериго.

Дон Родериго. Жуан! Жуан! Это я, дон Родериго, твой старинный друг.

Дон Жуан молча ест.

Жуан!

Дон Жуан. Что случилось, Родериго, мой старинный друг? Ты забыл даже поздороваться.

Дон Родериго. Ты разве не слышишь?

Дон Жуан. Этот лай, что ли? Да я всю ночь его слышал, то из одной, то из другой спальни. То совсем рядом, то вдалеке. Собачья выдержка просто трогательна.

Дон Родериго. Я всю ночь тебя ищу.

Дон Жуан молча ест.

Дон Родериго. Мне надо тебя предупредить.

Дон Жуан молча ест.

Что ты здесь делаешь, на лестнице?

Дон Жуан. Завтракаю.

Дон Родериго. Жуан, послушай…

Дон Жуан. Ты был у своей невесты?

Дон Родериго. Нет.

Дон Жуан. Напрасно, дон Родериго, мой старинный друг. Слишком смело с твоей стороны. Никогда не оставляй ее одну. А то ненароком какой-нибудь преследуемый собаками незнакомец ворвется к ней в спальню, и она вдруг поймет, что даже ты — не единственный мужчина на свете.

Дон Родериго. Что ты хочешь этим сказать?

Дон Жуан. Правду. (Ест.) У тебя прелестная невеста.

Дон Родериго. Ты хромаешь?

Дон Жуан. Как дьявол собственной персоной. Это бывает, когда прыгаешь из окна. (Ест.) Другого пути к себе самому нет. (Ест.) Бабы — народ ненасытный.

Дон Родериго. Жуан, я должен тебя предупредить.

Дон Жуан. Я тоже должен тебя предупредить.

Дон Родериго. Я ведь говорю серьезно, мой друг. Случится непоправимое, если ты не образумишься. Нечто ужасное, о чем всю жизнь будешь жалеть. Шутке конец, когда проливается кровь. И уже ничего нельзя поправить. Я всю ночь блуждал по парку. Я дрожал за тебя, Жуан.

Дон Жуан молча ест.

Глазам своим не поверил: вдруг вижу у пруда какой-то призрак. То была она.

Дон Жуан. Кто?

Дон Родериго. Твоя невеста.

Дон Жуан. Анна?

Дон Родериго. Она тебя ждет, Жуан. Всю ночь. Мне кажется, она не в своем уме. Часами сидит неподвижно, как статуя, потом вдруг срывается с места и бродит по берегу. Я пытался с ней заговорить. Она уверяет, что ты на маленьком островке, и ее невозможно разубедить. Только отойдешь от нее, она уже кличет тебя по имени. И так всю ночь. Тебе надо с ней поговорить.

Дон Жуан. Не знаю, что мне ей сказать, Родериго. Я не в состоянии говорить о чувствах, которых нет, а то, что я ее бросил, она сама знает. Вот и все. Единственное, что я сейчас чувствую, — это голод.

Дон Родериго. Тише!

Входит дон Гонcало с обнаженной шпагой.

Дон Гонсало. Стой! Кто здесь?

Дон Жуан. Смотри, он еле на ногах держится. Скажи ему, чтобы бросил эту затею.

Дон Гонсало. Кто здесь?

Дон Жуан. Ему не терпится умереть. Все мечтает поскорее поставить себе памятник. Раньше не уймется, вот увидишь.

Входят трое кузенов. Они все в крови, оборваны и обессилены.

Дон Гонсало. Стой! Кто здесь?

Первый кузен. Да разверзнутся над ним небеса!

Дон Гонсало. Вы его поймали?

Второй кузен. Мы еле живы, дядя Гонсало, проклятые псы изодрали нас в клочья.

Третий кузeн. Не надо было их стегать плеткой, идиот.

Второй кузен. Сам идиот. Они же на меня набросились.

Дон Гонсало. Где собаки?

Первый кузен. Я их не убивал, дядя.

Дон Гонсало. Не убивал?

Второй кузен. У нас не было иного выхода.

Дон Гонсало. Вы сказали — их убили?

Третий кузен. А что нам было делать? Либо они, либо мы.

Дон Гонсало. Мои псы…

Первый кузен. Мы выбились из сил, дядя Гонсало, пусть само небо покарает нечестивца. Мы больше не можем.

Дон Гонсало. Мои псы…

Второй кузен. Надо его перевязать.

Трое кузенов уходят, с трудом волоча ноги.

Дон Гонсало. Я не успокоюсь, пока не отомщу за собак. Скажите об этом моей супруге, как только она проснется. (Уходит в противоположную сторону.)

Дон Жуан. Слыхал? Да разверзнутся над ним небеса! Как трогательно! Мне жалко собак, которые дохнут во имя этой идеи.

Дон Родериго. Не гневи небо, мой друг.

Дон Жуан. А я и не гневлю его, оно мне даже нравится. Особенно в этот час. Редко видишь его в такое время дня.

Дон Родериго. Подумай о своей невесте.

Дон Жуан. О которой?

Дон Родериго. О той, которая бродит по берегу и кличет тебя. Жуан, ты ведь ее любил, я же знаю.

Дон Жуан. Я тоже знаю. (Бросает кость.) Божественная куропатка. (Вытирает руки.) Я ее любил. Помню. Весной, когда я впервые увидел донну Анну, я упал перед ней на колени на этой самой лестнице. Молча. Как громом пораженный. Так, кажется, принято выражаться? Никогда не забуду: она медленно спускалась по лестнице, платье ее развевалось на ветру, а когда я упал на колени, она остановилась. Мы оба молчали. Я видел ее юный рот и блеск голубых глаз под черной вуалью. Было раннее утро, как сейчас, у меня захватило дух, я не мог вымолвить ни слова. Смех подступал к горлу, но, если б он вырвался наружу, он обернулся бы рыданием… Это была любовь. Так мне кажется. В первый и в последний раз.

Дон Родериго. Почему же в последний?

Дон Жуан. Возврата нет… Если бы сейчас, вот в это мгновение, она снова появилась на лестнице в платье, развевающемся по ветру, и с блеском голубых глаз под черной вуалью, знаешь, что бы я почувствовал? Ничего. В лучшем случае — ничего. Воспоминание. Прах. Не хочу ее видеть. Никогда. (Протягивает ему руку.) Прощай, Родериго!

Дон Родериго. Куда ты?

Дон Жуан. К геометрии.

Дон Родериго. Это же несерьезно.

Дон Жуан. Абсолютно серьезно. После того, что произошло сегодня ночью, у меня нет иного выхода. Не жалей меня! Я стал мужчиной, вот и все. Я здоров, как видишь, с головы до пят. Я счастлив от сознания, что счастье меня миновало. Я уеду сейчас же, наслаждаясь утренней свежестью. Что мне еще нужно? Прискачу к журчащему ручью, окунусь в него, смеясь от холода. На этом и кончится моя свадьба. Я теперь свободен, как никогда, Родериго. Я трезв и бодр и весь охвачен единственным чувством, достойным мужчины, — любовью к геометрии.

Дон Родериго. К геометрии!

Дон Жуан. Тебя, наверное, никогда не охватывало благоговение перед точностью познания! Взять, например, хотя бы окружность — наиболее точное понятие в геометрии. Я поклонник совершенства, мой друг, трезвого расчета, точности. Я страшусь трясины наших настроений. А вот перед окружностью или треугольником мне ни разу не приходилось краснеть или испытывать к ним отвращение. Ты знаешь, что такое треугольник? Он неотвратим, как рок. Существует одна-единственная фигура из трех данных тебе отрезков прямой. И вот перед этими тремя линиями рассыпаются в прах все чувства, что так часто смущают наши сердца. И разом ничего не остается от несбыточных надежд на осуществление бесчисленных мнимых возможностей… Только так, а не иначе утверждает геометрия. Так, а не как-нибудь еще! И здесь не помогут ни хитрость, ни чувства, ни настроения: существует лишь одна-единственная фигура, соответствующая своему имени. Разве не здорово? Признаюсь тебе, Родериго, я не знаю ничего величественнее этой игры, которой подчиняются луна и солнце! Что может быть прекраснее двух линий, проведенных на песке, двух параллелей? Взгляни на дальний горизонт — он все же не бесконечность. Взгляни на морскую ширь. Да, конечно, она огромна, я согласен. Или Млечный Путь, например, — пространство, от которого дух захватывает! И все же… Все же это не бесконечность, которую могут выразить лишь эти две линии, проведенные на песке, если они правильно осмыслены… Ах, Родериго, я преисполнен любви и благоговения и только потому позволяю себе насмехаться. Там, где воздух не пропитан ладаном, где все ясно и прозрачно, — там начинается откровение. Там не бывает капризов, Родериго, из которых слагается человеческая любовь. Что справедливо сегодня, справедливо и завтра, и, когда я перестану дышать, оно все же останется справедливым — без меня и без вас. Лишь отрезвленному доступна святость, все остальное чепуха, поверь мне — чепуха, на которой не стоит задерживать нашего внимания. (Снова протягивает руку.) Прощай!

Дон Родериго. А девушка у пруда?

Дон Жуан. Ее утешит другой.

Дон Родериго. Ты в этом уверен?

Дон Жуан. Мужчина и женщина, почему вы верите лишь в то, во что вам нравится верить? Ведь, в сущности говоря, люди спокойно переносят правду, пока над ней не начинают смеяться. Родериго, мой старинный друг, а вот я смеюсь над тобой! Я твой друг, но откуда у тебя такая уверенность, что я не решусь поставить на карту нашу дружбу? Не выношу друзей, которые во мне так уверены… Почем ты знаешь, что я не побывал этой ночью у твоей Инес?

Дон Родериго. Брось эти шутки!

Дон Жуан. Почем ты знаешь, что это — шутки?

Дон Родериго. Я знаю мою Инес.

Дон Жуан. Я тоже.

Дон Родериго. Откуда?

Дон Жуан. Я же тебе сказал: я был у нее.

Дон Родериго. Неправда!

Дон Жуан. Я любознателен, мой друг, от природы любознателен. И я решил проверить, способен ли я на это. Инес — твоя невеста, ты ее любишь, и она тебя любит. Мне захотелось выяснить, способна ли она на это. И поверишь ли ты мне, когда я об этом расскажу.

Дон Родериго. Жуан!

Дон Жуан. Ну как, поверил ты мне или нет?

Пауза.

Не верь!

Дон Родериго. Ты дьявол!

Дон Жуан. Я тебя люблю. (Подходит к дону Родериго и целует его в лоб.) Не верь этому никогда!

Дон Родериго. Окажись это правдой, я убил бы себя на месте — не тебя, не ее, а себя.

Дон Жуан. Мне было бы жаль тебя. (Берет со ступенек свой камзол и надевает его.) Теперь мне понятно, почему я испугался своего отражения в колодце, этой зеркальной бездне небесной голубизны. Не бери с меня пример, Родериго, не будь любознательным. Когда мы расстаемся с ложью, сверкающей, словно гладкая поверхность воды, и открываем, что мир — не одно лишь отражение нашей мечты, когда мы всерьез начинаем задумываться — кто же мы, тогда — ах, Родериго, — тогда нас не удержит эта гладкая поверхность. Мы уже камнем несемся в пропасть — в ушах свистит, и божья обитель не для нас. Родериго, не бросайся в бездну души — своей или любой другой, — лучше оставайся на голубой зеркальной глади, наподобие мошкары, пляшущей над водой. Наслаждайся жизнью! Аминь. (Надел камзол.) Ну, что ж, а теперь прощай! (Обнимает дона Родериго.) Прекрасно иметь такого друга, который дрожит за тебя всю ночь. Но теперь мне придется самому за себя дрожать.

Дон Родериго. Жуан, что с тобой произошло?

Дон Жуан смеется.

С тобой что-то случилось.

Дон Жуан. Я свое отлюбил. (Собирается уходить, но дон Родериго его удерживает.) Молодость оказалась короткой. (Вырывается.) Оставь меня. (Хочет уйти, но в этот момент видит донну Анну, появившуюся на самом верху лестницы в подвенечном платье и в фате.) Это зачем?

Женщина медленно сходит по ступенькам.

Донна Анна…

Женщина останавливается на третьей ступеньке снизу.

Я ушел от тебя. Зачем ты вернулась? Я ведь бросил тебя. Это всей Севилье известно, неужели ты об этом не знаешь? Я тебя бросил.

Женщина молча улыбается.

Я вспомнил. О да! Вижу, как улыбается твой юный рот. Как тогда. Под фатой вижу блеск твоих глаз. Все, как тогда. Только я не тот, каким был, когда упал перед тобой на колени. Возврата не будет.

Женщина. Дорогой Жуан…

Дон Жуан. Тебе не следовало возвращаться, тем более по этим ступеням. Твой облик вернул мне надежды, которых больше нет. Я знаю, что любовь не та, какой я ждал ее на этих ступенях. (Пауза.) Уходи! (Пауза.) Уходи! (Пауза.) Уходи, говорят. Уходи! Заклинаю тебя силами небес и ада — уходи!

Женщина. Почему ты сам не уходишь?

Дон Жуан смотрит на нее, оцепенев.

Дорогой Жуан…

Дон Жуан. Дорогой Жуан! (Смеется.) Знаешь, где он провел ночь, твой дорогой Жуан? У твоей матери! Дорогой Жуан… Ты могла бы многому у нее научиться, но он и ее бросил, твой дорогой Жуан… Он столь преисполнен любви, что выскочил из ее окна, чтобы залезть в следующее. Слышала? У твоей матери! Они его травили псами, будто он и без того не затравлен, и я даже не знаю ее имени, той, третьей… Только помню, что молодая, как все женщины в темноте. И с каким же наслаждением твой дорогой Жуан забывал о тебе во тьме, не знающей ни лиц, ни имен! С какой радостью затаптывал в прах все былое ребячество, чтобы идти дальше не оглядываясь! Чего же ты хочешь от него, умеющего только смеяться? А потом — потом, когда ему все опротивело, он очутился в последней спальне… Думаешь, его влекла надежда? Светлые волосы? Манера целоваться и страсть, которую разжигает борьба? Она защищалась с остервенением, до неистовства, до желания оказаться слабее твоего дорогого Дон Жуана. А на дворе не смолкал лай. О да, конечно, все они разные, и эта разница сама по себе волшебна. Но только волшебство это длится очень недолго, и в наших объятиях они все одинаковы, до ужаса одинаковы. Но что-то в ней было, в этой последней в ту ночь, что-то такое, чего нет и никогда не будет у всех остальных; нечто особенное, захватывающее, неотразимое: она была невестой его единственного друга.

Дон Родериго. Нет!

Дон Жуан. Она не забыла тебя, Родериго. Не забывала ни на секунду. Напротив, твое имя клеймом пылало на наших лицах, и мы до самых петухов вкушали сладость собственной низости.

Дон Родериго. Нет!

Дон Жуан. Но ведь это чистейшая правда!

Дон Родериго убегает.

Вот так, донна Анна, я проводил ночь в то время, как ты дожидалась меня у пруда. Таким я припадаю к твоим стопам. (Становится на колени.) В последний раз, я это знаю. Ты пришла, чтобы отнять у меня то последнее, что мне еще осталось: мой смех, не знающий раскаяния. Почему я не узнал тебя, когда обнимал? Я навсегда запомню твой образ в эту минуту, образ той, которую я предал и которая будет вечно стоять в лучах утреннего солнца, куда бы я ни ушел…

Женщина. Мой Жуан!

Дон Жуан. Неужели ты еще можешь верить, что я люблю тебя? Я думал, эта надежда к тебе не вернется. Как мне самому поверить в это?

Женщина. Встань!

Дон Жуан. Анна!

Женщина. Встань!

Дон Жуан. Я не вымаливаю у тебя прощения. Только чудо, но никак не прощение может спасти меня от испытаний прошедшей ночи…

Женщина. Встань!

Дон Жуан (встает). Мы потеряли друг друга, чтобы встретившись, уже больше не расставаться. Теперь мы вместе на всю жизнь! (Обнимает ее.) Моя жена!

Женщина. Мой муж!

Входит дон Гонсало с обнаженной шпагой.

Дон Гонсало. А! Вот он где!

Дон Жуан. Да, отец.

Дон Гонсало. Защищайтесь!

Дон Жуан. Вы опоздали, отец, мы снова поженились.

Дон Гонсало. Убийца!

Дон Жуан. Что за вздор!

Дон Гонсало. Защищайтесь!

Дон Жуан. Он просто не может понять, твой отец. Видит собственными глазами наше счастье, а понять не в силах.

Дон Гонсало. Счастье… Счастье… Он говорит — счастье…

Дон Жуан. Да, отец. Оставьте нас одних.

Дон Гонсало. А ты, шлюха… Этот негодяй снова заговаривает тебе зубы, и ты ему веришь!.. Сейчас я его заколю. (Делает выпад против Дон Жуана.)

Дон Жуан обнажает шпагу.

Смерть негодяю!

Дон Жуан. Стой!

Дон Гонсало. Защищайтесь!

Дон Жуан. Почему — убийца? В конце концов, это псы, да и не я их убил.

Дон Гонсало. А дон Родериго?

Дон Жуан. Где он?

Дон Гонсало. Обливаясь кровью, он проклял вас — соблазнителя его невесты!

Дон Жуан. Родериго? (Потрясенный вестью, смотрит невидящим взглядом, в то время как командор размахивает шпагой; раздраженно отмахивается от нее, как от назойливой мухи.) Да перестаньте же!

Дон Гонсало падает, сраженный молниеносным ударом. Он умирает.

(Вложив шпагу в ножны, вновь уставился в пустоту.) Его смерть потрясла меня. Я имею в виду Родериго. И зачем я только вздумал говорить ему правду… Он никогда меня не понимал, мой старинный друг. Но я любил его всей душой. И ведь предупреждал же его, что не переношу друзей, которые на меня полагаются. Почему я не промолчал? Только что он стоял здесь…

Женщина. Смерть! Смерть!

Дон Жуан. Не кричи!

Женщина. О Жуан!

Дон Жуан. Бежим!

В глубине сцены появляется отец Диeго с трупом утопившейся донны Анны на руках.

(Не замечает его.) Бежим! Мы ведь поклялись в этом ночью у пруда… Это было так по-детски, как будто в нашей власти не терять друг друга. Что же ты стоишь? Я держу твою руку, как жизнь, которую нам подарили вторично. Она более подлинная, чем та первая, детская. И мы сами обогатились знанием о ее непрочности. Не дрожи. Посмотри на меня. Словно выпущенный на волю из тюрьмы, я благодарно наслаждаюсь солнечным утром и всем живым… (Замечает отца Диего с трупом на руках.) Что это значит, отец Диего?

Молчание.

Отвечайте!

Молчание.

Которая из них моя невеста?

Молчание.

(Кричит.) Отвечайте!

Отец Диего. Она тебе больше не ответит, Дон Жуан, сколько ни кричи. Никогда. Она утопилась. Таков конец твоей свадьбы, Дон Жуан. Вот плод твоих забав.

Дон Жуан. Нет!

Отец Диего кладет труп на землю.

Это не моя невеста. Неправда! Я обручался с жизнью, а не с утопленницей с повисшими руками и травой в волосах. Место ли привидению среди бела дня? Я говорю — это не моя невеста.

Отец Диего. Кто же твоя невеста?

Дон Жуан. Та, другая.

Отец Диего. Почему же она бежит?

Женщина пытается скрыться, убегая по лестнице вверх. В этот миг входят трое кузенов.

Дон Жуан. Рад вашему приходу, господа. Мой друг умер.

Первый кузен. Умер.

Дон Жуан. А эта?

Отец Диего. Умерла.

Дон Жуан. И этот тоже. Никто не поверит, что он сам как курица, напоролся на мою шпагу. Но он воскреснет в образе памятника.

Второй кузен. Да разверзнутся небеса над нечестивцем!

Дон Жуан. А что с моим отцом?

Третий кузен. Умер.

Дон Жуан. Правда?

Кузены. Умер.

Дон Жуан. Каюсь, отец Диего, я кажусь самому себе чем-то вроде землетрясения или молнии. (Смеется.) Что касается вас, кузены, — спрячьте наконец ваши шпаги, чтобы остаться в живых и присутствовать на моей свадьбе. Смотрите: две невесты. Я должен выбрать одну из них — живую или мертвую. Отец Диего утверждает, что я обручен с мертвой. А я утверждаю: только она… (подходит к женщине в фате и берет ее за руку) только она одна моя невеста, она — живая, а не та, которая избрала смерть, чтобы проклинать меня до конца моих дней. Моя невеста та, что вернулась к заблудшему, чтобы он узнал ее. И я ее узнал.

Женщина. О Жуан!

Дон Жуан. Сними фату!

Женщина снимает фату.

Отец Диего. Миранда!

Дон Жуан закрывает лицо руками. Он не меняет позы до тех пор, пока со сцены не вынесут трупы и не смолкнет колокольный звон, сопровождающий траурную процессию.

Дон Жуан. Похороните бедное дитя, но не ждите, что я стану креститься, и не надейтесь, что я заплачу. И прочь с моего пути! Больше я уже ничего не боюсь! Еще посмотрим, кто над кем посмеется — небеса надо мной или я над ними!

 

АКТ ЧЕТВЕРТЫЙ

Зал.

Дон Жуан — теперь ему тридцать три года — стоит перед празднично накрытым столом, рассматривая серебро и свечи. Его слуга Лепорелло расставляет графины. Трое музыкантов ждут инструкций. В глубине — большой занавес.

Дон Жуан. Вы останетесь в соседней комнате. Понятно? А что касается «Аллилуйи»… Ну, если вдруг что-нибудь стрясется… Скажем, я провалюсь в преисподнюю или что-нибудь в этом роде…

Лепорелло. Хозяин!

Дон Жуан…вы будете продолжать играть. Понятно? Будете исполнять «Аллилуйю» до тех пор, пока никого не останется в зале. (Снимает белые перчатки, продолжая осматривать убранство стола.) Итак, приготовьтесь.

Музыкант. А как насчет гонорара?

Дон Жуан. Потом, потом.

Музыкант. Когда в зале никого не останется?

Дон Жуан. Господа, ко мне должны прийти тринадцать дам, утверждающих, будто я их соблазнил. Кроме того, я жду епископа Кордовы, который, как всем известно, на их стороне, и, наконец, я жду статую. Ее я тоже пригласил. Каменного гостя, так сказать… Господа, мне сейчас не до вашего гонорара, мне просто не до того…

Музыканты уходят.

Хорошо смотрится.

Лепорелло. Вина, хозяин, надолго не хватит. По рюмке на гостя…

Дон Жуан. Этого достаточно. У них быстро пропадет охота пить. Самое позднее — при появлении Каменного гостя.

Лепорелло. Хозяин…

Дон Жуан. Мы обанкротились.

Звонок.

Где карточки?

Лепорелло. Но вы же не верите всерьез, что он явится? Этот… на каменной подставке.

Дон Жуан. А ты в это веришь?

Лепорелло. Я? (Громко смеется, но мигом умолкает, когда вторично раздается звонок в дверь.) Может быть, это он? Дон Жуан раскладывает карточки с именами гостей.

Хозяин!

Дон Жуан. Если это снова та дама в вуали, скажи, что я принципиально больше не принимаю завуалированных дам. Знаем мы их. Приходят спасать мою душу, а сами надеются, что из духа противоречия я их соблазню. Скажи этой даме, что она мне надоела.

Звонок раздается в третий раз.

Почему ты не открываешь?

Лепорелло в страхе выходит. Музыканты в соседней комнате настраивают инструменты.

Дон Жуан (раскладывает карточки с именами гостей. Долго рассматривает последнюю карточку). Ты живее всех живых, и тебя-то не будет! Единственная, кого я любил, первая и последняя… Любил и не узнал… (Сжигает карточку на свечке.) Пепел.

Возвращается Лепорелло.

Лепорелло. Епископ Кордовы.

Дон Жуан. Сдуй пепел со стола и скажи епископу Кордовы, чтобы он минуточку подождал. Но скажи это вежливо. Правда, я ему ничего не должен. Но он мне очень нужен. Без церкви нет и ада.

Лепорелло. Хозяин…

Дон Жуан. Что ты без конца дрожишь?

Лепорелло. Хозяин, надо же знать меру. Пригласить в гости надгробный памятник — мертвеца, который давным-давно сгнил и истлел… Ну, знаете ли… Конечно, хозяин, я, когда надо, могу быть мошенником и вообще ради денег готов пойти на все: я не трус. Но то, что вы вчера натворили на кладбище, это уж чересчур… Пригласить на обед памятник…

Голос. Дон Жуан!

Лепорелло. Святая Мария!

Голос. Дон Жуан!

Дон Жуан. Одну минутку!

Лепорелло. Это он!

Дон Жуан. Я же сказал: одну минутку!

Лепорелло. Господи, сжалься надо мной! У меня жена и пятеро детей! (Бросается на колени.) О небо, сжалься надо мной!

Дон Жуан. Хочешь молиться — убирайся!

Лепорелло. Я слышал зов, я ясно его слышал!

Дон Жуан. Ну-ка встань!

Лепорелло встает с колен.

Теперь делай, что тебе велят. Пойди и скажи епископу Кордовы, что я его прошу. Только скажи это поцветастей, покрасивей. Мне нужно еще три минуты.

Лепорелло. Святая Мария!

Дон Жуан. И не забудь встать на колени, как полагается.

Лепорелло уходит.

Что еще там у вас? (Подходит к большому занавесу в глубине сцены.)

Из-за занавеса выходит Селестина, переодетая памятником. Только голова ее непокрыта.

Почему вы еще не переоделись?

Селестина. Шлем маловат.

Дон Жуан. Никто не заметит.

Селестина. Я замечу.

Дон Жуан делает знак, чтобы она исчезла.

И вообще я передумала.

Дон Жуан. Что?

Селестина. Говорите что угодно, но это богохульство. И пятисот пезет за это мало. Как хотите.

Дон Жуан. Селестина!

Селестина. За богохульство — не меньше тысячи. Иначе я продам вас герцогине Рондской. У нее я получу ту же тысячу, да еще чистоганом.

Дон Жуан. Это называется вымогательством.

Селестина. Называйте как угодно. Дело не в названии, а в деньгах. Пятисот мне мало.

Дон Жуан. У меня больше нет.

Селестина. Тогда я отказываюсь.

Дон Жуан срывает что-то с шеи.

Амулет?

Дон Жуан. Последнее, что у меня осталось. И уходите! Если меня не поглотит ад, я пропал.

Сeлeстина. Не по моей вине вы обанкротились, Дон Жуан. Почему не приняли моего предложения? Стали бы богаче самого епископа Кордовы. Сколько раз говорить — замок из сорока четырех комнат…

Дон Жуан. Ни слова об этом!

Селестина. Еще не поздно.

Дон Жуан. Избавьте меня от сватовства! Это известно всей Испании, и вам я еще раз повторяю: я не женюсь!

Селестина. Многие так говорили.

Дон Жуан. Замолчите!

Селестина исчезает за занавесом. Дон Жуан в напряженном ожидании, но входит один Лепорелло.

Что случилось?

Лепорелло. Хозяин… Я забыл, что надо было сказать… Он весь такой парадный и ходит взад-вперед по залу, словно не может дождаться, когда небо нас покарает.

Дон Жуан. Скажи, что я его жду.

Лепорелло выходит, оставляя раскрытыми обе створки двери. Дон Жуан готовится к приему епископа: отодвигает кресло, репетирует поклоны, потом делает знак музыкантам. Раздается торжественная музыка. Дон Жуан стоит перед зеркалом, поправляя жабо. В открытую дверь входит дама в вуали. Пауза. Дон Жуан замечает ее в зеркале.

Вздрагивает, не оборачиваясь к ней.

Дама. Чего ты испугался?

Дон Жуан. Мне известно единственное, что для меня важно, — ты не донна Анна. Донна Анна умерла — к чему эта вуаль? (Оборачивается.) Кто вы?

Дама. Ты не захотел меня принять. Но дверь оказалась открытой.

Дон Жуан. Чем могу служить?

Дама. Когда-то я тебя любила, потому что шахматы влекли тебя больше, чем женщины. И потому что ты прошел мимо меня, как мужчина, у которого есть твердая цель. Но осталась ли она у тебя? Прежде это была геометрия. Давно это было! Я вижу твою жизнь, Жуан: полно баб и никакой геометрии.

Дон Жуан. Кто же ты?

Дама. Теперь я герцогиня Рондская.

Дон Жуан. Вы вошли в зеркало черной, как смерть, герцогиня. Можно и не быть такой черной, чтобы меня напугать. Женщина всегда напоминает мне о смерти. Особенно цветущая женщина.

Дама. Я в черном, потому что я вдова.

Дон Жуан. Из-за меня?

Дама. Нет.

Дон Жуан. Так о чем же речь, герцогиня Рондская?

Дама. Речь идет о твоем спасении.

Дон Жуан. Вы та самая дама, которая хочет выйти за меня замуж. Вы замок из сорока четырех комнат. Ваши выдержка и терпение поразительны! Впрочем, вы правы: хотя шахматы и влекут меня неудержимее, чем любая женщина, жизнь моя полна баб. И все же вы ошибаетесь! До сих пор женщинам не удалось меня победить, герцогиня Рондская! И я скорее попаду в ад, чем женюсь.

Дама. Я пришла к вам не как женщина.

Дон Жуан. Вы хотите меня пристыдить.

Дама. Я пресытилась мужчинами. Настолько, что не могу на них смотреть без улыбки. Один из них, возомнив, что без моей улыбки он не проживет, сделал меня герцогиней, после чего скончался.

Дон Жуан. Понимаю…

Дама. Теперь у меня этот замок в Ронде.

Дон Жуан. Мне о нем рассказывали.

Дама. Я подумала так: ты сможешь жить в левом флигеле, а я буду жить в правом, как жила до сих пор. Между флигелями огромный двор. Тишину нарушает только журчание фонтана. Нам вовсе не обязательно друг с другом общаться, разве только в тех случаях, когда захочется поговорить. Плюс ко всему состояние покойного герцога, достаточно большое, чтобы не только оплатить твои дурацкие долги, но и заставить замолчать все суды мира, обвиняющие тебя в убийстве. Короче говоря, пока ты будешь жить в Ронде, никто на свете не сможет тебе помешать заниматься геометрией.

Дон Жуан. Но…

Дама. Никаких «но».

Дон Жуан. Должен признать, герцогиня Рондская, что ваше понимание мужчин поразительно. Но какова же цена за спасение?

Дама. Только та, что ты его примешь, Жуан!

Дон Жуан. И это все?

Дама. Возможно, я тебя еще люблю. Пусть это тебя не пугает. Я поняла, что больше не нуждаюсь в тебе, Жуан. Это и есть то главное, что я тебе предлагаю: я женщина, которая не одержима идеей, будто бы без тебя невозможно жить. (Пауза.) Подумай об этом. (Пауза.) Ты всю жизнь любил самого себя, но ни разу себя не нашел. Поэтому ты нас ненавидел. Ты ни в одной из нас не видел жены. Только женщину. Только эпизод. Но эпизод поглотил всю твою жизнь. Почему бы тебе не подумать о жене, Жуан? Один-единственный раз. Это единственный путь к твоей геометрии.

Входит Лепорелло с епископом Кордовы.

Лепорелло. Его преосвященство!

Дон Жуан. Простите, герцогиня Рондская, у меня деловой разговор с его преосвященством. Но я надеюсь вскоре вас увидеть за столом. Без вуали.

Дама. В Ронде, дорогой Жуан. (Подбирает юбку и, сделав глубокий поклон, уходит в сопровождении Лепорелло, который закрывает за собой дверь.)

Дон Жуан. Видите, ваше преосвященство, ни минуты покоя. Все меня хотят спасти, женив на себе. Ваше преосвященство! (Становится на колени.) Благодарю вас, что вы пришли!

Епископ. Встаньте!

Дон Жуан. Вот уже двенадцать лет, как меня преследует испанская церковь. Я стою перед вами на коленях не по привычке, а из глубокой благодарности к вам. Небо тому свидетель. Как я мечтал, ваше преосвященство, поговорить наконец с мужчиной!

Епископ. Встаньте!

Дон Жуан встает.

Что вы хотите мне сказать?

Дон Жуан. Присядьте, ваше преосвященство!

Епископ садится.

Я не в состоянии больше ни видеть, ни слышать женщин, ваше преосвященство. Не могу понять творца. Зачем ему понадобилось создавать два пола? Я много об этом думал — о мужчине и женщине, о неисцелимой ране, нанесенной роду человеческому, о видах и об отдельных особях, но в первую очередь — о личности, до сих пор не обретшей себя.

Епископ. Вы поближе к делу.

Дон Жуан садится.

О чем идет речь?

Дон Жуан. Говоря в двух словах — о создании легенды.

Епископ. Как, простите?

Дон Жуан. О создании легенды. (Берет со стола графин.)

Забыл вас спросить, ваше преосвященство, вы пьете?

Епископ делает отрицательный жест.

Дон Жуан. У нас мало времени, скоро появятся дамы. Позвольте говорить без обиняков.

Епископ. Прошу вас.

Дон Жуан. Мое предложение в двух словах сводится к следующему: Дон Жуан Тенорио, ваш, так сказать, легендарный враг, сидящий перед вами в расцвете сил и собирающийся обрести бессмертие, более того, собирающийся стать мифом, — этот самый Дон Жуан Тенорио принял твердое решение умереть не позднее сегодняшнего дня.

Епископ. Умереть?

Дон Жуан. На известных условиях.

Епископ. На каких же?

Дон Жуан. Мы свои люди, ваше преосвященство. Буду откровенным: вы, то есть испанская церковь, выплачиваете мне скромную ренту и отдаете в мое распоряжение келью в монастыре — мужском монастыре. Келью не слишком маленькую, если позволите, и по возможности с видом на Андалузские горы. Там я буду жить, питаясь хлебом и вином, безымянный, не тревожимый женщинами, в полной тишине и наедине со своей геометрией.

Епископ. Гм…

Дон Жуан. А вы, епископ Кордовы, получите от меня то, в чем нуждаетесь гораздо больше, чем в деньгах: миф о богохульнике, которого поглотил ад. (Пауза.) Что вы на это скажете?

Епископ. Гм…

Дон Жуан. Ваше преосвященство, вот уже в течение двенадцати лет стоит этот памятник с неприятным для меня изречением: ДА РАЗВЕРЗНУТСЯ НЕБЕСА НАД НЕЧЕСТИВЦЕМ! А я, Дон Жуан Тенорио, прохаживаюсь мимо этого памятника всякий раз, как приезжаю в Севилью, здоровехонек не хуже любого другого. Как долго, ваше преосвященство, как долго еще мне будет позволено безобразничать? Соблазнять, убивать, смеяться и как ни в чем не бывало проходить дальше? (Встает.) Что-то должно произойти, епископ Кордовы, непременно должно произойти.

Епископ. И произойдет!

Дон Жуан. Подумайте о моем влиянии на молодежь! Ведь она берет с меня пример. Я уже вижу приближение целой эпохи — пустой и никчемной, как я, но смелой от сознания своей безнаказанности. То будет поколение насмешников, возомнивших себя Дон Жуанами, людей мелко тщеславных, в погоне за модой презирающих все и вся, людей и недалеких и безнадежно глупых… Я уже вижу ее приближение…

Епископ. Гм…

Дон Жуан. А вы разве не видите?

Епископ берет со стола графин и наполняет стакан.

Поймите меня правильно, епископ Кордовы, я устал но только от дам, я духовно устал — устал от богохульства. Двенадцать лет жизни, безвозвратно погубленной этим ребяческим противоборством с голубым воздухом, называемым небесами! Я ни от чего не отступаюсь, но вы сами видите, ваше преосвященство, — мое богохульство меня же еще и прославило.

Епископ пьет.

Я в отчаянии.

Епископ пьет.

Тридцати трех лет от роду я разделил судьбу многих знаменитостей: всему миру известно о моих подвигах, но мало кто проник в их смысл. Меня охватывает ужас, когда я слышу, что обо мне болтают люди. Будто бы для меня все дело в женщинах!

Епископ. Но все же…

Дон Жуан. Вначале, признаюсь, это меня забавляло: о моих руках говорят, что они вроде волшебного жезла — разом отыскивают то, что законный супруг был не в силах отыскать в течение десяти лет брака. Я имею в виду источник наслаждения.

Епископ. Вы говорите о славном Лопесе?

Дон Жуан. Я не хочу называть имен, ваше преосвященство.

Епископ. Дон Бальтасар Лопес…

Дон Жуан. Я ко всему был готов, ваше преосвященство, но только не к скуке. Эти сладострастные рты, эти глаза — мутные глаза, суженные от страсти, — я не могу их больше видеть. Именно вы, епископ Кордовы, как никто другой, подогреваете мою славу. Вот в чем парадокс! Дамы, возвращаясь с ваших проповедей, мечтают обо мне, а мужья обнажают клинки прежде, чем я обращу внимание на их жен, и таким образом мне приходится драться буквально на каждом шагу! Подобная постоянная тренировка сделала из меня виртуоза, и не успеваю я спрятать шпагу в ножны, вдовы уже виснут у меня на шее и рыдают в ожидании, что я их утешу. А что мне остается делать? Я вынужден идти на поводу своей славы, быть ее жертвой; а вот об этом в нашей деликатной Испании никто не говорит: ведь женщины меня просто насилуют! Есть и другой выход — оставить бедную вдову без внимания, повернуться к ней спиной и уйти. Но ведь это сложнее всего, ваше преосвященство! Вам-то уж хорошо известен мстительный характер женщин, которые тщетно ждут, что их соблазнят.

Стук в дверь.

Одну минуту!

Стук в дверь.

Епископ. Что вы на меня так смотрите?

Дон Жуан. Странно.

Епископ. Что странно?

Дон Жуан. Впервые вижу вас так близко, епископ Кордовы. Мне казалось, что вы гораздо полнее.

Епископ. Мой предшественник, может быть.

Дон Жуан. Тем не менее у меня такое чувство, будто мне ваше мрачное лицо хорошо знакомо. Где мы могли встречаться?

Стук в дверь.

Очень странно…

Стук в дверь.

Я говорил о своей беде.

Епископ. Вы оскверняли браки, разрушали семьи, соблазняли дочерей, убивали отцов, — не говоря уж о мужьях, переживших свой позор, — и вы, причина всех этих бед, вы осмеливаетесь говорить о какой-то своей беде!

Дон Жуан. Вы дрожите!

Епископ. Быть рогоносцем, над которым смеется вся Испания, — вы когда-нибудь испытывали что-либо подобное?

Дон Жуан. А вы, ваше преосвященство?

Епископ. Супруг, вроде этого славного Лопеса…

Дон Жуан. Что он вам дался, этот Лопес? Не родственник ли вы ему? Да, я знаю, он пожертвовал половиной своего состояния, чтобы испанская церковь не прекращала меня преследовать. Теперь он окружил мой дом своими шпиками. Вы побледнели, ваше преосвященство, но это же факт: не успеваю из дому выйти кого-нибудь да заколю. Просто беда, ваше преосвященство, поверьте мне наваждение какое-то!

Входит Лепорелло.

Не мешай нам!

Лепорелло уходит.

Епископ. Вернемся к существу дела.

Дон Жуан. Пожалуйста.

Епископ. Сотворение легенды.

Дон Жуан. Мне достаточно вашего согласия, епископ Кордовы, и легенда уже сотворена. Я нанял человека, который изобразит покойного командора, и дамы завопят, как только услышат его замогильный голос. Об этом не беспокойтесь! К тому же я засмеюсь нахальным смехом — и у них мурашки по спине пробегут… А когда в нужный момент раздастся грохот и дамы от страха спрячут лица — вот взгляните на это устройство под столом, ваше преосвященство, — тут же запахнет серой и дымом. Само собой разумеется, что все произойдет очень быстро. Неожиданность — мать чуда. А вы — так я себе это представлял — произнесете соответствующую случаю речь, как вы это обычно делаете, — речь о неотвратимости небесной кары, музыканты заиграют «Аллилуйю» — и конец.

Епископ. А вы?

Дон Жуан. Спрыгну в подвал. Взгляните на эту хитроумную крышку в полу. Конечно, я заору благим матом, вызывая у собравшихся ужас и сострадание совсем по Аристотелю. В погребе я переоденусь в коричневую рясу, сбрею свои прославленные усы, и вскоре по пыльной дороге поплетется монах.

Епископ. Понимаю.

Дон Жуан. Одно условие: мы оба храним тайну. Иначе все пропало. Слух о моем низвержении в ад мигом разнесется по всей стране, и чем меньше будет свидетелей, тем богаче воображение остальных распишет подробности происшествия. Не найдется никого, кто бы в нем усомнился. Все будут довольны — и дамы, и их мужья, и полчища кредиторов. Никто не останется в обиде. Что может быть чудеснее?

Епископ. Понимаю.

Дон Жуан. Дон Жуан умер. Теперь я могу спокойно заняться своей геометрией. А церковь получит доказательство небесного правосудия. Другого столь убедительного примера вы не найдете во всей Испании.

Епископ. Понимаю.

Возвращается Лeпорeлло.

Лепорелло. Хозяин…

Дон Жуан. В чем дело?

Лепорелло. Дамы пришли…

Дон Жуан. Где они?

Лепорелло. Во дворе. Они негодуют, хозяин. Каждая думала — мол, с глазу на глаз… Если б я не запер ворота на задвижку, они бы все улетучились. Раскудахтались, как на андалузском птичьем дворе.

Дон Жуан. Хорошо.

Лепорелло. Для точности скажу — вы ведь любите точность — теперь они немного успокоились, рассматривают друг друга и обмахиваются веерами.

Дон Жуан. Пусть войдут. (Посмотрев на епископа.) Скажем, минут через пять.

Лепорелло уходит.

Ваше преосвященство, назовите мне монастырь.

Епископ. Вы говорите так уверенно…

Дон Жуан. Конечно, церковь может устроить лишь абсолютно удавшаяся легенда. Ваши сомнения мне понятны. Епископ Кордовы, будьте совершенно уверены — история получится очень правдоподобной. Она вовсе не так оригинальна: сюжет старый — статуя убивает убийцу… Это встречается уже в античной литературе. Ну а насмешки над черепом, в наказание забирающим с собой насмешника на тот свет, — этот сюжет нам известен по бретонским балладам, которые распевают наши солдаты. Мы имеем дело с традицией.

Епископ снимает с себя шляпу и темные очки и предстает в своем подлинном облике.

Дон Бальтасар Лопес?

Лопес. Да.

Дон Жуан. Ах, так…

Лопес. Мы с вами встречались всего лишь однажды. Да и виделись только миг. Белый занавес задел свечу, когда я открыл дверь и обнаружил вас у моей жены. Вспыхнуло пламя, помните? Мне пришлось его гасить.

Дон Жуан. Помню.

Лопее. Драться было некогда.

Дон Жуан обнажает шпагу.

Теперь, когда я узнал, каким способом вы решили избежать мести, мне доставит особенное удовольствие разоблачить вашу кощунственную легенду. Впустите дам. Вы останетесь здесь, на этой земле, Дон Жуан Тенорио, так же, как и мы. И я не успокоюсь до тех пор, пока и вы, Дон Жуан Тенорио, не станете супругом.

Дон Жуан. Ха-ха!

Лопес. А именно — супругом моей жены.

Входит Лепорелло.

Лепорелло. Дамы!

Лопeс. Бывает, что и хороший шахматист идет не с той фигуры и неожиданно ставит самому себе мат.

Дон Жуан. Это мы еще посмотрим.

Входят тринадцать дам. Все они в бешенстве, однако при виде мнимого епископа — Лопес вновь надел епископскую шляпу замолкают. Дамы целуют полу его рясы. Сначала все преисполненно достоинства. Но потом…

Донна Эльвира. Ваше преосвященство, нас обманули…

Донна Белиза. Бессовестно обманули!

Донна Эльвира. Я думала, он при смерти…

Донна Изабелла. Я тоже…

Донна Виола. Мы все так думали…

Донна Эльвира. Честное слово, иначе я никогда бы не пришла…

Донна Фернанда. Все мы…

Донна Эльвира. Я, вдова командора…

Донна Фeрнанда. Я тоже думала, он при смерти…

Донна Инес. Я тоже, я тоже…

Донна Эльвира. Я думала, он раскаивается…

Донна Белиза. Мы все так думали…

Донна Изабелла. Я думала, он хочет покаяться…

Донна Виола. Я была уверена…

Донна Эльвира. Ваше преосвященство, я дама…

Донна Белиза. А мы?

Лопес. Донна Белиза…

Донна Белиза. Разве мы не дамы, ваше преосвященст