Бентсен мертв, а боевики где-то близко. Я, конечно, при оружии и отыскиваю дверь, чтобы пуститься за ними в погоню — я не сомневаюсь, что это команда Трейнора.

Знакомый холодок стали в руках — этот рефлекс у меня уже так отработан, что я не знаю, когда достала пистолет, и откуда-то знаю, что он заряжен и снят с предохранителя.

Есть дверь слева от трупа — она ведет на лужайку. Я вошла именно в нее — когда же? Вчера? позавчера? В тот день, когда жертвой стала жена Бентсена.

Не обращая внимания на крики Деррика, я выскакиваю через эту дверь в прохладную ночь — тихую теперь, когда огонь прекратился.

Сворачиваю вправо, к заросли кустов. Стреляли оттуда, через окно, и я ищу что-нибудь — следы, стреляные гильзы, хотя бы запах — в знак того, что убийцы были здесь.

Поломанные ветки показывают, в какую сторону они убежали. Намного ли они опережают меня? Успеют ли сесть в машину? Возможно, хотя машина должна стоять достаточно далеко, чтобы ее потом не опознали свидетели.

Иду по следу. Надо больше бегать по утрам. Загораживающие дорогу ветки не должны мешать прицелу — успешно управляюсь с ними одной рукой. Куда они, к черту, подевались? Ноги подгибаются, голова немного кружится — но это еще не беда.

Тишина — враг скорости. Я, наверное, топочу, как целый взвод коммандос, прочесывающий дельту Меконга в недобрые старые времена. Открытое место, когда я на него выбираюсь, застает меня врасплох, и я спотыкаюсь ни с того ни с сего, о Господи! Падаю, проклиная потерянные секунды, и над головой свистит пуля, уходя в рукотворные джунгли, отмечающие конец бентсеновских владений.

Если это снайпер, то он скорее всего потерял меня в своем узком прицеле. И теперь ищет меня в траве, ведя дуло вниз и вправо.

Я откатываюсь влево как раз в тот момент, когда выстрел вышибает из земли пучки травы вместе с грязью. Я не успела засечь вспышку — но тут в меня выпускают целую очередь.

Палю в направлении подавляющего огня, привстаю на колени, отбегаю вправо и снова возвращаюсь влево так быстро, как только возможно вприсядку. Ни вспышек, ни мыслей, плывущих из темноты. Ничего…

Кто-то выбивает пистолет у меня из руки. Оборачиваюсь — кто-то в черном, пинаю его руку, отводя ствол, и пуля свистит мимо…

Но не тут-то было. Он разворачивает винтовку прикладом вперед, задевает меня по виску, в голове взрывается боль, и колени подкашиваются. Чувствуя, что приклад сейчас опустится снова, я откатываюсь, но недостаточно быстро — мускулы сводит, как будто они вот-вот выйдут из повиновения. Тяжелый пластиковый приклад промахивается, но ненамного.

Бью врагу ногой в пах, слабо — да что же это со мной! — пистолет у меня под левой рукой, на траве. Он снова вскидывает винтовку к плечу — вблизи ему несподручно…

Мой пистолет выпаливает раз, другой, и я выигрываю этот гейм.

Слышу, как хлопает дверца машины и взвывает электродвигатель. Слишком далеко для пистолета, да наплевать — я все равно жму на спуск. Встаю, как пьяный матрос, и бегу к машине. Выстрел, отдача, ноги работают что есть мочи, электрокар разворачивается на двух колесах, готовясь отъехать по улице. Пистолет отдает в руку снова, снова и снова, и пуля разбивает заднее стекло. Бегу, бегу-бегу-бегу-бегу, стреляю снова, машина скользит к краю тротуара. Меня вознаграждает автоматная очередь сквозь выбитое стекло. Падаю на колени, продолжая стрелять, дверца со стороны водителя открывается, и из нее выбрасывают тело. Машина выбирается на середину улицы и прибавляет ход.

Скидываю туфли и делаю рывок, состязаясь с электромотором, но у меня нет для этого энергии, нет э-нер-ги-и.

Опустошаю обойму, добежав до фигуры в черном на мостовой. Вставляю новую, машина исчезает из виду, и я оглядываюсь, чтобы оценить нанесенный мною урон.

Тело лежит так, что я вижу свое входное и выходное отверстие — пуля попала в плечо и разбила грудную кость. Рана была не смертельной, на что указывают следы пороха на груди. Когда водитель получает тяжелое ранение, от него избавляются.

Я быстро опускаюсь на колени — кавалерия вот-вот прибудет. Прикладываю руку к еще теплой шее убитого, ищу, но что-то здесь не так. В голове у него пусто, как будто его мозг умер сто лет назад. Зачем этому боевику было использовать «маску»?

< Дженни, >

громом разражается позади. Мои руки все еще сжимают шею убитого в отчаянной попытке нащупать контакт, но сзади подходит кто-то другой, рывком поднимает меня на ноги и вгоняет в голову непристойные, ни на что не похожие образы — никогда еще не испытывала такого.

Ноги меня не держат, сказывается моя спринтерская пробежка сквозь кусты. Нет никакого запаха, словно он прошел дезинфекцию, нет дикарской бороды — на лице и на голове вообще никакой растительности. Свою грязь он льет мне в мозг, одновременно поднимая меня, беспомощную, и осторожно отбирая у меня пистолет.

Фредди Барнс нашел меня и тащит туда, где сможет прикончить. На свой лад. А я слишком слаба, чтобы оказывать сопротивление.

Рива — настоящая стерва. Она высмеивает Фредди, говорит: если уж у тебя на сестру не встает, как же ты можешь удовлетворить другую женщину? Ей нравится сковывать его и лупцевать.

Нет, не в голове, Фредди. Я хочу здесь. У меня все готово. Давай… эх ты, тряпка! Давай же, Фредди, даже у такого слабака, как ты, может встать иногда…

Дом пуст, насколько я могу судить, и расположен где-то поблизости от Южного Централа. Натиск на мое сознание не прекращается. Я прикована к решетке, голая, с раскинутыми руками и ногами, а Фредди рядом, все время бормоча что-то, ласкает тело мертвой женщины. Она лежит на крышке длинного гроба, к которому прилипла свежая земля, и раздета так, что видно влагалище и одинокая капля спермы на лобке.

Он протер ее спиртом — полумесяц чистой, белой сморщенной кожи захватывает лобок и верхнюю треть ляжек. Шея вывернута под неестественным углом, открытые глаза в обрамлении слипшихся черных волос смотрят на меня… Рива Барнс жует ременный хлыст. Фредди лежит лицом вниз с рубцами на ягодицах и спине — картина столь странная, что ей недостает достоверности.

Фредди целует мертвую, изогнув шею, чтобы дотянуться до ее губ, трет себя между ног, расстегивает «молнию»…

Рива сидит на нем верхом, экстаз придает ее лицу жестокость и нежность, внимание Фредди сосредоточено на члене, который ходит вверх-вниз, чудовищный, в голубых венах.

Реальность далеко не столь впечатляюща. Он мастурбирует над покойницей, отчаянно работая пальцами, и наконец сбрасывает ее с гроба. Он открывает крышку.

Внутри лежит тело Ривы.

Фредди рыдает, ошеломленный ее видом и запахом формальдегида, его рука трогает ее между ног.

— Я любил ее! — воет он, и брызги слюны летят мне в лицо.

Я смотрю на него во все глаза, и меня вознаграждает кинематографическая реальность: Фредди, имеющий Риву в задницу.

— Я любил ее! — Он целует меня, прежде чем я успеваю сжать губы. Его лицо и голова тоже протерты спиртом. Член трется о мою голую ногу.

Он опускается на колени между моих ног, грубо тиская грудь, щупает ляжки в неуклюжей па-

родии на страсть. Мои ноги непроизвольно сокращаются, пытаясь сомкнуться вопреки оковам.

— Я еще не умерла, Фредди, — тихо говорю я.

Он останавливается.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Свою подружку ты замочил, да? Предпочитаешь холодненьких, засранец.

Он смотрит на темноволосую девушку со свернутой шеей.

— Я… Я не…

— Как же, подпустила бы она к себе такого. Просто теперь у нее выбора нет.

— Нет! Ты не понимаешь! Мой взгляд скользит вниз.

— Давай, Фредди, ты же собрался изнасиловать меня. С твоим отростком я этого, наверное, даже не почувствую. — Он бьет меня по лицу. — Вот-вот, Фредди. Как Рива делала с тобой?

Он бьет меня снова, теперь сильнее. Вкус крови во рту.

Самое время для прибытия кавалерии. <максимум полминуты еще, босс> Фредди отшатывается, пораженный присутствием Диди у меня в голове.

— Как, разве я тебе не сказала? — Я смотрю на него умильно, и туг становится слышен вой сирен. Он приближается — слышно, что машин много.

— Ты бы лучше нашла того, кто сделал это с моей сестрой! — рычит Фредди.

И уходит.

Деррик Трент первый входит в дверь и видит меня во всей красе. Обуреваемая гневом, страхом и унижением, я сосредоточиваю на нем весь свой дар, готовая разорвать его на клочки при малейшем проблеске мысли или эмоции, вызванных моей наготой. Вот она я, раскоряченная перед ним в жуткой пародии на согласие, утратившая всю свою знаменитую неприступность.

Он отворачивается, не смотрит на меня и не думает ни о чем. С тем же успехом в дверях могло бы явиться бесплотное видение.

Входит женщина-офицер, черная, плотного сложения. Меня гнетет то, что я наконец-таки влипла — оказалась в положении женщины, нуждающейся в помощи, слишком хрупкой для этого жестокого мира. Нуждающейся в том, чтобы Деррик проявил понимание.

Мне это ненавистно. Я хочу быть одна и не хочу зависеть ни от кого.

Никогда.

После, когда я уже одета, Деррик осторожно расспрашивает меня на предмет Фредди-гробокопателя.

Последние слова Фредди, просьба найти убийцу его «возлюбленной» сестры, останутся при мне. Они предполагают невиновность или отрицание вины. Может, он и ту, другую, не убивал, только трахнул. Пусть шустрый Фредди сам разбирается с законом.

Из этой переделки меня вытащила Диди. Фредди оставил меня подключенной, и она передала мой сигнал на спутник Глобальной Системы Обнаружения. Потом наложила снимок ГСО на карту города и сказала полиции, где я. А я всего лишь твердила про себя ее имя, когда пришла в сознание, — Фредди раскусил бы меня, если бы я думала о ней.

— Дженни. — Деррик произносит мое имя с нежностью, которая мне не нравится. Я киваю — продолжай, мол.

— Тебе надо выйти из этого дела, Джен.

— Почему? — спрашиваю я, как будто и так не ясно.

— Ты слишком рискуешь. И ты больна. Не надо было тебе гнаться за боевиками у дома Бентсена. Тебя могли бы убить свои, если б подъехали чуть пораньше.

— А как насчет тех двоих, кого я пристрелила? Похоже на то, что я больна? — Похоже, похоже. Чувствую я себя омерзительно.

— Я как раз собирался сказать. Думаю, мы сможем привязать их к Трейнору. При некоторой вольности в обращении с правдой мы и убийство Сьюзен Бентсен ему пришьем — а то и Риву Барнс.

— А Фредди?

— Да, это проблема, — вздыхает Деррик. — Но, может, он просто псих из чокнутой семейки.

Со сдвигом на сестре. Или это просто обходной маневр Деррика?

Остается еще «Целлюдин». И Ада.

— Я не могу просто взять и уйти. Сам знаешь, детектив. — Если дело в «Целлюдине» и если чучело правда существует, оно мне требуется прямо сейчас.

Он опешил, когда я назвала его детективом — я не делала этого, начиная с первых двадцати секунд нашего профессионального сотрудничества. Но мне хочется поставить его на место после того, что он наблюдал.

Кивнув, он закуривает. Я отбираю у него зажженную сигарету и выхожу в серую лос-анджелесскую ночь, не поблагодарив его и вообще не сказав ни слова. Он позади снова чиркает спичкой и уведомляет меня, что на Фредди объявлена охота — ее ведут люди, стреляющие дротиками, которые начинены ситогеном.

Ожидается, что скоро его возьмут.

Но если я найду его первая, да помилует Бог его измученную душу, я заставлю его пожалеть о том, что у него есть член.