Адская игра. Секретная история Карибского кризиса 1958-1964

Фурсенко Александр Александрович

Нафтали Тимоти

Часть II. Столкновение

 

 

Глава 1. Залив Кочинос

[3]

В свои 43 года Джон Фицджеральд Кеннеди стал самым молодым в истории США президентом. 6 ноября 1960 года Кеннеди с небольшим перевесом победил Никсона. 20 января во время церемонии инаугурации он стоял рядом с семидесятилетним Эйзенхауэром, который жался под холодным ветром, а Кеннеди снял шляпу и пальто, чтобы произнести первую речь в качестве президента.

«Пусть с этого места и в это время станет известно друзьям и врагам, что факел перешел к новому поколению американцев…» В лимузине во время поездки к Капитолию Кеннеди пытался втянуть Эйзенхауэра в обсуждение книги «Самый длинный день», посвященной истории высадки союзников в Нормандии в 1944 году. Прочел ли бывший Главнокомандующий экспедиционными силами союзников эту книгу? Нет. Эйзенхауэр воспользовался погодой и отдал приказ произвести высадку 6 июня. Ему не надо читать эту книгу.

Будучи участником войны в более низком звании, Кеннеди уважительно относился к мудрости старого генерала. В военной кампании на тихоокеанском театре военных действий Кеннеди продемонстрировал героизм, спасая команду своего судна РТ после столкновения с японским эсминцем. Они познакомились с Эйзенхауэром в оккупированной Германии в конце войны. Эйзенхауэр участвовал в Потсдамской конференции в качестве советника лидеров трех великих держав — победительниц, а Джон Кеннеди работал репортером в газетах Херста.

За день до инаугурации Кеннеди приехал к старику за советом, который Эйзенхауэр охотно дал ему. Уходящий президент считал, что Никита Хрущев и коммунистический мир находятся на подъеме. Темпы роста экономики США составляли 2–3% в год, а по оценкам ЦРУ и других правительственных ведомств, рост советской экономики был в три раза выше. Более того, СССР более эффективно и успешно сотрудничал с развивающимися странами. Эйзенхауэр особо выделил проблему Юго-Восточной Азии. «Если Лаос попадет под влияние коммунистов, — сказал он, — то за ним последуют Южный Вьетнам, Камбоджа, Таиланд и Бирма. Это лишь вопрос времени». По сути это была теория домино. Куба также беспокоила Эйзенхауэра. «Мы не можем допустить сохранения теперешнего правительства Кубы». Кеннеди спросил: «Мы должны поддерживать партизанские действия на Кубе?» — «Полностью», — последовал твердый ответ.

Необходимость продолжения холодной войны была преобладающей темой инаугурационной речи Кеннеди. Новое поколение, несмотря на энергию и оптимизм, разделяло беспокойство уходящего президента. В конце 50-х годов Советский Союз набирал очки. В 1956 году французы и англичане завязли в войне на стороне Израиля против Египта, союзника Хрущева на Ближнем Востоке. Надеясь отстранить от власти Гамаль Абдель Насера, европейские страны напали на Египет под предлогом защиты международного судоходства по Суэцкому каналу. Хотя Вашингтон не был информирован об окончательных планах нападения и пригрозил санкциями британцам в случае, если они не откажутся от агрессии, этот эпизод подпортил репутацию США в странах третьего мира. В 1957 году Запад был поражен успехом запуска первого спутника. В мае 1960 года за месяц до встречи Эйзенхауэра и лидеров Англии и Франции с Хрущевым в Париже советской ракетой SA-2 земля-воздух был сбит американский самолет U-2, пилотируемый Фрэнсисом Гэри Пауэрсом. U-2 — высотный самолет-разведчик, не засекаемый средствами противовоздушной обороны; в данном случае вновь проявилось превосходство советской технологии. Этот инцидент сорвал парижскую встречу на высшем уровне и усложнил усилия США по оценке заявлений Хрущева, что советские стратегические ракетные силы имеют большее количество межконтинентальных баллистических ракет, чем США.

«Пусть каждая страна знает, независимо от того, желает ли она нам добра или зла, что мы заплатим любую цену, вынесем любое бремя и трудности, поддержим любого друга, выступим против любого врага во имя выживания и свободы». Призыв Кеннеди, прозвучавший этим январским днем, был не просто воспроизведением литургии. Кеннеди и его окружение в новой администрации верили, что для обеспечения выживания США должны укрепить свое лидерство на Западе. У них была копия речи Хрущева, произнесенной 6 января о «священной войне», которая передавалась по Московскому радио. Советский лидер и его союзник в Карибском бассейне Фидель Кастро также явно стремились закрепить свое лидерство. «Читайте, делайте пометки, изучайте и обдумывайте», — написал Кеннеди на речи Хрущева, передавая ее своим внешнеполитическим советникам.

Стремление к саммиту

Хрущев хотел, чтобы победил Кеннеди, так как не желал победы Никсона. Никсон был известен Кремлю. Считали, что его поддерживают наиболее реакционные силы в администрации Эйзенхауэра. Советское руководство не скрывало своей радости по поводу смены власти. В телеграмме новому президенту Хрущев выразил надежду на серьезное улучшение советско-американских отношений. Кремль уже символически похоронил прежнего президента, объявив, что инцидент с U-2 ушел в прошлое.

Но Хрущев мало знал о Кеннеди. До выборов Кремль получал информацию по внешнеполитическим вопросам от КГБ и МИД, мало отличающуюся от той, что публиковалась в американской прессе. После выдвижения Кеннеди кандидатом на пост президента от демократической партии советское посольство описывало Кеннеди как «типичного прагматика», но не могло точно определить, какой внешнеполитический курс он будет проводить. «По вопросу отношений с СССР, — отмечали советские эксперты, — позиции Кеннеди… очень противоречивы». Хотя будучи кандидатом Кеннеди критиковал республиканцев за их неспособность улучшить советско-американские отношения, сам он был заинтересован только в частных инициативах, например, контроль над вооружениями вместо разоружения, и не исключал возможности поставить заслон на пути социализма в Восточной Европе и Китае. Посольство предупреждало, что поскольку Кеннеди верит в стратегический диспаритет между сверхдержавами, он не склонен к проведению важных переговоров до тех пор, пока он не восстановит «позицию силы», иными словами, речь шла о гонке вооружений. В своих первых оценках Кеннеди МИД и КГБ делали особый акцент на ярый антикоммунизм его отца Джозефа П. Кеннеди, бывшего посла США в Великобритании, близкого друга печально известного сенатора Джозефа Маккарти. Нельзя было исключать его влияния на сына. Вначале КГБ питал некоторые иллюзии на улучшение отношений между СССР и США. Советская внешняя разведка считала, что молодой Кеннеди принадлежит к левому крылу демократической партии, лидером которого был Стивенсон. Эдлай Стивенсон дважды неудачно баллотировался в президенты, проигрывал Эйзенхауэру. Он придерживался менее воинственных взглядов по отношению к Советскому Союзу и выступал за реформы внутри страны, например, в области гражданских прав. Однако жесткая риторика Кеннеди во время избирательной кампании несколько изменила оценки КГБ. И действительно, по своим внешнеполитическим взглядам он был ближе к отцу, чем к Стивенсону. «Теперь… характер высказываний Кеннеди, — сообщал КГБ, — ближе к позиции руководства демократической партии где-то между умеренно либеральной фракцией и реакционной фракцией южных демократов».

Хрущев решил выяснить истинные взгляды Кеннеди. Непосредственной целью было определить степень заинтересованности Кеннеди в проведении саммита — встречи на высшем уровне. Сотрудники МИД в основном не считали Кеннеди «выдающейся личностью». Тем не менее Москва оставалась приверженной культу «новых рубежей». В 1961 году в Вашингтоне появились тысячи талантливых молодых людей, заменив генералов армии с их излюбленным лозунгом: «Я люблю Айка». Москва возлагала большие надежды на лидеров мини-революции в белых воротничках: Эдлая Стивенсона, Честера Боулса, Меннена Уильямса, Джерома Уизнера и Артура Шлезинджера младшего. Эти «компетентные лица, — сообщал КГБ, — являются авторами и защитниками многих идей и планов во внешней политике США». Возможно, Кеннеди при всей своей непоследовательности мог бы осуществить эту политику.

Меньше чем через неделю после выборов Аверелл Гарриман, посол в России в период войны, беседовал с группой советских дипломатов. Один из них, знакомый Гарримана со времен антигитлеровской коалиции, заметил, что советское руководство заинтересовано в «новом старте» советско-американских отношений. Гарриман не был готов говорить за вновь избранного президента, он предложил, чтобы Москва сделала первый шаг, выпустив из тюрьмы двух пилотов разведывательного самолета RB-47, сбитых в советском воздушном пространстве.

Хрущев рассматривал это обсуждение как случай, который необходимо использовать. Через три дня после беседы Гарримана советский посол в США Михаил Меньшиков передал официальное послание Хрущева только что избранному президенту. Хрущев поздравил его с победой и выразил пожелание вновь вернуть советско-американским отношениям тот уровень, который был достигнут при Франклине Рузвельте. «Я сказал Хрущеву, — сообщил Гарриман президенту, — что вы бы хотели найти взаимопонимание с Хрущевым на благо наших народов, но не будете поступаться принципами».

Неделю спустя Хрущев вновь передал Кеннеди через Меньшикова свое пожелание организовать как можно скорее встречу на высшем уровне. Гарриман предостерегал Кеннеди против поспешных решений. Хрущев, по его словам, проявляет «слишком большое рвение».

Кеннеди был осведомлен о заинтересованности Хрущева в организации саммита. В конце предвыборной кампании в его окружении больше всего опасались того, что из-за явного желания Хрущева встречи Эйзенхауэр наметит встречу на октябрь, подпишет соглашение о запрещении испытаний ядерного оружия или другие двусторонние договоры, благодаря чему вице-президент Никсон будет купаться в лучах славы. В конце сентября соратник Кеннеди Честер Боулс, конгрессмен от штата Коннектикут и будущий помощник госсекретаря, отговорил Кристиана Гертера, госсекретаря в администрации Эйзенхауэра, от организации встречи. Поэтому сообщение Гарримана о желании Хрущева нисколько не удивило Кеннеди.

Избранный президент выбрал тактику неспешных переговоров с русскими до инаугурации. Выборы были завершены, и хотя Кеннеди любил говорить, что «лишь один голос может стать наказом избирателей», у него не было ясного представления, как улучшить отношения с Советским Союзом. В то же время он не хотел разочаровывать Хрущева. Кеннеди решил передать ему личное послание через своего младшего брата Роберта, чтобы убедить советского лидера, что его терпение будет вознаграждено, 35-летний Роберт Кеннеди, руководитель избирательной кампании и будущий Генеральный прокурор, был самым доверенным лицом президента. Почтенный Аверелл Гарриман — уважаемая рабочая лошадка Демократической партии, надежный создатель фондов и советник президентов, а Роберт сообщал о сокровенных мыслях, когда тот этого желал.

1 декабря 1960 года в 10 часов утра Роберт приветствовал в офисе корреспондента газеты «Известия» Барсукова. Как предполагали братья Кеннеди, этот корреспондент был сотрудником нью-йоркской резидентуры КГБ. Его нижеприведенный отчет был направлен непосредственно Хрущеву. Впервые Кремлю стали ясны позиции вновь избранного президента по внешнеполитическим вопросам.

«Товарищу Н.С.Хрущеву:

Докладываем Вам, что 1 декабря 1960 года представитель КГБ в Нью-Йорке встречался с братом и ближайшим советником президента США Джона Кеннеди Робертом Кеннеди. Подчеркнув, что он выражает не просто свою личную точку зрения, а позицию будущего президента, Роберт Кеннеди в ходе разговора сделал следующее заявление.

Президент Кеннеди уделяет большое внимание американо-советским отношениям. Он считает, что в ближайшие годы они могут и должны улучшиться. Кеннеди намерен уделить особое внимание проблемам разоружения с целью достижения соглашений по этому важному вопросу, тем более что Советский Союз уже сделал ряд существенных уступок в данной области. Кеннеди рассчитывает подписать договор о запрещении ядерных испытаний уже в 1961 году в том случае, если обе стороны предпримут ряд шагов навстречу друг другу. Несмотря на сопротивление определенных групп в США, Кеннеди не намерен ни возобновлять подземных ядерных испытаний, ни прерывать переговоры в Женеве по ядерным испытаниям до полного прояснения позиций сторон.

В принципе Кеннеди хотел бы встретиться с Вами, и он надеется, что его отношения с советским лидером будут лучше тех, которые были у Хрущева с Эйзенхауэром. Однако он согласится на встречу на высшем уровне только в том случае, если будет уверен в ее положительном результате. В первые 3–4 месяца своего президентства до представления программы по внутренней политике Конгрессу Кеннеди не сможет участвовать в саммите.

Кеннеди серьезно обеспокоен ситуацией в Берлине и сделает все возможное для достижения соглашения по берлинской проблеме. Однако если в ближайшие несколько месяцев Советский Союз будет оказывать давление, то Кеннеди, естественно, будет защищать позицию Запада.

Признавая важность развития советско-американской торговли, Кеннеди тем не менее сомневается в приоритетности данной проблемы и предлагает перейти к ее решению после достижения договоренностей по более важным международным проблемам. Кеннеди намерен продолжать и расширять культурные контакты между США и СССР.

В ходе обсуждения Роберт Кеннеди вспомнил о своем посещении Советского Союза в 1955 году, от которого у него остались приятные воспоминания. Он выразил желание вновь посетить СССР; однако на ближайшее будущее у него нет планов приезда в Советский Союз.

Из разговора с Робертом Кеннеди информатор КГБ сделал вывод, что Роберт Кеннеди принял бы неофициальное предложение посетить Советский Союз. В конце встречи Роберт Кеннеди мимоходом заметил, что, по его мнению, на ближайшие несколько лет фундаментальной проблемой будут не советско-американские отношения, а отношения Вашингтона с Китаем».

В течение 30-минутного разговора Роберт Кеннеди обрисовал контуры детанта между супердержавами в представлении президента. Как и предсказывал советский министр иностранных дел, никаких революционных идей в предложении Кеннеди не содержалось. Но советское руководство поняло, что Джон Кеннеди намерен их энергично продвигать. В первый, но не последний раз Роберт от имени брата обращался к Москве, взывая к терпению и пониманию.

В Москве Хрущев признал необходимость выдержки и терпения. Можно и подождать и дать Джону Кеннеди время решить, когда начать переговоры по поводу саммита.

Кеннеди и Куба

Однако Куба была важнейшим приоритетом для Джона Кеннеди. Он считал, что «время истекает», и хотя «в Латинской Америке холодную войну не выиграть, ее можно и проиграть». За несколько дней до инаугурации США разорвали дипломатические отношения с Кубой. Кеннеди не поддержал, но и не осудил решение Эйзенхауэра, которое было спровоцировано требованием Кастро сократить число представителей США на острове.

Кеннеди знал, что он желает предпринять в этом регионе. Вообще, он верил в реформы сверху, в то, что он называл «исполнительским рвением». Президент искал в Латинской Америке лидеров, способных повысить жизненный уровень, не урезая гражданских свобод или ублажая крайне левых. Он был уверен, что знает основные чаяния народа. «Нищета привычна для Латинской Америки… Люди хотят лучшего жилища, лучших школ и более высокого жизненного уровня; они ждут земельной и налоговой реформы, ликвидации коррупции, которая высасывает ресурсы страны». Земельная реформа была предпосылкой развития здорового общества в латиноамериканских странах. В этих странах, отмечал Кеннеди, «архаичная система отсутствующего собственника оставляет землю в руках кучки богатых землевладельцев, в то время как основная масса арендаторов борется за существование».

Что касается Кубы, то Кеннеди не заблуждался по поводу того, что социально-экономическая несправедливость привела к власти Движение 26 июля. «Такая концентрация земельной собственности, — писал он, — одна из основных причин кубинской революции». Соответственно, Джон Кеннеди понимал магнетическую силу речей Кастро и считал, что конкурировать с ним можно, только выдвинув программу финансово-технической помощи. «Политика добрососедства уже недостаточна», — заявлял Кеннеди. В ходе своей предвыборной кампании он выдвинул идею «Союза ради прогресса», который рассматривал «как союз стран, объединенных общими идеалами свободы и экономического прогресса, готовых предпринять совместные усилия по разработке ресурсов всего полушария, укреплять силы демократии и создавать условия для образования для каждого человека во всей Америке». Выступая за расширение иностранной помощи и экономического содействия Латинской Америке, Кеннеди стремился сделать регион экономически самодостаточным благодаря как стабилизации цен на предметы потребления в странах с моноэкономикой, так и помощи в содействии экономической диверсификации.

В наследство Кеннеди получил политику в отношении Кубы, цели которой были определены, а способы осуществления постоянно менялись. С марта 1960 года администрация Эйзенхауэра стремилась скинуть режим Кастро открытыми и тайными методами. С января 1961 года США не имели дипломатических отношений с Кубой и торговля была практически свернута. Однако источником беспокойства был фактический провал четырехэтапной операции ЦРУ, одобренной Эйзенхауэром после инцидента с «Ля Кубр». Укрепление режима Кастро весной и осенью 1960 года показало, что наиболее важным элементом программы является его четвертая часть — создание «адекватных полувоенных формирований». Однако администрация Эйзенхауэра никак не могла определиться с тем, что считать адекватными силами для свержения Кастро. С момента прибытия первых инструкторов ЦРУ в Гватемалу в июле 1960 года и до конца года «адекватность» оценивалась в 300 человек, которые могли постепенно проникать в горы Эскамбрей. Однако события осени, а особенно октябрьская тревога, вынудили пересмотреть эту цифру. В последние недели президентства Эйзенхауэра ЦРУ заговорило о создании 1,5-тысячной партизанской армии в Гватемале.

Джон Кеннеди вступил в должность в тот момент, когда ЦРУ вырабатывала новую, вторую по счету концепцию для Министерства обороны США и Белого дома. Директор ЦРУ Аллен Даллес надеялся, что новый президент поддержит идею усиления полувоенных формирований. На Даллеса произвела впечатление положительная реакция Кеннеди на мартовскую 1960 года программу секретных операций против Кубы, изложенную им 19 ноября на брифинге. На этом первом совещании новой администрации по Кубе под председательством государственного секретаря Дина Раска Даллесу было сказано, что «через день-два» Кеннеди выскажется по поводу этого плана. Из заявлений Раска, распространенных в ЦРУ и Пентагоне, однако, следовало, что новая администрация намерена продолжать политику использования секретных средств для устранения Кастро. Раек просил Пентагон обдумать, «какая может быть оказана поддержка… в случае необходимости». Аналитикам из ЦРУ предписывалось произвести оценку «резонанса в мире, который может быть вызван открытыми действиями США против Кубы», а исполнителям тайных операций сообщать о ходе саботажа на острове.

В течение нескольких дней в ЦРУ и Пентагоне стала известна отрицательная реакция Кеннеди на представленную программу. ЦРУ наметило план высадки в дневное время вблизи города Тринидад около 1000 обученных кубинских беженцев. Тринидад с населением 18 000 человек был расположен на прибрежной равнине в непосредственной близости от гор Эскамбрэй. Уроки прошедшей осени свидетельствовали о том, что Кастро располагает значительными силами обороны и победу можно обеспечить только за счет внезапности нападения. ЦРУ надеялось, что постепенное вползание Кастро в советский блок вызовет общественное недовольство и правительство в изгнании, если оно сумеет обосноваться на береговом плацдарме всего в 200 милях от Гаваны, сможет руководить широким контрреволюционным мятежом. Но Кеннеди сомневался в военной состоятельности правительства в изгнании и интересовался, согласовало ли ЦРУ эту программу с Объединенным комитетом начальников штабов.

Пока Объединенный комитет начальников штабов рассматривал программу, Кеннеди запросил мнение своих гражданских советников. 4 февраля он обратился к Макджорджу Банди, советнику по национальной безопасности, который двумя годами ранее принимал Кастро в качестве декана Гарвардского университета, с просьбой представить перечень альтернативных вариантов. Банди понимал, что Кеннеди сомневается в выполнимости тринидадского плана. Сам Банди также сомневался, что этот план — наилучший способ решения проблемы Кубы. Однако чтобы президент располагал всем набором вариантов борьбы с Кастро, он передал еще политический меморандум, в котором приводились веские доводы в пользу плана. Автор меморандума Ричард Биссел, заместитель директора по планированию ЦРУ, был ярым сторонником полувоенных действий против Кубы. В Вашингтоне говорили, что Бисселу удается превращать в золото все, к чему он прикасается. В конце 40-х годов он успешно работал в качестве администратора плана Маршалла. После недолгой работы в фонде Форда он вновь вернулся на государственную службу, курируя разработку U-2, высотного самолета-шпиона США, который проделал первую брешь в завесе секретности над советским ядерным арсеналом. Кеннеди знал Биссела по Джорджтаунскому университету. Ходили слухи, что президент намерен рекомендовать Биссела на место легендарного Даллеса, когда последний наконец уйдет в отставку.

Несмотря на уважение к Бисселу, Кеннеди все же считал более вескими доводы госдепартамента против тринидадского плана, автором которого был Биссел. В середине февраля Кеннеди распорядился отложить выполнение операции до получения результатов детального анализа, all марта предложил новые условия этой операции. Он считал, что в тринидадском плане недостаточное внимание уделено обеспечению секретности операции: было очевидно намерение администрации Эйзенхауэра использовать при необходимости военную силу В свете заявлений Кеннеди о важности суверенитета латиноамериканских государств и желании улучшить отношения с Москвой, он не мог допустить, чтобы полувоенная операция рассматривалась как прямое нападение на Кубу. Он предложил два новых пункта в план. Нападение «должно проводиться в ночное время в районе, где вероятность наличия оппозиции минимальна», и «если для успеха необходима поддержка тактической авиации, то она должна подняться с кубинской военно-воздушной базы. Поэтому на захваченной территории должно быть подходящее летное поле».

Политическая интуиция подвела Кеннеди. В тот момент он не знал, что выдвинутые им условия предопределили судьбу полувоенной операции на Кубе. Территории, отвечавшие его двум требованиям, находились далеко от гор Эскамбрей и других гористых местностей. Согласно тринидадскому плану, по крайней мере, кубинские беженцы могли скрыться в горах и поддержать местных антикастровских повстанцев, а Кеннеди рекомендовал ЦРУ тайно перебросить сотни людей на побережье и предоставить их там самим себе.

Через 4 дня Биссел составил новый план. Плайя Хирон на побережье Залива Свиней представлял собой безлюдное место на южном берегу Кубы, где, как предполагалось, вторжение произойдет спокойно. В отличие от тринидадского плана он не требовал продолжительной поддержки авиации США, так как кубинским военным требовалось некоторое время для переброски войск в этот регион. Биссел учел условия президента, однако новый план был сопряжен с новым риском. Безлюдность местности смогла сработать против контрреволюционеров в том случае, если десант не сможет закрепиться до контратаки сил Кастро. Более того, в таком изолированном месте сложно рассчитывать на восстание масс кубинцев против режима Кастро, которое должно последовать за вторжением. Позже Аллен Даллес свидетельствовал, что ЦРУ «надо было продвигаться вперед, в противном случае мы бы деморализовали людей, а для всего мира это означало бы, что мы не имеем поддержки людей, которые пытались свергнуть Кастро». Ни одно из этих соображений не имело ничего общего с вероятностью успеха. Однако 16 марта Кеннеди принял советы специалистов по тайным операциям и одобрил план под кодовым названием «Запата», оставив за собой право отозвать его за 48 часов до вторжения.

«Если бы речь шла о части советской территории»

За несколько недель до инаугурации Кеннеди вторая волна тревоги, такая же сильная, как и ложная тревога в октябре по поводу вторжения, охватила Кубу. Она была спровоцирована сообщением КГБ о неминуемом вторжении, составленном на основе информации источника из ЦРУ. Оно пришло в Москву в конце декабря. Реакцией на эту информацию был ультиматум Кастро сократить в течение 48 часов штаты консульства и посольства США до 11 человек, включая сотрудников местных представительств. Это требование удивило Вашингтон, вызвав разрыв дипломатических отношений 4 января 1961 года.

Пока в администрации Кеннеди шло обсуждение политики в отношении Кубы, Гавана и Москва испытывали недостаток секретной информации о намерениях США. Советы и кубинцы поразному реагировали на неэффективность своих разведывательных служб. После 4-месячных неправильных прогнозов в январе 1961 года КГБ развернул интенсивную работу по совершенствованию знаний о внешней политике США в отношении Кубы. В свою очередь, кубинцы продолжали верить информации, которая была собрана во время двух предыдущих случаев ожидания вторжения. Многие в Гаване, главным образом Фидель и Рауль Кастро, сделали вывод, что американцы не осуществили планы вторжения в октябре 1960 года и январе 1961 года благодаря советским заявлениям о поддержке Кубы.

Приход нового президента в Белый дом внес раскол в ближайшее окружение Кастро по поводу намерений США. Кастро придерживался мнения, что даже если Кеннеди, так же как и Эйзенхауэр, намерен устранить его, обязательства СССР по отношению к Кубе по прежнему окажут сдерживающий эффект. Блас Рока и руководство коммунистической партии не согласились с этой точкой зрения. Они предполагали, что «Кеннеди предпримет действия в марте». Стратегия новой администрации будет состоять в том, чтобы на намеченной на 1 марта Межамериканской конференции в Кито (Эквадор) представить вторжение на Кубу группы контрреволюционеров как свершившийся факт. «Американская администрация, — заявил Анибал Эскаланте, помощник Рока, советскому послу, — попросит поддержки латиноамериканских государств в ужесточении санкций против Кубы в свете начавшейся гражданской войны».

Кубинские коммунисты не хотели жаловаться на Фиделя Кастро, который в последние месяцы следовал их советам. В октябре он одобрил план по контролю за деятельностью разведывательных служб после увольнения антикоммунистов из секретной полиции и органов безопасности. Его экономическая политика также претерпела заметные изменения. «В прошлом Фидель Кастро не понимал важности планирования, — сообщали они Кремлю весной 1961 года. — Теперь Кастро открыто говорит, что кубинская экономика должна быть плановой». НСП приветствовала одобрение Кастро плана коллективизации в аграрном секторе, Кастро также последовал совету коммунистов, которые выдвигали в качестве приоритетной задачи нового плана развитие обрабатывающей промышленности. Однако коммунисты были обеспокоены отношением Кастро к американской угрозе. Составляя перечень потенциальных сторонников контрреволюции на Кубе, Эскаланте подчеркивал, что небольшое число кубинцев будет способствовать любой интервенции, «Фиделя Кастро безоговорочно поддерживает 80 % население На Кубе не более 50 000-60 000 контрреволюционеров! только 7000–8000 вне ее». Тем не менее Эскаланте и Блас Рока считали, что кубинское руководство должно быть лучше подготовлено даже к слабой угрозе. В январе 1961 года в революционную милицию мобилизовали 300 000 человек, однако не имелось четкого плана их использования в случае нападения.

Рауль Кастро соглашался с тем, что его брату необходимо срочно заняться разработкой чрезвычайного плана обороны страны. Фидель одобрил направление военной делегации весной в Москву для обсуждения дополнительных военных поставок. Заместитель Рока в руководстве компартии Флавио Браво представлял Рауля Кастро. Перед отъездом Браво в Москву Рауль беседовал с ним. «Передай советским товарищам, что подходить к нему так, как если бы речь шла о части советской территории». Рауль и НСП надеялись, что с помощью Москвы они смогут убедить Фиделя Кастро более серьезно отнестись к угрозе вторжения со стороны США.

Браво, которому в Москве в марте был оказан прием, как официальному лицу, подчеркнул, что «президент Кеннеди встал на еще более агрессивные позиции в отношении Кубы, чем Эйзенхауэр». Он заявил, что с момента вступления в должность Кеннеди выступал против Кубы пять раз. Фидель Кастро считал, что Кеннеди сдерживает лишь страх возникновения мировой войны и что Куба может не опасаться открытого вторжения. Тем не менее кубинские коммунисты были обеспокоены материально-технической поддержкой контрреволюционеров со стороны США. В Москве Браво нарисовал довольно радужную картину положения в стране. Он сказал, что на Кубе действует сравнительно немного антикастровских повстанцев, заявив, что «мы переживаем сейчас период, в какой-то степени похожий на ваши 1927–1930 годы, борьбы против кулачества».

Представители Хрущева — его правая рука Фрол Козлов и кандидат в члены Президиума Михаил Суслов — уверили представителя Рауля Кастро в неизменной поддержке Москвы. СССР, заявил Козлов, готов предоставить Кубе все необходимое; он обещал переговорить с министром обороны Родионом Малиновским сегодня же. Возникли, однако, некоторые но. Москва была бы рада помочь НСП и Раулю Кастро в разработке военного плана защиты Кубы от нападения США. Но и Козлов и Суслов подчеркивали, что СССР готов предварительно направить на Кубу советских специалистов.

Саммит и Залив Кочинос

Верный своему слову, данному в декабре, Кеннеди вернулся к вопросу о встрече на высшем уровне вскоре после инаугурации. Вызвав Ллоуэлина Томпсона, посла США в Москве при администрации Эйзенхауэра (Кеннеди решил оставить его на этом посту), в феврале президент обсудил с ним мнения лучших советологов США «за» и «против» встречи на высшем уровне в ближайшем будущем. Было принято решение поторопиться с этой встречей. Хрущев впервые услышал о предполагаемом саммите в марте, когда Томпсон привез в Москву приглашение советскому лидеру на встречу в третьей стране.

1 апреля Хрущев сообщил Томпсону, что хотел бы встретиться с Кеннеди в конце мая в Вене или Стокгольме. Кеннеди собрал советников и обсудил с ними удобную дату встречи. Они остановились на 3 и 4 июня, поскольку 1 июня уже был согласован официальный визит во Францию.

Новость о заинтересованности Москвы в саммите совпала с завершением подготовки секретной операции на Кубе. Узкий круг заместителей министров и руководящих сотрудников ЦРУ, допущенных к планированию, в Учение марта завершили составление плана использования кубинских наемников, о которых с беспокойством говорили Москва и Гавана с октября 1960 года. Гватемальское правительство не желало больше держать их на своей территории, и руководство кубинских беженцев теряло терпение.

1-3 апреля накануне Пасхи ЦРУ представило Кеннеди план вторжения «Запата». Согласно информации ближайшего окружения президента он решил продолжить работу и вернулся в Вашингтон после пасхальных каникул в Палм Бич, полный решимости. «Он принял решение и сообщил нам об этом», — вспоминал позже Банди. Он не делился своими соображениями по поводу Кубы даже со своим личным другом и будущим биографом Теодором Соренсеном. Соренсен получал отрывочные сведения на встрече, президент выражал обеспокоенность по поводу того, что «многие советники страшатся перспективы войны».

На работу президента по рассмотрению новой стадии секретного плана по Кубе сильно влиял грядущий саммит. Вечером 4 апреля после согласования даты встречи на высшем уровне, беседуя с группой контроля над проведением кубинской операции, Кеннеди просил, чтобы «было как меньше шума». По его мнению, единственным способом добиться невозможного, было вести двойную политику: ликвидировать советское присутствие в Карибском бассейне и одновременно начать переговоры по разоружению, максимально скрыть участие США в свержении Кастро.

Алексеев в Бразилии

Парадоксально, что в то время как Джон Кеннеди и руководящие сотрудники служб национальной безопасности США шлифовали план действий против Кубы, советское руководство казалось спокойным за безопасность режима Фиделя Кастро. Подготовка к встрече на высшем уровне и отсутствие какой-либо новой информации в марте о намерениях Кеннеди поддерживали уверенность Кремля в том, что новая администрация не повторит ошибок Эйзенхауэра и его серого кардинала Ричарда Никсона.

Угроза вторжения явно уменьшилась, и Александр Алексеев, резидент КГБ и русский фаворит Фиделя Кастро, уехал из Гаваны в Бразилию. «Бразилия — одна из стран, с которой нам необходимо было установить отношения», — вспоминает Алексеев, объясняя свое странное отсутствие на Кубе в апреле 1961 года. У него сложились дружеские отношения с Жанио Куадросом в бытность последнего одним из лидеров оппозиции. Алексеев был переводчиком Куадроса (Куадрос владел испанским, а Алексеев не знал португальского) во время его визита в Москву и Ленинград в 1959 году. «Я на стороне Советского Союза», — говорил Куадрос на встречах с советскими людьми. В 1960 году Куадрос, который с радостью приветствовал кубинскую революцию, возобновил знакомство с Алексеевым в Гаване. «Я приду к власти, а я приду обязательно, — сказал Куадрос, — дайте ему первому визу». Казалось, избрание Куадроса открывает дорогу налаживанию отношений с СССР. «Это все знали в Москве», — с гордостью вспоминает Алексеев.

Вскоре после инаугурации президента 31 января 1961 года Кремль решил воспользоваться теплыми отношениями Алексеева с новым президентом Бразилии. «Я получил указание вернуться в Москву», — вспоминал позже Алексеев. Москва хотела, чтобы он как можно скорее посетил Бразилию. Уехав с Кубы в начале апреля, Алексеев был уверен, что Кастро контролирует ситуацию. «Дороги были заминированы, — разъяснял Алексеев, — я был на Кубе, видел всю эту подготовку». «Но почему-то мы не верили, что может быть серьезное вторжение». Оглядываясь на прошлое, Алексеев признает: «Я не знаю почему, но не верили».

В первую неделю апреля кубинцы и советские представители по-разному смотрели на США. Неизвестно, что думал Кастро об отъезде Алексеева, но мнения об угрозе вторжения были диаметрально противоположными. Гавана знала, что Хрущев и Кеннеди готовятся к саммиту, и в узком кругу Фидель Кастро выражал беспокойство, что его союзники в Кремле могут пожертвовать им ради улучшения американо-советских отношений. Кастро не высказывал своих опасений прямо, хотя вполне бы мог поделиться ими с Алексеевым, если бы последний был в Гаване. Вместо этого 7 апреля кубинские коммунисты направили конфиденциальное послание послу Кудрявцеву.

Кудрявцев предупредил Москву о желательности превентивных мер. Кубинские коммунисты не хотели, чтобы Фидель Кастро узнал об их послании. Не может ли Кремль сделать или заявить что-либо, чтобы успокоить Кастро? От имени «друзей» Кудрявцев запрашивал Москву: «Фидель Кастро хочет знать, поднимал ли Хрущев кубинский вопрос в беседе с послом США Томпсоном?»

В отсутствии Алексеева Кудрявцев стал главной фигурой для контактов между Кубой и Кремлем. Лидеры НСП были обеспокоены как возможным вторжением США, так и тем, как поступит Москва в этом случае. Несмотря на молчание Вашингтона, они заявили 8 апреля советскому послу о реальной опасности вторжения для поддержки сформированного правительства в изгнании Хосе Миро Кардона. «Ситуация более серьезная, чем в октябре 1960 года и в январе этого года». Кубинские коммунисты признавали, что «кубинское правительство не располагает определенной информацией, когда и откуда начнется вторжение. Однако оно считает вторжение неизбежным».

Реакция Кремля была мгновенной: на 11 апреля было назначено заседание Президиума, в повестку дня которого был включен кубинский вопрос. Хрущев и его коллеги развеяли опасения кубинских коммунистов. Как раз днем раньше советский министр иностранных дел проинформировал посольство США о согласии на июньский саммит в Вене. Более того, ни у кого не возникло серьезного подозрения относительно возможности американского вторжения.

Хрущев не хотел, чтобы двусторонние переговоры с американцами вызвали подозрительность в социалистическом лагере, особенно среди кубинцев — новых его членов. Китайцы осуждали Хрущева за попытку наладить отношения с администрацией Эйзенхауэра в 1960 году, и Кремль не хотел давать предлога китайцам вбить клин между ним и кубинцами.

Чтобы успокоить Гавану, Хрущев распорядился «в строго доверительном порядке» ознакомить Кастро с фрагментами его беседы с Томпсоном, касающимися Кубы. Был выбран тот отрывок, где Хрущев пытался убедить Томпсона, что Советский Союз не намерен строить на Кубе военную базу. «Мы не согласны с позицией США в отношении Кубы», — заявил Хрущев Томпсону. «Соединенные Штаты считают, — добавил он, — своим правом создавать военные базы буквально у границ Советского Союза. У нас же на Кубе нет никаких баз, а просто складываются дружественные отношения с этой страной». Заявив о несогласии «с концепцией США о Кубе», советский лидер предъявил американскому послу обвинение, что «в Соединенных Штатах уже раздаются крики о том, что Советский Союз создает на Кубе чуть ли не ракетные базы, что Куба — советский сателлит и т. д.».

Днем позже советский оптимизм по поводу ситуации на Кубе подвергся испытанию, когда КГБ передал Хрущеву очень серьезный отчет о ситуации в Гватемале. Деятельность США в лагерях подготовки наемников в Гватемале была барометром намерений Вашингтона в отношении Кастро. 12 апреля впервые с конца февраля поступили настораживающие сигналы. Сеть, созданная гватемальской компартией с октября 1960 года и снабжавшая информацией КГБ в Мексике, сообщила, что ЦРУ начало окончательную подготовку вторжения на Кубу. Согласно этой информации вторжение могло начаться «в ближайшие дни». Против этого места в донесении КГБ Шелепин оставил помету — «правильно». Поскольку в Москве не было уверенности, что кубинцы Получили информацию, КГБ телеграфировал своему резиденту в Гаване для передачи этого сообщения кубинскому руководству и НСП.

У Кеннеди были, по-видимому, основания надеяться, что Москва на этот раз не придаст серьезного значения слухам о готовящемся вторжении. 12 апреля на пресс-. конференции, как раз в тот день, когда Москва получила информацию из Гватемалы, Джон Кеннеди уверял мировую общественность, что США не собираются вторгаться на Кубу: «Ни при каких обстоятельствах вооруженные силы не предпримут интервенцию против Кубы, и администрация сделает все от нее зависящее — я думаю, мы выполним свой обязательства, — чтобы не допустить вовлечения американцев в любые действия на Кубе».

Любопытно, что КГБ постоянно получал информацию противоположного характера. Заявление Кеннеди было ложью и, несомненно, сыграло свою роль в дезинформации Москвы и Гаваны. С осени 1960 года советская разведка получала сведения кубинских беженцев и вокруг них в Нью-Йорке. В апреле нью-йоркская резидентура сообщала: «Мануэль Барона, представитель контрреволюционного правительства Кубы в изгнании, ведет переговоры об организации интервенции в ночь с 10 на 11 апреля. В десанте примут участие 3500 наемников, которые захватят небольшой участок территории. Один из представителей, с позволения сказать, правительства обратится с призывом к народу Кубы присоединиться к интервенции. Само собой разумеется, что он обратится к правительству США с просьбой признать его и оказать вооруженным силам интервентов всяческую помощь. Барона просил представить в его распоряжение транспортные самолеты и подводные лодки. Хотя американцы в принципе принимают все планы Барона, они тем не менее отказались предоставить в его распоряжение транспортные средства, чтобы избежать обвинения в участии в агрессии. Несмотря на это, американцы обещали финансировать аренду самими контрреволюционерами частных средств связи у различных компаний. Кроме того, госдепартамент считает целесообразным отложить сроки высадки, чтобы лучше подготовить дело, ибо силы кастровской милиции довольно велики и имеется риск провала».

КГБ мог устно передать Хрущеву эту информацию. Но в отличие от предупреждений, полученных от Кудрявцева, и информации из мексиканской резидентуры КГБ сообщение Барона не было должным образом оценено, хотя нет сомнений, что представители КГБ ознакомили с его содержанием своих кубинских коллег.

Заявление президента США сыграло на руку тем, кто пытался усыпить бдительность Кастро. К тому же советский посол Кудрявцев проинформировал Кастро о беседе Хрущева с Томпсоном. Кастро, естественно, сделал вывод, что существует связь между инициативой Хрущева 1 апреля и его (Кастро) последующей речью и что решительная поддержка Москвы вновь остановила американскую агрессию.

Вечером 13 апреля Блас Рока и Фидель Кастро обсудили предупреждение Хрущева Соединенным Штатам и влияние, которое оно может оказать на планы Кеннеди. Кастро был доволен советской инициативой, а Рока, по крайней мере, убедился, что личное вмешательство Хрущева сотворит такое же чудо, которое свершилось в 1960 году.

Лидер кубинских коммунистов на следующий день 14 апреля сделал аналогичное заявление на встрече с советским послом в своих апартаментах. Рока попросил Кудрявцева передать Хрущеву «свою искреннюю благодарность за его помощь в отражении агрессии американского империализма». Рока подчеркнул, что предупреждение Хрущева, «несомненно, окажет сдерживающее влияние на администрацию Кеннеди». Кубинцы считали, что заверения, сделанные Кеннеди 12 апреля, явились результатом советского заявления о поддержке Кубы. «В США серьезно озабочены тем, что агрессивная политика по отношению Кубы приведет к войне», — пояснил Рока. Он также отдал должное советской космической программе. 12 апреля в космос полетел Юрий Гагарин. Рока понимал, что это достижение вызовет уважение и страх американцев. «Это вынудит Вашингтон, — сказал он, — прекратить бряцание оружием».

Кремль и кубинцы могли удовлетвориться заявлением Кеннеди, что «кубинский вопрос… должны решать сами кубинцы». Социалистический блок выполнил почти наполовину программу военной помощи Кубе. Куба получила 125 из 205 танков, 167 000 ружей и 7250 автоматов, но 128 советских гаубиц были еще в пути. На Кубе были уже установлена система ПВО и система противотанковой защиты. Самой большой брешью в обороне Кубы была слабость кубинских военно-воздушных сил. Не был поставлен ни один из обещанных истребителей МИГ. Если бы Хрущев так же верил в реальность угроз США весной 1961 года, как в октябре 1960 года, ему следовало бы поторопиться с поставками.

Нападение

Залив Кочинос, который стал символом победы советского блока, явился неожиданностью для Кубы. Столько раз уже звучали предупреждения о неминуемой интервенции, что ситуация стала напоминать известную историю «Волки! Волки! Волки!» К тому же президент Кеннеди клятвенными обещаниями не нападать на Кубу практически нейтрализовал имевшуюся разведывательную информацию.

Через несколько часов после сообщения Бласа Рока Кремлю об уверенности в том, что американский орел и его союзники не посмеют напасть на Кубу, бомбардировщики В-56, пилотируемые кубинскими эмигрантами, начали утром 15 апреля бомбить кубинские аэродромы. Кубинской бригаде необходимо было превосходство в воздухе для удержания плацдарма в течение 24 или 48 часов. Инспекционная группа Пентагона, которая проводила оценку сил ЦРУ на Кубе в марте, предупреждала, что «самолет, оснащенный 50-калиберными автоматами, может потопить все или почти все силы вторжения». Согласно данным разведки, проведенной самолетами U-2 8, 11 и 13 апреля, в распоряжении кубинцев было 36 боевых самолетов, из них несколько реактивных Т-33. У кубинских эмигрантов в составе ВВС реактивных самолетов не имелось. Наиболее могучим самолетом был В-26 времен Второй мировой войны, который не шел ни в какое сравнение с Т-33 времен холодной войны. На стадии планирования нападения ЦРУ предполагало, что несколько Т-33 у Кастро, тренировочные самолеты, поставленные правительству Батиста США, не имеют вооружения на борту.

Вечером 16 апреля Кеннеди предупредил своих советников, что он отменит часть первоначального плана потому, что его исполнение может отрицательно повлиять на международную репутацию страны. Воздушный налет 15 апреля вызвал дискуссию в ООН, неприятную для США, и посол Эдлай Стивенсон был вынужден лгать по поводу вовлеченности США в инцидент на Кубе. Кеннеди решил больше не рисковать, предпринимая новый воздушный налет до тех пор, пока эмигранты не закрепятся на береговом плацдарме. Это решение обрекло всю операцию на неудачу. В ходе воздушного налета 15 апреля было уничтожено лишь 60 % военно-воздушных сил Кастро, которые оказались более дееспособными, чем ожидалось. Без поддержки с воздуха десант на следующее утро оказался беззащитным.

Аппарат КГБ в Москве приступил к оценке возникшей ситуации сразу же после первых сообщений о бомбардировке 15 апреля. «Мы ожидали, что произойдет на Кубе», — вспоминает один из членов спешно созданного «военного штаба» на Лубянке. Олег Нечипоренко работал в КГБ уже 2 года, когда его перебросили на отслеживание событий на Кубе. Бывший студент испанского факультета советской Академии иностранных языков, Нечипоренко был направлен на работу в наиболее эффективную резидентуру КГБ в Мексике. В Москве, где было мало специалистов по Латинской Америке, Нечипоренко стал помощником Александра Шелепина, председателя КГБ. Он мог квалифицированно оценить ситуацию на Кубе. «По зарубежному радио мы ловили всю имеющуюся информацию, получали телеграммы, и это немедленно ложилось на стол начальству».

«Мы повесили на стену две карты: на одной отмечали передвижение войск согласно американскому радио, а на другой — на основе нашей информации», — вспоминает Николай Леонов. Леонов, друг Рауля Кастро и один из лучших лингвистов-испановедов в официальной Москве, также работал в «военном штабе» КГБ 16 апреля. Леонов знал Кубу лучше Нечипоренко, поскольку посещал ее. Но в тот момент советское руководство больше нуждалось в людях, которые лучше воспринимали на слух испанский, чем в аналитиках.

Первая разведывательная информация с театра боевых действий поступила в Москву 17 апреля. Она вызвала серьезную озабоченность. Кубинские силы обороны были застигнуты врасплох. Как и Москва, Кастро понятия не имел, когда произойдет нападение. Кубинские коммунисты сообщали, что около тысячи контрреволюционеров высадились на Плайя Хирон и вынудили расквартированный там малочисленный кубинский гарнизон отступить вглубь острова. По-видимому, объектом нападения был аэродром в Сиенфуэгос в 60 милях к востоку от места высадки десанта. Силам Кастро противостояла тысяча атакующих. Позже в тот же день Блас Рока посетил резидентуру КГБ и предупредил, что, вероятно, воздушная атака произойдет одновременно с высадкой в 25 милях на побережье близ района Ковадонга. План состоял в перехвате кубинских сил, направленных на юг через крупный железнодорожный узел Агвада де Пасажерос. Означало ли это, что Кеннеди нарушил обещание и направил специальные силы на Кубу? Кубинские коммунисты также сообщали без комментариев, что поддерживаемый США Хосе Миро Кардона призывает к восстанию.

Хорошей новостью для Кремля было сообщение, что кубинские ВВС начинают наносить удары по контрреволюционерам. Москва обещала поставить истребители МИГ, но они не прибыли вовремя. К счастью для кубинцев и Кремля, кубинские Т-33 и «Морские фурии» оказались эффективными. К 18 апреля по сообщению кубинцев захватчики не смогли расширить плацдарм из-за недостатка снабжения. Также сообщалось, что, хотя Фидель Кастро оставался в Гаване, он контролировал военные операции кубинских сил.

Леонов вспоминал, что радиопередачи из США представляли военную кампанию в более оптимистических тонах для эмигрантов, чем то, что Москва и сами кубинцы получали из своих источников. 18 апреля война продолжалась. Кубинцы сообщали, что она идет на четыре фронта и только на одном группа, поддерживаемая США, отступает. Москву также информировали об открытии нового фронта. Это был небольшой плацдарм вторжения на западной оконечности острова в провинции Пинар дель Рио, где дела у кубинцев шли успешно. Ситуация на Кубе оставалась очень запутанной. Леонов и Нечипоренко проводили дни и ночи на Лубянке, внимательно следя за событиями.

Вашингтон раньше Москвы понял, что операция обречена. К вечеру 17 апреля ЦРУ сообщало Аллену Даллесу об окружении бригады на побережье. Поскольку кубинцы не знали о решении президента отменить второй этап высадки, самолеты Кастро оставались в воздухе, атакуя самолеты кубинских эмигрантов и армаду, поддерживаемую США. Т-33 сбили шесть бомбардировщиков В-26, и еще два были уничтожены силами ПВО. Наиболее ярким эпизодом было потопление Т-33 двух кораблей оперативного конвоя, один из которых перевозил снаряжение и средства связи для бригады. Десанту было трудно придерживаться какого-либо сценария, поскольку ЦРУ рассчитывало, что все снаряжение будет доставлено на берег под прикрытием авиации США.

На следующее утро Кеннеди сообщили, что операция на грани срыва. «Ситуацию на Кубе нельзя считать хорошей», — предупредил Макджордж Банди президента на заседании кризисной группы по Кубе. «Кубинские вооруженные силы сильны, — объяснял Банди, — реакция населения вялая, а наши тактические позиции слабее ожидаемых». Катастрофа на Кубе волновала Банди. Он и раньше относился скептически к принятому плану. Теперь он рекомендовал Кеннеди направить в воздушное пространство Кубы самолеты США без опознавательных знаков для уничтожения воздушных сил. Кастро, чтобы обеспечить кубинской бригаде свободу маневра на побережье.

Ситуация оказалась трагической, как и предсказывал Банди. Кубинская группа проиграла бой на одном из участков побережья, когда Кастро пустил в ход советские танки. Тем временем дополнительные танки и оставшиеся у Кастро самолеты бомбили другой участок побережья. «Никто не знал, что делать», — вспоминал адмирал Арли Бёрк, руководитель военно-морской операции. Даже заместитель главы ЦРУ Ричард Биссел, который настаивал на операции против Кубы, был ошеломлен. Все пошло наперекосяк. Бёрк, корабли которого курсировали вдоль кубинских берегов, наблюдая за катастрофой, оставался спокойным. Иногда выдержка изменяла ему, и он восклицал: «Черт возьми!»

Бёрк привлек внимание Кеннеди, который искал человека с опытом работы в Вашингтоне, обладающего здравым смыслом, способного исправить положение, Кеннеди созвал Раска, Макнамару, Даллеса, Лемнитцера и Бёрка на дневное совещание в Овальный кабинет. Раек рассердил Кеннеди, заявив, что надо сидеть сложа руки и ждать естественного развития событий. Кеннеди хотел действовать и поэтому через некоторое время вызвал Бёрка на личную встречу. Может ли адмирал организовать облет театра военных действий самолетами с авианосца «Эссекс», чтобы получить истинную кар тину событий? Бёрк быстро выполнил задание, что про извело на Кеннеди сильное впечатление.

Президент посоветовался с братом. Роберт знал о январском плане ЦРУ, но не принимал непосредственного участия в его разработке. Похоже, что президент держал его в курсе дел; однако в первые месяцы работы новой администрации Роберт занимался Министерством юстиции и не хотел брать на себя дополнительную ответственность. В момент кризиса он стал как бы канцлером при президенте. «Меня вызвал Роберт Кеннеди, — вспоминал Бёрк, — и сказал, что президент собирается сделать меня своим консультантом по данной операции». Бёрк предупредил Генерального прокурора, что он таким образом будет действовать через голову начальника Военного комитета начальников штабов и министра обороны. Роберт Кеннеди согласился, и спустя 25 минут, к вящему удивлению Бёрка, президент вызвал его и заявил, что именно таковым и было его намерение.

По-видимому, не без помощи Бёрка Кеннеди начал понимать, что если операция и будет иметь хоть какие-либо шансы на успех, необходимо рискнуть.

«Подготовьте самолеты США без опознавательных знаков для вероятного боевого использования», — говорилось в телеграмме с грифом «сов. секретно», направленной из оперативного центра Военного комитета начальников штабов. Кеннеди стоял рядом с Бёрком, когда адмирал передавал приказ в Пентагон. Администрация Кеннеди не питала иллюзий по поводу благоприятного развития ситуации. В полученный приказ была включена инструкция по подготовке возможной эвакуации антикастровских формирований. Кеннеди также просил Бёрка сообщить ЦРУ о необходимости проинструктировать кубинских беженцев, чтобы они присоединились к повстанческим группам. «Если кубинский экспедиционный корпус не сможет удержать береговой плацдарм или пробиться вглубь острова, — телеграфировал Бёрк Кеннеди, — беженцам желательно превратиться в „повстанцев“ и направиться к назначенному месту, где они получат подкрепление с воздуха». Кеннеди не понимал неосуществимости таких действий. Не только ЦРУ не подготовило свои силы вторжения к подобному исходу операции. Вновь поступившая разведывательная информация свидетельствовала, что в пределах 100-мильной береговой зоны действовали только 850 повстанцев и что для соединения с группой повстанцев бригада вторжения должна была преодолеть укрепления Кастро.

Кеннеди всячески пытался избежать отправки летчиков США на Кубу. Наконец, после совещания, длившегося с полуночи до 3 часов утра 19 апреля, Кеннеди одобрил ограниченную операцию. Утром шесть реактивных самолетов без опознавательных знаков получили приказ облететь побережье «для защиты кубинского экспедиционного корпуса от воздушной атаки». Эти самолеты не должны бомбить кубинские наземные цели или ввязываться в бой. Кубинские эмигранты планировали высадку в 6.30 утра, и в задачу самолетов США входило преследование самолетов Кастро, которые попытались бы помешать высадке.

Позже эта утренняя ограниченная операция провалилась из-за неправильного расчета времени, и вскоре Белый дом был вынужден признать безнадежность этой акции. Днем командующий военно-морскими силами специального назначения, ответственный за операцию на Кубе, сообщил, что кубинские подразделения ЦРУ удерживают береговой плацдарм на одном участке в 1/4-1/2 мили вдоль побережья на глубину около 1/4 мили. Первоначальный план заключался в создании плацдармов на трех участках побережья, однако группа уже в первый день не удержалась на одном участке, а до третьего вообще не добралась. Теперь остатки экспедиционного корпуса были окружены на единственном плацдарме «на востоке и на западе». К 1 часу дня 19 апреля Объединенный комитет начальников штабов принял решение эвакуировать тех кубинцев, которых еще можно спасти. «С Богом!» — напутствовал Пентагон главнокомандующего на Атлантике адмирала Деннисона. Удалось спасти лишь 14 кубинцев, а 1189 сдались войскам Кастро.

В момент краха операции «Запата» Роберт Кеннеди продиктовал письмо брату, чтобы укрепить его дух. После рассылки последних телеграмм 19 апреля президент уединился на семейную половину Белого дома с женой Жаклин. Роберт, крайне взволнованный происходящим, носился с идеей второй попытки. «Наши долгосрочные внешнеполитические цели на Кубе гораздо более насущны для нас, чем то, что происходит в Лаосе, в Конго или любых иных странах». Генеральный прокурор советовал брату не оставлять идеи устранения Кастро из-за неудачи в заливе Кочинос. Джон Кеннеди противился использованию сил США для свержения Кастро. Брат понимал его осторожность, но предупреждал: «Сейчас самое время продемонстрировать силу, так как через год-два ситуация ухудшится». Поддержка большинства стран Латинской Америки была важна для успеха будущего военного вторжения. Роберт Кеннеди советовал брату рассмотреть возможность тайных операций, таких как имитация нападения Кубы на Гуантанамо, для того чтобы добиться поддержки стран Западного полушария. Роберт был настойчив. С холодным предвидением он предупреждал: «Если мы не хотим видеть русские ракетные базы на Кубе, мы должны немедленно решить, что надо делать для предотвращения этого».

Несколькими днями позже на пресс-конференции Джон Кеннеди взял всю ответственность на себя. «Есть старая поговорка, — сказал Кеннеди, — у победы сто отцов, а поражение — сирота». Президент действительно чувствовал свою личную вину. Он понимал, что план Тринидад был лучше с военной точки зрения, чем проект «Запата», но по политическим соображениям план Тринидад был отклонен. Кеннеди винил себя за отмену второго воздушного удара. Он не понимал важности превосходства в воздухе для успеха всей операции. Он хотел бы, чтобы в беседах с ним ЦРУ и Объединенный комитет начальников штабов убедили его в этом. Но и он сам должен был поинтересоваться этой проблемой. Остальные аспекты его самокритики — что выбор повстанцев был фантазией, в которую его заставили поверить, — перевесили ошибки, совершенные в воздушной войне. Способность кубинского экспедиционного корпуса поднять восстание или набрать простых кубинцев не проверялась, так как оказалось невозможным обеспечить надежный плацдарм.

Счастливчики

После залива Кочинос кубинцы распространяли миф о действиях своих сил безопасности в апреле 1961 года. В интервью биографу Кастро Тэду Шульцу в 80-х годах министр внутренних дел в правительстве Кастро Рамиро Вальдес сказал, что «кубинская разведка прослеживала подготовку вторжения шаг за шагом от Майами до лагерей подготовки в Гватемале». Вальдес подтвердил общее мнение кубинских обозревателей: «Мы имели сильную агентуру в контрреволюционных бандах». Советские документы не подтверждают этого заявления. В мае 1963 года, то есть через два года после вторжения, Кастро в личной беседе жаловался Хрущеву, что кубинцы не сумели проникнуть в кубинское эмигрантское движение за рубежом. Кубинцы были уверены, что осуществляют контроль над теми, кто работает на Кубе, но несмотря на расхожее мнение о том, что в маленькой Гаване в Майами секретов нет, люди Кастро в 1961 году вынуждены были признать, что они не знали многого о действиях своих врагов — Мануэля Рейя, Хосе Миро Кардона и Тони Барона.

Советский Союз и Куба считали, что в апреле 1961 года они просто избежали катастрофы. Когда битва на побережье уже двигалась к завершению, братья Кастро обратились за помощью к КГБ. Неудача разведки очень беспокоила их. Хотя осенью 1960 года Рауль Кастро приступил к налаживанию широкого сотрудничества разведок, число «советников» в разведывательной службе Кубы оставалось незначительным. В свете промахов в Заливе Кочинос Рауль Кастро просил увеличить количество сотрудников КГБ. Советское руководство довольно охотно согласилось удовлетворить эту просьбу.

С полного согласия правительства Кастро Москва приняла спецслужбы Кубы под свое крыло. 25 апреля 1961 года, менее чем через неделю после того, как с бригадой ЦРУ, действующей на побережье, было покончено, глава КГБ Шелепин попросил разрешения направить на Кубу «по просьбе кубинского руководства» дополнительно 8 сотрудников КГБ с необходимым техническим оборудованием стоимостью 117 000 рублей (около 180 000 долларов США) с целью налаживания сотрудничества разведывательных служб. Между тем резидентура КГБ в Гаване предложила Мануэлю Пинейро, главе кубинской военной разведки G-2, назвать семерых из новых сотрудников КГБ, которые могли бы возглавить различные управления кубинской разведки.

Вернувшись на Кубу, Алексеев взял на себя контроль за переговорами с главами кубинских спецслужб с целью определения роли этих «советников» из КГБ. В соответствии со своим новым статусом Анибал Эскаланте действовал как представитель Кастро на переговорах, где определялись новые формы сотрудничества советской и кубинской разведок. За полгода до этого Рауль Кастро заявлял, что только триумвират — Фидель, он сам и Вальдес могут вести переговоры с Москвой по такому деликатному вопросу. На переговорах Алексеева с Эскаланте и главами разведслужбы Кубы обсуждалась возможность подписания соглашения по расширению сотрудничества и разграничению сфер деятельности против США и кубинской эмиграции. Москва и Гавана приветствовали расширение кубинского разведывательного сообщества. 17 кубинцев уже учились в советских разведывательных школах, кубинцы хотели увеличить это число до 50.

Москва стремилась помочь кубинским секретным службам, но Алексееву приходилось сдерживать кубинских коммунистов, которые после залива Кочинос почувствовали возможность взять реванш. Блас Рока и Эскаланте по собственной инициативе разработали план физического устранения лидеров контрреволюции. Мануэль Рей, министр внутренних дел в первом правительстве Кастро, возглавил список лиц на уничтожение. Предвидя возражения со стороны советских представителей, Рока и Эскаланте пытались скрыть этот план Даже от Алексеева. Однако они прекратили свою работа, когда Алексеев узнал об этом от заместителя министра внутренних дел. Алексеев направил кубинцам послание, пытаясь убедить их в «несвоевременности» таких мер.

Советские военные заняли оборонительную позицию в свете событий в заливе Кочинос. Вероятно, успех Фиделя объяснялся подавляющим превосходством в огневой мощи на крошечном береговом плацдарме. Советские танки Т-34 и 22-мм гаубицы, находившиеся на вооружении кубинской армии, вынудили контрреволюционеров сдаться. Тем не менее в советских армейских кругах понимали необходимость выработки соглашения по поставкам вооружения кубинцам, чтобы Кастро не смог обвинить Москву в несвоевременной поставке МИГов для предотвращения угрозы вторжения сил при поддержке США. Пока Алексеев отрабатывал детали реформы кубинских спецслужб, министр обороны готовил для Президиума перечень всего военного снаряжения, поставленного Москвой на Кубу с 1959 года.

Каковы были последствия операции? США не понимали, что из ожидаемых за год попыток вторжения нападение в заливе Кочинос было единственно реально. Хотя Советский Союз не завершил поставку военного снаряжения на Кубу, у Кастро оказалось достаточно вооружения для защиты берегового плацдарма. В апреле 1961 года кубинцы и советские представители были убеждены, что Кеннеди удержится от оказания реальной помощи контрреволюционерам. Фактически они оказались правы. Джон Кеннеди не санкционировал поддержку с воздуха, которая была необходима для удержания берегового плацдарма. Тем не менее кубинцы и Хрущев не ожидали вторжения такими большими силами в 1500 человек. Пережив первый шок, Советский Союз сделал то, о чем его давно просили кубинские коммунисты — они взяли на себя шефство над кубинскими спецслужбами.

Вторжение позволило Кастро объявить кубинскому народу о своем намерении построить социалистическую Кубу. Весной 1960 года Фидель намекнул советским представителям о своем желании видеть Кубу социалистической, в ноябре 1960 года он вступил в компартию, но кубинскому народу и миру объявил об этом 16 апреля 1961 года. Вторжение также смягчило влияние этого заявления на его авторитет в стране. Действия США подтвердили образ врага, который использовал Кастро в 1959 и 1960 годах, пытаясь ускорить радикальные реформы на Кубе. С апреля 1961 года события в заливе Кочинос стали великим объединяющим символом движения. Выбор в пользу коммунизма, сделанный Раулем Кастро в начале 50-х годов, Че в 1957 году и Фиделем в конце 1959 — начале 1960 года, теперь представлялся единственно правильным.

Серьезным последствием событий в заливе Кочинос стало возвышение Анибала Эскаланте и кубинских служб безопасности. Более года Фидель Кастро сопротивлялся этому. Перед лицом возрастания угрозы контрреволюции осенью 1960 года Кастро сделал первые важные шаги. Операция в заливе Кочинос ускорила этот процесс, явившись толчком к усилению полицейских сил, чему когда-то он так сопротивлялся. Эскаланте и его партнеры по переговорам Кудрявцев и Алексеев, вероятно, были правы, считая, что социалистическая революция встретит сильное сопротивление внутри страны, однако неумелые действия Кеннеди сняли последние преграды, удерживавшие Кастро от решительного шага.

Залив Кочинос привел к наихудшему для Кеннеди Результату: к неуязвимой Кубе в Карибском бассейне, не желающей вмешательства извне. Он получил коммунистическое государство в восьми минутах лета от США.

Вопрос, который после личной неудачи Кеннеди возникал у многих: смогут ли США примириться с существованием советского плацдарма на своем заднем дворе, достигнув приемлемой договоренности с СССР. Не только судьба шести миллионов кубинцев, но и характер соперничества сверхдержав зависели от ответа на этот вопрос.

 

Глава 2. Урок президенту

Жестокий апрель

Провал операции на побережье поставил Кеннеди перед необходимостью принятия ряда сложных для него решений. Джон Кеннеди не любил проигрывать ни в любви, ни в игре в футбол. Но в данном случае все было значительно серьезней: на карту был поставлен престиж нового руководства США и имидж администрации.

«Сейчас самая трудная проблема, стоящая перед нами, не в том, чтобы полностью изменить политику в отношении Кубы, — написал в докладе Кеннеди Уолт Уитмен Ростоу, помощник Макджорджа Банди и один из наиболее известных членов СНБ, — а консолидировать Север и начать присоединение к нему Юга». Увидев в Овальном кабинете разгневанного Роберта Кеннеди, Ростоу заволновался, не предпримет ли президент новую попытку устранить Кастро, залечив раны, нанесенные внешней политике США фиаско в Заливе Кочинос.

Ключевым пунктом стратегической линии администрации было ослабление напряженности в отношениях с Советским Союзом. Термин «разрядка» впервые появился в 1955 году после встречи в Женеве Хрущева с руководителями Франции, Англии и США. Он означал ослабление борьбы с Москвой. «Дух Женевы» не пережил революции 1956 года в Венгрии и Суэцкого кризиса в том же году. Но потребность в разрядке порождала надежду. Казалось, такая возможность появилась в 1959 году, когда Хрущев, придя к власти, пересек океан и прибыл с визитом в США. К сожалению, второй период разрядки оказался кратким и завершился в мае 1960 года инцидентом с У-2, из-за которого встреча Эйзенхауэра с Хрущевым в Париже не состоялась В 1961 году администрация Кеннеди решила предпринять новую попытку.

Кеннеди понимал, что, давая зеленый свет операции в Заливе Кочинос, он рискует усилением напряженности в отношениях с Советским Союзом. За пять дней до того, как первый самолет США поднялся с аэродрома в Центральной Америки для бомбардировки целей на Кубе, Кеннеди и Хрущев договорились встретиться 3 июня в Вене. Но желание предпринять какие-либо действия против Кастро, бюрократическое давление в пользу секретной операции и непоколебимая вера Кеннеди и его советников, что Москва вынуждена будет смириться с тем, что произойдет с Кастро, — все говорило в пользу продолжения разработки плана ЦРУ.

Однако после провала операции в Заливе Кочинос Белый дом был прежде всего озабочен восстановлением веры Европы в Кеннеди, а не возвращением к идее саммита. «Кеннеди потерял свою притягательность», — заявил один европейский лидер, комментируя влияние катастрофы на Кубе на общественное мнение в Европе. В Великобритании, к которой Кеннеди питал особую привязанность, газета «Файненшл таймс» писала о «редкостной неудаче» кубинской авантюры, а Уильям Риз-Мог из «Санди таймс» отмечал, что операция в Заливе Кочинос «была одним из грубейших просчетов… возможно, самой явной ошибкой Белого дома со времени решения президента Рузвельта разогнать Верховный суд» В Оксфорде группа 14 американских ученых выразила крайнее недовольство молодым и способным выпускником Гарварда, который не оправдал возложенных на него надежд «Мы надеялись, что при новой администрации внешняя политика США будет отличаться повышенной честностью и доброй волей Мы не ожидали, что наш представитель в ООН прибегнет к обману и уверткам, что наши действия будут оправдываться необходимостью рассматривать их в качестве противовеса вторжению советских войск в Будапешт, и что соответственно общественное мнение будет обращено против них».

В конце апреля 1961 года отношение к Никите Хрущеву было более благосклонным. Каждая из неудач Кеннеди шла ему на пользу Полет в космос первого человека Юрия Гагарина 12 апреля продемонстрировал советское технологическое превосходство, которое впервые проявилось в 1957 году при запуске спутника. Через три дня после возвращения Гагарина на Землю Кремль поднял шумиху по поводу неудачи США на Кубе.

Хрущев понимал, что такие мировые достижения, как первый пилотируемый полет, дают большое преимущество в атмосфере политической войны. Полет Гагарина и триумф Кастро означали зрелость социализма. Разве не предвидел он подобного развития событий, выступая в январе перед советским народом В этом выступлении он особо остановился на новой фазе развития международного коммунистического движения «Наша эпоха, — говорил Хрущев, — это эпоха победы марксизма-ленинизма»

Даже события в Юго-Восточной Азии, где СССР боролся со все возрастающим влиянием китайцев, развивались в благоприятном направлении. В декабре советские ВВС начали переброску военного снаряжения Патет Лао — коммунистическому повстанческому движению в горах Лаоса. Патет Лао обращался в основном за помощью к северо-вьетнамцам и китайцам, но с созданием воздушного моста, по которому перебрасывались необходимые грузы, Советы получили некоторое преимущество. После ряда неудач в первые месяцы 1961 года отряды Патет Лао начали успешную операцию по захвату столицы Вьетнама, а в дальнейшем и королевского трона Когда их наступление вновь замедлилось, Советы призвали Патет Лао к прекращению огня Сначала повстанцы отказались, полные решимости продемонстрировать свою независимость от Москвы, но затем согласились. Несмотря на ненадежность лаотян, Хрущев имел все основания считать, что события в Лаосе потверждают его оптимистические оценки будущего коммунистического движения в развивающемся мире.

Первый шаг Советского Союза

Хрущев ждал исхода битвы в Заливе Кочинос, чтобы вновь поднять вопрос о саммите 18 апреля, когда испаноязычные аналитики КГБ напряженно вслушивались в радиосообщения, которые рисовали довольно неясную картину происходящего, Президиум ЦК одобрил очень резкое письмо Джону Ф. Кеннеди, обвиняя его в помощи врагам Кубы. Спустя четыре дня, когда практически было завершено окружение кубинских эмигрантов и корабли ВМС США возвращались к своим берегам, Хрущев мог позволить себе быть великодушным Он и министр иностранных дел Андрей Громыко смягчили второе послание в ответ на послание Кеннеди, в котором он оправдывал проведение операции против Кубы. «Товарищ Хрущев, — заявил Громыко послу США, — считал необходимым ответить на письмо президента и привести свои доводы, но он надеялся, что возникшие разногласия будут урегулированы, что послужит улучшению советско-американских отношений, если американский президент и его администрация проявят добрую волю».

Москва ждала неделю и, не получив ответа, прямо осведомилась о возможности встречи на высшем уровне в Вене 4 мая Громыко пригласил в МИД посла США Ллоуэлина Томпсона. Он зачитал заранее подготовленный текст, где выражалось сожаление по поводу ухудшения отношений между двумя странами в связи с собыгиями на Кубе. Кремль хотел знать, намерен ли Кеннеди встретиться с Хрущевым в Вене. Остается ли в силе предложение Кеннеди об обмене мнениями на высшем уровне — поинтересовался Громыко.

Хрущев верил, что саммит будет работать на него В 1960 году Советы пожертвовали саммитом из-за инцидента с У-2 В данный момент Хрущев считал, что в пропагандистском плане значение встречи настолько велико, что общественное мнение не простит ему, если он вторично упустит шанс, не встретившись с Кеннеди.

Анализируя ход мыслей Хрущева, старейший сотрудник госдепартамента советолог Чарльз Болен подчеркивал «двойственность» его внешней политики Даже признавая идею «мирного сосуществования», он вооружал национально-освободительные движения и неоднократно грозил ядерной войной, бахвалясь размером советского военного арсенала С 1958 года Хрущев периодически предупреждал Запад, что если последний не примет его формулы «уничтожения занозы», то есть Западного Берлина, на фланге социалистических государств, он всеми силами будет препятствовать размещению в нем солдат США, Англии и Франции.

Сравнивая политику нового президента США со стратегической линией Хрущева, можно выявить не столько двойственность позиции последнего, сколько различие приоритетов. Несмотря на успехи СССР в апреле 1961 года, оптимистические прогнозы Хрущева в отношении мирового развития подвергались серьезным испытаниям, особенно в части ключевого вопроса, баланса военной мощи СССР и США и советского влияния в Центральной Европе, горнила двух мировых войн, а возможно и третьей.

В этот период Хрущев уделял много внимания вопросам послевоенного устройства Европы. Он потребовал от трех держав — союзниц СССР во Второй мировой войне — Англии, Франции и США — подписать вместе с Советским Союзом мирный договор с обеими Германиями ФРГ, образованной на территории трех западных оккупационных зон, и ГДР — советской оккупационной зоне Развал антигитлеровской коалиции не позволил сделать этого в 1945 году. И хотя в 1961 году проблема подписания мирного договора могла показаться неактуальной, ее разрешение могло бы стать для Запада бомбой замедленного действия. Столица гитлеровского рейха Берлин расположен на северо-востоке Германии. Каждый из союзников считал взятие Берлина символом Разгрома фашизма, и поэтому, хотя он находился внутри советской зоны оккупации в 100 милях от ее границ, город был поделен на четыре сектора по числу стран — победительниц. Советы не могли примириться с островком Запада внутри сферы своего влияния. В 1948 году Сталин закрыл все наземные подъезды в город, пытаясь таким образом вынудить своих бывших союзников покинуть Берлин. Вашингтон ответил созданием воздушного моста, что подняло дух западноберлинцев и превратило Западный Берлин в символ свободы. Не желая повторять ошибок Сталина, Хрущев решил предпринять дипломатическое наступление. В ноябре 1958 года он предъявил западным державам ультиматум. Если через 11 месяцев не будет подписан общий мирный договор, то СССР подпишет односторонний договор с Восточной Германией, предоставив восточным немцам право самим решить судьбу Западного Берлина.

Прошло два года, но давление Хрущева на западные державы нисколько не способствовало сближению позиций сторон. Статус-кво сохранился. Единственно, что изменилось, — это экономическая ситуация в Восточной Германии, экономика которой с 1958 года постоянно ухудшалась вследствие массовой эмиграции. Около 100 000 восточных немцев, в большинстве своем специалисты, каждый год покидали страну через Западный Берлин. Положение стало настолько серьезным, что в январе 1961 года Хрущев был вынужден пообещать руководству Восточной Германии, что к концу года разрешит сложившуюся ситуацию.

Хрущев был игроком. Ставкой был Берлин, и он рассчитывал, что при личной встрече с Кеннеди сумеет повлиять на его позицию по Берлину. Советский лидер верил, что его требования соответствуют американским интересам и что только из-за слабости администрации Эйзенхауэра не удалось прийти к соглашению. Советский министр иностранных дел описывал Кеннеди как «абсолютного прагматика». Возможно, этого прагматика, думал Хрущев, можно будет убедить, что Берлин станет первым шагом на пути к разрядке. Однако в случае неудачи Хрущеву грозит недовольство соратников. Не все его коллеги по Президиуму ЦК КПСС были согласны с его стратегией разрядки путем переговоров.

Товарищ Хрущев считает, что «если СССР и США договорятся, то войны в мире не будет», — критически заявлял при снятии Хрущева в 1964 году член Президиума ЦК Дмитрий Полянский. Хрущев непрерывно убеждал своих коллег в необходимости советско-американских договоренностей; концентрируя свои усилия на достижении подвижек по Берлину, он одновременно становился заложником этих договоренностей. Риск состоял в том, что, ратуя за саммит, он мог вернуться домой ни с чем.

Гамбит Кеннеди

Американец, которому Громыко задал вопрос о саммите, почувствовал серьезность намерений советского руководства. Ллоуэлин Томпсон изложил Кеннеди шесть причин, по которым он должен внимательно рассмотреть план саммита, намеченного еще до операции в Заливе Кочинос. Томпсон, который становился одним из влиятельных представителей Кеннеди в Москве, считал, что возможно сгладить острые углы советской внешней политики. «Перспектива встречи, — говорилось в его личном послании Дину Раску, — сделает Советы более сговорчивыми при обсуждении проблем Лаоса, запрещения ядерных испытаний и всеобщего разоружения». Он также надеялся, что улучшение отношений с Вашингтоном повлияет на решение Советского Союза относительно военных расходов.

Кеннеди никак не мог принять окончательного решения по саммиту. Провал операции в Заливе Кочинос подавил его перед дилеммой. С одной стороны, он не хотел проявлять чрезмерную заинтересованность во встрече с Хрущевым. Это сыграло бы на руку его внутренним оппонентам, которые критиковали Кеннеди за недостаточно решительную поддержку кубинских контрреволюционеров. С другой стороны, президент опасался, что если в ближайшее время встреча с Хрущевым не состоится, советский лидер расценит колебания Кеннеди как слабость. Кеннеди решил не предпринимать военную интервенцию на Кубу и в Лаос. Как отреагирует на это Кремль? Что подумает Москва о президенте?

Когда перед Кеннеди вставал вопрос принятия решений, он доверялся интуиции. В данном случае инстинкт подсказывал ему, что надо выиграть время. Он дал инструкции госдепартаменту: Томпсон должен убедить Громыко, что президент не намерен отказываться от идеи саммита, однако считает невозможным подготовить его к началу июня. Белый дом знал, что Хрущев готовится к 2-недельной поездке в Центральную Азию. Надо сообщить Громыко, что к 20 мая, дню возвращения Хрущева в Москву, будет принято окончательное решение о саммите.

Перед принятием решения Кеннеди внимательно изучал записи бесед Эйзенхауэра с Хрущевым в 1959 году. В результате Кеннеди пришел к заключению, что, во-первых, советский лидер умен, сообразителен и тверд, а во-вторых, упрям. Для президента эти выводы были менее значимы, чем те, которые он сделал в отношении 70-летнего экс-президента. Эйзенхауэр был бесцветным, его суждения напыщенными. Кеннеди уважал старика, но считал, что его время прошло уже в 1956 году. Записи 1959 года подтвердили его мнение.

Кеннеди желал найти другой путь. До начала саммита он намеревался изложить советскому лидеру свои соображения. Он был слишком нетерпелив, чтобы смириться с неторопливостью обычной дипломатической практики. В этом случае прошло бы слишком много времени и инициатива бы оставалась в руках судьбы или Хрущева. Что собирается сделать или сказать советский лидер? Роль Томпсона во время кубинского кризиса и в целом в проведении внешней политики была значительна, и Кеннеди во многом полагался на него. Однако в апреле 1961 года Кеннеди не был настолько близок с Томпсоном, чтобы использовать его как доверенное лицо в общении с советским руководством. Поэтому Кеннеди обратил свой взор на человека, который в декабре 1960 года передал первое послание новой американской администрации Хрущеву. Это был его брат Роберт.

Где-то в конце апреля 1961 года Джон Кеннеди и его брат выработали личную стратегию успеха в Вене. Некоторым было известно высказывание Роберта о том, что на США смотрят как на бумажного тигра. Джон Кеннеди тоже был обеспокоен тем, что неудача в Заливе Кочинос и неясность ситуации в Лаосе дают основания неправильно интерпретировать намерения США по защите своих интересов за рубежом. Братья, в особенности президент, были одинаково обеспокоены последствиями явно воинственной политики по отношению к Советскому Союзу. Чего можно достичь жесткими действиями, если в конечном итоге вспыхнет война, которую в ядерный век невозможно выиграть. Есть области, где США и СССР могут сотрудничать. Если Кеннеди сможет заставить СССР признать важность одного-двух двусторонних соглашений по контролю над вооружениями и сотрудничеству в космосе, тогда, возможно, Хрущев будет рассматривать хорошие отношения с Вашингтоном как довод в пользу уменьшения поддержки национально-освободительных движений в странах третьего мира. Эксперты по внешней политике, такие как Уолт Ростоу, укрепляли уверенность Кеннеди в том, что есть связь между советской активностью в третьем мире и стратегическим соперничеством сверхдержав. «Если Вы, Никита, хотите улучшения отношений с нами, уйдите из Лаоса» — такова основная идея.

Когда-то Кеннеди надеялся, что соглашение по Берлину создаст основу улучшения отношений с Кремлем. Кеннеди получил эту сложную головоломку в наследство от Эйзенхауэра. Катехизис политики новых рубежей показывал, что окружению Эйзенхауэра не хватало интеллектуальной глубины, чтобы заниматься внешней политикой. Характерно, что Кеннеди считал, что проблему Берлина, как и другие внешнеполитические проблемы, можно было бы разрешить, если бы Даллес не был таким твердолобым. Вскоре после инаугурации Кеннеди попросил Дина Ачесона, госсекретаря в администрации Гарри Трумэна, подготовить план решения проблемы Берлина.

В разгар разработки печально закончившейся операции в Заливе Кочинос, когда его одолевали мрачные мысли по поводу будущего Юго-Восточной Азии, Кеннеди получил от Ачесона плохие новости. Архитектор доктрины Трумэна Ачесон не мог предложить Кеннеди ничего утешительного. «Без воссоединения Германии проблема Берлина не имеет решения», — подчеркнул Ачесон.

Чтобы иметь хотя бы малейший шанс на успех в Вене, Джон Кеннеди должен был уйти от дискуссии по Берлину и направить внимание Хрущева на те сферы, где были возможны взаимовыгодные договоренности. Братья Кеннеди ни с кем не делились своими планами напрямую предложить Хрущеву подписать договор по контролю над вооружениями.

С 1958 года Вашингтон и Кремль обсуждали вопрос запрещения всех ядерных испытаний. Для облегчения переговоров в ноябре 1958 года СССР наряду с США и Великобританией присоединился к мораторию на испытания. Традиционно эти испытания проводились в атмосфере, что было чревато радиоактивным загрязнением окружающей среды. В последние годы США разработали методику подземных испытаний, которые были более дорогостоящими, но не влекли опасных последствий.

Дуайт Эйзенхауэр был согласен запретить ядерные испытания, если будет найден эффективный способ проверки выполнения договоренностей. Сначала среди американских ученых царил оптимизм по поводу возможностей надежной проверки проведения подземных ядерных испытаний. По анализу воздуха можно определить взрывы в атмосфере, но сложно найти различие между природными сейсмическими явлениями, достаточно частыми на территории Советского Союза, и сейсмическими явлениями, вызванными подземными испытаниями. В 1959 году научное сообщество США пересмотрело свои концепции в этой области и пришло к выводу, что слабые колебания ниже 4,75 по шкале Рихтера невозможно отличить от слабых землетрясений. Эйзенхауэр, которого особенно заботила надежность международного контроля, распорядился, чтобы каждая из сторон — США и СССР — разрешила инспекции на месте для определения источника сейсмических колебаний.

Хрущев публично поддержал запрет на испытания. В 1956 году он объявил, что такой запрет явится первым шагом в нормализации отношений между сверхдержавами. Но по мере повышения требований США по контролю интерес Кремля к этой проблеме таял. Доклад 1959 года по сложной проблеме определения ядерных подземных взрывов усилил сопротивление Москвы. США предлагали ежегодную квоту в 20 инспекций на месте, каждую после неиндентифицированного сейсмического явления. Советский Союз настаивал на трех инспекциях. Советы подозревали, что американцы намерены использовать инспекции в разведывательных целях. Ситуация еще более обострилась, когда на переговорах в сентябре 1959 года прогресс в отношении запрещения ядерных испытаний связывали с «всеобщим и полным разоружением», то есть с явно утопическим предложением Хрущева о постепенной ликвидации всех вооруженных сил сторон, причем уже на первой стадии предлагалось провести демонтаж стратегических ракет. К 1960 году СССР вновь изменил свою позицию. Он был так обеспокоен ролью ООН в Конго, где, по его мнению, мировое сообщество должно было считаться с союзниками Москвы, что начал требовать не только меньшего числа инспекций, но и совершенно иной ее системы. Прежний план заключался в привлечении одного наблюдателя. Теперь советское руководство предлагало «тройку»: одного представителя от коммунистической страны, второго — от США или Великобритании, а третьего — от нейтральных стран. Москва отказывалась верить, что так называемые международные наблюдатели — гражданские служащие — могут быть объективными по отношению к социалистическим странам.

Несмотря на явное сопротивление Кремля, Кеннеди избрал договоренности по запрещению ядерных испытаний в качестве основы своей стратегии на саммите. В администрации Эйзенхауэра три различных ведомства занимались политикой разоружения: госдепартамент, Министерство обороны и ЦРУ. Кеннеди решил повысить статус данного вопроса, назначив Макклоя, одного из заместителей Генри Стимсона в военном министерстве времен Второй мировой войны и президента Фонда Форда в 50-е годы, на должность главы нового ведомства — Агентства по разоружению и контролю над вооружением. Через день после назначения Макклой разослал пакет предложений по новому раунду переговоров по контролю над вооружениями. Она предусматривала запрещение испытаний как наиболее вероятный путь достижения соглашения с СССР и содержала некоторые изменения позиции администрации Эйзенхауэра по этому вопросу.

Основные ведомства, занимающиеся проблемой безопасности США — госдепартамент и Министерство обороны, — отвергли многие предложения Макклоя. Но Джон Кеннеди одобрил их. При личной встрече с братом он предложил сделать уступки Москве. Он хотел, чтобы Роберт уговорил СССР согласиться на новые инициативы по инспекции. Группа Макклоя предлагала уменьшить количество инспекций с 20 до 10 в год, а госдепартамент — до 12. Что, если Кеннеди сумеет убедить Москву согласиться на 10 инспекций в качестве компромиссного варианта, одновременно предложив 15, а затем сойтись на 12? В конечном счете этот торг может увенчаться первым договором по контролю над вооружением между сверхдержавами, о чем лидеры объявят в Вене.

Администрация Кеннеди имела основания полагать, что советское руководство может пойти на такую игру ради достижения согласия. Посол Томпсон сообщал, что Кремль готов к уступкам ради запрещения испытаний. С момента инаугурации советские представители в Вашингтоне, похоже, смягчили свою позицию по инспекциям. Комментарии главы бюро ТАСС в начале марта позволяли Джону Кеннеди надеяться на возможность компромисса с Хрущевым. Михаил Сагателян, руководитель бюро ТАСС, в частности, выразил уверенность в возможности выработки общих позиций. Далее Сагателян выразился более конкретно: «Вероятно, американцы снизят порог испытаний, а Советский Союз повысит его, и затем будет найдена золотая середина в 12–13 инспекций». От Макджорджа Банди Кеннеди мог узнать, что сотрудник КГБ в Вашингтоне Александр Феклисов говорил о возможности компромисса. Несколько дней спустя после комментариев Сагателяна Феклисов сказал американскому журналисту, что компромисс возможен. Об этом разговоре Кеннеди узнал от своего помощника Фредерика Л. Холборна.

В Вашингтоне знали, что по ключевым вопросам советские представители выражают только официальную точку зрения. Но и Сагателян и Феклисов подчеркивали, что это их сугубо личное мнение. Тем не менее братья Кеннеди надеялись, что советская сторона проявит гибкость. Они стремились довести до сведения Москвы, что новая администрация не оставит усилия Москвы без внимания и готова к взаимоприемлемым решениям. Но для этого Кеннеди был необходим конфиденциальный канал связи с Хрущевым. В конце апреля 1961 года Роберт Кеннеди начал искать его.

Появление Георгия Большакова

Большаков приступил к должности в Главном разведывательном управлении (ГРУ), разведывательной службе Советской армии, после двух лет работы сначала устным переводчиком с финского языка, а затем дивизионным офицером разведки. Вернувшись в 1943 году в Москву с Северо-западного фронта, он в течение семи лет учился в школе военной разведки. Даже во время войны против гитлеровской Германии система обучения в ГРУ оставалась неизменной. После сдачи экзаменов Большакова направили на 3-годичную учебу в Высшую разведшколу Генерального штаба, затем он был переведен в Военно-дипломатическую академию Советской армии, где работал до 1950 года.

В 1951 году Большаков, прекрасно владевший английским, был направлен в свою первую командировку в Вашингтон. Очевидно, в качестве сотрудника ТАСС от Большакова ожидали расширения источников информации в максимально возможной степени. Соперничающие ведомства ГРУ и КГБ использовали ТАСС как «крышу». Большаков занимал офис ТАСС вместе с несколькими офицерами КГБ и «чистыми» журналистами.

Первая командировка длилась четыре года. В 1955 году ГРУ отозвало Большакова и перевело его в штат министра обороны маршала Г.К.Жукова. В личном деле его должность называлась «офицер по особым поручениям». Скорее всего, Большаков был офицером разведки при Жукове в период венгерских событий и Суэцкого кризиса 1956 года. Опала Жукова в 1957 году прервала карьеру Большакова. Продвижение по служебной лестнице застопорилось, и Большаков оказался в отделе по делам ветеранов ГРУ.

В конце 50-х годов карьера Большакова вновь пошла в гору. Ее подъем стал результатом дружбы с зятем главы государства, мужем Рады Хрущевой Алексеем Аджубеем. Тогда бытовала поговорка: «Не имей сто рублей, а женись, как Аджубей». Большаков познакомился с Аджубеем, когда работал у Жукова. Это знакомство дало Большакову новый шанс поработать в США, а также предопределило его роль посредника между Хрущевым и Джоном Кеннеди.

Большаков познакомился с американским журналистом Франком Хоулменом, корреспондентом нью-йоркской газеты «Дейли ньюс» в 50-х годах во время своей первой командировки. Они были ровесниками. Хоулмен приобрел известность, освещая деятельность Никсона на слушаниях Комиссии по антиамериканской деятельности палаты представителей по делу Элджера Хисса в 1948 году. С этого времени Хоулмен стал известен как человек Никсона. После инцидента Чекере в 1952 году, связанного с якобы секретным избирательным фондом Никсона, «Дейли ньюс» откомандировала Хоулмена на освещение избирательной кампании вице-президента. Хоулмен был постоянно при Никсоне, он исколесил с ним всю страну. В 1956 году он вновь был прикомандирован к Никсону. В ходе трудной избирательной кампании он хорошо узнал Никсона и после выборов был одним из немногих журналистов, допущенных в личный офис Никсона на Капитолийском холме.

В начале 50-х годов Хоулмен стал Председателем Совета Национального пресс-клуба, что привлекло к нему внимание советской разведки. В апреле 1951 года чешское правительство наделало много шума, арестовав по обвинению в шпионаже всех сотрудников пресс-бюро «Ассошиэйтед пресс» в Праге, в том числе его шефа Уильяма Натана Оутиса. Впервые за время холодной войны в восточном блоке были задержаны западные журналисты. После «признания» Оутиса и вынесения ему приговора 10 лет лишения свободы в конгрессе раздавались голоса, призывающие выслать всех корреспондентов ТАСС из США. Если бы конгресс пошел на это, то советская разведка лишилась бы ценной «крыши», хотя Москва, несомненно, нашла бы другую. Тем временем Национальный пресс-клуб осудил действия Чехословакии и рассмотрел возможность лишения всех советских журналистов аккредитации. Хоулмен, председатель Совета, выразил несогласие. Он хотел, чтобы Клуб оставался открытым для всех, «кто хочет обмениваться ложью».

После этого советские представители нашли подход к Хоулмену и попросили его помочь новому пресс-атташе Александру Зинчуку вступить в Национальный пресс-клуб. Хоулмен согласился, и советское посольство выразило ему признательность за это, пригласив на завтрак. Там Хоулмен познакомился с Георгием Большаковым. Большаков понравился Хоулмену, и они стали периодически встречаться: офицер советской разведки — чтобы держать руку на пульсе американской политики, а Хоулмен — чтобы быть в курсе того, что маячит за фасадом официальной политики Кремля.

Большакову нравился Хоулмен. Незадолго до своей смерти в 1989 году Большаков писал: «Мы дружили семьями, часто ходили друг к другу в гости». Подобно удачному бизнесмену, который знает, как совмещать приятное с полезным в гольф-клубе, Большаков был уверен в себе и легко общался со своими информаторами. Это выделяло его из советской колонии Вашингтона.

ГРУ рассматривало Хоулмена в качестве ценного информатора. Когда в 1955 году Большакова отозвали в Москву на работу к Жукову, Хоулмена передали другому сотруднику ГРУ Юрию Гвоздеву, работавшему под «крышей» посольства в качестве атташе по культуре. Гвоздев и Хоулмен продолжали традицию советских завтраков. Однажды офицер ГРУ рассказал Хоулмену, что советское руководство ищет путь пересылки личных посланий администрации Эйзенхауэра. Хоулмен сообщил об этом вице-президенту Никсону. Хоулмену посоветовали продолжать встречи с Гвоздевым: «Мы должны сохранить как можно больше каналов связи». Хоулмен не организовал встречи Никсона с Гвоздевым, а служил своего рода «почтовым голубем».

Поражение Никсона на выборах 1960 года не прервало связи Хоулмена с ГРУ. Гвоздев покинул США осенью 1959 года, и ГРУ заменило его Большаковым, который возобновил встречи с американским журналистом. Хоулмен приветствовал возможность связи с советским дипломатом и, несмотря на поражение республиканцев, надеялся сохранить этот канал. Эдвин О. Гатман, пресс-секретарь Роберта Кеннеди, был одним из друзей Хоулмена в новой администрации. Гвоздев никогда не встречался с Никсоном, но Хоулмен, возможно, по намекам Гатмана или самого Роберта Кеннеди, почувствовал, что последний, по-видимому, хочет лично встретиться с Большаковым.

«А не лучше ли тебе самому встретиться с Робертом Кеннеди?» — спросил Хоулмен Большакова 29 апреля 1961 года в субботу. Это было неожиданное предложение. Никто ни в Кремле, ни в ГРУ не давал Большакову санкцию на такую встречу. «Но разве начальство не будет довольно, — добавил Хоулмен, — если Большаков сможет передавать в Москву соображения брата президента?» Большакова это предложение явно заинтересовало, но, согласно правилам, ему необходимо было получить на это санкции своего начальства — главы резидентуры ГРУ в Вашингтоне. Этот офицер, имя которого до сих пор держится в секрете, не поверил своим ушам, когда ему доложили, что Генеральный прокурор США желает встречаться с одним из его сотрудников. «Мельников (советский посол) еще куда ни шло, но Большаков?» — скептически заметил резидент ГРУ. Он категорически запретил Большакову встречу с Робертом Кеннеди. На следующий день 30 апреля 1961 года Большаков сообщил Хоулмену, что не сможет встретиться с братом президента. Таков был приказ, и он обязан был ему следовать.

Сам Большаков считал очень соблазнительным встречу с Кеннеди-младшим. В конце концов он доверенное лицо президента. 9 мая Большаков решил рискнуть и встретиться с Кеннеди без разрешения. Это был День победы — национальный праздник Советского Союза. Посольство было закрыто.

Но Хоулмен сумел дозвониться до Большакова и пригласил его на поздний ланч. Было уже 16 часов. Когда Большаков спросил, почему он звонит так поздно, Хоулмен ответил, что разыскивал Большакова целый день. Он предложил встретиться в ресторане в Джорджтауне.

Едва они сели за стол, как Хоулмен сказал, что Роберт Кеннеди готов встретиться с Большаковым сегодня вечером в 18.00. Хоулмен предложил Большакову подвезти его к входу в Министерство юстиции на углу 10-й улицы и Конститьюшен-авеню. За столом воцарилась тишина. Хоулмену было любопытно, как отреагирует Большаков. Тот посетовал лишь, что не одет надлежащим образом: «Я же не готов к этой встрече». Хоулмен улыбнулся: «Ты всегда готов, Георгий».

Некоторое время спустя Хоулмен подвез Большакова к зданию Министерства юстиции. Правительственные учреждения на Конститьюшен-авеню были уже закрыты. Как планировалось, Роберт Кеннеди спустился на лифте с пятого этажа, где был расположен его офис. Он прошел мимо охранника и ждал Большакова у входа. Его сопровождал Эдвард Гатман. Когда Хоулмен и Большаков подошли к подъезду, они увидели Генерального прокурора и его помощника сидящими на гранитных ступенях. «Господин Генеральный прокурор, хотел бы вам представить господина Георгия Большакова». Большаков и Кеннеди обменялись рукопожатием. Гатман и Хоулмен ушли. Оглянувшись, журналист бросил взгляд назад на Генерального прокурора США и офицера советской разведки, пересекающих авеню Конституции и направляющихся к Моллу — длинному зеленому газону между памятником Вашингтону и Капитолием. Последнее, что заметил Хоулмен: двое, занятые оживленным разговором, направляются к Музею естественной истории.

Роберт Кеннеди тщательно подбирал слова. «Американское правительство и президент обеспокоены, — начал он, — тем, что советское руководство недооценивает способностей нового правительства США и лично президента. Недавние события на Кубе, в Лаосе и Южном Вьетнаме усугубляют опасность непонимания Москвой политики новой администрации. Если эта недооценка сил США имеет место, — предостерег Генеральный прокурор, — то это может вынудить американских руководителей выбрать соответствующий курс».

Роберт Кеннеди хотел дать понять советскому правительству, что его брат готов отойти от внешней политики времен Эйзенхауэра, если это найдет достойное понимание Москвы. Открыто осудив «нединамичную и беспомощную» политику прежней администрации, вследствие чего «новому правительству досталось тяжелое наследство», Роберт Кеннеди заверил Большакова, что президент много работает над вопросами новой прогрессивной политики, которая будет проводиться действительно в национальных интересах. Успешный саммит мог бы сыграть важную роль в укреплении нового курса.

Сделав несколько общих замечаний, Роберт Кеннеди перешел к проблеме запрещения ядерных испытаний, которая могла стать предметом обсуждения на саммите. Хотя «президент не теряет надежды, — объяснил он, — печальные события на Кубе и в Лаосе несколько охладили пыл президента к урегулированию взаимоотношений с СССР». В частности, президент, возлагавший большие надежды на переговоры в Женеве, не хотел отказываться от идеи запрещения испытаний, несмотря на пессимистические сообщения госсекретаря. Генеральный прокурор обратил внимание Большакова на то, что брат готов смягчить позицию по поводу числа инспекций на месте, снизив их количество с 20 до 10, если бы Кремль выступил с таким предложением. «США могут пойти на компромисс», — добавил Роберт Кеннеди, пояснив, что публичная позиция администрации по поводу инспекции останется прежней, поскольку оппоненты президента внутри страны будут яростно сопротивляться смягчению позиции. Американская сторона хотела бы заранее согласовать детали соглашения по дипломатическим каналам для подготовки их к подписанию двумя лидерами в Вене, президент, подчеркнул Роберт Кеннеди, не заинтересован лишь в обмене мнениями, а хочет, чтобы встреча в Вене закончилась конкретным соглашением.

Еще одна возможная область сближения позиции США и СССР, по мнению Роберта Кеннеди, это соглашение по Лаосу. «Делегация США по Лаосу в Женеве будет делать все для достижения и создания действительно нейтрального Лаоса». Лаос стал символом нового подхода администрации Кеннеди к развивающимся странам. Вообще, объяснил Роберт Кеннеди, Вашингтон собирался реформировать американские подходы, заимствовав «хорошие идеи из советской программы помощи».

Куба также оставалась в поле зрения Роберта Кеннеди. В разговоре кубинская проблема возникала в связи с его личной ролью в изменении политики США по отношению к странам третьего мира. Латинская Америка, по словам Роберта Кеннеди, должна стать регионом его личной заинтересованности. «Он всячески уклоняется от обсуждения вопроса о Кубе, заявив, что эта проблема мертва».

Роберт Кеннеди не скрыл, что Белый дом ищет нетрадиционные подходы к Кремлю. Попросив Большакова проконсультироваться с «друзьями» и сообщить ему их мнение, Генеральный прокурор обещал выяснить точку зрения президента. Роберт предложил встретиться еще раз в неформальной обстановке после прояснения позиции сторон. Большаков составил отчет о встрече. Кремль практически заглянул на политическую кухню администрации Кеннеди, о чем мечтает любая разведка в мире.

Взаимные подозрения

Белый дом был осторожен в оценке Большакова. Несмотря на успешное сотрудничество Франка Хоулмена с Гвоздевым в 1959 году, американский журналист не представил достаточно веских свидетельств того, что у этого нового русского есть связи на высшем уровне. Роберт Кеннеди рассказал Большакову, что США через Махомедали Чагла, посла Индии в США, прощупывали позиции Кремля относительно саммита.

Летом 1961 года Москва с подозрением относилась в Роберту Кеннеди. На него в КГБ имелось обширное досье, заведенное в 1955 году во время первого посещения Робертом Советского Союза. Этот визит вызвал о нем массу негативных слухов. В результате в кремлевских коридорах власти его считали большим антисоветчиком, чем его брата.

Уильям Дуглас, помощник Председателя Верховного суда, пригласил молодого Роберта сопровождать его в СССР в знак уважения к своему старому другу Джозефу Кеннеди. Когда-то и Дуглас и Кеннеди были председателями Комиссии по ценным бумагам и биржевым операциям. Одно время Роберт Кеннеди работал в штате сенатора Джозефа Маккарти и подобно своему шефу неприязненно относился к советской системе. «Он приехал в Советский Союз с предубеждением: коммунизм — это плохо, все плохо», — вспоминала Мерседес, жена Дугласа.

У Джозефа Маккарти были свои доводы против поездки Роберта в Москву, но Кеннеди-отец очень хотел, чтобы сын поехал в СССР с Дугласом. Мерседес, которая считала всех, кто работал с Маккарти, «ужасными людьми», тоже была против поездки Роберта. Но муж был непреклонен: «Я должен сделать то, о чем просит Джо (Джозеф Кеннеди)».

КГБ разделял мнение Мерседес о Роберте Кеннеди, который посетил Советский Союз в 1955 году. Через шесть лет, когда к власти в Вашингтоне пришел новый президент, советское руководство оценивало младшего брата президента как смутьяна. КГБ утверждал, что «Кеннеди весьма отрицательно относится к Советскому Союзу».

«Кеннеди вел себя с советскими людьми грубо и развязно», — сообщал КГБ в Кремль. Он «издевательски относился ко всему советскому», «делал антисоветские выпады» и, как особо отмечалось, говорил советскому переводчику, что в СССР «нет свободы слова и не допускается критика в адрес советского правительства», «осуществляется гонение на советских евреев». КГБ отмечал, что Роберт Кеннеди «старался выявить в СССР только отрицательные факты». Например, в ходе поездки он фотографировал только плохое (развалины, глиняный забор, плохо одетых детей, пьяных советских офицеров, старые дома, очереди на базаре, драку и т. п.). КГБ считал Роберта Кеннеди провокатором. Он сообщал: «В беседе с советскими представителями на приемах Кеннеди ставил тенденциозные вопросы и пытался выяснить данные секретного характера». В Средней Азии Кеннеди привел в замешательство главу казахской милиции. «Он интересовался техникой подслушивания телефонных разговоров, просмотром почтовой корреспонденции, деятельностью советской разведки за границей, охраной границ СССР, мерами наказания пойманных иностранных шпионов». Но это было еще не все: «Роберт спросил, сколько заключенных в советских тюрьмах и лагерях и сколько из них используются на тяжелых работах».

Теодор Соренсен познакомился с братьями Кеннеди в 1953 году и позже говорил, что «в то время Роберт был воинственным, агрессивным, нетерпимым, упрямым и несколько поверхностным в своих убеждениях… более похож на отца, чем на брата». Перечень эпитетов, используемых КГБ в описании Кеннеди, был примерно таким же. Более того, советская разведка отмечала еще один недостаток Кеннеди. «Он питает слабость к женщинам», — сообщала Служба Кремлю. В 1955 году молодой женатый человек попросил гида Интуриста прислать ему в номер «женщину легкого поведения». Спустя несколько лет Роберт Кеннеди признал, что был не в лучшей форме во время пребывания в СССР. Ознакомившись с «каталогом ужасов», составленном его другом Теодором Соренсеном в начале 50-х годов, Роберт писал: «Тедди, дружище! Может быть, в 1967 году мы сократим список эпитетов для описания моей персоны в 1955 году. О.К. Боб».

Ответ Москвы

Большаков доложил суть разговора своему шефу в посольстве, который передал его в Москву. Доклад Большакова спутал карты советского руководства, которое полагало, что подготовкой саммита будут заниматься Томпсон и Громыко. Кеннеди дал понять, что он заинтересован в саммите, но хотел бы убедиться, возможен ли возврат к первоначальной повестке дня. Его постановка вопроса мотивировалась тем, что события в Лаосе или обстановка за столом переговоров в Женеве могли сделать встречу с Хрущевым невозможной. Донесение ГРУ, хотя и составленное на основании беседы с презираемым Робертом Кеннеди, по крайней мере подтверждало серьезность намерений Джона Кеннеди по возобновлению подготовки к встрече.

Хрущев воспользовался сигналами из Вашингтона. 12 мая в письме Кеннеди он писал: «В последнее время международная обстановка стала более напряженной в связи с известными событиями вокруг Кубы. Поэтому может быть сейчас как раз подходящее время для обмена мнениями».

Письмо Хрущева с согласием на встречу в Вене было доставлено в Вашингтон 16 мая через посла Меньшикова. Новость была хорошая, но Кеннеди рассчитывал на большее. Ни Большаков, на что надеялись Хоулмен и Генеральный прокурор, ни Хрущев не сочли подход американского президента настолько интересным, чтобы заниматься его рассмотрением до саммита. В любом случае президент чувствовал необходимость настаивать на возобновлении предварительного диалога, чтобы получить шанс на прорыв на главном направлении. С плохо скрытым разочарованием, вызванным письмом Хрущева, Кеннеди сказал Меньшикову: «Если мы не сможем достичь ничего конкретного по вопросу запрещения ядерных испытаний, сомнителен и успех по разоружению». Кеннеди не напомнил ему об уступке по количеству инспекций на местах. Он оставил этот вопрос Роберту. Несмотря на разочарование письмом Хрущева и отсутствие сведения от Большакова, Белый дом решил подтвердить через средства массовой информации США, что саммит готовится и ведется работа через МИД для отработки деталей.

Не в первый раз Хрущев показал, что не похож ни на одного политика или государственного деятеля, с которыми когда-либо общался Кеннеди. Кремль не сомневался, что Роберт точно передал идеи президента Большакову. Однако президент рассчитывал, что в ответ на свои серьезные инициативы он получит соответствующие от Хрущева. По-видимому, такое предположение было основано на том, что отчасти советско-американские отношения являются жертвой непонимания и неудачно выбранного времени для дискуссий. В бытность сенатором Джон Кеннеди критиковал Эйзенхауэра за одобрение полета У-2 как раз накануне парижского саммита. После Залива Кочинос Джон Кеннеди хотел, чтобы ничто не мешало улучшению отношений между сверхдержавами. Его мелкие уступки как раз преследовали эту цель.

Однако Хрущев вовсе не был заинтересован в изменении своей позиции ради того, чтобы пойти навстречу новому президенту США. После получения донесения ГРУ о первой встрече Большакова с Робертом Кеннеди, Хрущев поручил Министерству обороны совместно с МИД подготовить соответствующий ответ. Не получив сверху руководящих указаний и боясь быть уличенными в авантюризме, министерства составили топорное послание.

В советской системе все важные решения должны были быть санкционированы Президиумом ЦК. Проект послания попал в Президиум 18 мая. Хрущев находился в Средней Азии, но члены Президиума постоянно общались с ним по телефону или направляли депеши курьером. В Москве Михаил Суслов, член Президиума ЦК, и министр иностранных дел Андрей Громыко, не член Президиума, отвечали за подготовку саммита.

Ответ Хрущева отражал его мысли о новой американской администрации в начальный период ее работы. Инструкции Большакову сохранились в архиве ГРУ и в президентском архиве, и это позволило сравнить обе версии. Они оказались идентичны.

Большаков получил указания сказать Роберту Кеннеди, что «с момента предыдущей беседы с Р.Кеннеди он, Большаков, имел возможность подумать и посоветоваться с друзьями относительно поднятых им, Кеннеди, вопросов, и теперь хотел бы со своей стороны с такой же откровенностью, как это сделал Роберт Кеннеди, изложить ему свое мнение относительно вопросов, решение которых могло бы способствовать урегулированию взаимоотношений между СССР и США».

Естественно, что «мнение Большакова» было позицией Министерства обороны и МИД. В первую очередь офицер ГРУ отметил, что советское руководство придает важное значение улучшению советско-американских отношений. Несмотря на идеологические расхождения в межгосударственных отношениях, не было непреодолимых барьеров. США и СССР могли решать возникающие вопросы путем переговоров.

Если бы разговор на этом и закончился, Роберт Кеннеди мог считать, что в Москве его не услышали. Но Большакову разрешили сказать еще кое-что. Он должен был добавить, что в СССР не совсем понимают, что заставило Роберта Кеннеди полагать, что Советский Союз недооценивает его брата и американскую администрацию в целом. Москва, понявшая «недооценивают» как «отрицательно относятся», велела Большакову сказать, что дело обстоит как раз наоборот, «с приходом Кеннеди к власти в СССР связывалось… и связываются надежды на то, что отношения между нашими странами смогут войти в ту колею, в которой они находились во времена Франклина Рузвельта». Большакову также предписывалось напомнить Кеннеди, что Хрущев много раз говорил об этом. Более того, следует разъяснить американцам, что существует связь между этими надеждами и решением Советского Союза принять предложение президента Кеннеди о встрече на высшем уровне. В этот момент Большаков впервые сказал Роберту Кеннеди то, о чем вскоре сам Хрущев скажет его брату:

«Нельзя пройти мимо замечания Р.Кеннеди о том, что события на Кубе и в Лаосе „несколько охладили пыл президента к урегулированию взаимоотношений с Советским Союзом“. Конечно, нельзя отрицать, что за последнее время международная обстановка в связи с известными событиями на Кубе, а также отчасти и в Лаосе, за которые не несет ответственности Советский Союз, некоторым образом накалилась. Об этом приходится лишь сожалеть».

А чем Белый дом подсластил пилюлю, говоря о саммите? Кремль проигнорировал это. Москва не желала уступать ни в чем. «Советский Союз не добивается каких-либо преимуществ, не добивается ничего иного, кроме как дружественного сотрудничества, основанного на принципах мирного сосуществования. Такое сотрудничество, конечно, не может означать односторонние уступки со стороны Советского Союза». Согласно инструкциям Хрущева Большаков должен был заявить: «Если же в Соединенных Штатах кто-либо питает иллюзии, что советско-американские отношения можно строить в ущерб интересам Советского Союза или добиваться от него односторонних уступок, то такая политика, конечно, заранее обречена на неудачу».

Советское руководство приветствовало желание США разрешить три проблемы, тормозящие переговоры по запрещению испытаний: количество инспекций, состав инспекционных групп и руководство этими группами. Но в отношении этих проблем Москва не нашла ничего обнадеживающего в послании нового президента. Большакову было рекомендовано напомнить Роберту Кеннеди и о других препятствиях на пути к соглашению по запрещению ядерных испытаний. Москва хотела создать исполнительный комитет для наблюдения за соблюдением договора с одинаковым представительством трех сторон — запада, советского блока и нейтральных стран, или стран третьего мира. Советское правительство также желало объявить мораторий на подземные испытания оружия ниже определяемого мегатоннажа. Цель СССР, пояснил Большаков Кеннеди, навсегда запретить все ядерные испытания.

Реальным источником надежды было заявление Большакова по Лаосу. Считая, что эту проблему Кеннеди унаследовал от своего предшественника, советское руководство приветствовало его призыв к созданию нейтрального Лаоса и предложило двум лидерам построить переговоры на основе этих совпадающих позиций. Москва считала, что принципиальное решение по Лаосу ускорило бы переговоры по Лаосу в Женеве, где советские представители обвинили Раска в неконструктивной позиции. Решение лаосской проблемы стало бы добрым знаком начала потепления отношения между сверхдержавами.

Но братья Кеннеди не должны были думать, что Москва собирается делать им и другие подарки. Большакову предписывалось критиковать политику Кеннеди по Берлину. Надо было дать понять, что в этом вопросе «имеются серьезные разногласия», которые могут подорвать все доброе, что могло быть достигнуто по Лаосу. «Мы хотим лишь юридически вместе с США, — сказал Большаков, — сохранить статус-кво». СССР надеется, что «руководящие круги западных держав проявят государственную мудрость и поймут позицию СССР в германском вопросе, поймут необходимость заключения мирного договора с Германией и решения вопроса о Западном Берлине». Большакову было рекомендовано закончить угрозой: «В противном случае Советскому Союзу не остается ничего иного, как вместе с другими заинтересованными государствами подписать мирный договор с ГДР со всеми вытекающими отсюда последствиями для Западного Берлина».

Наконец, советское правительство подняло проблему Кастро и Кубы. Роберт Кеннеди высказался ясно, что президент не хотел бы обсуждать этот вопрос в Вене. Тем не менее Москва желала получить гарантии неповторения Залива Кочинос. «Непонятно, что имел в виду Р.Кеннеди, когда в предыдущей беседе назвал кубинскую проблему „мертвой“. Если собеседник имел в виду сообщить, что правительство США отказалось на будущее от агрессивных действий и вмешательства во внутренние Дела Кубы, то, безусловно, такое решение только приветствовалось бы в Советском Союзе». Кремль считал, что мир на Карибах зависит прежде всего от США.

Советское правительство подчеркивало, что кубинцы желают нормализации отношений с Вашингтоном. В свете комментариев Роберта Кеннеди возможно сближение позиций Кубы и США. Советское руководство предписывало Большакову: «Подчеркните, что нормализация отношений США с правительством Ф.Кастро и трезвая оценка положения на Кубе, безусловно, только повысили бы престиж США и правительства Кеннеди во всем мире, содействовали бы оздоровлению между. народной обстановки и, безусловно, создали бы дополнительные возможности для улучшения советско-американских отношений».

Большакову не дали никакой свободы маневра. Москва стремилась к мелочному контролю не только над проблемами как таковыми, но над их формулировками Лишь руководство может допускать изменение позиций, не говоря уж об их провозглашении. «Если Р.Кеннеди поставит другие вопросы, не предусмотренные данными указаниями, — гласила инструкция Кремля от 18 мая, — то т. Большаков, не давая по существу ответа, должен зарезервировать за собой право обдумать эти вопросы и обсудить их с Р.Кеннеди позднее».

Эти новости президент узнал от Роберта 19 или 20 мая, Несмотря на вежливость, в советском ответе сквозило раздражение.

Однако президент считал, что должен сделать все возможное для достижения соглашения в Вене. Он решил искать новые пути, чтобы убедить Хрущева в возможности прийти к согласию. Ради этого Кеннеди приказал своей команде переработать предложения о запрещении испытаний. 19 мая на заседании СНБ он защищал точку зрения, что это не будет противоречить национальным интересам США, а также окажется приемлемым для СССР. Ранее в мае он вызвал своих советников по вопросу запрещения испытаний для обсуждения советских предложений о триумвирате. Джон Макклой, один из твердых сторонников договора, доказывал, что если США хотят заключить соглашение о запрещении испытаний, то, по-видимому, надо пересмотреть отрицательное отношение к идее «тройки». Макклой процитировал высказывание Хрущева в беседе с американским обозревателем Уолтером Липманом, где советский лидер объяснял, как события в Конго — убийство Патриса Лумумбы, первого премьер-министра страны, после провозглашения ее независимости, — ухудшили его отношения с Генеральным секретарем ООН Дагом Хаммершельдом. Макклой понимал обеспокоенность Кремля. Он чувствовал, что и США не согласились бы с ООН в 1945 году, если бы сенат знал, насколько могущественным станет Генеральный секретарь ООН.

Пересматривая свою позицию по запрещению испытаний, Кеннеди одновременно обдумывал еще одну вероятную область соглашения с Москвой. Он поручил своему советнику по науке Джерому Визнеру подготовить доклад с перечнем путей сотрудничества США и СССР в космических исследованиях и работе в космосе. Визнер собрал команду из представителей госдепартамента, НАСА и Министерства обороны для обсуждения того, как исключить холодную войну в космосе. Несмотря на сопротивление представителя госдепартамента, 12 марта группа обнародовала доклад. Вашингтон предлагал сотрудничество или по крайней мере координацию работы с СССР по проекту пилотируемого полета на Луну. Первоначально Кеннеди считал это прекрасной идеей. Возможно, именно эту идею он сможет предложить Хрущеву.

Ранее Джон Кеннеди уделял мало внимания космическим проблемам. После 12 апреля его отношение к освоению космоса изменилось. Незадолго до выборов 1960 года Чарльз «Док» Дрейпер из Массачусетского технологического института пригласил братьев Кеннеди на обед. Дрейпер, пионер в разработке инерционных систем наведения ракет, хотел пробудить интерес Кеннеди к космической программе. Позже Дрейпер вспоминал, что братья Кеннеди не были уверены в необходимости Реализации космических проектов. Но успех Кремля в апреле 1961 года вынудил Кеннеди обратить внимание на роль исследования космоса в холодной войне. Месяц спустя после полета Юрия Гагарина Алан Б. Шепард, американец, стал вторым человеком в космосе. Несмотря на попытки США сравняться с Советским Союзом в освоении космоса, отставание на месяц не сокращалось. Гагарин облетел Землю, проведя в космосе два часа, полет же Шепарда длился лишь 17 минут, то есть практически был осуществлен запуск и немедленное возвращение на Землю. Потребовалось еще девять месяцев для того, чтобы еще один американец, Джон Гленн, повторил полет Юрия Гагарина.

В начале мая 1961 года объединенный комитет представителей Министерства обороны и НАСА подготовили доклад с рекомендациями для Кеннеди. Он должен был объявить, что к 1967 году США осуществят пилотируемый полет к Луне. В докладе указывалось, что этот полет можно рассматривать как удачный ход в холодной войне. Это шло вразрез с многочисленными рекомендациями Эйзенхауэру и Кеннеди по поводу важности проекта пилотируемого полета на Луну с точки зрения научных достижений человечества.

На Кеннеди все эти рекомендации не произвели должного впечатления. Он оставил за собой право выбора вариантов, причем в основном его беспокоила стоимость программы, оцениваемой в 8 млрд. долларов. Кроме того, он не знал, какое влияние подобный вызов произведет на советское руководство в преддверии саммита. «Не секрет, что Кеннеди предпочел бы сотрудничать с Москвой в деле исследования космоса», — вспоминает Теодор Соренсен. К 17 мая, дате начала подготовки саммита, Кеннеди не принял решения об экспедиции на Луну. Взамен он предложил Дину Раску и брату обратиться к Хрущеву с предложением осуществить совместный полет. Кеннеди понимал, что главное поле боя холодной войны — психология. Он не решался использовать ядерные испытания в атмосфере для шантажа Советов. Он не хотел упустить хотя бы малую возможность успеха, навязывая практически бесперспективное соревнование в полетах на Луну.

20 мая на встрече с советским министром иностранных дел Раек поднял вопрос о совместной космической программе. Громыко, участвующий в сессии Генеральной ассамблеи ООН в Нью-Йорке, не проявил интереса к предложению госсекретаря. В Кремле отрицательно отнеслись к этому предложению, заподозрив США в попытке проникнуть в секреты советской космической программы. Громыко предостерег Раска от навязывания приоритетов США. «Советское правительство не может пойти на шаги, которые были бы направлены явно против его безопасности и нанесли бы ущерб его коренным интересам».

Вновь инициатива Кеннеди не нашла отклика у Кремля. Москва считала сотрудничество в космосе вредным шагом. Советская позиция, пояснил Громыко, зависит прежде всего от позиции, которую правительство США совместно с правительствами других западных держав занимают в вопросах разоружения. Под разоружением Громыко понимал «уничтожение всей военной машины, включая ядерное и ракетное оружие, а также ликвидацию всех военных баз на чужих территориях». Раек подтвердил, что американцы считают полное и всеобщее разоружение благородной целью, но неосуществимой без улучшения международной обстановки. Инициативы, подобные сотрудничеству в космосе, предложенные президентом, закладывают основы доверия, а это — первый шаг к улучшению отношений. Громыко, которого западные обозреватели называли «господин нет», отказался от уступок. «Без осуществления разоружения не может быть и речи о каких-то совместных мероприятиях в области использования ракет или освоения космического пространства и обмена информацией об успехах, достигнутых каждой из сторон из этих держав в области ракетостроения».

Несмотря на первоначальную неудачу, братья Кеннеди решили направить Хрущеву еще одно послание с предложениями по космосу и некоторыми соображениями по запрещению испытаний. Времени до саммита оставалось мало. Было воскресенье, и президент Кеннеди планировал покинуть Вашингтон в конце недели. Поэтому новая встреча Роберта Кеннеди с Большаковым была Намечена на 21 мая.

«США считает проблему улучшения советско-американских отношений проблемой № 1», — начал Роберт Кеннеди. Президент хотел довести до сознания советского представителя, насколько упорно он стремится создать основу для договоренностей в Вене. Роберт должен был высказать соображения президента по договору о запрещении ядерных испытаний и по соглашению о сотрудничестве в космосе. «Президент выразил готовность принять советское предложение по „тройке“, — заявил Роберт Кеннеди, — но был против права вето». Понимая, что «тройка» — это чисто символическая уступка, Джон Кеннеди не особенно беспокоился по поводу состава административного совета по контролю над договором, поскольку Запад и советский блок имели в нем равное число голосов и Запад гарантирует определенное число инспекций в год для проверки сейсмической информации. «Тройка» возможна, но для решения вопроса об инспекции нельзя требовать консенсуса. Возможно, Кеннеди считал, что Хрущев, приняв формулу «тройки», не будет настаивать на ее составе, ради достижения соглашения.

Выразив намерение президента заключить в Вене соглашение по космосу, Роберт Кеннеди подчеркнул, что брат «разделяет» и понимает опасения СССР за Германию. Он знал, почему Хрущев обеспокоен «германским реваншизмом». Однако политика Кеннеди по Берлину остается неизменной. Роберт Кеннеди заверил Большакова, что Джон постоянно занимается подготовкой саммита. Ему известно все, что советское руководство передает через представителя ГРУ. Кеннеди одобрительно отнесся к намерению Хрущева продолжать действовать в направлении создания нейтрального Лаоса. Президент просит не поднимать в Вене проблему Кубы. Он «не намерен обсуждать кубинскую проблему».

К 23 мая президент Кеннеди начал проявлять беспокойство по поводу судьбы саммита. Его соображения, похоже, не возымели никакого действия на советское руководство. Его волновало не только то, что до саммита оставалось менее двух недель, но также и то, что через неделю он должен выступить на объединенной сессии конгресса, а он не знал, какой взять тон. Следует ли ему выступить в примирительной манере по отнощению к Москве в преддверии саммита? В первоначальном варианте речи упор был сделан на усилия администрации Кеннеди по укреплению НАТО. К середине мая речь была дополнена темами самопожертвования, вызова и национального выживания. Кеннеди намеревался провозгласить внутренний и внешний крестовый поход в защиту сил свободы и демократии. Но до выступления в конгрессе не дать ли еще один шанс Кремлю?

Собственные идеи Хрущева

20 мая по возвращении в Москву Хрущев решил направить американскому президенту личное послание. Он не хотел искать новый канал связи: достаточно было использовать Томми Томпсона, которого он знал уже пять лет. 23 мая из аппарата Хрущева чета Томпсонов получила приглашение в персональную ложу Хрущева на американский балет на льду. Хрущев не любил ледяное шоу, но он хотел поговорить с Томпсоном.

Они обсудили ряд вопросов, но, главным образом, Хрущев хотел дать знать американскому президенту, что ему не нравится повестка дня саммита, предложенная Кеннеди. Берлинский вопрос намного больше занимает его, чем запрещение ядерных испытаний. Разоружение невозможно, сказал он, пока не решен берлинский вопрос. Хрущева раздражало, что Запад не реагирует на его предложение, не понимая, что его, Хрущева, терпение на исходе. Противоестественно, доказывал он, что в Центре Восточной Германии существует оккупационная зона союзников. Западный Берлин — ненужное напоминание о войне, закончившейся 16 лет назад. Более того, в обстановке холодной войны это подрывной центр и военный оплот союзников. Вновь, как он делал периодически с ноября 1958 года, Хрущев предупредил, что если Запад откажется решать эту проблему дипломатическим путем, Советской Союз подпишет сепаратный договор с Восточной Германией и поддержит ее действия по запрету доступа союзников в Западный Берлин. Когда Томпсон дал понять, что Запад может ответить силой, Хрущев загадочно произнес, что американцам придется «потуже затянуть пояса».

Тон заявления Хрущева удивил Кеннеди. Затянуть пояса? Что бы это значило? Он позвонил брату в Министерство юстиции и попросил вновь встретиться с Большаковым. «Президент прочел лишь первую часть послания и считает ее тон слишком резким, — сказал Роберт Кеннеди Большакову. — Он особенно обеспокоен заявлением по Западному Берлину, где Хрущев посоветовал американцам потуже затянуть пояса».

Уже второй раз за два дня Генеральный прокурор беседовал с Большаковым. 23 мая Роберт Кеннеди позвонил Большакову в бюро ТАСС, прося его сделать все возможное для ускорения принятия Москвой внешнеполитических решений с тем, чтобы перед саммитом Белый дом представил президенту предложения по сотрудничеству в космосе и по «тройке». Роберт Кеннеди дал понять Большакову, что брат теряет терпение. Он добавил, что в своей речи на совместном заседании палат конгресса президент будет вынужден выразить разочарование поведением СССР. Тем не менее Большаков не должен думать, что жесткая риторика президента означает отказ от встречи с Хрущевым.

В свете действий Хрущева и обескураживающих результатов через Большакова Джон Кеннеди все больше убеждался в том, что Советский Союз недооценивает его решимость отстаивать международные обязательства США. Выступление Кеннеди перед конгрессом 25 мая подверглось быстрой переделке, тон стал жестким, что должно было показать Хрущеву решимость президента. Речь была названа «Специальное послание по безотлагательным национальным приоритетам». Поскольку 20 мая Хрущев отклонил предложение о сотрудничестве в космосе, Кеннеди объявил своей целью пилотируемый полет на Луну к концу десятилетия.

До саммита оставалось несколько дней, и самые ужасные предчувствия Кеннеди, похоже, сбывались. Он желал успешного саммита, а не еще одной неудачи. Кеннеди занимал кресло президента только четыре месяца и ничего, кроме Залива Кочинос и Лаоса, не было в портфеле его внешней политики. Намерен ли Хрущев использовать Вену, чтобы поучать Кеннеди по поводу Берлина? Кеннеди понимал невозможность решения берлинской проблемы за несколько дней; он вообще сомневался в ее разрешимости.

Заседание Президиума ЦК 26 мая

Накануне отъезда Хрущева в Вену для обсуждения стратегии на саммите собрался Президиум. В порядке подготовки к обсуждению МИД представил меморандум:

какие вопросы поднимать, какие проблемы может поставить Кеннеди и какова возможная на них реакция Кремля.

МИД пришел к выводу, что Советский Союз хотел бы обсудить с Кеннеди следующие пять вопросов: а) всеобщее и полное разоружение; б) меры по оздоровлению международной обстановки и решению проблемы разоружения; в) мирный договор с Германией, включая проблему Западного Берлина; г) лаосский вопрос и д) нормализация советско-американских отношений.

МИД не исключил возможность подписания ряда соглашений. Хрущев должен добиваться подписания договора о принципах, который послужит основой дальнейших переговоров по разоружению. Помимо этого был предложен перечень путей ослабления международной напряженности. С точки зрения американской стороны все это был уже пройденный этап.

«1. Запрещение пропаганды войны.

2. Отказ от применения ядерного оружия.

3. Создание безатомных зон в разных районах мира.

4. Меры против дальнейшего распространения ядерного оружия.

5. Заключение пакта о ненападении между странами Варшавского договора и НАТО

6 Полный вывод или сокращение иностранных вооруженных сил в Германии.

7. Уменьшение иностранных вооруженных сил в Европе или полный их вывод в пределы национальных границ с установлением соответствующего контроля.

8 Сокращение военных бюджетов».

Поскольку в этих предложениях не было ничего нового, советское правительство ожидало, что Кеннеди может поставить другие вопросы. Американцы могут предложить частичные меры, проведение которых создало бы атмосферу доверия, например, «прекратить производство расщепляющих материалов на военные цели», установить «контроль над баллистическими и межконтинентальными ракетами», «разработать меры по недопущению внезапного нападения». Москва чувствовала, что американцы больше заинтересованы лишь в частичном обуздании гонки вооружений или контроля над ней, чем в окончательном ее прекращении.

Встречи Большакова с Робертом Кеннеди демонстрировали желание Белого дома достигнуть соглашения по запрещению испытаний ядерного оружия. Советский МИД лишь упомянул об этом, не выдвинув никакого конкретного предложения. Молчание красноречиво свидетельствовало о том, что на деле Москва не заинтересована в компромиссе по данной проблеме. Такая же реакция (вернее ее отсутствие) была и на предложения США о сотрудничестве в космосе. Инструкции МИД завершал перечень еще из четырех вопросов, которые, не являясь приоритетными, могли возникнуть на саммите. Любопытно, что в этом списке Куба занимала лишь третье место. Громыко вообще не видел смысла обсуждать этот вопрос с Кеннеди.

Хрущев одобрил предложения МИД. Он не хотел вы ступать с новыми инициативами или идти на компромисс. Он считал, что настало время проявить жесткость и надеялся, что, заняв жесткую позицию, сможет заставить Кеннеди проводить внешнюю политику, устраивающую Кремль Он не слишком уважительно относился к молодому президенту США. Единственное, что занимало его, — насколько твердым окажется президент. Усилия Кеннеди по достижению соглашения не возымели действия, по крайней мере не уменьшили обеспокоенности Москвы.

Хотя Президиум ЦК одобрил инструкции, не все коллеги Хрущева согласились с линией поведения на саммите в Вене. По словам Анатолия Добрынина, который был заведующим (позже стал послом СССР в США) американского отдела ЦК КПСС, Микоян на заседании 26 мая высказался за более дипломатичный подход: возможно, с Кеннеди нужно разговаривать осторожно, а к его предложениям отнестись серьезно.

Хрущев не понимал, где и как надо себя вести. Он взрывался, грубил, использовал такие выражения, что переводчику приходилось делать все возможное, чтобы сгладить его грубость. Хрущев отверг «осторожный подход». Кеннеди поддастся давлению. Если Советский Союз нажмет как следует, Кеннеди уступит по всем вопросам, включая будущее Берлина. Вера Хрущева в свою стратегию не была основана на хорошем знании характера Кеннеди, напротив, в ходе подготовки встречи он получал информацию, говорящую о том, что молодой президент хотя и стремится учесть озабоченность Кремля, однако не за счет односторонних уступок, могущих нанести ущерб интересам США.

Перед заседанием Президиума ЦК Хрущев получил отчет о встрече посла Меньшикова с постоянным представителем США при ООН Эдлаем Стивенсоном. В 1960 году Кеннеди сменил Стивенсона на посту лидера демократической партии, однако Стивенсон оставался влиятельным политиком либерального крыла демократически партии. 18 мая 1961 года Стивенсон пригласил Меньшикова на завтрак Он заявил, что саммит должен Устояться как можно скорее «Между нами говоря, у Кенеди много сомнительных и даже опасных советников, которым он иногда уступает». Стивенсон описал Кеннеди как эмоционального, внушаемого человека, взгляды которого на Советский Союз могут измениться к лучшему при личной встрече с Хрущевым. Стивенсон не ожидал на саммите важных решений по ключевым вопросам, однако считал полезным обмен мнениями лидеров сверхдержав. С точки зрения Стивенсона можно ожидать прорыва в одной области — запрет ядерных испытаний.

Для Хрущева это не было новостью. Он знал, что в Вашингтоне есть много наследников Джона Фостера Даллеса. Неважно, какая партия у власти. Некоторые влиятельные американцы верят в то, что с точки зрения Москвы называется политикой с позиции силы и мир на основе силы. Хрущев рассматривал такой подход как использование военной угрозы против Советского Союза или как попытку свести на нет результаты победы в войне. Хрущев обвинял Гарри Трумэна, демократа, в стимулировании паранойи у Сталина, вследствие которой Сталин считал, что союзнические отношения с западными державами прекратятся после войны.

Сообщения, ложившиеся на стол Хрущеву, подтверждали, что венский саммит открывает большие возможности для обеих сторон. Наиболее важным источником информации о намерениях президента была группа из 17 видных американцев, которые по случайному совпадению за неделю до саммита встречались в Крыму со своими советскими коллегами. В эту группу, которую возглавлял известный деятель либерального толка Норман Казинс, издатель журнала «Сатердей ревью», и Филип Э. Моузли из Совета по внешней политике, входили певица Марион Андерсон и Эрвин Грисуолд из Гарвардской юридической школы.

24 мая в разговоре с советским представителем Норман Казинс, прибывший на встречу общественных деятелей СССР и США в Крыму накануне венского саммита, предупредил, что советники Кеннеди делятся на тех, кто надеется на договоренность с Россией, и тех, кто считает это невозможным. Поэтому, по мнению Казинса, Вена станет решающим моментом для Кеннеди. «От исхода переговоров с Хрущевым будет зависеть, на кого в дальнейшем будет опираться Кеннеди — на представителей Пентагона или на либеральных советников типа (Честера) Боулса».

Казинс прямо говорил об угрозе, исходящей от правого крыла команды Кеннеди. Казинс, в частности, обвинил ЦРУ в ухудшении отношений между двумя странами. Он считал, что аналитические документы и действия ЦРУ «слишком часто ориентируются на рекомендации троцкистских элементов, а также тех, кто порвал с компартией США и является сторонником теории неизбежности войны». За последние несколько лет, добавил Казинс, эти элементы стали «все шире привлекаться к работе в ЦРУ». Этим влиянием отчасти объясняется неудача в Заливе Кочинос. По мнению Казинса, Кеннеди, придя к власти, «уже склонялся к тому, чтобы предпринять начатые против Кубы действия. Но полученное Белым домом жесткое послание Хрущева было использовано правым окружением Кеннеди, чтобы вынудить его продолжать действия против Кубы». Именно это правое окружение утверждало, что если Кеннеди отступит, то во всем мире это истолкуют как «проявление слабости США перед нажимом русских».

КГБ искало источники получения дополнительной информации. В частности, в ходе конфиденциальных бесед с другими участниками встречи в Крыму, которые представляли широкий спектр политических мнений США. Из этих бесед выяснилось, что на Кеннеди стремились оказать влияние соперничающиеся группы советников. Шеф КГБ Шелепин сообщал, что в разговоре с Робертом Боуи, бывшим руководителем группы политического планирования госдепартамента при Даллесе, Полом Доти, профессором химии в Гарварде, и Шепар-дом Стоуном из фонда Форда, они высказывались по поводу настроений в Вашингтоне. Перед отъездом в Советский Союз они встречались с Макджорджем Банди, советником Кеннеди по национальной безопасности, и его помощником Уолтом Ростоу. Банди и Ростоу заявили, что Кеннеди рассматривает венский саммит как «возможность прозондировать позицию главы советского правительства по основным вопросам и ознакомиться с позицией СССР из первых рук». Повторив то, что в личной беседе с Меньшиковым сказал Эдлай Стивенсон, Боуи и другие американские эксперты отметили, что Кеннеди считает важным услышать изложение принципов советской внешней политики от самого Хрущева. «После кубинской авантюры он склонен не доверять своим советникам». Пусть советский руководитель сам расскажет, каковы его цели в Берлине и Лаосе, почему нет прогресса на переговорах о запрещении ядерных испытаний. Кроме того, саммит окажется полезным и для внутренней политики Кеннеди. Направляя информацию о крымской встрече, Шелепин сообщал МИД, что президент США «хочет произвести на американское общественное мнение впечатление, что он сумел установить личный контакт с Н.С. Хрущевым и теперь знает, как с ним вести дело».

Будет ли Кеннеди заложником ястребов? Такой вопрос задавал себе Хрущев по дороге в Вену. Вся информация из открытых и конфиденциальных источников, имевшаяся в распоряжении Хрущева, подтверждала заинтересованность Кеннеди в улучшении отношений. В конечном счете президент использовал своего брата ради того, чтобы сообщить об уступках, которые оказались неприемлемыми. Но до встречи с президентом советский лидер не мог знать, до какой степени Кеннеди, как и Эйзенхауэр, находился под давлением милитаристов в своем окружении.

Приготовления Кеннеди

До отъезда из Вашингтона Джон Кеннеди попытался установить личную связь с Хрущевым. Братья Кеннеди проводили последний перед саммитом уик-энд в Хайанисс порт, где весь клан Кеннеди отмечал 44-летие Джона. 29 мая Роберт позвонил Большакову из поместья Кеннеди. «Президент хотел бы больше бесед с ним (Хрущевым), только в присутствии переводчиков». Так же считал и посол США в Москве Томпсон. По его мнению, и Хрущеву было бы удобнее встретиться один на один. Хрущев, казалось, дал понять, что будет говорить более свободно наедине с президентом.

Роберт Кеннеди подчеркнул, что Белый дом ожидает скорого ответа. Он хотел бы получить его от Большакова до отъезда в Париж 30 мая. Большаков запросил Москву. Белый дом просил сообщить, получил ли Хрущев это сообщение. В Вашингтоне ходили слухи, что Вена закончится неудачей. Друг и коллега Кеннеди по сенату Майк Мэнсфилд посоветовал президенту быть готовым отказаться от встречи, если «она грозит превратиться в простой обмен мнениями». Слухи отражали озабоченность ближайшего окружения президента 29 мая Кеннеди обратился к Макджорджу Банди с просьбой выяснить, что говорят ученые о Берлине. Имеется широкий спектр мнений, ответил Банди, от левых, представленных Уолтером Липпманом и Томми Томпсоном, до правых, представленных Дином Ачесоном и Дином Раском. «Ни те, ни другие не ставят под сомнение необходимость гарантии нашего доступа в Берлин. Различия лишь в том, имеются ли у СССР какие-либо законные интересы, которые мы со своей стороны могли бы гарантировать».

Как и братья Кеннеди, Хрущев также нуждался в советах близких ему людей, чтобы собраться с силами и мыслями перед саммитом. Он был в Киеве, когда в Москву поступила депеша Большакова. Хрущев не был готов ответить на новые вопросы Кеннеди и вновь выказал себя упрямцем. Неважно, встретятся они один на один или в присутствии всего ЦК, Хрущев не собирался менять своих намерений. Но по приезде в Вену он согласился на несколько встреч наедине.

Хрущев ехал в Вену поездом через Польшу и Чехословакию (Братиславу). Когда поезд пересекал чешскую границу, Хрущев пробежал глазами информацию о своем американском оппоненте. Шеф вашингтонской резидентуры КГБ сообщал, что «надежный человек, близкий к Роберту Кеннеди», хотел довести до сведения Кремля, что Джон Кеннеди очень надеется на успех саммита. Президент Кеннеди также благосклонно отнесется к приглашению Хрущева на следующий саммит в Москву. Сотрудник КГБ предположил, что это сообщение инспирировано Робертом Кеннеди.

У Хрущева были все основания ожидать в Вене содержательных бесед с президентом. Кеннеди не раз прощупывал советское руководство. Но он поднимал не те вопросы. В глазах Хрущева запрещение испытаний ядерного оружия больше отвечает американским, чем советским интересам, так как у США имеется количественное и качественное преимущество в производстве ядерного оружия. Кроме того, режим инспекций, навязываемый американцами, бросает вызов советскому суверенитету. Боязнь шпионажа со стороны американцев также служила причиной отказа от сотрудничества в космической области. Кеннеди предстояло получить в Вене суровый урок.

Вена

Опасения Кеннеди сразу же оправдались. Хрущев начал говорить о Берлине, прощупывая молодого президента. Инициативы, о которых Джон Кеннеди сообщал через брата, не оказали никакого воздействия на советского лидера. В первый же день переговоров Хрущев их отмел. Сначала он сказал, что не будет обсуждать проблему ядерных испытаний вне широкого контекста полного уничтожения ядерных арсеналов СССР и США. Затем он отмахнулся от обсуждения совместных космических проектов. Такое сотрудничество, как и запрещение испытаний, невозможно без полного разоружения.

В первый день саммита на горизонте маячила тень Кастро. Кеннеди признал, что нападение на Кубу было ошибкой, но неодобрительно отозвался о новой доктрине Хрущева поддержки «священных войн», дав, таким образом, советскому лидеру повод обвинить США в поддержке колониальных и реакционных режимов. Хрущев критиковал США за то, что они не понимают истоков национально-освободительного движения, видя в нем происки внешних сил, а не стремление народов свергнуть своих угнетателей. Приход к власти Кастро — естественный процесс. «Фидель Кастро — не коммунист, — сказал Хрущев, — но вы своими действиями можете так вышколить его, что он в конечном счете действительно станет коммунистом». Конечно, советский лидер знал о сложной ситуации на Кубе и о том, что сейчас Кастро считает себя большим коммунистом, чем пять месяцев назад до вторжения США на Кубу. Хрущев играл на неуклюжести американской политики в отношении к кубинской революции, символом провала которой стал крах операции в Заливе Кочинос. Он предостерег Кеннеди, что политика США в отношении Кубы «чревата серьезной опасностью», и выразил пожелание, чтобы конфликт между США и Кубой был решен путем «мирного соглашения».

По вопросу запрещения ядерных испытаний серьезных дискуссий тоже не получилось. Кеннеди понял, что Хрущев не намерен вести никаких серьезных обсуждений, пока не добьется своих целей по берлинскому вопросу. Хотя Кеннеди не хотел обсуждать эту проблему, он все же пошел на одну уступку. После завтрака он отвел Хрущева в сторону и попытался заставить его раскрыть основную линию на переговорах. Кеннеди дал понять, что США могли бы согласиться с сепаратным советско-восточногерманским договором, если Запад сохранит право доступа в Западный Берлин и свои войска там.

Это обсуждение также оказалось безрезультатным. Кеннеди не мог представить, что советский лидер с такой легкостью ставит под удар советско-американские отношения ради Берлина. Разве он не понимает прочность обязательств Америки в отношении оккупированного города? «Если вы хотите войны, — сказал Хрущев, — то это ваша проблема».

На утреннем заседании второго дня саммита Кеннеди выразил Хрущеву недовольство по поводу того, что саммит не оправдывает его, Кеннеди, ожиданий. Советский лидер угрожал ему Берлином, не думая о путях уменьшения напряженности. Кеннеди заявил, что он приехал в Вену не для того, чтобы услышать от Хрущева слова о решимости СССР подписать сепаратный мирный договор с ГДР или узнать, что США отказывают в праве присутствовать в Западном Берлине. «Я приехал сюда, — сказал Кеннеди, — в надежде улучшить отношения между нашими странами». Хрущев оставался глух к призывам Кеннеди. Он предупреждал, что, невзирая на противодействие Вашингтона, Кремль подпишет в декабре мирный договор с Восточной Германией. К концу дня Кеннеди окончательно потерял надежду на достижение компромисса с Хрущевым по этому или любому другому вопросу, за исключением, возможно, нейтралитета Лаоса. Когда закончилась первая и, как оказалось, последняя встреча Кеннеди с Хрущевым один на один, Кеннеди заметил: «Нас ожидает холодная зима».

Венский саммит сильно разочаровал Кеннеди. Он считал, что сделал все возможное для улучшения климата во взаимоотношениях двух сверхдержав. Он пошел против большинства своих советников, предложив новый договор по запрещению ядерных испытаний, согласился с ничьей по Лаосу, признал, что Советский Союз имеет основания бояться перевооружения Германии, и даже упомянул о новом статусе Берлина. Однако из российского камня оказалось невозможным выдавить воду. Одним из немногих, кто понимал глубину разочарования Джона Кеннеди, был его брат. Роберт через общительного Большакова пытался наладить конфиденциальный контакт с Хрущевым. Но несмотря на все его усилия, мало что изменилось в результате саммита в Вене. Пожалуй, только соглашение по Лаосу, но даже оно зависело от того, сдержит ли Хрущев слово. Не было оснований полагаться на договоренность с СССР по вопросу о третьем мире. Позже Роберт Кеннеди вспоминал Вену как решающий момент в политическом образовании брата. «Вена была очень поучительным уроком. Впервые президент встретил человека, с которым невозможно было обменяться мнениями и почувствовать, что в этом есть смысл». В общем, заключает Роберт, «это был для него шок».

 

Глава 3. Кондор и Мангуста

Поезд в Житомир

Через месяц после встречи в Вене Никита Хрущев созвал в Овальном кабинете Кремля внеочередное совещание своего ядерного мозгового треста, участников которого Леонид Брежнев, член Президиума ЦК, ведавший ядерными вопросами, любил называть «бомбовиками». Овальный зал, представлявший собою классический амфитеатр, примыкал к личному кабинету Хрущева. Его использовали тогда, когда на заседание Президиума ЦК приглашали большое количество экспертов со стороны.

Среди тех, кто занял места в амфитеатре, находился известный физик-ядерщик и будущий лауреат Нобелевской премии Андрей Сахаров. «Хрущев сразу объявил нам о своем решении, — вспоминал Сахаров, — в связи с изменением международной обстановки и в связи с тем, что общее количество испытаний, проведенных СССР, существенно меньше, чем проведенных США (тем более совместно с Великобританией) осенью 1961 года, возобновить ядерные испытания». Сахаров отправился на это заседание в надежде добиться «взаимопонимания с высшим руководством, с Никитой Сергеевичем». Он был озабочен тем, что Кремль не советуется с учеными. В 1957 году Хрущев объявил об одностороннем моратории, не дав ученым и разработчикам ядерного оружия времени, чтобы запланировать последние испытания. Хрущев разрешил провести несколько секретных взрывов под водой в Тихом океане в 1959 году, но с 1958 года Москва в основном придерживалась запрета. Ученые не допускались к определению политики Кремля и имели лишь самое общее представление о тех соображениях внешнеполитического характера, которые влияли на решение Хрущева. Насколько это было известно таким ведущим ученым, как Сахаров, придерживаясь моратория, Хрущев соблюдал «некое неофициальное соглашение». «Как всегда, — вспоминал позднее Сахаров, — решение Хрущева возобновить испытания оказалось неожиданным для тех, кого оно самым непосредственным образом касалось». Курчатовский институт, который руководил ядерными исследованиями, не готовил графика взрывов на 1961 год.

«Было совершенно очевидно, что решение возобновить испытания мотивировалось политическими соображениями», — отмечал Сахаров. Мнения присутствовавших здесь ошарашенных ученых так и не выяснили. Решение было окончательным. Хрущев, однако, опросил одного за другим всех ученых, дав им по десять минут, чтобы они рассказали о своей текущей работе. Как микрокосм советской системы это заседание содержало в себе все элементы того деструктивного антиинтеллектуализма, который создал экономические и технические трудности для советского народа. Политики просто диктовали повестку дня сообществу самых лучших умов страны, а теперь они хотели, чтобы эти профессионалы отложили в сторону подготовленные заранее сообщения и высказали удовлетворение решением руководства.

Сахаров добавил ложку дегтя в бочку меда всеобщего одобрения: «Я убежден, что возобновление испытаний сейчас нецелесообразно с точки зрения сравнительного усиления СССР и США». Сахаров противопоставил себя своим коллегам. «Сейчас после наших спутников, — доказывал он в своей записке, которую быстро набросал после выступления и передал помощнику Хрущева, — они могут воспользоваться испытаниями для того, чтобы их изделия соответствовали бы более высоким требованиям». Сахаров нарушил правила. Свернув записку и опустив ее в карман, Хрущев дал знак начинать следующему выступающему. Через некоторое время, когда выступления были окончены, Хрущев встал и закрыл заседание: «От имени Президиума ЦК я приглашаю наших гостей отобедать…»

Записка рассердила Хрущева, и он не собирался упустить возможность, которую предоставлял обед, чтобы поставить на место Сахарова и любого другого Фому неверующего, чего бы они не думали.

«Я получил записку от академика Сахарова, вот она… Сахаров пишет, что испытания нам не нужны. Но вот у меня справка, сколько испытаний провели мы и сколько американцы. Неужели Сахаров может нам доказать, что, имея меньше испытаний, мы получили больше ценных сведений, чем американцы? Что, они глупее нас? Не знаю и не могу знать всякие технические тонкости. Но число испытаний — важнее всего…»

Но Сахаров идет дальше. От техники он переходит в политику. Тут он лезет не в свое дело. Можно быть хорошим ученым и ничего не понимать в политических делах. Ведь политика, как в этом старом анекдоте. «Едут два еврея в поезде. Один из них спрашивает другого:

„Скажите, куда вы едете?“ — „Я еду в Житомир“. — „Вот хитрец, — думает первый еврей, — я-то знаю, что он действительно едет в Житомир, но так говорит, чтобы я подумал, что он едет в Жмеринку“».

В обеденном зале Кремля воцарилась гробовая тишина. Сахаров увидел любимого «спарринг партнера» Хрущева Анастаса Микояна, который спрятал подбородок в воротник, стараясь скрыть усмешку. Хрущев продолжал: «Так что предоставьте нам, волей-неволей специалистам в этом деле, делать политику, а вы делайте и испытывайте свои бомбы, тут мы вам мешать не будем и даже поможем. Мы должны вести политику с позиции силы. Мы не говорим это вслух — но это так! Другой политики быть не может, другого языка наши противники не понимают. Вот мы помогли избранию Кеннеди. Можно сказать, это мы его избрали в прошлом году. Мы встречаемся с Кеннеди в Вене. Эта встреча могла бы быть поворотной точкой. Но что говорит Кеннеди. „Не ставьте передо мной слишком больших требований, не ставьте меня в уязвимое положение. Если я пойду на слишком большие уступки — меня свалят!“ Хорош мальчик! Приехал на встречу, а сделать ничего не может. На какого черта он нам такой нужен, что с ним разговаривать, тратить время? Сахаров, не пытайтесь диктовать нам, политикам, что нам делать, как держать себя. Я был бы последний слюнтяй, а не Председатель Совета министров, если бы слушался таких людей, как Сахаров!»

Летом 1961 года Соединенные Штаты и Советский Союз вступали, по словам Кеннеди, в «более жесткий, тяжелый, решительный период, чем прежде». Американское правительство понесло урон на Кубе. И Кеннеди полагал, что поведение Хрущева в Вене показало незаинтересованность Советов в каких-либо шагах в направлении разрядки. Хрущев вел себя задиристо, для него Берлин был наиболее спорный фигурой на мировой шахматной доске, хотя одновременно он не забывал о Кубе.

Планы убийства

Менее чем через месяц после встречи на высшем уровне в Вене Кремль понял, что Куба не стала «мертвым делом» для ЦРУ. Кубинцы и русские считали, что им повезло и они вышли из событий в Заливе Свиней сравнительно безболезненно. По мере того как чувство облегчения убывало, оно сменялось решимостью не допустить повторения чего-либо подобного. В течение следующего месяца после апрельского вторжения кубинцы арестовали двадцать тысяч человек за контрреволюционную деятельность.

Один из парадоксов власти состоит в том, что обладание надежной разведывательной информацией может усилить ощущение нестабильности. По мере того как кубинская служба безопасности становилась более профессиональной при помощи КГБ, режим Кастро начинал осознавать, что у него есть веские основания для беспокойства. В Гаване офицеры безопасности Кубы обнаружили тайник, где хранилось 8 тонн оружия, принадлежащего ЦРУ. После разрыва в 1961 году дипломатических отношений ЦРУ продолжали сохранять свой подпольный центр в Гаване, которым руководил управляющий фирмы под названием «Изагуирре Орендо». Среди восьми тонн оружия в резидентуре ЦРУ были два пистолета с глушителями. По заключению кубинцев и представителей КГБ, они предназначались для «убийства Фиделя Кастро». Эти пистолеты, по-видимому, некоторым образом объясняли неудачу операции в Заливе Свиней. Администрация Кеннеди якобы надеялась, что Кастро умрет прежде, чем сможет реально организовать отпор вторжению. Быстрая работа кубинской службы безопасности и еще более быстрый разгром высадившихся на побережье эмигрантов предупредили эти действия.

Помимо ликвидации подпольного центра ЦРУ кубинцы в конце апреля закрыли местный филиал компании «Берлиц», специализировавшейся на преподавании английского языка, охарактеризовав ее как «еще одну резидентуру американской разведки». Его директора Дрексела Вудроу Вилсона, известного под кличкой «Гибсон», арестовали. Агенты, которые, как полагали, работали на Уилсона, были схвачены и заключены в тюрьму. Кроме того, кубинцы полагали, что они выявили ключевую фигуру в шпионской сети, руководимой М-16, британской службой внешней разведки. «В результате проведенных мероприятий по аресту лиц, подозреваемых в контрреволюционной деятельности, — резюмировал шеф КГБ Шелепин, — был нанесен серьезный удар по внутренней контрреволюции и шпионским центрам американской разведки». Среди документов, найденных у Вилсона и в резидентуре ЦРУ, были бумаги движения за возрождение революции (ДВР), возглавляемого Мануэлем Реем, которые «свидетельствовали», как указывалось в рапорте КГБ, направленном в Кремль, «что ряд важнейших отделений этой организации разгромлены и большинство их руководителей арестовано».

Москва и Гавана не успели отпраздновать эти достижения своих разведок, как появились новые свидетельства планов убийств, поддержанных США. В июне 1961 года в руки ГРУ попали копии документов, подготовленных для правительства Гватемалы, свидетельствовавшие о новом заговоре с целью убийства Кастро. План, одобренный в Коста-Рике президентом Гватемалы Мигелем Идигорасом, президентом Венесуэлы Ромуло Бетанкуром и бывшим президентом Коста-Рики Хосе Фигуересом, предусматривал убийство трех кубинских руководителей: Фиделя Кастро, его брата Рауля и Че Гевары. Приблизительной датой этой операции было определено 26 июня 1961 года. Когда эти доказательства были представлены Хрущеву и членам Президиума 24 июня, Кремль решил «проинформировать Фиделя Кастро о готовящемся покушении на его жизнь и на жизнь других кубинских лидеров».

У Советов имелись основательные документальные свидетельства — меморандум главы гватемальской разведки президенту Идигоресу, где излагался механизм «операции Кондор» — так закодировали этот план. Хотя Гватемала должна была обеспечивать тыловое прикрытие и, возможно, инспирировала операцию, ЦРУ играло в ней свою роль. В «операции Кондор» задействовали трех человек, специально натренированных для нападения на Кастро, — двое бывших лейтенантов кубинской полиции, Нельсон Гутьерос и Марселино Балида, жившие в Гватемале, третий, Х Негрете из Пуэрто-Рико, был рекомендован гватемальской разведке ЦРУ Негрете проживал в Гаване по мексиканскому паспорту и поддерживал контакты с резидентурой ЦРУ в Гватемале через шофера главы кубинской военной разведки Хулио Бустаменте. На шпионском жаргоне шофер был «выключателем», который в интересах безопасности размыкал цепь связи между агентом и офицером, который вел его в столице Гватемалы. Хотя гватемальцы осуществляли руководство этой операцией, именно ЦРУ сделало ее возможной.

Советская разведка сообщила Хрущеву, что лидеры центрально-американских государств планировали «операцию Кондор», поскольку «контрреволюционеры пришли к твердым убеждениям, что только с физическим устранением Фиделя Кастро и его соратников можно рассчитывать на хаос в стране и успешное вторжение на Кубу» Заговорщики избрали Х. Негрете, который прежде работал на Батисту, потому что он был готов к убийству и являлся хорошим стрелком. Негрете сказали, что, поскольку Кастро обычно носил пуленепробиваемый жилет, кубинского руководителя нужно убить «выстрелом в голову», для чего предполагается использовать очередной митинг или загородный визит Кастро. «Сразу же после успешного завершения покушения», как было написано в плане «операции Кондор», планировалось нападение специально подготовленных сил на Кубу на этот раз с территории Коста-Рики. В случае успеха вторжения Гватемала, Никарагуа, Венесуэла, Сальвадор и Коста-Рика признали бы новое правительство Кубы.

Негрете так и не появился, чтобы убить Кастро, и «операция Кондор» сошла на нет. Но кубинцам не удалось расслабиться. В конце июня они раскрыли еще одну сеть ЦРУ. 19 июня д-р Авилеса Каутина находился на пути в Майями, когда кубинцы задержали его для допроса. Во время ареста у Каутины изъяли планы создания новой антикастровской организации — Кубинского национального фронта, или КНФ, который должен был объединить контрреволюционные группы, действовавшие на Кубе. ЦРУ покровительствовало КНФ при том, что половина подпольного движения поддерживала правительство в изгнании во главе с Хосе Миро Кардона. Каутина контактировал в Гаване с агентом ЦРУ по кличке Цезарь По словам Каутины, Цезарь принадлежал к организации под названием «Кандела».

Разоблачение «Канделы» выявило большое число оборванных концов, которые кубинцам и их советникам из КГБ еще предстояло связать. Альфреде Изагуирре де ла Рива, семья которого, как полагали, владела компанией «Изагуирре Орендо», находился на свободе и мог поддерживать контакты с Цезарем и группой «Кандела» Помимо необходимости найти Изагуирре перед кубинцами стояла задача разобраться с данными о существовании четырнадцати серьезных и все еще активных контрреволюционных групп, которые, возможно, имели контакты с «Канделой». Москва старалась помочь, опираясь на свои источники, чтобы добыть дополнительную информацию о «Канделе».

В середине июля «Кандела» стала делом высокой политики. Москва самостоятельно добыла доказательства того, что Цезарь и «Кандела» являлись частью поддержанного США заговора с целью убийства Фиделя Кастро в ходе эффектной операции, приуроченной к 26 июля — национальному празднику по случаю восьмой годовщины штурма казармы Монкада. Опасения Москвы еще более усилились, когда стало известно, что в списке людей, предназначенных для убийства, находится первый в мире космонавт Юрий Гагарин, приглашенный в Гавану Фиделем Кастро в качестве почетного гостя.

Алексеев обсуждал с кубинцами, что делать с этой новой информацией. Глава кубинской службы безопасности Рамиро Вальдес поручил своему заместителю Мендозе взять на себя обеспечение безопасности Кастро и Гагарина. Алексеев доверял Мендозе, потому что именно он сообщил КГБ о поспешных планах Эскаланте и Рока убрать Мануэля Рея сразу после событий в Заливе Свиней. Как только информация о планах на 26 июля попала к Мендозе, он провел новую серию арестов. Алексеев успокоил Центральный Комитет в Москве, сообщив, что в качестве «профилактической» меры кубинцы и КГБ решили «ликвидировать резидентуру „Кандела“ и всех связанных с ней руководителей и членов контрреволюционной группы арестовать».

Операция кубинской службы безопасности прошла гладко. 19 июля арестовали группу «Кандела» из пяти человек. Кроме того, кубинская служба безопасности задержала около двух сотен человек — членов контрреволюционных группировок, связанных с «Канделой». Допросы захваченных агентов подтвердили существование плана убийства Кастро. Однако оказалось, что заговор был гораздо шире, чем сообщала Москва. Группа «Кандела» рассчитывала, что ей удастся спровоцировать вооруженный конфликт между Кубой и США. Предполагалось, что 26 июля контрреволюционеры в провинции Ориенте обстреляют военную базу США в Гуантанамо. Вашингтон мог использовать этот инцидент как предлог для вторжения на остров.

«Кандела» в еще большей степени, чем «Кондор», послужила предупреждением КГБ и кубинцам о том, что они не контролируют внутреннюю обстановку на Кубе. Требовалось значительно улучшить работу разведки, чтобы на шаг опережать террористов. До этого момента кубинцы без особого успеха стремились внедриться в эмигрантские круги в Майями. КГБ предложил способ использования группы «Кандела», чтобы преодолеть трудности разведки. КГБ совместно с кубинцами использовал «Тони», радиста группы «Кандела», чтобы направлять в ЦРУ ложные донесения. Какое-то время КГБ кормил американцев информацией о «вновь завербованных членах» агентурной сети «Кандела». Русские надеялись, что если ЦРУ поверит этим сообщениям, то «вновь завербованные» (в действительности агенты кубинской службы безопасности) будут приглашены в Майями, чтобы пройти специальную подготовку. Кубинцы и сотрудники КГБ хотели внедрить своих агентов в самую сердцевину механизма, работавшего столь усердно с целью убийства Кастро.

Берлинские дни

Сведения об операциях «Кондор» и «Кандела» вписывались в общую картину угрозы Советскому государству со стороны США. Это дало Хрущеву основания предупредить в августе 1961 года других руководителей Варшавского договора — «война… возможна». Однако Куба в этот период еще не рассматривалась как место возможного столкновения. Советско-американские трения на Кубе были симптоматичны для того положения, которое Хрущев рассматривал как нежелание Вашингтона уважать советские интересы и престиж Советского государства. Летом 1961 года именно Берлин казался наиболее вероятной ареной возникновения конфликта. В Вене Хрущев угрожал подписать сепаратный мирный договор с Восточной Германией к концу года. Обстоятельства вынуждали его предпринять некоторую инициативу, чтобы поддержать немецких союзников. «(Если) нынешнее положение, когда границы открыты, сохранится, — предупреждал руководитель Восточной Германии Вальтер Ульбрихт своих советских друзей в июле 1961 года, — коллапс неизбежен». Хрущев предпочитал такое решение, которое положило бы конец статусу Западного Берлина, являющемуся важным тормозом для Запада, что вызвало недовольство в Восточной Германии. Однако США не хотели отказываться от традиционной защиты безопасности Западного Берлина, В конце июля, когда в Кремле следили за визитом Гагарина на Кубу, Хрущев вновь получил доказательства этого. 25 июля Кеннеди объявил о подготовке шести новых боеспособных дивизий для отправки в Европу. Он намеревался утроить число призывников и добиваться одобрения конгрессом дополнительных ассигнований в 3,2 миллиарда долларов на военные расходы, а также права привлекать необходимые резервы. «Западный Берлин, — объяснял Кеннеди, — является великим полигоном для испытания мужества и воли Запада».

Действительно, именно Хрущев первым стал искушать Кеннеди по вопросу о Берлине. В свою очередь очевидно, что отказ Кеннеди признать статус-кво на Кубе привел к учащенному сердцебиению в Кремле. Однако советское руководство считало, что США не правы в обоих случаях, а сочетание речи Кеннеди и провокаций в Карибском бассейне, последовавших за поражением в Заливе Свиней, вызвало опасный ответ Москвы. 1 августа Хрущев одобрил большую часть плана КГБ создать «в различных районах мира такую ситуацию, которая способствовала бы распылению внимания и сил США и их сателлитов и связала бы их в момент урегулировация вопросов, относящихся к мирному договору с Германией, а также с Западным Берлином».

Помимо предложений по созданию беспорядков в колониальных странах Африки, в Западной Европе, среди курдов на Ближнем и Среднем Востоке, план КГБ разработал действия, направленные против врагов Кастро в Центральной Америке. Глава КГБ Александр Шелепин просил их одобрить. Предполагалось, что революционный фронт Сандино начнет мятеж в Никарагуа, вооруженное восстание в Сальвадоре и повстанческую борьбу в Гватемале. Несмотря на амбициозность и пылкую риторику этого плана, участие Советского Союза было скромным (КГБ запрашивал на операцию всего 25 тысяч долларов). Кремль, возможно, исходил из того, что руководители разведки Кастро возьмут на себя львиную долю организационной работы по проведению операций в Латинской Америке.

Не успела советская разведка осуществить эту программу, как Хрущев приказал за неделю, начиная с 13 августа, построить Берлинскую стену. Эта запретительная мера — сначала колючая проволока (а позднее бетонная конструкция) — сведут поток восточных немцев в Западную Германию к тонкому ручейку. Китайцам и другим, кто мог бы критиковать его за попытку избежать схватки с США, Хрущев объяснил, что стена не является заменой мирного договора с Восточной Германией.

Одним из элементов плана Шелепина, который особенно нравился Хрущеву, была кампания по внедрению в сознание Запада преувеличенного представления о потенциале и мощи советских ядерных сил. В конце 50-х годов Хрущев подхлестнул страхи США относительно ядерного превосходства Советского Союза хорошо рассчитанными и красочными хвастливыми заявлениями о том, что советские заводы могут производить ракеты как сосиски. На самом деле Хрущев знал, что производство первого поколения советских межконтинентальных баллистических ракет (МББР) остановлено после того, как в первой партии в количестве менее 35 штук обнаружились конструктивные изъяны. Более совершенная ракета Р-16 находилась в разработке, однако требовались годы для производства ракет в количестве, достаточном чтобы соответствовать американской триаде: ракеты бомбы, подводные лодки. Новая хитрость КГБ состояла в том, чтобы внушить членам НАТО, что советские стратегические ракетные войска увеличили число ракетных пусковых установок и что советский военно-морской флот располагает подводными лодками с твердотопливными баллистическими ракетами, подобными американским «Поларисам».

Однако, поскольку июльский план для Латинской Америки был нарушен стремлением Хрущева немедленно разделить Берлин, решение США вынудило его пойти дальше КГБ, чтобы создать иллюзию советской стратегической мощи. Во время противостояния у Берлинской стены советских и американских танков администрация Кеннеди постаралась, используя речь помощника министра обороны Росвелла Гилпатрика, успокоить американский народ и сдержать авантюризм русских. Гилпатрик объявил группе бизнесменов, что, несмотря на опасения относительно «отставания по ракетам», США располагают более чем достаточным количеством МБР, бомбардировщиков и подводных лодок, оснащенных баллистическими ракетами, чтобы нанести сокрушительный удар возмездия, если СССР задумает нанести первый удар. «Наша страна обладает ядерными силами возмездия такой смертоносной мощи, — заявил Гилпатрик своим слушателям, — что любой шаг противника, который заставит ввести их в действие, станет для него самоубийственным». Хрущев, увидев в этом заявлении Гилпатрика вызов лично себе и озабоченный тем, что оно свидетельствует об усилении в правительстве Кеннеди сторонников жесткой линии, сделал выбор в пользу немедленного и решительного ответа. Он дал распоряжение о проведении испытаний в атмосфере самой мощной из когда-либо созданных водородных бомб. 30 октября бомба мощностью в 50 мегатонн, сброшенная с высоты в 7,5 мили над советской частью Арктики, вызвала грибообразное облако высотой в 50 миль.

Кастро тоже хочет иметь ракеты

По мере того как накалялось соперничество двух сверхдержав из-за Берлина, Кастро опасался, что Кеннеди захочет добиться легкой победы над социализмом на Кубе. С тем, чтобы привлечь внимание Москвы к проблеме безопасности Кубы, Кастро подготовил письмо Хрущеву на пяти страницах, датированное 4 сентября, напомнив Кремлю, что он безуспешно просил дополнительной военной помощи в начале 1961 года перед вторжением в Заливе Свиней. Теперь он вновь обращает внимание на эту проблему.

Кастро писал Хрущеву, что намерен направить высокопоставленную кубинскую военную делегацию для переговоров об увеличении советской помощи. Он и Рауль Кастро подготовили список советского вооружения, необходимого для обороны Кубы. Главными в этом списке были восемь дивизионов ракет земля-воздух, всего 388 ракет. Советская программа противовоздушной обороны пережила серию технических неудач до разработки ракеты СА-2 или В-750 «Двина». С того времени, как в 1957 году ее поставили на вооружение, СА-2 стала «становым хребтом» советской системы ПВО. Эта стратегия доказала свою правильность, когда залпами ракет В-750 был сбит У-2 Гарри Пауэрса. Таким образом, система СА-2 получила признание во всем мире. Кастро стал одним из многих, кто хотел бы приобрести эту систему.

Кремль не мешкая принял просьбу Кастро начать переговоры и приветствовал кубинцев, прибывших в Москву в середине сентября. Два советских министра, которым было поручено вести переговоры с кубинцами, — министр обороны и министр внешних экономических связей, — были готовы пойти навстречу проблемам Кастро в военной области. В частности, хотя на СА-2 существовал большой спрос, советские генералы считали, что они смогут найти то значительное количество ракет, которое хотел получить Кастро. Два министра должны были провести переговоры и представить Президиуму ЦК свои рекомендации. Госплан, гигантский бюрократический спрут, который осуществлял разработку и выполнение гигантских пятилетних экономических планов СССР, должен был завершить процесс подготовки соглашения на условиях оплаты или кредитования и лишь после этого Президиум ЦК рассмотрел бы новые военные поставки кубинцам.

Те, кто вели переговоры, совместно с Госпланом разработали соглашение, которое сводило к минимуму затраты кубинцев на их большой заказ. Список, подготовленный Кастро, был сокращен на 25 %, и теперь стоимость заказа составляла 148 миллионов долларов вместо 193 миллионов. Советская сторона на переговорах предложила Хрущеву, чтобы 40 % стоимости шло в счет безвозмездной помощи кубинцам, а остальная сумма выплачивалась бы кубинцами путем погашения займа на 10 лет с процентами или по бартеру.

Интересно, что Хрущев не сразу выполнил просьбу Кастро. Как и положено, соглашение о военной помощи было направлено сначала на одобрение Совета министров, то есть советского правительства. Но затем оно не поступило в Президиум ЦК. Возможно, внимание Хрущева было отвлечено событиями в Берлине, где, несмотря на сооруженную в августе стену, напряженность продолжала возрастать.

Из Гаваны Алексеев пытался оказать мягкое давление на Хрущева в пользу Кастро. Когда в Москве велись переговоры, он направил дополнительные доказательства того, что американцы планируют новое вторжение. Эта информация впервые поступила из Малой Гаваны, во Флориде. Он сообщал, что кубинцы получили от доверенных лиц из Организации 26 июля в Майями информацию о том, что по неподтвержденным сведениям на Кубу готовится новая интервенция, которая должна произойти между сентябрем и декабрем этого года. Для сотрудников КГБ, которые принимали его информацию и решали, направлять ли ее наверх, Алексеев написал, что многие сообщения достаточно очевидно подтверждали эту информацию. Сообщение Алексеева пришло через несколько дней после того, как Совет министров дал добро на оказание военной помощи Кубе, но оно не заставило Хрущева рассмотреть этот вопрос на Президиуме ЦК. Вместо этого просьба Кубы мариновалась в течение нескольких месяцев.

Пока кубинцы ждали ответа из Кремля, они начали широкомасштабную программу поддержки революционного движения в Латинской Америке. После прихода к власти Фидель Кастро оказывал финансовую и идейную поддержку латиноамериканским левым и коммунистическим группам, которые стремились повторить модель его революции. В лихорадочные недели после того, как произошел перелом в отношении кубинского руководства к СССР, связанный со взрывом судна «Ля Кубр», Кастро призывал «сделать Кубу тем примером, который превратит Кордильеры в Андах в Сьерра-Маэстра американского континента». Кубинская помощь возрастала, и к середине 1961 года кубинское правительство образовало официальную структуру для создания когорты революционеров в каждой из стран Латинской Америки. Действительно, в начале марта 1961 года руководители НСП жаловались в Москву, что Че Гевара расточительно расходует средства на зарубежные бандитские группы, многие из которых, как, например, «Крестьянская лига Хулиао» в Бразилии или последователи Хуана Перона в Аргентине, не были марксистами.

По мнению Кастро, программа подготовки партизан имела как оборонительное, так и наступательное значение. «Соединенные Штаты не посмеют нас тронуть, — объяснял Кастро, — если вся Латинская Америка будет охвачена пламенем». Однако он не связывал эти дорогостоящие обязательства лишь с борьбой против Кеннеди. Он искренне верил в «революционный долг» [Кубы] по отношению ко всему полушарию. Подобно Великому освободителю Симону Боливару, который сражался за независимость Венесуэлы в начале XIX века, Кастро был полон решимости вдохновлять и обеспечивать свержение старого порядка во всем регионе.

Программа подготовки повстанцев, в рамках которой в Гавану в начале 1962 года прибыло несколько сотен специально отобранных лиц, обозначила возможность трений между службой национальной безопасности Кубы которая только становилась на ноги, и советскими советниками. Несмотря на призыв Хрущева в январе 1961 года к действиям и предложение Шелепина начать смуту летом этого года, у Москвы было двойственное мнение о выгодах, которые могло бы дать наступление Кастро в регионе. Большая часть коммунистических партий в регионе была против вооруженного восстания как стратегического направления, отдавая предпочтение стачкам и другим формам политических действий и даже (как это было у чилийских коммунистов) — выборам. В результате кубинское Министерство внутренних дел, которое ведало тренировочными лагерями, не привлекало советников по разведке из Советского Союза. Офицеры КГБ по крохам собирали информацию, но не обращались к Москве по вопросам планирования и финансирования тренировочных лагерей.

Осенью появились новые свидетельства будущих неприятностей для советского блока на Кубе. Когда просьба Кастро о военной помощи застряла в Москве, кубинцы стали жаловаться на действия в своей стране разведслужб и из стран Восточной Европы. На КГБ они не оказывали давления, но когда служба военной разведки Советской Армии (ГРУ) направила в октябре 1961 года на Кубу группу, чтобы создать здесь свою резидентуру, кубинцы заартачились, полагая, что советские военные слишком активно вербуют агентов. Алексеев, который возглавлял небольшую резидентуру КГБ и полагался в основном на контакты с ведущими кубинскими руководителями, не преминул использовать недовольство кубинцев, чтобы подорвать возможности получения информации своими потенциальными конкурентами.

«Я не против ГРУ, — смиренно сообщал Алексеев в Москву после жалобы сотрудников ГРУ своему начальству на препятствия, чинимые с его стороны, — но Фидель Кастро решил, что проблемы безопасности должны проходить по каналам КГБ, а не ГРУ». Далее Алексеев утверждал, что «вопрос о создании резидентуры ГРУ на Кубе не был достаточно проработан». «Кубинская военная разведка, — заключал он, — еще не готова для подобного развития событий». Но, к неудовольствию Алексеева и даже Рауля Кастро, кубинский генеральный штаб проявил заинтересованность в том, чтобы в Гаване находились офицеры ГРУ. Генерал Серхио дель Балле во время своего визита в Москву для обсуждения вопросов военной помощи предложил советской военной разведке установить контакт с военной разведкой Кубы Г-2. Соперничество и бюрократические склоки на Кубе как в зеркале отражали таковые же в Советском Союзе.

Специальная операция

Во время пребывания Ричарда Гудвина, представителя президента Кеннеди на конференции Межамериканского экономического и социального совета, которая проходила в августе в Уругвае, бразильские и аргентинские дипломаты донимали его. Они хотели, чтобы Гудвин встретился с Че Геварой, который присутствовал на конференции в качестве наблюдателя от Кубы. Гудвин сопротивлялся, но когда 16 августа аргентинцы загнали его в угол на приеме по случаю дня рождения одного из бразильских делегатов, он сдался. Ожидали, что Че появится на приеме, и он просил о встрече с Гудвином.

Одетый в зеленую униформу, со своей знаменитой сильно отросшей бородой, Че прибыл в два часа ночи. «Если отвлечься от его бороды, — отметил Гудвин, — черты его лица мягкие, почти женственные, держался он напряженно». Че, Гудвин и два латиноамериканских дипломата направились в отдельную комнату, чтобы поговорить. Гудвин чувствовал, что прежние инициативы относительно этой встречи исходили от Че. Через некоторое время Че несколько расслабился и говорил «спокойно, в откровенной манере, стараясь быть беспристрастным и объективным». Очевидно, он обдумал свои аргументы заранее.

Че призвал к примирению с Соединенными Штатами. «Кубинцы серьезно намерены строить социалистическое государство, — объяснял он, — и эта фаза революции „необратима“». Кастро скоро станет генеральным секретарем расширенной кубинской коммунистической партии. Че критиковал Соединенные Штаты за беспочвенные надежды, что этот процесс можно остановить. Он отрицал предположение, что Кастро — умеренный политик, окруженный фанатиками, которого можно убедить поддержать позицию Запада. Он оспаривал, что революцию можно победить изнутри. «Такого рода акции находят все меньше поддержки, и она никогда не возрастет».

В своей речи, произнесенной на конференции 16 августа, Че рассказал историю провалившегося покушения на жизнь Фиделя Кастро 26 июля. Кубинцы хотели, чтобы мир знал, к каким радикальным мерам прибегают Соединенные Штаты в борьбе против них. Однако в разговоре с Гудвином Че не стремился набирать пропагандистские очки. Вместо того, чтобы поднять вопрос о случае с «Канделой», Че изложил некоторые соображения насчет основ для сохранения «временного модуса-вивенди» с Соединенными Штатами. Он вовсе не рассчитывал, что можно достичь «взаимопонимания» с правительством США, но степень враждебности, существующая между двумя странами, может быть снижена, а торговые отношения возобновлены. Он считал, что у Кубы имеется пять возможностей для улучшения отношений с США. Во-первых, кубинское правительство могло бы предложить развивать торговлю в качестве компенсации за экспроприированную американскую собственность. Во-вторых, оно могло бы рассмотреть возможность не подписывать никаких официальных документов о политическом союзе со странами советского блока, хотя симпатии кубинцев все равно были бы на их стороне. В-третьих, Кастро мог бы провести свободные выборы, но лишь после создания однопартийной системы, подобной тем, что существовали в странах Восточной Европы. Посмеиваясь над абсурдностью этой идеи, Че сказал, что четвертой уступкой кубинцев могло бы быть их обязательство не нападать на военно-морскую базу США в Гуантанамо. Наконец, он мельком упомянул о возможности обсуждения в дальнейшем вопроса о кубинской активности в Латинской Америке.

После того как Че изложил эти идеи, он пообещал, что о содержании этой беседы будет известно только Фиделю Кастро. Прежде, чем попрощаться с Гудвином, он также обещал не афишировать встречу в Вашингтоне, Че также не упустил случая поблагодарить американцев за Залив Свиней. «Это была „большая политическая победа“, которая позволила сторонникам Кастро консолидироваться», — сказал он.

Разговор Гудвина с Че оживил в Белом доме интерес к Кубе. Президент Кеннеди, получивший донесение о нем вскоре после возвращения Гудвина, склонялся к заключению, сделанному его специальным помощником, что подход Че свидетельствует о растущей озабоченности кубинцев ухудшением политического положения и об их недовольстве Москвой. В начале сентября Кеннеди запросил оценочный прогноз ЦРУ о состоянии кубинской экономики. Президент также молчаливо одобрил стремление Гудвина побудить ЦРУ воспользоваться теми преимуществами, которые предлагали инициативы, выдвинутые Че. В сентябре на встрече офицеров среднего звена специальной группы по Кубе Гудвин предложил, чтобы ЦРУ разработало новые способы ведения экономической войны против Кубы. Гудвин полагал, что если такой убежденный коммунист как Че счел необходимым пойти на контакт с США, возможно, что экономическое давление приведет к расколу кастровского руководства. «Если на Кубе существуют различные точки зрения, — оптимистически утверждал Гудвин, — вероятно, существуют другие кубинские лидеры, еще более склонные пойти на компромисс».

В течение сентября и октября 1961 года, пока различные разведслужбы обсуждали новые тайные программы по ухудшению положения в кубинской экономике президент Кеннеди рассматривал варианты устранения Фиделя Кастро. Он выступал за «план отказа от надежды на случай, который так или иначе устранит Кастро с кубинской сцены». Президент определенно рассматривал убийство как выход, что подтверждалось необычной предосторожностью Белого дома относительно информации о «личной заинтересованности» Кеннеди в результате воздействия убийства на политическое положение на Кубе. Ни госдепартамент, ни эксперты по Кубе в ЦРУ не должны были ничего знать об этом.

Есть и другое свидетельство, подтверждающее, что убийство Фиделя Кастро обдумывалось президентом Кеннеди осенью 1961 года. «Что бы вы подумали, если бы я отдал приказ убить Кастро?» — спросил Кеннеди опешившего репортера газеты «Нью-Йорк таймс» во время беседы с ним «не для записи». Тэд Шульц, выходец из Польши, владевший испанским языком, не был новичком в вопросе американо-кубинских отношений. Он писал корреспонденции с Кубы для «Таймс» во время и после интервенции в Заливе Свиней. «Я с вами полностью согласен», — сказал президент, когда Шульц отверг эту идею как саморазрушительную и морально неприемлемую. Шульц, который сделал заметки сразу же после этой встречи, записал, что Кеннеди, который признал свои собственные моральные сомнения относительно отдачи приказа на убийство, жаловался, что испытывает «сильнейшее давление». Кеннеди не назвал источник этого давления, но Шульц думал, что речь шла о ЦРУ.

По крайней мере, Роберт Кеннеди не хотел полагаться на ЦРУ в разрешении проблемы, которую представлял для Америки Кастро. Он все еще сердился на ЦРУ за фиаско в Заливе Свиней. Он обвинил Ричарда Биссела в том, что тот пользовался картами 1895 года, убеждая президента в пригодности болотистой местности вокруг Залива Свиней для ведения партизанских действий.

В октябре он объединился с Ричардом Гудвином, чтобы заинтересовать президента в проведении «специальной операции» против Кубы. Генеральный прокурор был полон энтузиазма относительно разжигания мятежа на Кубе. Не веря в ЦРУ, которое, по его мнению, недооценивало шансы свержения Кастро изнутри, Роберт Кеннеди стремился уменьшить контроль этой структуры над тайными операциями на Кубе. Он предложил лично возглавить межведомственный кубинский проект, который привлек бы экспертов, не принадлежащих к ЦРУ. В начале ноября он и Гудвин представили президенту свои соображения.

Роберт Кеннеди убеждал своего брата обратиться за помощью к легендарному партизанскому командиру бригадному генералу Эдварду Лэнсдейлу, завоевавшему славу своей поддержкой президента Филиппин Рамона Магсайсой. Он возглавил успешное наступление властей в 50-е годы против коммунистического повстанческого движения Хукбалахап в этой стране. Между Магсайсаем и Лэнсдейлом сложились особые отношения, которые привели к великолепным результатам. В последующие годы Лэнсдейл не смог превзойти этот успех. Его попытки в 1961 году стать чем-то вроде вице-короля при южновьетнамском президенте Нго Дин Дьеме вызвали в Сайгоне лишь возмущение. Несмотря на то, что его репутация слегка поблекла, Лэнсдейл слыл мастером успеха и автором жестких решений для трудных проблем. В годы президента Кеннеди в ходу были такие определения мужественного характера, как «жесткий», «отважный», «сокрушительный», «твердый». В той степени, в какой Джон и Роберт Кеннеди могли судить по заверениям этого мужа из мужей, Лэнсдейл и решения, которые он предлагал, представлялись чрезвычайно подходящими.

К концу ноября генеральный прокурор, Гудвин и Лэнсдейл в общем набросали программу действий против Кастро. В процессе работы над этим планом они обсуждали проблему Кубы с президентом и министром обороны Робертом Макнамарой. Президент разделял мнение своего брата, что, если США хотят устранить Кастро, они должны действовать быстро. Сообщения о программе поквартальной слежки и другие свидетельства усиления Министерства внутренних дел Кубы породили пессимизм в Вашингтоне и особенно в ЦРУ относительно возможностей сколько-нибудь серьезного сопротивления на Кубе. Но оба Кеннеди придерживались другого мнения. Требовались только решимость и энергичные меры. «Мы в состоянии предпринять активные меры, — сказал Лэнсдейл в духе этой новой инициативы Кеннеди, — в том случае, если мы обеспечим надлежащее руководство».

Игнорируя сомнения ЦРУ в возможности народного восстания на Кубе, президент 30 ноября благословил Лэнсдейла возглавить операцию против Кубы. Неделей раньше Кеннеди рассматривал возможность доверить осуществление всей операции Министерству юстиции, причем Лэнсдейл должен был бы стать заместителем Роберта. Президент продолжал обдумывать аргументы в пользу создания своей особой антикубинской группы в день Благодарения, который он провел в семейном поместье на Кейп Код. Ричард Биссел, который был почти на выходе из ЦРУ, вспоминает, что он дважды или трижды в этот уик-энд звонил в Хаянис Порт, стараясь «убедить (президента Кеннеди), что ЦРУ делает все возможное, дабы удовлетворить просьбу Лэнсдейла. Лэнсдейл требовал технической помощи». Когда Кеннеди вернулся в Овальный кабинет, он подписал меморандум, санкционировавший новые тайные операции с целью «помочь кубинскому народу изнутри свергнуть коммунистический режим и создать новое правительство, с которым США могли бы жить в мире». Взвесив потенциальный политический риск, который мог бы возникнуть, из-за ассоциаций между именем Лэнсдейла и его брата, Кеннеди прикомандировал Лэнсдейла к Министерству обороны и дал ему статус руководителя всех отделов, отвечающих за проведение тайных операций против Кубы.

То, что Белый дом взял на себя контроль над антикубинской операцией, обескуражило ЦРУ. «Лэнсдейл был сумасбродом», — вспоминает Сэмуэл Хелперн, который познакомился с Лэнсдейлом в Азии. Хелперна приняли в сектор Кубы в Управлении планирования, возглавлявшемся Ричардом Бисселом, в октябре 1961 года, когда Белый дом стал требовать возобновления операций против Кубы. Среди оперативных сотрудников ЦРУ знаменитый Лэнсдейл имел репутацию фантазера, дилетанта-везунчика, невероятные планы которого никогда не проверялись на обоснованность. И вот человеку такого рода удалось завоевать доверие президентов и королей. Это само по себе говорит о том, что собой представлял мир тайных операций. Многие его неудачи замяли, а его единственный успех стал для братьев Кеннеди моделью, применимой к другим странам третьего мира. Долго ожидавшиеся перемещения в верхушке ЦРУ произошли в то время, когда спешно разрабатывалась новая политика в отношении Кубы. Вначале Джон Кеннеди рассматривал возможность поставить своего брата на место Аллена Даллеса, чье смещение было очевидно после поражения в Заливе Свиней. Но Роберт не согласился с этой идеей. «Я полагал, что плохо, если бы я возглавил ЦРУ, так как я принадлежал к Демократической партии и был его братом». Вместо него президент Кеннеди выбрал Джона Маккоуна, которого, вероятно, предложил сенатор Генри «Скуп» Джексон, грозный ястреб из Вашингтона и член Демократической партии. Маккоун всю жизнь был республиканцем и служил председателем Комиссии по ядерной энергии при президенте Эйзенхауэре.

Позднее Роберт Кеннеди разочаровался в Маккоуне. «(Я) думаю, что он очень любил президента, — говорил Кеннеди Артуру Шлезинджеру. — Но больше всех он любил другого человека, а именно Джона Маккоуна». Ничто не могло оттолкнуть Роберта Кеннеди больше, чем очевидная нелояльность президенту. Однако эти трудные дни были тогда еще в будущем. Первые месяцы Маккоун и Роберт Кеннеди успешно строили свои личные взаимоотношения вне службы. Маккоун регулярно посещал дом Кеннеди «Хикори хил». Личная трагедия в начале пребывания Маккоуна на посту директора ЦРУ сблизила его с женой Роберта, Этель. «Он был очень привязан к Этель потому, что когда умерла его жена, Этель приехала к нему домой, чтобы разделить его горе», — вспоминал Роберт.

Несмотря на отказ возглавить ЦРУ, Роберт Кеннеди продолжал контролировать деятельность американской разведки от имени своего брата. Он полагал, что помимо таких проблем, вызывавших озабоченность, как Берлин, Конго, Лаос, — Куба представляла собой ту арену, где Кеннеди могут испытать решимость и рвение ЦРУ. В июне, до того, как Маккоун вступил в должность, Бобби жаловался: «Проблема Кубы выскальзывает из рук». Вскоре Куба станет костью раздора между братьями Кеннеди, с одной стороны, особенно Робертом, и новым директором ЦРУ — с другой. Именно в эти дни, по мнению братьев, Маккоун показал, что он не полностью лоялен президенту.

Разочарование в Гаване

Вдали от Вашингтона в конце 1961 года кубинцы были озабочены таинственными свойствами бюрократии другой сверхдержавы. Несмотря на заключенный 20 сентября договор о военной помощи, в декабре 1961 года новые поставки советского оружия так и не прибыли на Кубу. Устав от дипломатического «ту-степа» советского Министерства обороны и Министерства внешней торговли, Фидель Кастро обратился за помощью к Алексееву. 17 декабря Кастро и президент Кубы Дортикос высказали ему свою озабоченность «ожидаемой американской агрессией против Кубы». Он и Дортикос отметили безразличие Москвы к безопасности Кубы. «Где обещанные СA-2 и танки?» — недоумевали кубинцы.

Алексеев сочувствовал нетерпению кубинцев. Косвенным образом он всегда стремился подтолкнуть свое начальство, предупреждая Москву, что кубинцы весьма разочарованы. Он подчеркивал, что Кастро и Дортикос сказали, что не имеют намерения обращаться к Москве «по официальным каналам», из опасения, что «результат такого обращения может привести к ошибке».

Алексеев ничего не знал об августовском контакте Че Гевары с Ричардом Гудвином. Хотя Кремль поощрял кубинцев к нормализации отношений с Вашингтоном, нет доказательств того, что Алексеев работал в этом направлении. В декабре 1961 года ему было ясно, что кубинцы разочарованы, поскольку единственный покровитель, которого они хотели иметь, Москва, не предоставляла им в достаточном количестве того, что им было необходимо.

Братья Кастро верно чувствовали, что администрация Кеннеди не оставит их в покое. Однако ни советская, ни кубинская разведки не обнаружили ни маниакального стремления Вашингтона к заговору, ни сомнений некоторых вашингтонских экспертов по Кубе в возможности устранения Кастро. Тем не менее, не имея убедительных доказательств обратного, кубинские революционеры были уверены, что президент США располагает хорошо отлаженным и действенным аппаратом секретной службы.

Мангуста

«Лэнсдейл хотел, чтобы операция имела кодовое название», — вспоминает Хэлперн о том, как появилось слово «Мангуста». ЦРУ обозначало все страны мира двумя буквами. Кодовое название любой операции, проводившейся в этой стране, должно было начинаться с этого диграфа. Хэлперн позвонил Шарлотте Гилберт, которая отвечала в ЦРУ за кодовые названия. «Шарлотта, нам нужен шифр, и я хочу, чтобы он был связан со страной, находящейся как можно дальше от Кубы, в другой части земного шара, — сказал Хэлперн. — Я хочу обмануть всех на 30 секунд. Не более».

Гилберт предложила Таиланд, страну более близкую по духу специалисту по Азии Хэлперну, чем Куба. В списке ЦРУ Таиланд обозначался буквами «МО». Хэлперн должен был выбрать кодовое название: «Она предложила мне с полдюжины названий, начинающихся с „МО“, и я выбрал „Мангусту“» (по-английски «мангуста» пишется через «о». — Прим. авторов.). Позднее Хэлперна спрашивали, не повлияла ли на его выбор мангуста Рикки-Тикки Тави, персонаж одного из любимых рассказов Редъярда Киплинга, весьма популярного среди шпионов писателя. Не был ли Кастро змеей, прячущейся в траве, смертоносной коброй, чей яд — революция — мог бы поразить тех, кто попадет в его челюсти? Однако Хэлперн никогда не читал о Рикки-Тикки Тави. Почему он выбрал это название? «Просто так», — говорит сегодня Хэлперн с усмешкой.

Первые недели операции «Мангуста» были особенно трудными. Лэнсдейл ожидал, что ЦРУ подготовит ряд документов для обсуждения ведущими политическими деятелями. Со времени операции в Заливе Свиней в состав межведомственного комитета при президенте, который рассматривал планы тайных операций и назывался без особых затей Особой группой, вошло два новых члена. Теперь он назывался Особая группа (расширенная), чтобы подчеркнуть участие Генерального прокурора Роберта Кеннеди и министра финансов Дугласа Диллона. Именно этому комитету предстояло осуществлять контроль над деятельностью Лэнсдейла и планами ЦРУ. Хэлперн говорит, что ЦРУ никогда не употребляло названия «Мангуста» при обсуждении кубинского проекта, но оно было хорошо известно среди членов Особой группы.

Хэлперн и Госн Зогби, который создал подразделение, названное «Отряд особого назначения дабл ю» — (Кубинский отдел Управления планирования операций ЦРУ в Западном полушарии), все более ощущали беспокойство по мере их ознакомления с ресурсами, которыми располагало ЦРУ на Кубе. Со своей тревогой они обратились к Бисселу. «Дик, — сказал Хэлперн Бисседу, — я уже несколько дней на этом посту и знаю, что у нас ничего нет на острове». Хэлперн преувеличивал, но совсем немного: из 28 агентов ЦРУ на Кубе лишь 12 поддерживали контакт с центром, но и эти контакты были нерегулярными. К тому же Хэлперн ничего не знал о совместном советско-кубинском плане «Кандела», поэтому если один из дюжины активных агентов был «Тони», тогда даже то немногое, что получало ЦРУ, в действительности было дезинформацией. «После событий в Заливе Свиней они (кубинцы) почистили свой дом, — обнаружил Хэлперн. — И они сделали свою работу отлично». Чтобы разрушить режим Кастро изнутри, ЦРУ потребовалось бы вновь выстроить свою разведывательную сеть на Кубе сверху донизу.

Тем временем Лэнсдейл внушал братьям Кеннеди и Особой группе (расширенной), что некие события могут произойти на Кубе до ноября 1962 года. ЦРУ, которое не верило в то, что эта дата реально опирается на возможности, которыми располагала разведка на конец 1961 года, старалось довести до сведения братьев Кеннеди, что Лэнсдейл преувеличивает возможности проведения тайной операции. Хэлперн, который составлял проекты многих документов, направлявшихся в Особую группу, предполагает, что политически проницательный Лэнсдейл нейтрализовал эти предупреждения, говоря Кеннеди то, что тот хотел услышать. Зная, как важны Для братьев Кеннеди предстоящие выборы в конгресс и как полезен в этой связи Кастро в виде политического пугала, Лэнсдейл ожидал позитивного отношения к программе, основной целью которой было устранение Кастро непосредственно перед вторым вторником ноября (то есть днем выборов в конгресс). Лэнсдейл, как со сдержанным уважением вспоминает Хэлперн, «знал, на кого он работает».

В Белом доме хотели быть уверены, что команда, работавшая по плану операции «Мангуста», получит все деньги, которые ей необходимы для проведения операции. В январе 1962 года Роберт Кеннеди заявил представителям ЦРУ и Пентагона: «Мы находимся в состоянии войны с Кубой». Второй провал на Кубе был недопустим.

 

Глава 4. Трудности в Тропиках

Оплан 314

В феврале в Вирджинии бывает очень холодно. Такому старому морскому волку как адмирал Роберт Л. Деннисон, главнокомандующий американскими военными силами в Атлантике (Cinclant), почти ледяной соленый ветер, бивший в спину его синего кителя, казался освежающим. Было 7 февраля 1962 года. На этот день запланировали секретную встречу для обсуждения последней фазы борьбы администрации Кеннеди против Фиделя Кастро.

По приказу Пентагона штаб военно-воздушных, военно-морских и сухопутных сил США в Атлантике собрал представителей родов войск, чтобы срочно пересмотреть два основных плана непредвиденных действий по вторжению на Кубу. Белый дом проинструктировал Объединенный комитет начальников штабов о необходимости сократить время подготовки к началу обоих планов, носивших названия Оперативный план (Оплан 314-61 и Оплан 316-61, соответственно, до четырех и двух дней). Кеннеди и его советники хотели нанести стремительный и смертельный удар по режиму Кастро в случае, если Кастро или контрреволюционеры дадут для этого приемлемый повод.

Вторжение не будет легким. По оценкам американской разведки, кубинцы имели 275 тысяч человек под Ружьем, включая регулярную армию, резервистов и милицию. Помимо того, что Советский Союз обеспечил их легким и тяжелым оружием, после Залива Свиней он помог кубинцам создать военно-воздушные силы. Самолеты У-2, совершавшие раз в два месяца облеты острова по приказу президента, отданному в январе, уже засекли 45 советских боевых самолетов.

Чтобы добиться успеха, командование американских военных сил в Атлантике рассчитывало атаковать с применением всех родов войск. Операция должна была начаться с удара силами двух армейских воздушно-десантных дивизий, постоянно дислоцировавшихся в форте Кэмпбел, штат Кентукки, и в форте Брэгг, штат Северная Каролина, которые будут передислоцированы во Флориду. Две дивизии морской пехоты последуют за десантниками, произведя высадку с морских амфибий при поддержке американского военно-морского флота. Тем временем силами морской авиации и соединений тактической авиации будет обеспечено прикрытие с воздуха. После первого удара по морю и по воздуху будут переброшены танковые части из форта Беннинг (штат Джорджия) и форта Худ (штат Техас), а также подразделения пехоты из штатов Джорджии, Оклахомы и Кентукки. На вопрос об оценке финансовой стоимости операций командование заключило, что для подготовки Оплан 314 потребуется 6,5 млн. долларов плюс 153 тысячи долларов в день в ходе операции. Оценок относительно возможных людских потерь сделано не было.

Анализ, проведенный командованием американских военных сил в Атлантике, стал частью общего обзора политики американского правительства в отношение Кубы. Месяцем раньше Роберт Кеннеди сказал новому директору ЦРУ Джону Маккоуну, что Куба является «приоритетной проблемой американского правительства, все другие — второстепенны, и на нее нельзя жалеть ни времени, ни денег, ни усилий, ни людей». С ноября 1961 года, когда президент Кеннеди назначил бригадного генерала Лэнсдейла руководителем и координатором программы против Кубы, на самом верху стала циркулировать информация, что президент решил «использовать все ресурсы, чтобы сместить Кастро». 18 января, после того как были собраны мнения всех задействованных служб в правительстве, Лэнсдейл доложил план выполнения «кубинского проекта», или операции «Мангуста». Очевидно удовлетворенный прогрессом в этом деле, Кеннеди сказал своему брату в частной беседе: «Заключительная глава по Кубе еще не написана». Братья Кеннеди никогда не скрывали своего гнева в отношении американской разведки в целом, в особенности в отношении ЦРУ, после унижения, которое они испытали в апреле 1961 года. Больше не должно было повториться поражения, подобного в Заливе Свиней.

Спустя две недели после того, как командование американских военных сил в Атлантике обсуждало способы осуществления прямой военной интервенции на Кубе, Объединенный комитет начальников штабов отдал ему распоряжение официально оформить эти проекты, чтобы они могли стать основой для новых планов возможных действий на Кубе. Директива Объединенного комитета начальников штабов поступила в штаб-квартиру командования американских военных сил в Атлантике в Норфолке, штат Вирджиния, в половине первого ночи 22 февраля.

В Москве было время завтрака, когда в Норфолке узнали, что Объединенный комитет начальников штабов принял решение: «Желательно, чтобы… планы по поддержке Оплана командования американских военных сил в Атлантике были завершены как можно скорее».

Кремль не получил копию этого послания. Однако у министра иностранных дел Андрея Громыко и министра обороны Родиона Малиновского было общее представление о намерениях командования американских военных сил в Атлантике и Объединенного комитета начальников штабов. 21 февраля, за день до того, как этот план получил добро от Объединенного комитета начальников штабов, Владимир Семичастный, новый председатель КГБ, направил им специальное послание, в котором предупреждал, что «военные специалисты США получили оперативный план против Кубы, который, по его информации, поддержан президентом Кеннеди».

В рапорте КГБ не было конкретного упоминания Оплан 314, но говорилось, что действия сухопутных сил будут поддержаны подразделениями военной авиации, расположенной во Флориде и Техасе. Советский разведывательный источник неверно утверждал, что Кеннеди передал полномочия по осуществлению агрессии единолично Макнамаре. Однако КГБ сообщал советскому правительству, что ему неизвестно, когда Макнамара может дать добро на проведение операции: «Конкретная дата начала операции нам еще неизвестна, хотя говорят, что она состоится в ближайшие несколько месяцев».

Откуда русским стало известно об этом? Были ли эти неопределенные разведданные результатом проникновения советской разведки в высокие сферы в Вашингтоне, или это всего лишь совпадение, что 22 февраля советские и американские военные руководители в одно и то же время обсуждали вероятность того, что Джон Ф. Кеннеди вскоре отдаст приказ нанести второй удар по побережью Кубы?

Любимый зять

Разведданные относительно американских военный приготовлений не были неожиданными для Кремля Н.С.Хрущев и члены Президиума ЦК были вполне готовы получить прямые подтверждения того, что администрация Кеннеди планирует очень серьезную операцию с целью свержения Кастро. 1 декабря 1961 года Кастро публично заявил, что он является коммунистом, и поклялся вести Кубу по пути социалистического строительства. Хрущев и его советники полагали, что Кастро допустил ошибку, которая дорого обойдется. «Нам было трудно понять, почему это заявление было сделано именно тогда», — вспоминал позднее Хрущев. По его утверждению, заявление Кастро «имело своим немедленным результатом расширение пропасти между ним и теми, кто был против социализма, и сузило круг тех, на кого он мог положиться в случае агрессии… С тактической точки зрения особого смысла в этом заявлении не было». С одной стороны, Кастро ослабил свои позиции на Кубе, а с другой — его заявление сделало агрессию с севера более вероятной. Как Хрущев скажет позднее Кастро в частной беседе, состоявшейся в 1963 году: «Не было такого человека, который думал бы, что когда вы победили и избрали курс на строительство социализма, Америка будет вас терпеть…»

Поэтому как только Кастро сделал это заявление, Кремль стал искать подтверждение того, что Кеннеди попробует, по образному выражению Хрущева, «задушить» коммунистическое дитя в его колыбели. После заявления Кастро и до начала 1962 года тринадцать правительств стран Латинской Америки под давлением США разорвали дипломатические отношения с Кубой. Эти усилия по изоляции Кубы, казалось, подтверждали озабоченность Хрущева. Москва не имела представления о том, что эти действия составляли наименее секретную часть кампании по плану «Мангуста»; при этом советское руководство считало, что нечто в этом роде вполне возможно.

8 февраля, за две недели до того, как КГБ направил свой тревожный доклад об американских военных приготовлениях, Президиум ЦК вернулся к рассмотрению проблемы обеспечения безопасности Кубы. Впервые с сентября 1961 года наиболее влиятельные деятели Советского Союза решили предпринять что-нибудь, чтобы помочь Кастро защитить себя. Их побудили к этому крайне тревожные разведданные от источника, гораздо более надежного, чем те, которыми располагал КГБ. Даже не упоминая об операции «Мангуста», этот источник нарисовал такую картину: нетерпеливый президент приучил себя к мысли, что маленькая Куба представляет угрозу безопасности региона и что политика по отношению к Фиделю Кастро приобрела черты личной вендетты. Этим источником информации был не кто иной, как сам Джон Ф. Кеннеди.

В первую неделю февраля зять Хрущева Алексей Аджубей возвратился домой после длительного визита в Новый Свет. Эту поездку увенчала беседа Аджубея с американским президентом в Вашингтоне. Аджубей уже сообщал в Кремль об этой встрече в телеграмме, отправленной 31 января, но как он объяснил своему тестю по возвращении, Кеннеди сделал крайне провокационное заявление о кастровской Кубе, о котором он решил информировать Хрущева лично.

Используя канал Большаков — РФК (Роберт Ф. Кеннеди), президент пригласил Аджубея в Белый дом. В ходе разговора, в котором были затронуты все основные пункты американо-советской конфронтации, — Лаос, Берлин, разоружение, — президент поднял и проблему Кубы.

— Вопрос Кубы, — сказал Кеннеди, — будет решен на Кубе, а не вмешательством извне.

— А как же Пунта-дель-Эсте? — спросил Аджубей, имея в виду попытку ряда стран во главе с США исключить Кубу из Организации американских государств.

— Народ Соединенных Штатов весьма озабочен тем, что Куба стала нашим врагом. Вас беспокоят враждебно настроенные соседи, нас тоже. Но повторяю, кубинский вопрос будет решен на Кубе.

— Но угроза Кубе сохраняется, — возразил Аджубей.

— Я уже говорил Н.С.Хрущеву, что считаю вторжение, которое имело место, ошибкой; однако мы не можем не следить за развитием событий на Кубе. Вам же небезразличен, например, курс Финляндии.

Он добавил, что США сами нападут на Кубу.

Аджубей отметил, что «разговор о Кубе был сложен для президента». В какой-то момент Кеннеди, потеряв самообладание, раскрыл, что ожидает, что отношения с Кастро станут проблемой предвыборной кампании 1964 года: «Если я выставлю свою кандидатуру на следующих выборах и кубинский вопрос останется в таком же положении, как сейчас, то придется что-то предпринять».

Если бы это было все, что сказал Кеннеди, то Кремль мог бы не пересматривать свою поддержку Кубе в феврале 1962 года. Однако Кеннеди не только провел параллель между озабоченностью Советского Союза и своей — Кубой, он воспользовался визитом зятя Хрущева, чтобы в еще более образной форме предупредить русских и заявить, что США считают своим законным правом иметь свободу рук в Карибском бассейне.

Во время обмена мнениями по Кубе Кеннеди прямо сравнил кубинскую проблему с тем, с чем столкнулся Хрущев в Венгрии прежде, чем он применил там силу в 1956 году. Кеннеди хотел, чтобы у тестя Аджубея не осталось сомнении в том, что американский президент намерен защищать свою сферу влияния в Карибском бассейне точно так же, как русские защищали свои интересы в Восточной Европе при помощи танков.

Аджубей: «Вы интересовались делами на Кубе. Но когда мы читаем, что США готовят вторжение на Кубу, нам думается, что это не в вашем праве».

Кеннеди: «Мысами не собираемся вторгаться на Кубу». Аджубей: «А наемники из Гватемалы и некоторых других стран? Вы уже изменили свое мнение насчет того, что одна высадка в апреле 1961 года была ошибкой Америки?»

Как пишет Аджубей, в этот момент Кеннеди «пристукнул кулаком по столу» и сказал: «В свое время я вызвал Аллена Даллеса и ругал его. Я сказал ему: „Учитесь у русских. Когда в Венгрии у них было тяжело, они ликвидировали конфликт за трое суток. Когда им не нравятся дела Финляндии, президент этой страны едет к советскому премьеру в Сибирь, и все устраивается. А вы, Даллес, ничего не смогли сделать“».

Противоречивость заявлений Кеннеди бросалась в глаза. С одной стороны, он заверял, что США не готовят интервенцию, с другой — пытался убедить Аджубея, что американцам «даже с психологической точки зрения» трудно согласиться с тем, что происходит на Кубе. «Это ведь в 90 милях от нашего берега. Очень трудно, — повторил он и добавил: — Куба лезет изнутри».

Для Хрущева подавление восстания в Венгрии в 1956 году было само собой разумеющимся шагом в интересах безопасности своей страны. Он никогда не сожалел об этом и никогда не обещал, что не будет применять военную силу, чтобы уничтожить оппозицию. Аналогия, к которой прибег Кеннеди, предполагала, что Фидель Кастро представлял столь же серьезную угрозу режиму Кеннеди и что Белый дом намерен принять необходимые меры, что-бы сокрушить его. Полагал ли Кеннеди, что проведя подобную параллель между американской доктриной Монро в Западном полушарии с претензиями СССР на сферу влияния в Восточной Европе, он добьется того, что советское правительство отступит? Возможно также, что Аджубей преувеличил или неверно понял слова Кеннеди. Однако советское руководство поверило, что Кеннеди не только высказал все это, но и серьезно рассматривает второе, еще более масштабное вторжение на Кубу, на этот раз с использованием вооруженных сил США.

В свете доклада Аджубея Хрущев призвал к немедленной переоценке советских действий по обеспечению безопасности Кубы. Программа военной помощи Кубе томилась с сентября 1961 года. В декабре несколько танков прибыли в кубинский порт Мариель, но, по-видимому, Президиум ЦК не торопился подтвердить всю дорогостоящую программу, которая включала поставку дивизионов весьма необходимых (для Кубы) обычных ракетных комплексов САУ-2 и «Сопка». Известия, переданные Аджубеем, изменили положение. 8 февраля — четыре с половиной месяца спустя после того, как Совет министров передал эту программу на утверждение, Президиум ЦК наконец одобрил план военной помощи Кубе, стоимостью 133 млн. долларов. Замечания Кеннеди сделали для Кремля проблему безопасности Кубы одним из важнейших приоритетов.

Стратегические угрозы

Хотя Хрущев принял угрозу Кеннеди в отношение Кубы весьма серьезно, он пока еще не был уверен, как будут развиваться отношения между США и СССР в 1962 году. У Кремля были причины полагать, что после берлинского кризиса президент Кеннеди захочет добиться реального прогресса на стратегическом уровне. В январе Джон Кеннеди использовал канал Большакова, чтобы договориться об обмене телевизионными обращениями и информировать о намерении его брата посетить Советский Союз в ходе своего всемирного турне, запланированного на весну. Белый дом намекнул, что Кеннеди проявляет интерес к проведению второй встречи на высшем уровне, на этот раз в Москве, и визит Роберта мог бы стать подготовительным этапом.

В январе Хрущев поставил вопрос о зондаже американского президента на обсуждение Президиума ЦК. Руководство поддержало его намерение принять Роберта Кеннеди и пресс-секретаря Белого дома Пьера Сэлинджера. Хрущев одобрил также обмен телевизионными обращениями.

Сообщение Аджубея, последовавшее через несколько недель после этого, взволновало Хрущева, он беспокоился за Кастро, однако как ив 1961 году, во время событий в Заливе Свиней, советский руководитель не был склонен из-за Кубы ставить под удар любые позитивные изменения в отношениях с Вашингтоном, которым он придавал большое значение. Потребовалось нечто большее — какая-то еще более важная информация из Вашингтона, которая заставила бы его пересмотреть советско-американские отношения в тот самый момент, когда его специалисты по Кубе оценивали возможности Кастро противостоять США.

2 марта 1962 года Большаков и Роберт Кеннеди встречались вне стен Министерства юстиции, возможно в ресторане, выбранном Фрэнком Хоулменом, для обсуждения возможностей проведения второй встречи на высшем уровне между Хрущевым и Кеннеди. Газета «Вашингтон пост» в тот день сообщала, что президент Кеннеди собирается выступить с речью по вопросу ядерных испытаний. Роберт Кеннеди начал встречу, заверив Большакова, что его брат не желал бы возобновления испытаний. «Президент искренне хочет избежать проведения ядерных испытаний и готов подписать соглашение по этому вопросу с премьером Хрущевым, который, как мы уверены, хочет того же».

Как и в мае 1961 года, Генеральный прокурор предложил Большакову, что обе страны могут заключить соответствующее соглашение по этому вопросу и тем самым избежать возобновления американцами испытаний ядерного оружия. Поскольку две сверхдержавы не смогли достичь договоренности о режиме контроля, в частности, о количестве проверок на месте, гражданстве инспекторов и т. п., то почему бы не начать с соглашения, которое легко поддавалось бы контролю? Ядерные испытания в атмосфере нельзя скрыть. Имея это в виду, Кеннеди отдал распоряжение начать переговоры о запрещении испытаний в атмосфере, и если представители двух стран не смогут ни к чему прийти, то он вновь хотел бы встретиться лично с Хрущевым.

Решение США возобновить ядерные испытания было для Кремля ударом в солнечное сплетение. Оно подтвердило подозрения, что Вашингтон наращивает мускулы и намерен применить силу в Карибском бассейне. Более того, Хрущев не был удивлен уловками братьев Кеннеди. Эти тайные сделки, которые они так любили, никогда не затрагивали тех проблем, которые реально разделяли две державы. Хрущев стремился догнать США по ядерной мощи. Поэтому он считал, что если и установить запрет на ядерные испытания, он должен быть всеобъемлющим и не оставлять американцам возможности продолжать взрывы под землей. Советский Союз только что провел первые подземные испытания, но они были дороги, а США опережали русских по технологии их осуществления. Почему американское правительство думает, что он пойдет на такие унизительные сделки? И что еще хуже, это предложение было сделано за несколько часов перед тем, как Кеннеди официально заявил о своем намерении возобновить ядерные испытания 15 апреля, если к этому времени не будет подписано соглашение об их запрете. Неужели американцы думают, что он согласится на переговоры, основанные на угрозе. С точки зрения Хрущева, это был шантаж, такая же бесстыдная попытка размахивать ядерным оружием, как применение Трумэном атомных бомб, чтобы закончить войну с Японией.

Вашингтону следовало бы предвидеть реакцию Хрущева на подобные угрозы. Но в Кремле в первые две недели марта произошло еще нечто такое, чего не ожидал Джон Кеннеди. Почти в тот же момент, когда Роберт Кеннеди призвал представителей Кремля к заключению соглашения по контролю над вооружениями, советская военная разведка передала Хрущеву информацию, которая считалась надежной и подтверждала, что Пентагон сделал серьезные приготовления для ядерного нападения на Советский Союз. Согласно двум сообщениям от 9 и 11 марта из надежного источника в службе национальной безопасности США, крупные советские ядерные испытания, проведенные осенью 1961 года, удержали Соединенные Штаты от дальнейшего продвижения их планов нанесения упреждающего ядерного удара по Советскому Союзу. Этот источник, который считался весьма ценным и донесения которого передавались советскому руководству, сообщал, что между 6 и 12 июня 1961 года Соединенные Штаты приняли решение нанести ядерный удар по территории СССР в сентябре 1961 года. И только лишь объявление, сделанное русскими о проведении новой серии ядерных испытаний, заставило Соединенные Штаты отменить свое решение. Согласно сообщению информатора ГРУ, испытания убедили Соединенные Штаты, что советский военный потенциал был более мощным, чем они полагали ранее.

В архивах ГРУ нет указания, кому поступило это сообщение. Однако оно несомненно должно было дойти до Хрущева и укрепить его уверенность в том, что ядерное оружие — это единственный язык, который понимают Соединенные Штаты. В конце июня 1960 года подобный рапорт КГБ относительно планов Пентагона нанести превентивный ядерный удар подтолкнул Хрущева сделать публичное заявление о ядерных гарантиях Гаване. Теперь, два года спустя, неуклюжая ядерная дипломатия Кеннеди и два пугающих сообщения, полученных ГРУ, не могли не усилить озабоченности Хрущева насчет стратегической уязвимости Москвы.

Хрущев реагировал немедленно, отменив обмен телевизионными обращениями между двумя лидерами. Громыко проинструктировал советское посольство в Вашингтоне, чтобы Большаков сказал пресс-секретарю Кеннеди Пьеру Сэлинджеру, который занимался организацией телеобращений с американской стороны, следующее:

«Последние события, в особенности решение Джона ф. Кеннеди возобновить ядерные испытания, делают невозможным обмен телевизионными посланиями».

Советский руководитель также решил ужесточить свои условия по запрещению испытаний оружия, чтобы убедиться в том, что Кеннеди понял его. Это соглашение должно быть всеобъемлющем или его не должно быть вовсе. В прошлом он был готов на две или три инспекции в качестве «политической уступки» вечно подозрительному Западу. Но теперь позиция Советского Союза состояла в том, что инспекций быть не должно. Хрущев явно нервничал, опасаясь, что американские эксперты могут получить точные сведения о советском ядерном потенциале. Три инспекции могли бы убедить американцев в том, что они располагают достаточным стратегическим превосходством, чтобы воспользоваться таким шансом и нанести превентивный удар. Позднее Хрущев вспоминал: «Мы не могли позволить Соединенным Штатам и их союзникам присылать сюда своих инспекторов, которые шныряли бы по Советскому Союзу. Они бы обнаружили, что наши позиции относительно слабы, а поняв это, они могли бы решиться напасть на нас».

Хрущев поставил на карту свой престиж на заседании Политбюро, которое было посвящено проблеме урегулирования советско-американских отношений путем заключения соглашений по разоружению. Решение Кеннеди возобновить испытания ядерного оружия более чем что-нибудь другое означало провал попытки договориться с СССР. У Хрущева не оставалось другого выбора, как отказаться вести дела с американским президентом, контролирующим правое крыло своего правительства. Чтобы подстраховаться, Хрущев попросил своего зятя Аджубея распространить содержание его беседы во время встречи с Кеннеди, с акцентом на острый характер диалога. Хрущев чувствовал, что вскоре ему может быть брошен вызов, и, вероятно, это будет связано с Кубой.

Мангуста

Несмотря на большой интерес к внешней политике Джона Кеннеди, весной 1962 года он и не подозревал о тех опасных изменениях, которые происходили в Кремле в отношении оценки баланса сил. Он был бы удивлен, если бы узнал, что Хрущев равно пессимистически оценивал международное положение как Советского Союза, так и США. В связи с антикубинским планом перед Кеннеди постоянно возникала возможность сделать выбор в пользу применения военной силы против Кубы. Каждый раз, когда он рассматривал такую возможность, его беспокоили последствия такого шага для лидерства Америки в свободном мире. Он был убежден, что США превзойдут кубинцев в военном единоборстве, хотя и сомневался, что их можно будет разбить наголову. Но какова будет реакция союзников в Латинской Америке и в Европе? И как отреагирует Советский Союз на применение оружия Соединенными Штатами? Будет ли Хрущев стремиться взять реванш в такой чувствительной для американцев точке как Берлин?

Упрямое нежелание ЦРУ согласиться с оптимистическими предсказаниями Эдварда Лэнсдейла о восстании на Кубе в октябре 1962 года помогало сохранять в качестве альтернативы применение военной силы. Сдерживаемые критикой в адрес Аллена Даллеса и Ричарда Биссела за их неспособность убедительно доказать необходимость американской военной интервенции в апреле 1961 года, новые руководители ЦРУ в начале 1962 года упрямо информировали политиков, что план Лэнсдейла не может быть осуществлен без вмешательства морской пехоты. «Из-за нынешней жесткости коммунистов и полицейского контроля на Кубе, — предупреждало ЦРУ в январе, — маловероятно, что мы сможем сделать группы сопротивления самодостаточными». Поэтому братьям Кеннеди говорили, что «внешняя поддержка необходима для выживания этих групп». «США должны быть „готовы“, — уточняло ЦРУ, — гарантировать успех восстания надлежащей военной помощью».

Кеннеди хотел, чтобы кубинская проблема была решена без американского вторжения. Под пристальным наблюдением генерального прокурора Особая группа (расширенная) в феврале дала распоряжение об усилении саботажа и разведывательной деятельности на Кубе. Однако поскольку ЦРУ было не одиноко в утверждении необходимости американской военной интервенции для победы над коммунизмом на Кубе, Кеннеди приказал американским военным привести свои планы чрезвычайных действий на Кубе в соответствие с требованиями времени. Президент считал, что в случае, если бы Кастро атаковал американскую базу Гуантанамо или если бы произошло восстание, нуждающееся в американской помощи, он должен быть готов послать на Кубу морскую пехоту. Однако это решение было бы непростым, чтобы не вызвать международного осуждения. Если бы Кеннеди выбрал в конце 1962 года вторжение, он одобрил бы пересмотр планов чрезвычайных действий, дабы сократить время между соответствующим приказом президента и реальным началом операции.

Всю весну Кеннеди играл роль Гамлета в вопросе применения военной силы на Кубе. С одной стороны, он поощрял изучение такой возможности, с другой — отказывался сказать, даст ли он подобный приказ и при каких условиях. 16 марта на встрече с Джоном Маккоуном, Макджорджем Банди, представителями военных и госдепартамента, а также со своим братом Кеннеди «выразил скептицизм относительно того, что могут возникнуть обстоятельства, которые оправдали бы и сделали желательным использование американских вооруженных сил для открытой военной акции».

Колебания президента относительно характера отношений между американскими вооруженными силами и планом «Мангуста» ослабили эффективность подрывных действий американцев на Кубе. Белый дом запретил ЦРУ использовать американские ВВС и приказал офицерам ЦРУ запретить их кубинским агентам даже намекать на возможность помощи Пентагона в случае восстания на Кубе. В апреле 1962 года ЦРУ жаловалось, что несмотря на решение Белого дома «развернуть концентрированную оперативную программу», нет никакой надежды, что даже к августу Соединенным Штатам удастся организовать какое-нибудь централизованное сопротивление на Кубе. Ричард Хелмс, который сменил Ричарда Биссела на посту заместителя директора ЦРУ по оперативной работе, докладывал Джону Маккоуну: «Мы не в состоянии подготовить, активизировать и поддерживать жизнеспособность больших групп сопротивления». ЦРУ было известно, что ни на Кубе, ни в среде кубинских эмигрантов в США нет «жизнеспособного и перспективного руководства» и что оно вряд ли скоро появится. Хелмс хотел, чтобы Маккоун понял: противоречия между нетерпеливым стремлением Белого дома сместить Кастро и политическим риском, который готов был допустить Кеннеди, приведут к тому, что какое-то время операция «Мангуста» будет реализовываться скорее в сфере планирования, чем реального действия. Только к августу 1962 года, как писали эксперты ЦРУ, «мы сможем… начать подготовку материальной основы для организованного восстания значительного масштаба».

Поскольку Кеннеди не хотел заранее связывать себя с использованием силы, в марте правительство Соединенных Штатов одобрило двухступенчатую программу тайных действий по устранению Кастро. В краткосрочном плане ЦРУ должно было сосредоточиться на установлении и развитии контактов для получения разведывательной информации и организации саботажа. В июле программа будет подвергнута переоценке с тем, чтобы проанализировать, возможно ли серьезное восстание. В этот момент, в середине лета, президент Кеннеди должен был решить, давать ли приказ ЦРУ использовать кубинское подполье и начинать восстание.

В ходе этих дискуссий, которые велись весной, Роберт Кеннеди требовал, чтобы Особая группа рассматривала Советский Союз как один из факторов, которые необходимо учитывать при прогнозировании исхода операции «Мангуста». «Что нам делать, если Советы построят на острове свою военную базу?» — спрашивал он. Всего несколько членов группы восприняли этот вопрос серьезно; возможность этого сочли «слишком маловероятной, чтобы тратить на нее время». Хрущев просто не захочет вкладывать так много в Кастро. Аналитики ЦРУ сомневались даже в том, что советские военные придут на помощь Кубе, если остров будет оккупирован Соединенными Штатами. «Можно сказать почти с полной уверенностью, — утверждали они, — что СССР не прибегнет к полномасштабной войне во имя режима Кастро». Команда Джона Кеннеди, работавшая по Кубе, придерживалась мнения, что операцию «Мангуста» следует разрабатывать без учета позиции Москвы.

Москва пересматривает свою кубинскую политику

Весной 1962 года в Москве тоже пересматривали свою политику под влиянием разрозненных данных об ужесточении позиции Кеннеди в отношении Кастро. Родион Малиновский и Министерство обороны Советского Союза подготовили список систем вооружений, поставленных Кубе с 1960 года, когда СССР взял на себя львиную долю военной помощи Восточного блока острову; общая стоимость советских поставок превышала 250 млн. долларов. По завершении этой работы Малиновский и начальник Генерального штаба Матвей Захаров подготовили проект резолюции для заседания Президиума ЦК, намеченного на 8 марта. Эта резолюция должна была ускорить поставки ранее обещанных пяти ракетных дивизионов и трех технических дивизионов, оснащенных 196-ю ракетами типа «земля-воздух».

Подобно Министерству обороны руководство КГБ в начале марта приступило к полномасштабной переоценке всей разведывательной информации о действиях США против Кубы. Такая переоценка проводилась аналитическим 16-м отделом Первого главного управления КГБ. В 70-е годы отдел возглавит группа молодых энтузиастов, которые стремились превратить его в подспорье при принятии политических решений советским руководством, но в 60-е годы это подразделение считалось кладбищем оперативной карьеры. КГБ укомплектовывало 16-й отдел агентами, которые допустили ошибки при выполнении заданий или «сгорели» по другой причине. Хотя отделом, как правило, руководили действующие офицеры, иногда его возглавляли партийные функционеры, а штат страдал текучестью.

Начиная с февраля 1962 года кубинская и советская разведки наблюдали резкую активизацию подпольной и тайной активности кубинских эмигрантов. По-видимому, именно это имел в виду Кеннеди, когда говорил Аджубею, что «ему придется что-то делать» с Кубой. Большая часть партизанских операций была сосредоточена в провинциях Матанзас и Камагуэй. В КГБ пришли к заключению, что одной из целей этой активности было «укрепление контрреволюционных групп с Целью поднять восстание по всей стране в случае новой интервенции».

В конце октября 1961 года советская разведка сделала вывод, что на Кубе существует сотня контрреволюционных групп, многие из которых были набраны из числа интеллигенции, частных собственников, государственных служащих и местной полиции. Алексеев сообщал из Гаваны, что ИНРА (Институт аграрной реформы), который был призван возглавить социалистическую революцию на Кубе, и полиция оказались теми институтами кубинского общества, которые более всего подвергались инфильтрации контрреволюционных элементов.

В центральном аппарате КГБ стремились преуменьшить озабоченность Алексеева и кубинцев, заключая, что контрреволюция даже при помощи извне скорее всего провалится. Центр направлял Алексееву информацию, собранную вне Кубы, которая, как правило, преувеличивала слабость контрреволюционеров. Где-то в Европе, возможно во Франции, КГБ раздобыл обзор положения в странах Латинской Америки, где Кубе предсказывалось прекрасное будущее. В конце марта КГБ проинструктировал Алексеева ознакомиться с ним и передать Фиделю Кастро.

Отчасти скептицизм КГБ основывался на мнении его резидента в Вашингтоне, который сомневался в возможности в ближайшее время американской военной интервенции. Александр Феклисов полагал, что Кеннеди должен быть спровоцирован, чтобы прибегнуть к применению военной силы на Кубе. Перед тем как его направили в США, чтобы возглавить главную резидентуру КГБ, Феклисов ознакомился с выводами разведки от 1960 года, что Эйзенхауэр вряд ли совершит вторжение, если кубинцы не нападут на американскую базу Гуантанамо или если на острове не будет создана ракетная база. Два года спустя он все еще верил в это, несмотря на изменения в американском правительстве и на то, что произошло в Заливе Свиней. В середине марта 1962 года он сообщил, что Кеннеди не готов одобрить вторжение, поскольку военная интервенция подорвала бы «партнерство ради развития», которое было излюбленным оружием Кеннеди против притягательной силы Фиделя Кастро в регионе. Кроме того, восстание могло бы породить у Кеннеди искушение вторгнуться на Кубу. Кеннеди знал о серьезных нехватках продовольствия на острове и потребовал принять меры, которые бы еще более обострили обстановку там. Однако тон рапорта Феклисова позволил предполагать, что американский президент не слишком озабочен Кубой.

Когда КГБ поручил Феклисову, использовав имеющиеся у него возможности, определить, какова угроза Кастро в данный момент, резидент обратился к агентам группы «Н». Она так называлась потому, что ее агенты имели коды «Н.1», «Н.2» и т. д. Российская разведка до сих пор хранит в тайне имена членов этой группы. По-видимому, в ней состояло по крайней мере три человека. Все без исключения сообщали Феклисову в марте 1962 года, что военная интервенция Соединенных Штатов на Кубу маловероятна.

Феклисов хотел также получить подтверждение от особо ценимого источника, носившего кодовое имя Яр. Яр, чье положение не указывалось в обзоре, подготовленном руководством КГБ, сообщал, что Кеннеди не пойдет на риск военной операции до ноябрьских выборов в конгресс из опасения, что это будет использовано против него республиканцами. Он подозревал, что если интервенция и состоится, то ее проведут из Центральной Америки.

Поскольку советские разведывательные службы не нашли убедительных свидетельств того, что нападение Соединенных Штатов на Кубу неизбежно, это до некоторой степени успокоило Москву. Рекомендация Министерства обороны ускорить поставку противовоздушных ракетных комплексов была отложена в ожидании решения Президиума ЦК. Помимо решения, принятого в Кремле 8 февраля, одобрить помощь в том объеме, который был предложен в сентябре, не планировалось ни увеличение военной помощи, ни ускорение поставок уже обещанных вооружений. Потребовалось, чтобы события приняли иной оборот, заставивший Москву ускорить свои действия.

Внутренние проблемы на Кубе у Кастро

В начале 1962 года Фидель Кастро столкнулся с трудностями, отнюдь не связанными с операцией «Мангуста». За несколько месяцев до того, как ЦРУ смогла запустить свой механизм, режим Кастро стал проявлять беспокойство. Заявление Кастро в декабре 1961 года, что он — коммунист и намерен вести Кубу по пути социалистической революции, вызвало глубокий раскол в кубинском обществе. По оценкам советской разведки, сам Кастро во многом был виноват в том, что он подталкивал кубинцев сделать слишком много и слишком быстро: «Заявление Фиделя Кастро о социалистическом характере кубинской революции, а затем создание единой марксистско-ленинской партии, последовавшее без достаточной подготовки трудящихся масс, обострили классовую борьбу на Кубе и оттолкнули от революции известную часть мелкой буржуазии, интеллигенции, отсталые слои рабочего класса и мелкого крестьянства, а также ряд последователей Кастро по революционной борьбе…»

Ощущение опасности оживило большевистское мышление. Несмотря на то, что они держали в руках инструменты государственной власти, Ленин, Сталин и их преемник Хрущев считали коммунистическую партию Советского Союза уязвимой. Рабочий класс не был достаточно единым, не был он и элементом, пронизывающим все общество, чтобы искоренить все потенциальные источники антикоммунизма, даже в зрелом социалистическом государстве. Это самоощущение определяло отношения Москвы с иностранными коммунистами. В советских традициях было поощрять зарубежных коммунистов возглавлять коалиции партий до тех пор, пока все имеющие силу антикоммунисты в обществе не будут нейтрализованы. Например, в 1948 году Сталин не советовал Мао Цзедуну слишком спешить с созданием однопартийного государства в Китае, когда он одержал победу над чан-кайшистским Гоминьданом. Как одну из причин Сталин указал на то, что Китай, слишком открыто связанный с Москвой, вызовет резкую реакцию Америки. Менее чем 10 лет спустя Хрущев испытывал сходную озабоченность в отношение Фиделя Кастро.

Не только в Москве считали, что Куба не готова к полномасштабному принятию коммунизма. Далеко не, все члены кастровского революционного братства — ветераны героической борьбы с Фулженсио Батистой — были коммунистами. Эти люди не одобряли провозглашенную Кастро коммунистическую идеологию, которая была чужда им и даже враждебна.

Большинство кубинцев совсем не интересовались деталями коммунистической идеологии. Разногласия, которые раскололи народную поддержку Кастро в начале 1962 года, можно было легко понять, взглянув на семейный обеденный стол. В январе и в феврале на Кубе не хватало продовольствия, чтобы удовлетворить основные потребности людей. Сельскохозяйственное производство было в упадке, а на складах по всей стране почти не оставалось запасов. В сообщениях, присылаемых в Кремль, подчеркивалось, что кубинский народ испытывает лишения, потому что Кастро не пошел на радикальные преобразования в сельском хозяйстве. «Несмотря на то, что уже в течение нескольких лет крестьяне обязаны сдавать урожай государству, — писали советские аналитики, — они практически независимы». КГБ сообщал, что вопреки программе «национализации», выдвинутой Кастро в 1961 году, кубинские крестьяне реально сдали государству 2,5 % своего урожая. Более того, из-за слабости государственного контроля на Кубе «значительное количество магазинов и гангстеров искусственно обостряли дефицит товаров». Советские представители, посещавшие Кубу, рисовали картину черного рынка, где поддерживаются высокие цены, а продукты укрываются от истинных сторонников революции.

Как ни странно, существовавшие тогда неурядицы отчасти объяснялись теми благами, которые дала революция. С 1959 года внутренний спрос возрос в результате более справедливого распределения доходов на Кубе. Еще до этих изменений Куба была не в состоянии производить достаточного количества продуктов и товаров чтобы удовлетворить внутренний спрос, и эту нехватку восполнял импорт, на закупку которого шли средства, получаемые от экспорта сахара. Но в 1962 году кубинцы переживали острую нехватку иностранной валюты и не могли импортировать необходимые товары. Причиной этого было прежде всего торговое эмбарго, установленное Соединенными Штатами. В 1957 году Куба заработала 600 миллионов долларов от торговли с Соединенными Штатами. Эта цифра постоянно снижалась. Сокращение в июле 1960 года кубинской квоты на сахар лишило Гавану основного источника американских долларов. Вслед за этим в октябре 1960 года последовало эмбарго на все кубинские товары, в том числе сахар. Исключение сделано для медикаментов, сигар и некоторых продуктов. То немногое, что осталось от американо-кубинской торговли, исчезло в феврале 1962 года, когда Кеннеди полностью отрезал Кубу от американского рынка, кроме продажи медикаментов.

Кастро не любил признавать ошибки, но кризис в стране был столь жесток, что частично пришлось признать собственную вину. С необычайной откровенностью он сказал Алексееву в феврале 1962 года, что он принимает одно из основных обвинений оппозиции в Майями:

«Прежде всего мы несем ответственность за нынешние экономические трудности. Мы пустили сельское хозяйство на самотек и из-за отсутствия опытных кадров не смогли создать распределительную систему для товаров и предметов первой необходимости».

Экономические трудности заставили Кастро предпринять решительные шаги. Прежде всего он реорганизовал Институт аграрной реформы, который должен был служить витриной новой Кубы. Несмотря на некоторые возражения, он назначил своего друга Карлоса Рафаэля Родригеса, который написал Гаванскую декларацию, возглавить этот институт. Экономическая ситуация была потенциально столь дестабилизирующей, что Кастро чувствовал, что эти изменения недостаточны. Хорошо понимая, что подобная мера вызовет потерю популярности, Кастро тем не менее решил ввести карточки.

Кубинский лидер осознавал, что карточная система может нанести тяжелый удар по престижу его режима. Однако положение со снабжением было столь плохо, что оказалось необходимо предпринять нечто решительное, чтобы лишить контрреволюционеров главного козыря, позволявшего вербовать новых сторонников. В середине марта Кастро сказал русским, что он должен пойти на риск. «В обозримом будущем преодоление этих экономических трудностей, — говорил Кастро своему конфиденту Алексееву, — будет одной из главнейших задач партии и правительства».

Экономический кризис на Кубе выбил Кастро из колеи и подтолкнул его к пересмотру своего собственного политического положения. С середины 1961 года он все более отходил от повседневного руководства кубинским правительством. Летом он согласился с Раулем Кастро и Че Геварой, что остатки Движения 26 июля должны быть слиты с НСП (Национально-социалистической партией) в единую ОРО (Объединенную революционную организацию) — временную коалицию, которая включила бы левых революционеров и ячейки будущей Коммунистической партии Кубы. Не испытывая интереса к таким вещам, Кастро передал основные административные решения, включая новую ОРО, исполнительному секретарю компартии Кубы Анибалу Эскаланте.

Эскаланте был человек с амбициями, который мечтал возглавить вторую, социалистическую революцию на Кубе. В тесном сотрудничестве с послом Сергеем Кудрявцевым и Алексеевым он оказывал давление на Кастро с тем, чтобы предпринять более решительные действия против повстанцев в горах Эскамбрая и остатков резидентуры ЦРУ в Гаване. Коммунист с 30-х годов, Эскаланте имел хорошие отношения с Москвой и коммунистическими партиями Латинской Америки. Он был блестящим создателем системы и понимал, какую власть можно получить, контролируя назначения в районные и провинциальные партийные комитеты. С лета 1961 года он назначил членов НСП на многие важные посты в качестве противовеса многим участникам Движения 26 июля. Ревниво относясь к своему собственному положению в партийной иерархии, он также притормозил своих потенциальных соперников. Одним из таких людей был Блас Рока, Генеральный секретарь партии и близкий соратник Рауля Кастро.

Почти год Фидель Кастро не обращал внимания на деятельность Эскаланте и, казалось, был удовлетворен тем, что он руководил ОРО. Кастро уважал Эскаланте и не реагировал на слухи, что этот старый коммунист фактически возвысился над Раулем и Че Геварой, вторым человеком на Кубе. Среди коммунистов произошел раскол. Те, кто были лояльны Бласу Рока, собрались в сентябре 1961 года, чтобы обсудить, как быть с амбициями Эскаланте, но в конечном счете пришли к согласию, что он действовал в интересах партии, которые состояли в том, чтобы занять место Движения 26 июля в качестве направляющей силы, стоящей за Кастро. Поэтому ничего не было сделано.

Однако все изменилось в марте 1962 года. Столкнувшись с ростом оппозиционных настроений в народе и зная, что кубинцы в основном связывали нехватки продовольствия с влиянием коммунистов в правительстве, Кастро решил упрочить свою собственную власть. Он лично выбрал Родригеса, чтобы возглавить ИНРА. Поскольку уже в течение нескольких месяцев Кастро не принимал таких важных решений без консультаций с Эскаланте, это было знаком того, что он вновь консолидирует свою власть.

Амбиции Эскаланте в 1962 году граничили с безрассудством. Он горько сетовал доверенному товарищу, который позднее предал его, что Кастро назначил Карлоса Рафаэля Родригеса, не проконсультировавшись ни с кем из НСП. Когда Кастро доложили о недовольстве Эскаланте его действиями, он решил, что тот позволяет себе слишком много.

В течение следующей недели Кастро по отдельности встретился со своими ближайшими советниками из числа коммунистов, включая Бласа Року, Карлоса Рафаэля Родригеса и Флавио Браво, чтобы обсудить проблему отношений с Эскаланте. До того момента руководство НСП скрывало от Кастро свое недовольство Эскаланте. Теперь Рока и другие открыто посоветовали Кастро избавиться от него.

Кастро продумал и осуществил операцию по устранению Эскаланте и его сторонников в два этапа. Сначала он расширил руководство ОРО, включив в него тех левых, которые не были коммунистами и на которых он мог положиться. Затем он собрал руководство ОРО и устроил жесткую разборку поведения Эскаланте. На закрытом заседании Кастро набросился на Эскаланте, обвинив его в том, что именно на нем лежит вина за раскол в ОРО и революционном движении. Кастро сказал, что его не информировали обо всех мерах, предпринимавшихся по достижению единства партии, самые важные решения Эскаланте принимал единолично. Кастро говорил так, что другим коммунистам было не по себе. Он как будто бы не знал или не хотел знать, что Че Гевара и его собственный брат были членами партии. По крайней мере с тех пор, как Кастро пришел к власти, Эскаланте советовал Че раскрыть свое членство Фиделю. Кастро будет возмущен, что от него есть секреты, и чем раньше он об этом узнает, тем лучше. Стенограмма этого заседания неизвестна, но по словам Эскаланте можно предположить, что Кастро хвалил Движение 26 июля, намекая в то же время на то, что те, кто принадлежит к НСП, были не слишком лояльны к нему. Только год назад Кастро объявил в редакции газеты «Ой», что был коммунистом всю свою сознательную жизнь, а на этой встрече обрушил весь свой гнев на НСП.

Эскаланте отказался признать себя виновным. В конце концов, разве не он пользовался публичной и личной поддержкой. Кастро со времени создания ОРО в 1961 году? Такой ответ привел Кастро в еще большую ярость, и он прервал заседание, сказав, что слишком взволнован и может «сказать много лишнего». Распустив всех, Кастро обратился к Эскаланте в строгом тоне, посоветовав ему продумать свою позицию, и возобновить обсуждение на следующий день.

Эскаланте знал, что его падение неизбежно повлечет за собой драматические последствия для коммунистической партии на Кубе и суровые последствия для него самого. Несмотря на первоначальную попытку импульсивно защищаться, Эскаланте понимал, что ему не под силу бороться с Кастро. У него не было собственной опоры.

На следующий день он уже каялся в допущенных ошибках. Он выступил с самокритикой, а потом безмолвно наблюдал, как ОРО вывела его из исполнительного комитета. Несколькими днями позже, 20 марта, ОРО официально проголосовала за снятие его с поста секретаря партии. Кастро решил воспользоваться благоприятной ситуацией, чтобы на следующий же день осудить «сектантство» и представить Эскаланте пугалом, как воплощение эгоизма в коммунистическом движении.

Потрясенный всем происшедшим, Эекаланте покинул Гавану и отправился в провинцию. Он пригласил Эмилио Арагонеса и своего брата домой, чтобы обсудить, что делать дальше. Вместе они разработали стратегию безопасного выхода из создавшейся ситуации. Арагонес и младший Эскаланте должны были в частном порядке встретиться с Кастро и добиться разрешения на выезд Анибала Эскаланте в Советский Союз. Кастро согласился.

Через несколько дней опальный коммунист взошел по трапу самолета, вылетавшего в Москву.

 

Глава 5

Ядерное решение

В начале 1962 года Н.С Хрущев и Джон Кеннеди предприняли шаги, которые вели к усилению военной конфронтации из-за Кубы 9 апреля 1962 года газета «Нью-Йорк таймс» сообщила, что Кеннеди и шах Ирана в субботу посетят Норфолк, чтобы присутствовать на крупнейших из когда-либо проводившихся военных учениях в атлантическо-карибском бассейне. Около 40 тысяч человек на 84 кораблях готовились к учениям «Лант-фибекс-62», в ходе которых предусматривалась высадка десанта с кораблей-амфибий Кеннеди и шах должны были наблюдать за высадкой 10 тысяч десантников с 34 кораблей-амфибий на Онслоу-бич, что в Северной Каролине. В то же время вдали от света юпитеров в районе острова Векьес, принадлежащего Пуэрто-Рико и находящегося менее чем в 50 милях от Кубы, намечалось проведение еще более масштабной отработки вторжения.

Информация об учениях «Лантфибекс» достигла Москвы, когда Президиум ЦК обсуждал вопрос, как убедить Кастро, что именно его Москва продолжает поддерживать на Кубе. С середины 60-х годов, когда русские заменили чехов и поляков в качестве основных поставщиков военной техники кубинцам, Советский Союз направил на Кубу военных грузов более чем на 250 миллионов долларов, среди них. 394 танка и самоходных орудия, 888 единиц автоматического и противовоздушного оружия, 41 военный самолет, 13 кораблей, 13 радиолокационных установок, 308 радиопередатчиков, 3619 автомобилей, тракторов, а также другой техники. Большую часть всего этого кубинцы получили после вторжения в Заливе Свиней.

Советский Союз оказывал также помощь в форме обучения кубинцев работе с этими видами вооружений. К марту 1962 года около 300 советских военных специалистов и переводчиков находилось на острове. Под их руководством было подготовлено 300 экипажей для танков и самоходных орудий, 130 расчетов для артилерийских батарей, 20 расчетов батарей ПВО, 42 летчика для МИГ-15 и 5 летчиков для истребителей МИГ-19А. Частично подготовка проводилась в странах Восточной Европы. Начиная с 1960 года 107 кубинских летчиков и 618 военных моряков проходили обучение в советских военных учебных заведениях; одновременно 178 кубинских военных специалистов, включая 62 летчика, 55 танкистов и 61 артиллериста, проходили подготовку в Чехословакии.

Американцы бряцали своим оружием в Карибском бассейне, и этот звук достиг Гаваны, где попал на благодатную почву Президиум задержал последнюю поставку вооружений для Кастро из-за перегрузки советской оборонной промышленности. Недоставало систем СА-2, включая ракеты В-750, чтобы одновременно выполнить поставки на Кубу и обеспечить более ранние договоренности с Египтом. До этого момента планы советской помощи Кубе строились на предположении, что у Кастро есть еще два-три года для укрепления обороны против новой агрессии Соединенных Штатов. Не было оснований обижать Гамаль Абдель Насера, если режиму Кастро нет уже непосредственной угрозы.

Однако с февраля, когда в Кремле в последний раз обсуждался вопрос о намерениях США и о безопасности Кубы, произошли известные события. Опала Эскаланте стала испытанием советско-кубинских отношений с тех пор, как Кастро пришел к власти. Москва вела рискованную игру. Думая, что Рауль Кастро и Че Гевара держали свое членство в партии в секрете от Фиделя, русские становились их соучастниками. В то время когда Фидель Кастро укреплял свою власть и союзнические отношения с Москвой, Кремль предупреждал своего посла Сергея Кудрявцева и представителя КГБ Алексеева о необходимости проявлять осторожность в отношениях с теми коммунистами, которые пытались подталкивать Кастро идти слишком далеко и слишком быстро. На карту был поставлен не только контроль коммунистов на Кубе. В Москве полагали, что наличие общего врага США, с одной стороны, а также влияние Бласа Рока, Эмилио Арагонеса и, конечно, Рауля Кастро — с другой, удерживают Фиделя на правильном пути. Что действительно беспокоило Хрущева, так это то, какой характер приобретет коммунизм на Кубе. Пойдет ли режим Кастро по советскому пути «мирного сосуществования» или же он объединится с Китаем, руководитель которого Мао Цзедун выступал за силовое свержение империалистических режимов?

Через несколько дней после отставки Эскаланте в Москву поступила информация, подтверждавшая наихудшие опасения Кремля. Эскаланте и Кастро не только боролись за власть на Кубе; они разошлись относительно стратегии Кубы в международных делах. В частности, Эскаланте был твердым сторонником линии Москвы на осторожное отношение к национально-освободительному движению. Он был весьма дружен с руководителями компартий в таких странах, как Аргентина, Бразилия и Чили, которые верили, что путем забастовок и участия в выборах можно мирным путем прийти к власти. Главным противником Эскаланте в этом вопросе был Че Гевара, его ряд руководителей НСП считал более прокитайски, чем просоветски настроенным, поскольку он часто говорил о своей уверенности в необходимости насилия для успеха революции. Гевара и Эскаланте были решительно несогласны друг с другом. Казалось, что теперь Гевара будет оказывать большее влияние на определение внешней политики Кубы.

Когда закатилась звезда Эскаланте, советники КГБ при кубинском Министерстве внутренних дел увидели, что кубинцы стали уделять особое внимание подготовке партизанских групп для посылки в Венесуэлу, Гватемалу, Доминиканскую Республику, Эквадор, Перу, Боливию, Парагвай, Панаму, Гондурас, Никарагуа и другие страны Латинской Америки. За эти операции отвечали не те люди, которые постоянно работали с русскими по проблемам безопасности и внешней разведки. Позднее представители КГБ узнали, что кубинское руководство решило держать в секрете от Москвы количество партизан, их подготовку и даже фамилии инструкторов.

Не станет ли обнаружение тренировочного лагеря КГБ на Кубе причиной обострения обстановки и не послужит ли основанием перехода шести стран-членов ОАГ, все еще сохранивших независимую позицию, на сторону США?

Кубинцы хотели быстро подготовить большое число партизан. Курс подготовки продолжался 3–5 дней. Общий контроль осуществлял Кастро, но львиную долю работы проводила кубинская разведка, которая подбирала подходящих кандидатов в резидентурах Латинской Америки.

В марте Кастро направил в Москву своего представителя (после того, как он отказался от услуг Эскаланте) для разъяснения новой политики. Визит Рамиро Вальдеса готовился несколько месяцев. В конце 1961 года Алексеев телеграфировал в Москву, что Вальдесу и его делегации потребуется дополнительно теплая одежда, если им придется посетить Москву зимой.

Наконец соответственно экипированный Вальдес оказался в Москве, он вез очень неприятное предложение. Официальная версия КГБ не оставляла сомнений в пожелании Гаваны. «В марте 1962 года во время визита в Москву министра внутренних дел Вальдеса кубинское руководство предложило Советскому Союзу открыть на Кубе советский разведцентр для оказания активной поддержки революционным движениям в странах Латинской Америки».

Вальдес докладывал, что, по мнению Кастро, настал подходящий момент для наступления в Латинской Америке. Кастро провозгласил, что «долг каждого революционера… организовать революцию». Кубинцы считали, что офицеры советской разведки, в прошлом большие мастера этого дела, окажут неоценимую помощь кубинцам.

Для этого предложения был выбран самый неподходящий момент. В распоряжении Кремля имелась отрывочная информация о том, что Кеннеди хочет предпринять еще одну попытку свергнуть Кастро, на этот раз с помощью военной силы. В самом крайнем случае Кеннеди искал предлог воспользоваться превосходством силы в этом регионе. Не послужит ли обнаружение тренировочного лагеря КГБ на Кубе таким предлогом или же причиной перехода шести стран-членов ОАГ на сторону США?

КГБ ответил Вальдесу отказом, причем сделал это в такой форме, что Вальдес воспринял это как выговор Кастро. «Мы не оказываем помощи национально-освободительным движениям, — сказали Вальдесу. — Мы лишь собираем информацию».

«Я не могу вообразить, что советская разведка занимается только сбором информации, — сказал Вальдес русским. — Если это так, то кто же поможет международному революционному движению?» Вальдес не мог поверить, что Москва поручила эту работу дипломатам. Он свято верил в разные истории о тайных операциях русских. Например, что неудачи США при запусках ракет и другие провалы на мысе Канаверал были связаны с деятельностью КГБ.

Чтобы подчеркнуть, как разочарован будет Кастро, Вальдес намеренно коснулся большой темы. Он сравнил русских с китайцами: «В то время когда китайцы стремятся создать центры своего влияния на каждом континенте, русские тоже должны это делать».

Алексеев пытался успокоить Вальдеса, когда последний вернулся в Гавану. «Неосторожность в отношении революционных движений в настоящее время, — говорил Алексеев, — спровоцирует агрессию США». Ответ Вальдеса был вызывающим: «(Советское) объяснение, что такой центр стал бы поводом для США, чтобы обвинить кубинцев в экспорте революции, не меняет положения, поскольку Куба уже обвиняется во всех грехах, связанных с советским влиянием».

Все это были тревожные сигналы, но Президиум не обращал на них внимания, пока Эскаланте не прибыл в Москву и не сообщил о том, как он оказался в немилости. Изложив историю своего противостояния тому, как Кастро вел себя в связи с назначением Родригеса, Эскаланте дал этому следующее объяснение. «Окончательный анализ показывает, — писал он, — что причина недовольства Фиделя Кастро в другом». Эскаланте утверждал, что в среде кубинской революционной элиты усиливается китайское влияние. Он подчеркнул, что оппозиция линии Москвы по отношению к революции в третьем мире существует даже в рядах НСП. Он утверждал, возможно, пытаясь обеспечить себе благоприятный прием, что не раз вынужден был защищать позицию Москвы в дискуссиях с некоторыми советниками Кастро.

В Кремле обвинения Эскаланте в связи с Китаем вызвали тревогу. Возможно, им бы и не поверили, если бы не сведения о том, что Кастро ограничивает обмен разведданными.

Когда это было нужно, колеса в Москве могли крутиться быстро. Доклад Эскаланте о его падении был написан 3 апреля. На следующей неделе КГБ подготовил для Центрального комитета доклад о новой политике Кастро в третьем мире с объяснением дела Эскаланте. Озабоченные тем, что присутствие Эскаланте в Москве может повредить отношениям с Кубой, в Кремле решили дать понять Кастро, что его обвинения в «сектантстве» Эскаланте принимаются. 11 апреля в «Правде» была опубликована пространная статья с описанием дела Эскаланте, где поддерживалось утверждение Кастро, хотя представители КГБ и сам Эскаланте отрицали его в частных беседах за неделю до этого. Однако самое важное событие произошло 12 апреля, когда Президиум рассмотрел вопрос о будущем советско-кубинских отношений в свете этих неблагоприятных тенденций.

Сообщение о совместном появлении Кеннеди и шаха Ирана вызвало серьезную тревогу в Москве, где аналитики правительства привыкли начинать рабочий день с просмотра обзора прессы. Под влиянием вызывающих озабоченность сообщений с самой Кубы в Кремле было принято решение ускорить военные поставки Кубе по договоренности от сентября 1961 года. Хотя 11 апреля Владимир Семичастный, председатель КГБ, заверил советское руководство, что «нет оснований говорить о угрозе серьезного китайского влияния на Фиделя Кастро» Москва не хотела пускать дело на волю волн. Русские, как и Кастро, рассматривали военную помощь как показатель того, что двусторонние отношения являются здоровыми. Кубинцы были недовольны тем, что их система ПВО не оснащена современной ракетной техникой. В то время как Кастро искал повода, чтобы обвинить коммунистов в экономических и политических трудностях, необходимо было удовлетворить его стремление получить ракеты в рамках обычных вооружений.

12 апреля Президиум принял два важных решения. Во-первых, Хрущев и его коллеги наконец утвердили план поставки четырех дивизионов пусковых установок ПВО СА-2 и двух дивизионов технической поддержки, а также 180 ракет к ним. Чтобы подсластить факт задержки и то, что поставки были меньше того, что было обещано Кастро ранее, Президиум ЦК пересмотрел прежнее решение советских военных не посылать технологически передовых систем крылатых ракет «Сопка». В сентябре Кастро просил три береговые батареи «Сопка». Сейчас Президиум решил направить ему одну. В дополнение Кастро должен был получить кое-что из того, чего он не просил: десять бывших в употреблении бомбардировщиков Ил-28 и четыре пусковые установки для крылатых ракет Р-15. Наконец, советское руководство решило направить в Гавану генерала Н.И. Гусева, которому поручалось проанализировать дополнительные потребности Кубы в военных вопросах, а также военный советский контингент в 650 человек для охраны вновь поставленного вооружения и обучения кубинцев применению передовых систем оружия. В общем, Хрущев увеличил сентябрьскую сумму на 23 млн. рублей.

Вторым важным решением была переадресовка систем СА-2, намечавшихся ранее для Египта. Насер должен был получить эти ракеты в 1962 году. Президиум дал указание соответствующим министерствам пересмотреть очередность поставок и перебросить предназначенные для Насера ракеты Кастро.

Дело Эскаланте и учения Лантфибекс еще более усилили озабоченность Хрущева судьбой социалистической Кубы. Хрущев вложил в режим Кастро свою душу и значительный политический капитал. Учитывая, что китайцы с радостью ухватятся за поражение социализма в Карибском бассейне, его потенциальные критики в Президиуме готовы пропесочить его за авантюризм, Хрущев не мог себе позволить потерять Кубу. Однако в тот момент он еще не был уверен в том, что защиту Кубы необходимо непосредственно возложить на советские вооруженные силы. Точно так же он еще не был готов послать ядерное оружие за 7 тыс. миль.

Лиса и ёж

В душе Хрущева жила уверенность в том, что он знает, как добиваться власти и как ее использовать. Самоучка, никогда регулярно не изучавший военное дело, Хрущев верил, что он понимает основы международных отношений. События апреля 1962 года нанесли ему тяжелый удар. Куда бы он ни обернулся, везде он видел угрозу своему авторитету как лидеру социалистического мира. Американцы были не более чем прежде, готовы вести с ним дела с позиции уважения. Предложение Кеннеди провести переговоры о запрещении испытаний ядерного оружия было унизительным. Такое же раздражение вызывали бесплодные переговоры с Вашингтоном о будущем статусе Берлина. Возведение стены на какое-то время решило вопрос об утечке населения из Восточной Германии, но уверенность Москвы в справедливости своих требований и в том, что упрямство США означает недостаток уважения к нему, — сохранились. И вот теперь Куба — символ усилий Хрущева примирить теорию о развитии социалистического государства с реальностями развивающегося мира. Как Джон Кеннеди, так и Фидель Кастро представляли угрозу этой мечте. Кеннеди с его агрессивностью мог лишить Кастро власти в любой момент, когда он пожелает послать на Кубу американские войска, а Кастро с его приверженностью делу революции мог бы склониться к союзу с Китаем или, возможно, последовать примеру Тито в Югославии, который в 1948 году избрал собственный путь.

Очевидно где-то в апреле Хрущев начал продумывать решительные меры, чтобы разрешить эти сходящиеся в одной точке проблемы. Как пишет Дмитрий Волкогонов, на одном из заседаний Президиума Хрущев обратился к Родиону Малиновскому с идеей ядерного разрешения этих многочисленных проблем. Малиновский только что завершил свой доклад о последних испытаниях новых советских ракет Р-16 (известных в НАТО как СС-7), так называемых межконтинентальных баллистических ракет, оснащенных боеголовками мощностью в 1 мегатонну, которые могли достигать территории США с пусковых установок в советской Средней Азии. У США такого оружия было в четыре раза больше. Хотя Советские вооруженные силы обладали превосходством по обычным вооружениям на европейском театре военных действий, Соединенные Штаты далеко опередили их по системам, которые были в состоянии нанести ядерный удар. «Почему бы не запустить ежа дяде Сэму в штаны?» — спросил Хрущев. Утверждая, что Советскому Союзу понадобится по крайней мере 10 лет, чтобы произвести достаточно ракет СС-7, которые уравняли бы СССР по ядерной мощи с США, Хрущев предположил, что Куба может стать ценной базой для советских ракет средней дальности, которыми Москва располагала в достаточном количестве.

Хрущев был импульсивен и наделен воображением. Советский Союз до сих пор не размещал баллистические ракеты вне своей территории. Но Хрущев и прежде нарушал правила. Сталин никогда серьезно не рассматривал возможность проникновения в Латинскую Америку. Идея ракетного гамбита, которая возникла в голове Хрущева как игра воображения, прижилась в его мозгу. Но потребовались недели, прежде чем он убедил себя и других в том, что она может сработать.

Тем временем Хрущев столкнулся с очень серьезными проблемами на Кубе. Решения Кремля от 12 апреля не успокоили Кастро, как надеялись в Москве. Алексеев продолжал посылать из Гаваны неутешительные доклады. Через несколько дней после того, как Рамиро Вальдес насмешливо отозвался о нежелании КГБ принять на себя руководство тайными операциями, он вернулся к советской делегации, чтобы сказать Алексееву, что Кастро решил действовать самостоятельно. Поддержка советских инструкторов в подготовке партизан была бы предпочтительней, но если они не хотят идти на риск, это его не остановит.

Кастро сам обратился к советскому правительству через посредство Алексеева, чтобы дать ясно понять, что Вальдес говорил от его имени. Кубинское правительство испытывало нетерпение относительно развития революционного движения в Латинской Америке. Если Москва не хочет принимать в этом участие, то советским руководителям придется держать ответ перед своей совестью революционеров. Что же касается Кастро, то для него революция была категорическим императивом: «Мы намерены помогать коммунистическим партиям и другим прогрессивным движениям в этих странах в подготовке возможной партизанской борьбы. Через 2–3 года в Латинской Америке поднимется стихийная революционная буря, и коммунисты должны быть готовы возглавить ее».

Когда Алексеев поднял неизбежный вопрос о реакции Соединенных Штатов, Кастро возразил, что дальнейшее развитие революционного движения окажет на Вашингтон обратный эффект. Вместо того, чтобы спровоцировать вторжение, революция остановит Кеннеди, так как Соединенные Штаты никогда не пойдут на агрессию, если поднимется Латинская Америка.

Решение кубинцев начать активную революционную компанию свидетельствовало о победе линии Че Гевары и неудаче Москвы. Источник КГБ, близкий к Че, сообщал, что «в принципе» кубинцы приняли идею мирного сосуществования. Но это «не означает, что мы должны отказаться от помощи национально-освободительному движению и прежде всего нашим братьям — латиноамериканцам». Зная озабоченность Москвы, добавил источник, «действуя таким образом, мы не пытаемся разжечь локальную или мировую войну».

Это было слабым утешением для Хрущева. В то время как Америка удвоила свои усилия, чтобы убедить НАТО и страны Латинской Америки в том, что навязчивая идея Кеннеди относительно Кастро имела основания, сам Кастро давал Вашингтону достаточный повод для этого. Хрущев симпатизировал целям Кастро, — в Президиуме ЦК он был известен как один из самых ярых сторонников национально-освободительного движения, — но время, которое выбрал Кастро, не было самым удачным.

Кремль нуждался в совете, как вести себя, как сдержать Кастро по крайней мере до тех пор, когда кубинская армия будет подготовлена настолько, что сможет остановить Соединенные Штаты от внезапного решения совершить агрессию.

Неожиданное приглашение

Примерно 27 апреля Алексеев получил телеграмму;

«Вы должны немедленно вернуться в Москву». Он недоумевал: «Что это? Что я сделал такого?»

Алексеев мог предположить, что в Москве были озабочены будущим советско-кубинских отношений. Дело Эскаланте нанесло вред советским интересам на острове. Хотя никто не винил Алексеева, Москва хорошо знала, что Эскаланте был одним из его высокопоставленных информаторов.

Алексеев пустился на хитрость, чтобы выяснить, в чем причина его вызова. «Как я должен готовиться к беседам в Москве? — телеграфировал он Центру. — Какие вопросы будут обсуждаться?»

Алексеев задавал себе вопрос: «Если в Кремле недовольны моей работой, почему мне не говорили об этом раньше?» Его начальство отчитало его в 1960 году за предупреждения о заговоре американцев и кубинских террористов-эмигрантов, который так и не реализовался. Но это не объясняло, почему Москва отзывает его в 1962 году. Возможно, в Москве опасались, что он утратил доверие Кастро в результате дела Эскаланте?

Снедаемый переживаниями, связанными с вызовом в Москву, Алексеев решил добиться отсрочки отъезда ссылкой на необходимость участвовать в празднествах 1 мая. Фидель Кастро хотел провести торжественно первое празднование 1 мая с тех пор, как он публично объявил, что является коммунистом. «Фидель сказал мне, что кубинцы хотели отпраздновать… по-социалистически, со всеми особенностями, присущими международному социализму». Кубинское правительство пригласило представителей 41 левой и коммунистической партии на демонстрацию в Гаване.

«Хорошо, если необходимо», — ответили из Центра на просьбу Алексеева задержаться в Гаване. Измененная инструкция гласила: «Оставайтесь на празднование 1 мая и вылетайте 2 мая».

Таким образом, попытка выяснить причину неожиданного вызова окончилась ничем. Москва ответила, что Алексееву ни к чему не надо готовиться. В чем бы не была причина, Москва предпочитала молчать. Во времена Сталина неожиданный приказ вернуться в Москву мог означать тюремное заключение или близкую смерть. Алексеев не думал о столь радикальном наказании.

В Москве его ожидал сюрприз. Начальник отдела КГБ, встретивший в аэропорту, прошептал на ухо: «Знаешь, зачем тебя вызвали?» — «Если говорить честно, то я дрожал», — вспоминал Алексеев позднее.

«Твою кандидатуру примеряют на должность посла. Но держи язык за зубами».

Эта новость одновременно и успокоила и озадачила Алексеева. Конечно, могло быть хуже. Поэтому он вздохнул с облегчением. «Но могло бы быть и лучше, — подумал он, — я хорошо поработал там». К Алексееву вернулась прежняя уверенность в себе, и он решил возражать, Разве он не поставлял с Кубы руководству важнейшие данные политической разведки? Он получал их от самого высшего руководства страны. Зачем же сейчас нарушать все это, связывая его административной и дипломатической ответственностью за посольство?

Хрущев покончил со сталинской практикой созывать деловые совещания после Полуночи. В остальном стиль бюрократической жизни Кремля мало изменился. Члены Президиума ЦК сами устанавливали все правила. Если они хотели вас видеть, то требовалось прибыть немедленно. Или вам говорили — ждите звонка, и его могло не быть несколько дней. Вы не знали, о чем пойдет разговор, и вам сообщали об этом примерно за час до намеченной встречи, либо уже в ходе беседы.

7 мая было первым днем пребывания Алексеева в Москве. Его программа на этот день была уже определена, но он этого еще не знал. Александр Панюшкин, возглавлявший Международный отдел Центрального Комитета, позвонил ему утром: «Быстро приезжай, (Фрол) Козлов ждет нас».

Был полдень, и Панюшкин сказал, что Алексеев должен явиться к Козлову, члену Президиума ЦК, которого считали будущим преемником Хрущева. Алексеев поспешил в Кремль, чтобы встретиться с Козловым и с работниками Центрального Комитета, собиравшимися в его кабинете. Козлова не было. Его помощник объяснил, что он только что отбыл на обед. Пришлось ждать.

Примерно через час два влиятельных члена Центрального Комитета, бывший шеф КГБ Александр Шелепин и будущий председатель КГБ и Генеральный секретарь Юрий Андропов, вошли в приемную. Алексеев был знаком с Шелепиным, который возглавлял КГБ в конце 50-х годов. Они познакомились, когда в середине 50-х годов Алексеева назначили во Францию. Андропова Алексеев знал только с чужих слов.

Шелепин решил дать совет своему бывшему подчиненному: «Решение уже принято, не возражай, не набивай себе цену, постарайся, чтобы не возникло такое впечатление», — сказал Шелепин. «Конечно нет», — ответил Алексеев. У него не было выхода.

Алексеев все же надеялся, что ему удастся избежать этого назначения: «Там нужен экономист, который сможет сделать в десять раз больше, чем я». Через несколько минут раздался звонок, и Алексееву сказали, что он должен отправиться в Кремль на встречу с Хрущевым. «Я шел по коридору, который вел к кабинету Хрущева на втором этаже, — вспоминает Алексеев. — Это был длинный коридор, и из кабинета Хрущева вышли трое; Суслов, Микоян, Громыко. Я знал Суслова и Громыко по фотографиям, а Микояна — потому что он приезжал на Кубу. Увидев меня, Микоян обернулся к Громыко: „Андрей Андреевич, а вот и наш новый посол на Кубе, Александр Иванович Алексеев“». Так принимались решения в Советском Союзе. Громыко впервые увидел своего представителя в Гаване.

Алексеев один направился на встречу с Хрущевым: «Он интересовался Кубой, Фиделем, кубинским правительством, его заботами, чем занимаются его члены. Он расспрашивал, и я сказал ему, что пленен кубинской революцией, очарован Фиделем».

Хрущев отклонил аргумент Алексеева, что кубинцам нужен советский представитель, который разбирается в экономике: «Нет, я не хочу больше двоевластия. Мы признаем одного посла, а кубинцы признают другого. А что касается экономики, то мы пошлем вам столько советников, сколько вы сочтете нужным».

Чтобы сразу же решить эту проблему, он взял трубку ближайшего к нему телефона: «Фрол Романович (Козлов), здесь у меня Алексеев. Он говорит, что ничего не понимает в экономике. Дай ему двадцать советников в этой области. В Москве их здесь достаточно сидит без работы».

То, чего Хрущев не сказал Алексееву, было столь же интересным, как и то, что он сказал. Он ни словом не обмолвился об идее размещения ядерного оружия на Кубе и лишь в общих чертах обсуждал проблему американского империализма в Карибском бассейне. На этом этапе своих размышлений о Кубе он придерживался той точки зрения, что того военного оборудования и вооружения, о поставках которого Президиум ЦК принял решение в апреле, достаточно, чтобы помочь Кубе.

Политика Кремля в отношении Кубы, свидетелем которой стал Алексеев, не была четкой. Хрущев намеревался направить обширное личное послание Фиделю Кастро с делегацией Гусева. Но она отбыла 6 мая, а письмо еще не было готово. Алексеева попросили принять участие в подготовке этого документа.

Его составление носило характер импровизации. Хрущев послал Алексеева к Козлову, чтобы обсудить детали плана помощи Кастро, которые будут обозначены в письме. Козлов был полон идей. «Скажите им, — говорил он Алексееву, — что мы пошлем им специалиста по лесному хозяйству, по рыболовству, по металлургии, по любой отрасли». Все более вдохновляясь, Козлов сказал: «И даже по выращиванию сахарного тростника!»

Советский специалист по сахару? Это была не та отрасль, которую русские знали лучше, чем кубинцы. Козлов ответил на вопросительный взгляд Алексеева: «Вы не понимаете, и возможно, вам интересно будет узнать, но в Узбекистане мы можем это делать. Пусть кубинцы попробуют нашего сахара».

Про себя Алексеев подумал, что, похоже, Москва собирается послать на Кубу теневое правительство. Не была ли такая политика подобна подходу американцев к своим странам — сателлитам в Карибском бассейне? До середины 40-х годов американцы направляли множество комиссий на Гаити, в Никарагуа и, что особенно характерно, на Кубу, чтобы помочь правительствам этих стран выплатить долги и добиться финансовой безопасности.

11 мая Президиум ЦК одобрил отредактированное Хрущевым письмо, адресованное Кастро. В Кремле решили пригласить кубинского лидера в Советский Союз. «К сожалению, в прошлом году международная обстановка не позволила вам приехать в СССР, — говорилось в письме, — надеюсь, что для вас окажется возможным осуществить эту поездку в нынешнем году в удобное для вас время». Можно лишь гадать, почему в Кремле решили, что обстановка в мире в 1962 году будет более благоприятной для государственного визита Кастро.

Помимо приглашения письмо от 11 мая содержало план помощи Кастро по преодолению бурь, ожидавших его корабль: «Мы, в Центральном комитете и в правительстве, обменивались мнениями и искали пути к оказанию реальной помощи вашей стране в облегчение имеющихся в настоящее время экономических трудностей, связанных с укреплением обороноспособности».

В пределах наших возможностей ЦК КПСС и советское правительство решили: «Принять за счет нашего государства и полностью списать все кубинские долги. Поставлять в течение двух лет безвозмездно за счет Советского Союза вооружение и боеприпасы для кубинской армии, включая ракетное и другое вооружение, о поставках которого в настоящее время ведет обсуждение наша делегация в Гаване».

«По просьбе кубинского правительства нами рассмотрен вопрос об оказании помощи в осуществлении ирригации в Республике Куба… Принято решение направить к вам группу ирригаторов и мелиораторов. Эту группу возглавит кандидат в члены Президиума ЦК, первый секретарь КП Узбекистана Ш.Р.Рашидов».

Советское правительство опасалось, что кубинцы не смогут заплатить за наращивание своей военной мощи, необходимость которой вызывалась обстановкой того времени. Русские все еще надеялись, что есть время, чтобы предотвратить вторжение Соединенных Штатов. Министерство обороны выдвинуло двухлетний план укрепления кубинской армии и ее оснащения новейшими ракетами класса «земля-воздух» и крылатыми ракетами. Все оружие, которое предполагалось передать кубинцам, должно было быть обычным (неядерным). Остальное оставалось под советским командованием.

Американский визитер

Пьер Сэллинджер, пресс-секретарь президента Кеннеди, прибыл в Москву в тот день, когда Кремль направил письмо Кастро. Сэллинджеру предстояло встретиться с необычно изменчивым Хрущевым. Он «был самый живой человек, которого я когда-либо встречал, — писал позднее Сэллинджер — Его настроение менялось мгновенно от яростного гнева к мягкому юмору». Хрущев решил, что ему следует увидеться с помощником Кеннеди. В тот момент, когда он собирался принять какое-либо крупное решение, касающееся советско-американских отношений, Хрущев стремился найти кого-нибудь из высокопоставленных американцев, находившегося поблизости, чтобы передать через него личное послание.

Когда 11 мая прибыл Сэллинджер, он узнал, что ему предстоит провести ночь на правительственной даче в 20 километрах от Москвы. Хрущев появился перед полуднем 12 мая. Поздоровавшись с Сэллинджером, он пригласил тридцатилетнего американца прокатиться на моторной лодке по Москве-реке.

Хрущев воспользовался приездом Сэллинджера, чтобы через него дать понять Вашингтону, что, по его мнению, молодой президент теряет контроль над правительством Соединенных Штатов. На пресс-конференции в начале этой недели Кеннеди привел слова Черчилля, сказав, что в берлинском вопросе он предпочитает «болтать, болтать, болтать, чем воевать, воевать, воевать». Хрущев сказал Сэллинджеру, что он «очень высоко оценивает» это заявление, но сомневается, что у Кеннеди «хватит мужества и решимости следовать ему».

Хрущев провел с Сэллинджером четырнадцать часов и использовал их, чтобы представить себя весьма рассудительным политиком и одновременно показать, что он раздосадован тем, как Соединенные Штаты относятся к нему. Хрущев не упоминал Кубу. Но он говорил о том, что его слову можно верить, и о том, сколько раз он напоминал американцам, что социалистическая Куба жизненно важна для него. Его план наступления был снова сосредоточен на Берлине, где Кеннеди чувствовал себя столь же уязвимым, как Хрущев на Кубе. Он утверждал, что Берлин является «главным вопросом, разделяющем Соединенные Штаты и СССР, и его решение приведет к решению всех наших проблем». Он отверг возможность прогресса на каких-либо других направлениях, как отвергал ее и в Вене. По его словам, он, как и американский народ, огорчен, что отношения между Советским Союзом и Соединенными Штатами все еще далеки от разрядки. Но он выражал сомнение в том, что Кеннеди искренне заинтересован в достижении прогресса по договору о запрещении испытаний ядерного оружия и всеобщему разоружению Здесь Хрущев играл, зная, что он никогда не испытывал серьезно гибкости Кеннеди по другим проблемам, кроме Берлина, где позиция американского руководства была твердой. Начиная с 1961 года Хрущев придерживался политики давления, чтобы вынудить Белый дом принять его позиции по Берлину.

Неудача этого курса была вполне очевидна. Американцы увеличили свой военный бюджет и возобновили испытания ядерного оружия в атмосфере без сколько-нибудь существенного падения авторитета Кеннеди как мирового лидера. Уж если чего-нибудь и добился Хрущев своими маневрами, так это укреплений позиций молодого президента В своих беседах с Сэллинджером Хрущев выпустил пар, напустившись на Кеннеди за его интервью Стюарту Олсопу для газеты «Сатердей ивнинг пост». К маю 1962 года это интервью стало для Кеннеди источником затруднений. Поначалу он гордился им, как выражением своей «великой стратегии». Внимательный читатель мог бы найти, что Олсоп предоставил Кеннеди трибуну, чтобы объяснить, почему Эйзенхауэр и Даллес допустили ошибку, излишне полагаясь на ядерное оружие Президент высказал предпочтение такой международной системе, которая обеспечивает безопасность без угрозы самоубийства. Однако в Москве прочли эту часть интервью иначе. В апреле, через неделю или несколько позже публикации интервью, ТАСС выделил в нем одно недвусмысленно звучащее выражение: «Бесспорно, при некоторых обстоятельствах мы должны быть готовы применить ядерное оружие с самого начала, чем бы это ни обернулось». Это звучало как угроза, хотя Кеннеди, казалось бы, стремился показать, что ядерная война недопустима: «Я не думаю, что многие люди действительно понимают происшедшие изменения. К 1954 году перевес по военно-воздушным силам, по ядерному оружию был на нашей стороне. Изменения начались примерно в 1958 или 1959 годах с ракет. Ныне нам придется осознать тот факт, что обе стороны имеют это оружие массового уничтожения, и это все меняет. Бесспорно, при некоторых обстоятельствах мы должны быть готовы применить ядерное оружие с самого начала, чем бы это не обернулось, — например, очевидное нападение на Западную Европу. Однако важно подчеркнуть, что если вы применяете это оружие, вы должны контролировать его применение. Необходим контроль, гибкость, умение сделать выбор…»

Ведя горячую беседу с Сэллинджером, Хрущев предположил, что Эйзенхауэр и Даллес никогда бы не сделали такого заявления. Это «очень плохое заявление… за которое (Кеннеди) должен будет заплатить». Хрущев после объяснений Сэллинджера добавил, что «возможно. Советскому Союзу придется пересмотреть свою позицию».

Ядерное решение

На следующий день Хрущев отбыл в Болгарию. В Болгарии его мучала мысль о том, что письмо от 11 мая, адресованное Кастро, не давало достаточных гарантий Кубе: «Одна мысль все время стучала в моем мозгу, что. Если мы потеряем Кубу». Хрущев во время своего визита выполнял необходимые действия, которых требовали братские отношения, — целовался, пожимал руки, приветственно махал рукою. А тем временем наедине с собой он беспокоился о том, как отразится на престиже Советского Союза потеря позиций в Карибском бассейне. «Это сильно подорвало бы наш статус во всем мире и особенно в Латинской Америке».

Угроза Кубе исходила из двух источников. Постоянно существовала опасность того, что отдельные данные о серьезных военных планах США означают готовность Кеннеди совершить вторжение на Кубу в 1962 году. «Я не хочу сказать, что мы имели документальное подтверждение подготовки американцами второго вторжения, — объяснял позднее Хрущев, — нам и не нужно было документального подтверждения. Мы знали классовую сущность, классовую слепоту Соединенных Штатов, и этого было достаточно, чтобы ожидать худшего». И даже если Соединенные Штаты не были готовы к немедленному вторжению на Кубу, Кастро, по-видимому, был полон решимости продолжать тот курс, который давал Кеннеди превосходный предлог для военных действий в недалеком будущем.

«Любой дурак может начать войну», — это было неким заклинанием Хрущева, который любил прибегать к анекдотам, поговоркам и аксиомам. Ему нужно было найти способ, чтобы, как он говорил, «ответить на американскую угрозу и при этом избежать войны». В какой-то момент во время его визита в Болгарию Хрущев пришел к заключению, что таким ответом могут стать ракеты с ядерными боеголовками.

Не было секретом, что Хрущев придавал большое значение ядерному оружию. В Вене он назвал его «богом войны». Это было самое совершенное оружие в любом арсенале. Как показало его ликование после запуска первого спутника, Хрущев связывал ядерный потенциал страны с жизнеспособностью и мощью государства. В Болгарии ему напомнили об американских ядерных ракетах средней дальности «Юпитер», размещенных в соседней Турции. В конце 50-х годов русским стало известно от их источников в НАТО, что Соединенные Штаты решили разместить ракеты «Юпитер» на территории своих союзников в Европе. К началу 1962 года советская разведка установила факт увеличения американской военной помощи Турции. Визит в Болгарию придал докладам разведки, которые получал Хрущев, дополнительную убедительность, поскольку он смог связать их с конкретным местом и оценить степень угрозы, которую они представляли. В то время как он пытался решить проблему обеспечения безопасности Кубы, он знал, что США уже создали прецедент, разместив ракеты для защиты своих географически уязвимых союзников.

В середине мая Фидель Кастро также испытывал сомнения, что русские сделали для него все возможное. Миссия советской военной делегации, которая прибыла в Гавану б мая, закончилась трагически. В первый день пребывания на Кубе генерал Н.И. Гусев, ветеран гражданской войны, скончался от сердечного приступа, купаясь в море. Когда новые предложения Хрущева по военному сотрудничеству, изложенные в письме от 11 мая, наконец достигли Кубы, Кастро понял, что Москва намерена снизить затраты Кубы на ее оборону, но ему казалось, что Кремль не готов поставить достаточно тяжелого вооружения для кубинской армии.

Кубинский лидер обрисовал свою озабоченность группе советских военных представителей 18 мая, за два дня до возвращения Хрущева из Болгарии. Кастро сказал, что его армии необходимы три береговые батареи «Сопка», а не одна. Батареи «Сопка» нужны были для уничтожения американских боевых самолетов, поддерживающих с воздуха высадку десанта; таких основных мест возможной высадки на острове было три. «Решить задачу по защите берега существующими средствами, — вынужден был признать Кастро, — трудно». Далее, Куба нуждалась как минимум в десяти тысячах советских солдат для поддержки кубинской армии, но по плану от 11 мая предусматривалась отправка только одного моторизованного полка или 2500 человек. «Нам очень хотелось иметь такие средства во всех трех районах наиболее вероятной высадки морского десанта». Обозначив свои потребности, Кастро проявил скромность: «Не могу поддержать просьбу наших военных об увеличении количества дивизионов».

Резидент ГРУ полковник Мещеряков, который участвовал в разговоре, так прокомментировал эту ремарку Кастро, — она, подобно отрицанию в конце немецкого предложения, должна была «дать понять, что действительно эти средства очень необходимы, но в то же время нельзя их просить, если речь идет о безвозмездных поставках». Кастро опасался потерять независимость или некую видимость независимости. «У нас складывалось такое мнение, — сообщал Мещеряков, — что Фиделю Кастро не хотелось высказывать просьбы об увеличении количества и в конкретной форме, но одновременно с этим он стремился о желаемом довести до сведения советского правительства». Кастро намекал, и ГРУ передало этот намек. Кубинская просьба в форме записи беседы легла на стол Хрущева, когда он вернулся из Болгарии.

Предложение Хрущева

На обратном пути из Софии 20 мая Хрущев обсудил свою идею размещения на Кубе ракет с Андреем Громыко. На следующий день его предложение обсуждалось уже на собрании Президиума ЦК в присутствии Микояна, Козлова, других членов Президиума, а также вновь назначенного послом на Кубе Алексеева. У Громыко было такое чувство, что Хрущев просто информирует их о решении, о котором он уже предварительно договорился с военными. Однако Хрущев натолкнулся на некоторые сомнения со стороны участников заседания. «Товарищ Алексеев, мы решили или готовы принять решение о размещении ракет среднего радиуса действия с ядерными боеголовками на Кубе. Что на это скажет Фидель?» — начал Хрущев.

«Он будет напуган, — ответил Алексеев, — и я думаю что он их не примет». Хрущев не мог понять, почему. «Потому что Фидель Кастро стремится обеспечить безопасность, защитить кубинскую революцию, — объяснил Алексеев, — путем мобилизации общественного мнения в Латинской Америке». «Добиваясь, чтобы США очистили военно-морскую базу в Гуантанамо, — напомнил Алексеев Хрущеву, — Кастро призвал закрыть все иностранные базы в Америке. Размещение наших ракет будет означать создание советской военной базы на Кубе». На какое-то время в кабинете установилась тишина. Малиновский, отвечая за Хрущева, резко нарушил тишину. «Как может ваша знаменитая социалистическая Куба не принять ракеты?» — воскликнул он. Вспоминая, как в середине 30-х годов он был советским советником во время гражданской войны в Испании, Малиновский добавил: «Я воевал в буржуазно-демократической Испании, и они открыто принимали наше оружие, но Куба, социалистическая Куба, которая еще больше нуждается в нем… Как они могут не принять!» Козлов постарался успокоить Малиновского: «Родион Яковлевич, что вы кричите на него. Мы задали ему вопрос, он ответил, что же сердиться?» «Я понимаю, что наш военный интерес в этом предложении огромен, но…» Хрущев все это время молчал. Он переждал спор и настоял на своем.

После заседания все направились в другую комнату на обед. Громыко подошел к Хрущеву с проектом письма к Кастро о ракетах. Хрущев нашел, что оно составлено верно, но он не хотел заниматься деталями. Значение имело принципиальное решение. «Мы окажем Кубе всестороннюю поддержку, — сказал он, — наши заявления в ООН оказались недостаточными».

Поразмыслив, он решил, что письмо не та форма, в которой следует передать новое предложение кубинцам. Вместо этого, сказал он Громыко, надо послать делегацию на Кубу, чтобы лично сказать Кастро, что «мы готовы взять на себя риск» ради кубинской революции.

Через три дня, 24 мая, Хрущев созвал совещание Совета обороны межведомственного органа, куда входили представители Президиума ЦК, секретари Центрального Комитета и сотрудники Министерства обороны, чтобы обосновать свое предложение. «Я сказал, что хотел бы изложить некоторые соображения по вопросу о Кубе». Затем Хрущев представил доводы для проведения такой рискованной операции. «Было бы глупо считать, что неизбежное второе вторжение (США) будет так же плохо спланировано, как первое». Затем он коснулся престижа Советского Союза, того факта, что США отказываются признавать интересы СССР, принять советскую позицию. «Помимо защиты Кубы наши ракеты уравняют то, что Запад любит называть балансом сил. Американцы окружили нашу страну военными базами и угрожают нам ядерным оружием, а теперь они узнают, каково это, когда вражеские ракеты нацелены на тебя…»

По свидетельству генерал-полковника Семена П. Иванова, который возглавлял тогда главный оперативный отдел Генштаба вооруженных сил Советского Союза, заседание Совета обороны не было столь гладким, как надеялся Хрущев. «Обсуждение шло долго», — вспоминает Иванов, добавляя, что Микоян в особенности «возражал против размещения наших ракет и войск на Кубе». В конце концов большинство поддержало идею Хрущева, и Совет обороны принял решение дать поручение Министерству иностранных дел, Министерству обороны и Министерству военно-морского флота «организовать скрытное перемещение войск и военной техники по морю на Кубу».

Объявив перерыв в заседании, Хрущев приказал генерал-полковнику Иванову, который был членом секретариата Совета обороны, подготовить протокол и получить подписи участников совещания. Все члены Президиума подписались быстро, но возникла проблема с подписями секретарей ЦК, которые сказали, что они «не компетентны решать этот вопрос». Когда Иванов сообщил об этом Хрущеву, тот удивился, но добавил: «Ничего, сейчас они подпишут». Хрущев провел личную встречу с секретарями ЦК, и они подписали бумагу. Таким образом, решение было одобрено единогласно.

На заседании Совета было много выступающих. Леонид Брежнев, Алексей Косыгин, Фрол Козлов, Анастас Микоян, Геннадий Воронов, Дмитрий Полянский и Отто Куусинен поддержали предложение Хрущева. Единственная сохранившаяся запись этого совещания состоит из нескольких фраз, сделанных от руки на обороте резолюции. Там говорилось, что семеро высказались в пользу плана. Позднее по крайней мере один из них, Полянский, обвинял потом, в октябре 1964 года, Хрущева в авантюризме. Но в тот момент самое лучшее, что можно сказать о нем: Полянский выступил вопреки своему мнению.

Президиум ЦК, одобрив предложение о посылке ракет, счел необходимым сохранить свое постановление в секрете Было принято решение иметь всего один экземпляр плана в Министерстве обороны. Поскольку возникли некоторые опасения, что Кастро может его не принять Президиум одобрил его без утверждения «Утвердить по получении одобрения Фиделя Кастро», — было написано телеграфным языком дневника Президиума Наконец, Хрущев выбрал членов делегации, которые представят этот план Фиделю Кастро. Помимо Алексеева, который возвращался в Гавану в качестве вновь назначенного посла, хотя не получив еще агремана, и Ш.Р. Рашидова, чья сельскохозяйственная миссия стала хорошим прикрытием всей операции, Президиум назвал маршала Сергея Бирюзова, командующего советскими стратегическими ракетными силами, и генерал-полковника Иванова Решили послать их как можно скорее 28 или 29 мая были сочтены подходящими датами для вылета.

Перед тем как советская делегация отбыла на Кубу, ее членов пригласили в Жуковку к Хрущеву, на одну из его дач под Москвой, где они встретились со всеми членами Президиума ЦК. Было 27 мая, воскресенье. Встреча была неофициальной. Позднее Алексеев подчеркивал, что там «царил дух единства. Не было и тени сомнений или затаенного недовольства тем, как Хрущев и Малиновский добились своего». После снятия Хрущева в 1964 году предпочли забыть, каков был характер этой встречи.

А тогда вечер на даче у Хрущева был идиллическим Члены Президиума попивали чай с сушками и спокойно обсуждали предстоящий визит в Гавану. Когда собрались все, Хрущев встал и произнес прощальную речь. «Нападение на Кубу подготовлено, — сказал он. — Соотношение сил неблагоприятно для нас, и единственный путь спасти Кубу — разместить там ракеты». Он раскрыл, что его решение было основано на анализе возможной реакции Джона Кеннеди. Кеннеди «умен» и «не начнет термоядерную войну, если там будут наши боевые ракеты, подобные тем, что американцы разместили в Турции». Американские ракеты в Турции «нацелены на нас и пугают нас» «Наши ракеты тоже будут нацелены на США, даже если их у нас меньше. Но если ракеты будут размещены вблизи от Соединенных Штатов, они будут напуганы еще гораздо сильнее».

Хрущев подчеркнул, что советские ракеты на Кубе «ни в коем случае» не будут задействованы. «Любой идиот может начать войну, но выиграть эту войну невозможно. Поэтому у ракет только одна цель — напугать их, сдержать их, чтобы они правильно оценили ситуацию». Словом, «пусть попробуют то лекарство, которым они потчуют нас». Хрущев считал очень важным, чтобы советский план не был раскрыт до 6 ноября, когда в США состоятся выборы в конгресс После выборов он собирался посетить США, чтобы самому информировать Кеннеди. «Будучи поставлен перед фактом, — считал он, — у Кеннеди не будет альтернативы и ему придется примириться с ракетами» Позднее, между 25 и 27 ноября, Хрущев собирался посетить Кубу, где должен был подписать договор с Кастро. «Скажите Фиделю, что другого выхода нет». Затем советский руководитель добавил: «Скажите ему, что сделаем все, чтобы обезопасить его, — поддержка вооруженных сил, ракеты и оборудование. Но в случае, если Кастро не согласится принять „спецтехнику“, то есть Ракеты, мы поможем другими способами».

28 мая, в понедельник, делегация вылетела в Гавану на транспортном самолете ТУ-114 через Конакри в Гвинее. Благодаря принятым мерам безопасности Вашингтон не знал о задачах специальной миссии.

В известном романе Агаты Кристи «Убийство в Восточном экспрессе» детектив Эркюль Пуаро попадает в поезд, в котором полно людей, у всех есть мотивы и возможности для убийства богатого американца, найденного мертвым в его купе. Те, кто изучает кубинский ракетный кризис, предлагают целый ряд возможных объяснений решения, принятого Хрущевым в мае 1962 года, которое противоречило советской традиции не размещать ядерного оружия вне Евразии. Некоторые утверждали, что Хрущев сделал это, чтобы преодолеть стратегическое отставание СССР, мгновенно удвоив число советских ракет, которые могли нанести удар по Соединенным Штатам. Другое объяснение, особенно популярное в 80-е годы, что Хрущев был искренне обеспокоен возможностью американского вторжения и полагал, что только батарея ракет среднего и промежуточного радиуса действия может остановить Кеннеди. Считали также, что импульсивного Хрущева спровоцировал его гнев по поводу решения США установить ракеты «Юпитер» в Турции. Наконец, были и такие, кто интерпретировал решение Хрущева как попытку гарантировать статус-кво на Кубе и предотвратить любые попытки китайцев лишить его положения лидера международного коммунистического движения. Подобно тому, как в христианских мистериях все действующие лица — герои, все эти факторы лежали в основе принятого решения. Каждый из них сыграл свою роль и подтолкнул Хрущева к этому серьезному шагу.

И все же можно считать, что такой ответ ничего не объясняет. С того момента, как Кастро в 1961 году неожиданно объявил Кубу социалистической страной, Кремль ожидал реакции Вашингтона. После того как в частной беседе с зятем Хрущева Кеннеди сравнил Кубу с Венгрией, любые надежды, что американское правительство примирится с коммунистической страной в непосредственной близости от США, испарились. Но озабоченность безопасностью Кубы сама по себе не объясняет, почему советское руководство рискнуло послать свое самое дорогое и опасное оружие за одиннадцать тысяч километров в островную республику. В конце концов, Хрущев знал, что Кубу невозможно защитить, и не раз в 1960–1961 годах ожидал, что США вторгнутся на остров.

Май 1962 года отличался от октября 1960 года или даже февраля 1962 года, когда Хрущев, возможно впервые, говорил, что Джон Кеннеди готов вторгнуться на Кубу, Две главные проблемы для Советского Союза — советско-американские отношения и будущее сотрудничества с Фиделем Кастро — столкнулись — столкнулись в этом месяце, мае 1962 года. Решение Кеннеди возобновить ядерные испытания в апреле 1962 года не было неожиданным после решения Москвы в одностороннем порядке нарушить мораторий в августе 1961 года. Но для Хрущева, который получал тревожные сигналы из Пентагона, это действие Кеннеди было знаком вновь обретенных американцами агрессивных намерений. Отсутствие прогресса на переговорах по Берлину, усиление американской активности в Юго-Восточной Азии и на фоне этого изменения в стратегическом плане — все это приобретало угрожающие размеры вызова, который Хрущев не мог игнорировать.

Другую проблему в мае 1962 года представлял собою Фидель Кастро. Неудачная попытка Анибала Эскаланте отодвинуть в сторону Кастро вызвала охлаждение кубинского руководства к коммунистам. С момента приезда в Гавану Алексеева осенью 1959 года Кремль вел на острове двойственную политику. Укрепляя отношения с Фиделем Кастро, Москва в то же время стремилась продвигать влиятельных коммунистов в его окружении. Падение Эскаланте подорвало этот подход. В связи с этим с постов в кубинском правительстве были сняты несколько промосковски настроенных деятелей, а сотрудничество с Москвой по вопросам внешней политики и безопасности было подорвано. По мере того как Карибский бассейн становился все более опасным для Кастро, он, как казалось, стал отдаляться от Москвы.

Эти причины поздней весной 1962 года побудили Хрущева решиться на смелый шаг, чтобы напомнить Вашингтону о советской мощи и обеспечить Кремлю то уважение американцев, которого он заслуживал. Одновременно Хрущев хотел продемонстрировать Кастро лично и решительно, что Советский Союз защитит революцию По мнению Хрущева, — а он принял это решение практически единолично, — советская ядерная база на Кубе была единственным способом дать ответ на все трудные проблемы одновременно.

 

Глава 6

Анадырь

«Скажи мне, Георгий, — в осторожной форме спросил Роберт Кеннеди, — не имеется ли среди членов советского правительства людей, выступающих за решающее столкновение с США, даже если это может повести к большой войне?» Генеральный прокурор пригласил Георгия Большакова провести первое воскресенье июня в доме его семьи Хикори-хил, в Вирджинии. После возвращения Кеннеди из поездки по странам мира в конце февраля эти люди встречались более десятка раз и все более сближались Генеральный прокурор Соединенных Штатов говорил даже о летней туристической поездке на Кавказ со своим другом Большаковым. Эти необычные отношения, видимо, не слишком одобрялись Н.С. Хрущевым, который специально подчеркнул в марте в своем письме президенту Кеннеди, что новый советский посол Анатолий Добрынин пользуется его «полным доверием», с тем, чтобы активизировать обычные дипломатические каналы связи. Однако личные взаимоотношения между братом президента и офицером советской военной разведки были слишком важны для Кремля и Белого дома, чтобы перекрыть побочный канал связи Кеннеди-Большаков.

Хотя братья Кеннеди не знали о решении Хрущева по Кубе, они почувствовали ужесточение советской внешней политики в конце весны 1962 года. Образно говоря, показания обоих барометров президента Кеннеди, измерявших отношения между двумя сверхдержавами — а именно: контроль над вооружениями и Берлин, — указывали на плохую погоду. Хрущев без видимых колебаний отверг попытки президента заключить Договор о запрещении испытаний ядерного оружия. Одновременно в течение весны советские представители внимательно следили за передвижением транспортных средств союзных держав на пограничных пунктах на дорогах и в воздушных коридорах, ведущих в Западный Берлин. Озабоченный этими событиями Белый дом в конце мая затребовал мнения ведущих американских экспертов по Советскому Союзу Чарльза Болена, Джорджа Кеннана и Лоуэллина Томпсона. Запрос породил интересные дебаты между Боленом и Кеннаном, оба в прошлом были послами в Советском Союзе, а Кеннан в тот момент был послом в Югославии. Эксперты разошлось во мнениях о значении личности Хрущева для понимания действий Советского Союза. Подчеркивая роль недовольства Хрущева, Кеннан передал президенту, что ужесточение советской позиции представляет собой «кумулятивный эффект» инцидента с У-2 и кубинского фиаско США в Заливе Свиней. Согласно мнению Кеннана, советский лидер поставил на карту свой престиж, чтобы добиться прорыва в отношениях в Соединенными Штатами, в особенности по проблеме Берлина. Более того, Кеннан чувствовал, что Москва стала опасаться ядерного удара со стороны США.

Болен не мог объяснить очевидного сдвига в советской политике, но он опровергал утверждения Кеннана:

По его мнению, Хрущев — слишком большой реалист, чтобы не понимать, что шансы добиться соглашения на его условиях «весьма малы». В дополнение к этому Болен считал, что предположение Кеннана о том, что русские опасаются нападения США, абсурдно. «Нет сомнений, что Хрущев не может серьезно полагать, что Соединенные Штаты планируют военную акцию против Советского Союза», — писал Болен в Белый дом.

Американский представитель в Москве Лоуэллин Томпсон мало что мог добавить к этой дискуссии. Поэтому Роберт Кеннеди обратился к своему русскому связному в поисках дополнительной информации для президента. В Хикори-хил он добивался, чтобы Большаков объяснил, существует ли в Кремле новая расстановка сил. Подобно Чарльзу Болену генеральный прокурор сомневался, что перемены в поведении русских были связаны с изменением настроения Хрущева. Вместо этого Роберт Кеннеди был готов обвинить в этом советских военных. «Действительно ли в СССР, — спросил он Большакова, — важнейшие решения принимаются большинством голосов в правительстве и что военные не имеют особого голоса в этих решениях?» Кеннеди отказывался верить словам Большакова о том, что в Москве «существует коллективное руководство, а военные подчиняются правительству».

Хрущев, который получил экземпляр рапорта Большакова об этой встрече, мог бы списать эту беседу на счет наивности младшего из братьев Кеннеди. Однако в течение этого приятного воскресенья, проведенного дома, генеральный прокурор высказал целый ряд удивительных вещей об отношениях между гражданскими и военными в США, которые могли бы вызвать тревогу в Москве. Это случилось тогда, когда Большаков поинтересовался ролью Пентагона в Вашингтоне. Он спросил, имеют ли сторонники войны приоритет в принятии решений США. «В правительстве нет, — ответил брат президента, — а среди генералов в Пентагоне (но не сам Макнамара) такие люди есть. Недавно, — разоткровенничался он, — военные представили президенту доклад, в котором утверждают, что в настоящее время США превосходят СССР по военной мощи и что в крайнем случае можно пойти на прямую пробу сил с СССР». Кеннеди не уточнил, в связи с чем такая «проба» могла бы иметь место. Вместо этого он уверил своего русского собеседника, что президент «более реально оценивает соотношение сил» и что он «решительно отвергает какие-либо попытки не в меру ретивых сторонников столкновения США и СССР навязать правительству Кеннеди свою точку зрения».

Этот разговор поставил Хрущева в затруднительное положение. Помимо того, что он свидетельствовал о сомнениях Вашингтона в подконтрольности Советской армии Генеральному секретарю, он подтвердил, что в Пентагоне есть люди, выступающие за превентивную войну против СССР. Было ли слово «проба» эвфемизмом для обозначения первого ядерного удара, о чем в марте предупреждал весьма надежный агент ГРУ? Хотя сообщение об этом разговоре встревожило Хрущева, он не стал собирать Президиум ЦК, когда впервые прочел его. В тот момент советский руководитель был занят тем, что происходило у него в стране и на Кубе, где делегация во главе с Рашидовым продолжала обсуждать с Фиделем Кастро вопрос о размещении ядерных ракет на острове. Хрущев решил повременить с ответом на слова Роберта Кеннеди по крайней мере до тех пор, пока не будет ясно, сможет ли Советский Союз разместить свои ракетные установки на Кубе.

Неожиданные беспорядки в южном городе Новочеркасске временно отвлекли Хрущева от внешней политики. Через неделю после принятия важного решения о размещении ракет на Кубе были подняты цены на основные потребительские товары — мясо, молоко, хлеб. Решение, принятое 31 мая, вызвало акты гражданского неповиновения в разных частях страны. Рабочие электротехнического завода в Новочеркасске особенно резко откликнулись на новые цены, отказавшись выйти на работу. Забастовка разрасталась, и 1 июня Хрущев приказал частям Северо-Кавказского военного округа и местной милиции войти в город и занять позиции на улицах. Танки и бронетранспортеры шли по дорогам, по которым прежде скакала знаменитая казачья конница; на этот раз враг пришел не с востока, а из своей же собственной страны. Хрущев, которого до сих пор помнят в России как человека, воссоединившего сотни тысяч советских семей, освободившего узников сталинского безумия и закрывшего многие сибирские лагеря, сам был несвободен от ленинской и сталинской врожденной нетерпимости к противникам советской власти. В 1956 и 1959 годах он использовал Советскую армию против демонстраций. Военная операция в Новочеркасске продолжалась три дня. По меньшей мере 23 советских гражданина погибли, когда солдаты применили оружие для разгона демонстрантов на улицах города и чтобы удалить протестующих из занятых ими главных административных зданий города. Вся операция была заснята на пленку для властей в Кремле, но Алексей Аджубей нашел эти кадры настолько удручающими, что посоветовал их не показывать тестю. Хрущев не был сам на месте событий, но он послал своих ближайших соратников Фрола Козлова и Анастаса Микояна для руководства операцией и усмирения жителей Новочеркасска.

Ответ с Кубы пришел спустя несколько дней после подавления этого небольшого восстания. В отличие от печальных новостей из Новочеркасска этот ответ дал повод для оптимизма в Кремле Фидель Кастро одобрил размещение ракет. Действительно, миссия Рашидова проходила так гладко, что, оглядываясь назад, казалось, было абсолютно беспочвенным полагать, что могло быть иначе. Прибыв 29 мая, советская делегация быстро провела свою работу. В аэропорту Гаваны Александр Алексеев отвел в сторону встречавшего их министра иностранных дел Рауля Роа и сказал, что ему нужно срочно видеть Рауля Кастро. Через час он нашел его и объяснил, что член делегации «инженер Петров» на самом деле — командующий советскими ракетными войсками маршал Сергей С Бирюзов, которому необходимо безотлагательно встретиться с Фиделем Кастро. Через три часа советская делегация была уже в кабинете Кастро.

Кубинцы на встрече 29 мая продемонстрировали понимание того, что предстоят некие серьезные переговоры «Впервые за восемь лет я видел, что кубинцы что-то записывают». Рауль Кастро сидел рядом с советской делегацией и делал заметки о беседе в черном блокноте. Прослушав заявление советской делегации, Фидель Кастро заявил, что кубинское правительство также считает, что существует вероятность вооруженного нападения на Кубу со стороны американцев. При этом он не сказал, что согласен с предложением Кремля о том, как решить эту проблему. Окончательное решение Кастро вбирался принять только после обсуждения советского плана с его ближайшими соратниками.

На следующий день Фидель Кастро и Рауль встречались с Че Геварой, Освальде Дортикосом и Рамиро Вальдесом. Советская сторона не получила сообщения о характере проведенного ими обсуждения; тем не менее его конечным результатом было согласие на размещение советских ядерных ракет. На следующей встрече с представителями Кремля Фидель Кастро заявил, что Гавана примет предложение Хрущева, если оно будет составлено в таких выражениях, которые не оскорбляли бы достоинства кубинцев. Он не хотел, чтобы кубинский народ или кто-нибудь в мире думал, что страна не в состоянии сама защитить себя. Поэтому Кастро сказал Рашидову, Бирюзову и Алексееву, что его правительство хотело бы интерпретировать великодушное предложение Хрущева стремлением укрепить позиции социалистического лагеря на международной арене, а не как отчаянную попытку предотвратить нападение США. Кастро столь энергично настаивал на этой версии размещения ракет, что, казалось, это является условием принятия окончательного решения.

Члены советской делегации, однако, поняли, что кубинцы сильно заинтересованы в ракетах. Фидель Кастро отказывался принять предложение Кремля как призванное обеспечить исключительно оборону кубинской революции, но одновременно он ясно дал понять, что не намерен отказываться от ракет из-за мелких недоразумений между друзьями. Через несколько дней переговоров Кастро сказал русским, чтобы в начале июля они ждали его брата Рауля в Москве для работы над практическими деталями соглашения.

Сообщения о позитивном решении Кастро были приятны Хрущеву. Его ничуть не смутило стремление Кастро придать международный характер решению защитить Кубу ядерными ракетами. Советский руководитель понимал стратегическое значение ракетного предложения. Если бы СССР не был слабее Соединенных Штатов в стратегическом отношении, Вашингтон давно бы уже с уважением относился к его слову и оставил такого советского союзника как Фидель Кастро в покое. Ракеты должны устранить это стратегическое неравенство и одновременно защитить Кастро.

Президиум ЦК собрался ровно в 11.00 утра 10 июня, чтобы обсудить результаты этой миссии. Помимо членов и кандидатов в члены Президиума Хрущев привлек министров иностранных дел и обороны, Громыко и Малиновского, заместителей Малиновского из Генштаба (М-В.Захарова, А.А.Епишева, С.С.Бирюзова, В.И.Чуйкова), а также Бориса Пономарева и других секретарей ЦК. Вначале Рашидов, а затем Бирюзов сообщили о своих переговорах на Кубе. Они сообщили, что Кастро благодарен и удовлетворен советским планом. Это то, чего хотел Хрущев. Он видел, как нарастал кризис в мае, какой явственно упрямой казалась Америка, опьяненная своим ядерным превосходством, и каким беззащитным был Фидель Кастро. Сейчас, по крайней мере, Кастро не представлял такой серьезной проблемы. После обсуждения «сути» проблем советско-кубинских отношений Малиновский зачитал меморандум по осуществлению операции с ракетами, подготовленный Генштабом. Советские военные рекомендовали послать на Кубу два типа баллистических ракет — Р-12 с радиусом действия 1700 километров и Р-14, способные покрывать вдвое большее расстояние. Оба типа ракет были оснащены ядерными боеголовками мощностью в 1 мегатонну тринитротолуола. Малиновский уточнил, что вооруженные силы могут поставить 24 ракеты среднего радиуса действия Р-12 и 16 ракет промежуточного радиуса действия Р-14 и иметь в резерве еще половину от числа ракет каждого типа. Сорок ракет. Сорок ракет следовало снять из подразделений, размещенных на Украине и в европейской части России, нацеленных на объекты в Европе. Будучи установлены на Кубе, эти ракеты удвоили бы число советских ядерных ракет, способных достичь территории Соединенных Штатов.

План, изложенный Малиновским, составили быстро. Хотя сама идея размещения ядерного оружия на Кубе, возможно обсуждалась Малиновским и Хрущевым в апреле, серьезное планирование в высших эшелонах Министерства обороны началось лишь в начале мая. Предполагалось направить на Кубу группу военнослужащих, которая должна быть сосредоточена вокруг пяти подразделений ядерных ракет, три из них оснащались ракетами Р-12 и две — ракетами Р-14. Помимо ракет в состав этой группы включались четыре моторизованных подразделения, два танковых батальона, эскадрилья истребителей МИГ-21, сорок два легких бомбардировщика ИЛ-28, два подразделения крылатых ракет, несколько батарей зенитных орудий и 12 подразделений ракет СА-2 (со 144 пусковыми установками). Каждое моторизованное подразделение состояло из 2500 человек, а два танковых батальона оснащались новейшими советскими танками Т-55. Такая структура была новшеством в Советской армии, где никогда прежде в армейскую группу не включались баллистические ракеты.

В программе, очерченной 10 июня Малиновским, ядерные средства не ограничивались ракетами средней и промежуточной дальности. Два подразделения крылатых ракет («фронтовых крылатых ракет» — ФКР) также имели ядерные боеголовки. Министерство обороны приняло решение направить 80 таких ракет для защиты кубинского побережья и района, прилегающего к американской военной базе Гуантанамо. Ракеты имели дальность действия около 160 километров и мощность ядерной боеголовки эквивалентную от 5,6 до 12 килотонн.

Детали плана Малиновского свидетельствовали, что советские военные рассматривали кубинскую операцию как возможность выдвинуть свою мощь в Западное полушарие в ходе миссии по спасению Фиделя Кастро. В целом на Кубу отправляли 50874 человека военного персонала. Советский военно-морской флот собирался использовать Кубу в качестве базы для советской, равно как и кубинской обороны. В рамках размещения советской военной группировки на Кубе ВМФ принял решение построить на острове базу для подводных лодок, включая технический пункт обслуживания новых советских подводных лодок, оснащенных баллистическими ракетами. Для обороны побережья острова советский ВМФ намеревался послать мини-флотилию: два крейсера, четыре эсминца (два из них с ракетными пусковыми комплексами на борту) и 12 катеров типа «Комар», каждый из которых имел на вооружении по две ракеты Р-15 с обычными зарядами с радиусом действия в 16 километров. Для патрулирования Восточного побережья Соединенных Штатов ВМФ планировал послать отряд из 12 подводных лодок, включая семь, имевших ракеты с ядерными боеголовками. Каждая из подлодок имела на борту по три баллистические ракеты (Р-13) с боеголовками мощностью в 1 мегатонну. Из всех систем вооружения, предназначенных для Кубы, советские подводные лодки с баллистическими ракетами гораздо больше подходили для утверждения советской стратегической мощи, чем для предотвращения грядущей военной акции США против Кастро. По ядерной мощи ракеты Р-13, которыми они были оснащены, соответствовали ракетам среднего и промежуточного радиуса действия.

Прослушав меморандум, зачитанный Малиновским, Президиум ЦК единогласно его принял. При сорока ракетах, день и ночь нацеленных на США, ни один генерал в Пентагоне не посмел бы и думать о нанесении первого ядерного удара по территории Советского Союза или атаковать Кубу.

Хрущев продемонстрировал свое удовлетворение ходом дел в письме, направленном Кастро два дня спустя: «Группа наших товарищей возвратилась из Кубы в Москву. Они подробно доложили о беседах с вами… Мы обсудили их сообщения, и я должен вам прямо сказать, что мы довольны результатами поездки наших товарищей к вам». Добавив, что советское руководство уверено, «что осуществление этой договоренности будет означать дальнейшее укрепление победы кубинской революции и большой успех нашего общего дела», Хрущев признался Кастро, что советское предложение развернуть ядерные ракеты на Кубе было мотивировано не только желанием защитить Кубу, но и стремлением упрочить стратегическое положение СССР. Наконец, Хрущев воспользовался этим письмом, чтобы попросить кубинцев сделать все возможное, чтобы ускорить осуществление программы. Он выразил надежду, что в самое ближайшее время в Москву прибудет представитель, пользующийся полным доверием Кастро, для выработки проекта соглашения которое должны подписать оба руководителя. Тем временем, чтобы не терять времени, Хрущев уже инициировал «определенные практические шаги», в частности «посылку в ближайшее время группы подобранных нами специалистов для проведения подготовительных работ». Он просил Кастро дать на это согласие.

Письмо, которое было лично передано на следующий день главным советским военным представителем на Кубе генерал-майором А.А.Дементьевым, обрадовало Фиделя Кастро: «Очень хорошо. Мы согласны, чтобы советские специалисты быстро приехали для проведения подготовительных работ». Как передал Дементьев в Москву, с еще большим энтузиазмом отнесся к этому министр Революционной армии Рауль Кастро. «После прочтения письма, — сообщал генерал, — Раулем Кастро последний обнял меня и поцеловал, выражая радость содержанием письма».

Заручившись одобрением Фиделя Кастро, Хрущев мог обратить теперь свое внимание на братьев Кеннеди. Он вновь собрал своих коллег 14 июня, чтобы обсудить, что предпринять в ответ на замечание Роберта Кеннеди, сделанное им две недели назад. Члены Президиума ЦК решили, что поскольку «Роберт Кеннеди интересовался происходящим ухудшением отношений, советское правительство укажет причины, — их всего четыре, — вызвавшие ухудшение советско-американских отношений». Они были изложены, возможно, после соответствующей подготовки в Министерстве иностранных дел, которое отвечало за эту сторону неофициальных контактов Большакова — Кеннеди. Большаков получил инструкции довести их до сведения Кеннеди: «На Соединенных Штатах лежит ответственность за ухудшение отношений по следующим причинам: а) возобновление испытаний ядерного оружия в атмосфере; б) военная интервенция в Юго-Восточной Азии; в) американская политика в НАТО, в особенности меры, предусматривающие постепенное движение в сторону оснащения бундесвера (армии Западной Германии) ядерным оружием; г) нежелание США пойти на соглашение по Западному Берлину».

Чтобы продемонстрировать свое неудовольствие братьями Кеннеди, советское руководство решило отказать Роберту Кеннеди во въездной визе в Советский Союз: «Принимая во внимание агрессивную политику, которую проводят Соединенные Штаты у себя дома и за рубежом». Большакову также дали указание сообщить генеральному прокурору, что «его намерение посетить Кавказ вместе с Большаковым осуществить невозможно». В марте Хрущев отменил выступление Джона Кеннеди по советскому телевидению и направил ему личное послание с выражением своего неудовольствия возобновлением американских ядерных испытаний. На этот раз в Кремле намеревались наказать Роберта Кеннеди, чтобы президент осознал, насколько в Москве недовольны Соединенными Штатами. Теперь, убедившись, что он заручился одобрением как своего, так и кубинского правительств и сможет удвоить советские возможности нанесения ядерного удара по территории США, Хрущев мог позволить себе считать, что все эти мелкие дипломатические игры скоро уйдут в прошлое.

Пинок под столом

Русские использовали специальные меры маскировки, чтобы скрыть развертывание ядерного оружия Даже на территории Советского Союза. Советская армия успешно справилась с тайным размещением тактических ядерных ракет, или, как их еще называли, Ракет малого радиуса действия и пусковых установок, в Восточной Германии. Однако операция по размещению ракет на Кубе впервые потребовала тайно вывезти баллистические ракеты с территории Советского Союза, секретно доставить их за 11 тысяч километров и продолжать сохранять эту тайну на острове, находящемся на расстоянии 150 километров от побережья Соединенных Штатов.

Советские военные знали, что перед ними стоит трудно осуществимая задача сохранения секретности. В течение более чем трех лет Москве приходилось уделять особое внимание тому, чтобы скрыть от американской разведки уровень поддержки, которую русские оказывали Кастро, и, когда в 1960 году советские военные поставки начали поступать на Кубу, именно на Советскую армию легла главная ответственность за обеспечение их секретности. В целях конспирации посылаемые на Кубу советские военные специалисты были переодеты в штатское. Однако ракеты длиной в 25 метров не так легко замаскировать, как солдат.

К концу мая 1962 года Генштаб Советской армии подготовил легенду для прикрытия кубинской операции. Те, кто подготавливали прикрытие, выбрали кодовое название «Анадырь», желая таким образом скрыть место назначения военного оборудования. Анадырь — это название реки, протекающей в той части Сибири, которая примыкает к Тихому океану, такое же название носила и стратегическая военно-воздушная база, расположенная в том же районе. Оттуда советские бомбардировщики могли достигнуть территории США. Разработчики операция прикрытия стремились создать впечатление, что речь идет о Сибири. Военнослужащим, медсестрам и инженерам, привлеченным к экспедиции на Кубу, говорили, что они направляются в район с холодным климатом. Тем, которые нуждались в более точных инструкциях, например инженерам-ракетчикам, разрешалось сообщать, что они направляются с межконтинентальными баллистическими ракетами на полигон на арктическом острове Новая Земля. По советским железным дорогам к портам погрузки шли целые вагоны овчинных полушубков, валенок и меховых шапок, чтобы подтвердить версию об Арктике, как цели операции.

План был весьма впечатляющим, но советские военные отлично понимали, что у него есть крупный недостаток. Американские разведывательные самолеты У-2 регулярно на большой высоте совершали облеты Кубы, и потому существовали опасения, что Кеннеди узнает правду еще до завершения операции. По крайней мере с начала года советская разведка знала о полетах У-2 над Кубой. Так, в начале февраля 1962 года сотрудники КГБ сообщали из Вашингтона, что руководство ЦРУ представило Комитету по ассигнованиям конгресса во время закрытых слушаний, посвященных помощи Советского блока Кубе, снимки, сделанные У-2, где были видны чехословацкие и польские грузовые суда. А чуть больше месяца спустя из советских разведывательных источников в Вашингтоне поступило еще одно сообщение, что США используют У-2, чтобы учесть количество МИГов, базирующихся на кубинских аэродромах. Если американцы будут продолжать эти полеты, то невзирая на все меры предосторожности, в сентябре-октябре американские фотоаналитики обнаружат пусковые установки и ракеты.

Хрущев, который широко пользовался сообщениями разведки, весной также должен был знать, что американские У-2 регулярно совершают облеты Кубы. Однако в это время у него впервые зародилась идея послать ракеты Фиделю Кастро. Ни Хрущев, ни его ближайшие советники, по-видимому, не придавали значения тому, что может попасть на пленку бортовых фотокамер самолетов-разведчиков. По крайней мере один раз, в мае, высокопоставленный советский военный попытался заставить руководство в Кремле принять во внимание фактор У-2 при рассмотрении преимуществ кубинской операции и потерпел при этом поражение. Главный военный представитель Советского Союза на Кубе генерал-майор А.А. Дементьев поднял этот вопрос перед Родионом Малиновским в присутствии Хрущева до того, как Президиум ЦК условно одобрил план операции «Анадырь». «Эти ракеты невозможно будет спрятать от американских самолетов У-2», — предупредил Дементьев советского министра обороны. Это замечание рассердило Малиновского. По словам Алексеева, который сидел рядом, министр обороны пнул Дементьева ногой под столом чтобы показать ему свое неодобрение. Возможно, министр, как и его шеф Хрущев, держался того мнения что американская разведка не засечет ракеты до тех пор, когда будет слишком поздно.

К началу июля советский руководитель сам начал проявлять беспокойство о том, где и как американцы узнают о проекте «Анадырь». «Итак, невозможно тайно доставить войска на Кубу», — якобы сказал Хрущев на встрече со своими военными советниками 7 июля 1962 года. Хрущев только что встречался с Раулем Кастро, который находился в Москве для ведения переговоров по договору о взаимной обороне, который бы явился юридической основой для развертывания советского военного контингента на Кубе. Не исключено, что внезапный пессимизм Хрущева относительно операции прикрытия «Анадырь» был вызван предостережением генерала Дементьева, приехавшего в Москву вместе с Раулем Кастро. В любом случае тот факт, что Хрущев принял решение лично подстраховать операцию по доставке ракет на Кубу, свидетельствует, что он осознал рискованный характер операции прикрытия.

Хрущев объявил, что защита от американских У-2 становится приоритетным направлением операции. В первоначальном плане приоритетным считалась только сама по себе установка ракет на Кубе. Хрущев предложил первыми направить на Кубу ракеты ПВО, легендарные СА-2 с тем, чтобы любой американский самолет-разведчик был сбит прежде, чем он сможет засечь сооружение пусковых установок на самом начальном этапе.

Восемьдесят пять судов, которые должны были доставить людей и оборудование, были рассредоточены по 6 портам, начиная с Севастополя на юге Крыма до Североморска, в районе Мурманска, на севере. На этапе погрузки для сохранения секретности никто из капитанов не знал, куда направляется груз. Каждому из них был вручен запечатанный пакет, который хранился в сейфе и подлежал вскрытию в присутствии сопровождавшего судно представителя КГБ в открытом море, после выхода в Атлантику. В пакете был приказ идти на Кубу. Инструкция предписывала капитанам предпринять все возможные меры, чтобы уйти при попытке атаковать корабль или высадиться на его борт. Если бы такие меры не дали результата или оказались невозможными, они должны были «уничтожить всю документацию, содержащую государственную и военную тайну», и в случае очевидной попытки иностранной группы захватить судно и его груз, «капитан и командир группы военных, находящихся на борту, обязаны принять меры, чтобы обеспечить безопасность людей и потопить судно». Некоторым капитанам было также сказано, что в случае поломки в открытом море и необходимости просить помощи они должны объяснять пришедшим на помощь иностранным морякам, что они везут автомобили на экспорт.

Даже вновь назначенный командующий советского военного контингента на Кубе был замаскирован другой фамилией. Посмотрев на паспорт, подготовленный для него, генерал Иса Плиев воскликнул: «Что это? Это, должно быть, какая-то ошибка!» Фотография была его, но имя было не то. «Я не Павлов», — сказал он.

Решение Президиума ЦК от 7 июля по кандидатуре генерала Плиева, которому был дан псевдоним «Павлов», было неоднозначным. Плиев был артиллеристом. Наиболее очевидной кандидатурой считался командующий ракетными войсками на Украине и в Белоруссии генерал-лейтенант Павел Борисович Данкевич, под командованием которого находились ракетные дивизионы, направленные на Кубу. Но Хрущев решил поставить заслон любым подозрениям относительно его планов в отношении Кубы. Выбор фигуры, столь очевидно связанной со стратегическими ракетными войсками, как Данкевич, ослабил бы прикрытие операции на Кубе. Была и Другая причина, почему выбрали Плиева. Он был героем войны, его лично знал Хрущев, и он был дружен с министром обороны Малиновским. Его военная карьера началась еще в годы гражданской войны в России. Незадолго до этого в качестве командующего Северо-Кавказским военным округом Плиев привлек внимание Хрущева энергичными действиями по подавлению беспорядков в Новочеркасске. Хрущев чувствовал, что может доверять этому человеку, и, пользуясь своей властью, назначил Плиева командующим советским военным контингентом на Кубе.

Из Генерального штаба Плиев получил приказ вылететь на Кубу 10 июля во главе инспекционной группы. Председатель Совета министров Хрущев только что одобрил количество ядерных ракет и численность подразделений сопровождения. Однако план составлялся в такой спешке, что на Кубе не были определены места развертывания ракет. Москва возлагала на Плиева ответственность за быстрые действия. В полученных им инструкциях, содержавших 14 пунктов, первым значилось — к 15 июля сообщить «шифрованной телеграммой» названия кубинских портов, где может быть проведена разгрузка. Министерство морского флота спешно завершало составление инструкций капитанам советских судов.

Попытки Хрущева сохранить тайну

В то время как советские торговые суда, взявшие на борт солдат и загрузившие военное снаряжение, начали выходить в море, операция «Анадырь» вступила в опасную стадию. Начиная с середины июля и до конца сентября, когда оборонительные ракеты СА-2 могли быть приведены в боевую готовность на Кубе, перемещение 50-тысячной советской военной группировки через Атлантику и ее развертывание в Карибском бассейне приходилось осуществлять в открытую при очень небольшом камуфляже. В конце июля Хрущев попытался принять дополнительные меры, чтобы не дать американцам обнаружить советские перевозки на Кубу. Во второй раз с тех пор, как Георгий Большаков начал встречаться с Робертом Кеннеди в 1961 году, в Кремле решили воспользоваться этим каналом, чтобы предложить свою инициативу. Хрущев не мог заставить Джона Кеннеди прекратить полеты У-2 над Кубой; но он мог добиться от него прекращения использования самолетов-разведчиков, совершавших облеты советских судов с целью фотографирования грузов, направляющихся на Кубу. Охарактеризовав американскую воздушную разведку в международных водах как «запугивание», советское правительство направило в июле 1962 года через Большакова просьбу прекратить эти полеты во имя улучшения отношений между двумя странами.

В конце июля, когда генеральный прокурор передал это послание Москвы по назначению, основным беспокойством президента Кеннеди был Берлин, а не Куба. Менее чем через четыре месяца в США должны были состояться выборы в конгресс, и Кеннеди не хотел, чтобы какой-нибудь сюрприз со стороны Хрущева подорвал его репутацию лидера, крепко держащего в руках руководство внешней политикой. Кеннеди был уверен, что именно в Западном Берлине Кремль скорее всего может создать для него трудности. Как объяснил летом пресс-секретарь Пьер Сэллинджер источнику КГБ, «даже незначительное отступление правительства (США) от его нынешней позиции по Западному Берлину будет использовано республиканской партией в предвыборной кампании».

Джон Кеннеди недооценил значение беспокойства Хрущева относительно действий американской разведки по сбору данных о советских поставках. Думая о том, как использовать просьбу Хрущева о прекращении облета советских судов, он решил использовать частный канал связи через Большакова. Президент предложил брату пригласить Большакова 30 июля в Белый дом с тем, чтобы самому принять участие в разговоре с ним. Кеннеди был готов приказать прекратить американские разведывательные полеты в открытом море, но в ответ на это он хотел, чтобы советское правительство обещало, говоря его словами, «заморозить» берлинскую проблему.

Поначалу казалось, что план Хрущева сработал. В начале августа Президиум ЦК поручил Большакову сообщить Кеннеди: «Н.С.Хрущев доволен тем, что президент отдал приказ прекратить облеты советских судов в открытом море». В то же время советский лидер не считал, что он должен умиротворять Кеннеди в Берлине, чтобы достичь своей цели на Кубе. Берлин все еще был для него как кость в горле, и замечание Кеннеди о том, чтобы «заморозить» дело, предполагало, что советская сторона виновна в этом споре. Наряду с инструкцией поблагодарить Кеннеди за отзыв разведывательных самолетов, Хрущев приказал Большакову передать в Белый дом, что он «хотел бы понять, что имел в виду Джон Ф. Кеннеди, когда говорил о том, чтобы „заморозить берлинский вопрос“». Контроль над вооружениями — только этот аспект отношений сверхдержав готов был упомянуть Хрущев, чтобы успокоить нервы Кеннеди, пока ракеты на Кубе не будут приведены в боевую готовность. В августе из Кремля Большакову дали указание поговорить с братьями Кеннеди о проблеме запрещения испытаний ядерного оружия. Это не было обманом, но это не было и предложением начать переговоры. У Кремля не было новых предложений по этому вопросу, но до Москвы не доходило и каких-либо сигналов, свидетельствовавших о смягчении позиции США. Москва проинструктировала Георгия Большакова сказать Роберту Кеннеди «для Джона Кеннеди лично»: «Мы должны более упорно работать, чтобы добиться запрещения испытаний ядерного оружия». Это могло на время несколько ослабить подозрения в Белом доме.

На протяжении всего лета Фидель Кастро не раз наталкивался на осторожность Хрущева и не мог понять ее причин. В середине августа он дал понять, что его не вполне устраивает проект советско-кубинского договора об обороне, который его брат привез из Москвы в середине июля. «Кастро заверил, что все кубинское руководство единодушно принимает все изложенное в нашем проекте, но по внутренним причинам и международным причинам желал бы сделать эту декларацию неуязвимой для реакционной пропаганды». Тем не менее Кастро горел желанием раскрыть миру факт существования договора об обороне с Москвой и хотел, чтобы Хрущев подписал новый проект до конца месяца. Он предложил направить Че Гевару и Эмилио Арагонеса в Москву в конце месяца для объяснений не только того, чем новый проект договора лучше прежнего, но и потому, что их визит явился бы хорошей «психологической подготовкой для опубликования декларации о взаимной обороне (между Кубой и СССР)». Хрущев приветствовал Че и Арагонеса, но охладил стремление Кастро обнародовать договор об обороне. Активность Кастро резко контрастировала с тем, как понимал ситуацию Хрущев. Учитывая желание Кеннеди заморозить главные проблемы американо-советских отношений до выборов в конгресс и вероятность того, что Вашингтон обнаружит ракеты, когда они прибудут на Кубу, Хрущев не хотел давать ему дополнительного повода жаловаться в связи с развитием ситуации на Кубе.

Как ни странно, через неделю после объявления Москве о желательности пересмотра текста советско-кубинского договора о взаимной обороне Фидель Кастро и его брат Рауль сами дали Хрущеву дополнительный аргумент в пользу соблюдения секретности. Служба безопасности Кубы перехватила большое количество радиосообщений от агентов, находившихся вблизи кубинских портов. В этих сообщениях содержалась детальная информация о передвижении советских вооружений и военнослужащих по острову. Хотя братья Кастро и обещали принять все необходимые превентивные меры, эта информация вызвала озабоченность в Москве.15 августа шпион, действовавший в районе населенного пункта Торриенте, сообщал американцам следующее:

«Русские военнослужащие находятся также в Банья-Онда, Сан-Антонио, Сан-Хулиане, Исабель-Рубио. В Торриенте они построили три барака и заняли все здания, в которых жили малолетние преступники размещавшегося здесь исправительного лагеря. Русские приказали выселить с территории в радиусе двух километров от Торриенте всех жителей, которые вынуждены были побросать свои дома, посевы и собственность. В этот район завезено более ста ящиков, как уверяют, для строительства ракетной базы».

В Гаване и в Москве знали, что эти сведения о месторасположении ракетной базы неверны. Самое ближайшее место установки ракет находилось на расстоянии более трех сотен миль от Торриенте, а первые ракеты еще не были отправлены из России. Но для Кремля это не имело значения. Важна была реакция Вашингтона, когда там получат эту информацию. Если по каналам, находившимся под наблюдением кубинцев, передавались подобные данные, то что же могли сообщать Кеннеди другие, лучше осведомленные разведывательные источники?

Парадоксально, но сознание того, что вскоре американцы смогут засечь операцию с ракетами, не вызвало в Кремле серьезной тревоги. Одновременно, в середине лета 1962 года, удалось зафиксировать повышенную активность на американских базах ракет промежуточного радиуса действия в Турции. Сопоставление этой активности с аналогичными советскими действиями на Кубе дали некоторые основания полагать, что Джон Кеннеди может расценить советские Р-12 и Р-14 как законную форму обороны. 17 июля Председатель КГБ Владимир Семичастный сообщил Андрею Громыко, министру иностранных дел, что в Турции размещены 17 ракет промежуточного радиуса действия «Юпитер».

Примерно в то же время советская разведка предупредила руководство советской республики Грузии и командование Советской армии, что американские ракеты, расположенные вдоль побережья Турции, находятся почти в состоянии боевой готовности. Сочтя, что не следует использовать это сообщение против Соединенных Штатов в ООН, Советский Союз придержал его, чтобы выложить на стол позднее, если возникнет вопрос о ракетах на Кубе.

В глазах русских «Юпитеры» у советской границы оправдывали ракеты на Кубе. Перед судом международного общественного мнения не было различия между американскими ракетами, установленными в Турции, нацеленными на Москву, и советскими ракетами, нацеленными на Вашингтон с территории Кубы. В Кремле полагали вполне вероятным, что и Кеннеди может думать так же. «Мы ожидали, что он проглотит ракеты, — вспоминает Семичастный, — как мы примирились с ракетами в Турции».

Когда представители Кастро Эмилио Арагонес и Че Гевара прибыли в Москву в конце августа, они нашли здесь смесь пессимизма и бравады, связанные с проблемой ракет. Среди советского руководства все более укреплялось мнение, что даже если Соединенные Штаты узнают о ракетах до их приведения в боевую готовность, операция «Анадырь» будет успешно завершена, поскольку Джону Кеннеди придется примириться с тем, что он обнаружит на Кубе. Дополнительная информация из конфиденциальных источников в Соединенных Штатах усилила представление об американском президенте, как о человеке, более озабоченном Берлином и выборами в конгресс, который не собирался возобновлять дискуссию в своем собственном правительстве по применению военной силы на Кубе.

К тому же у Кеннеди просто нет времени на ответные действия, он ничего не сумеет предпринять.

Министр обороны Малиновский, встречая кубинскую делегацию, заявил Арагонесу и Геваре: «Вам не следует беспокоиться. Со стороны Соединенных Штатов не последует серьезной реакции. А если возникнут трудности, мы пошлем Балтийский флот». На деле так или иначе советские ВМС собирались направить в Карибский бассейн внушительное количество кораблей и подводных лодок. Малиновский гордился тем, как успешно шла морская операция.

Несмотря на уверенность некоторых руководителей в Москве, Хрущев противился устремлению снять завесу секретности с операции «Анадырь». На встрече с кубинскими представителями 30 августа он возражал против опубликования пересмотренного текста оборонительного пакта. В Кремле согласились лишь на публикацию совместного коммюнике, в котором подтверждалась поддержка Советским Союзом независимости Кубы. Хрущев был не согласен с Кастро относительно того, что может предотвратить американское вторжение. В то время как кубинский руководитель полагал, что достаточно всего лишь договора об обороне с Москвой Хрущев считал, что Вашингтон понимает лишь язык ядерного оружия. Но поскольку Хрущев считал, что операция «Анадырь» может быть раскрыта, по-видимому, он стремился сохранить текст договора в секрете настолько, насколько это будет возможно, чтобы не давать Кеннеди дополнительного толчка к действиям, пока советские ракеты не приведены в боевую готовность.

Для Хрущева это был напряженный период ожидания. Согласится ли президент Соединенных Штатов терпеть ракеты? В конце концов, именно на это пришлось пойти Хрущеву в связи с американскими ракетами в Турции. Настало время, как часто говорил Хрущев, чтобы США почувствовали на себе психологическую цену взаимного сдерживания. Будучи реалистом, Хрущев в то же время понимал, что ответ на вопрос: «Что будет делать Кеннеди?» — осложнялся особенностями американской политической системы. Кеннеди возможно бы и понял необходимость примириться с советскими ракетами на Кубе, но он почти неизбежно столкнулся бы с решительным противодействием «реакционных сил» в Пентагоне и со стороны республиканской партии. Хрущев находил американскую демократию обескураживающей, не понимая, как может функционировать система, где дебаты по вопросам национальной безопасности ведутся этими «дураками», как он их называл, на открытых заседаниях американского конгресса. «От них нужно избавиться», — советовал он одному из американских гостей. Эти конгрессмены и американские военные, как он опасался, вряд ли согласятся, что советское присутствие в Западном полушарии является адекватным ответом на американские базы у границ СССР. Не испытывая уверенности, что операцию «Анадырь» удастся сохранить в тайне, Хрущев надеялся, что у Кеннеди хватит сил держать под контролем конгресс и военных.

Еще до конца лета советский лидер предпринял последнее усилие, чтобы как-то повлиять на возможную реакцию Кеннеди на размещение советских ракет. Он проинструктировал Анатолия Добрынина, чтобы тот сообщил Белому дому: «До выборов в конгресс США не будет предпринято ничего, что могло бы осложнить международную ситуацию или усилить напряженность в отношениях между нашими двумя странами». Хрущев также вызвал Георгия Большакова, который приехал в отпуск, и спросил его, «решатся ли Соединенные Штаты пойти на вооруженную конфронтацию с Кубой?» Большаков ответил, что «Кеннеди находится под большим давлением со стороны реакционных сил, и прежде всего военщины и ультраправых, которые жаждут реванша за провал авантюры ЦРУ в бухте Кочинос». Он выразил уверенность, что Кеннеди будет стремиться к мирному компромиссу. В то же время Хрущев не был уверен в этом и поручил Большакову посетить Роберта Кеннеди и объяснить, что Советский Союз устанавливает на Кубе лишь оборонительное оружие.

Это лето было трудным для Хрущева. Но он решил не менять своих планов на отпуск и в конце августа отправился на Черное море, на правительственную дачу в Пицунде, в Грузии. Даже если Кеннеди не примирится с тем, что он увидит на фотографиях, сделанных самолетами-разведчиками У-2, Хрущев надеялся, что он получит некое предупреждение, прежде чем американцы предпримут какие-нибудь решительные действия против Кубы.

 

Глава 7. «Теперь мы можем поддать вам»

Крестовый поход Джона Маккоуна

Для Вашингтона было неожиданным появление в августе 1962 года десятков советских транспортных судов с военным снаряжением, державших путь на Кубу. Ни Москва, ни Гавана в последнее время не высказывались насчет активности американцев, Хрущев тоже не подавал сигналов через Большакова или посла Добрынина об усилении его недовольства политикой Кеннеди в отношение Кастро. Тем не менее из потока сообщений, поступивших в августе в Вашингтон, следовало, что Москва послала внушительную армаду торговых судов в Новый Свет.

С помощью ВМС и разведслужб других членов НАТО и невзирая на обещание президента Кеннеди, данное Кремлю, прекратить шпионить за советскими морскими перевозками, американские ВМС вели плотное наблюдение за этими судами с того момента, как они покидали советские территориальные воды. Типичным примером этого было слежение за советским пассажирским судном «Хабаровск». 16 августа его сфотографировал самолет НАТО, совершавший облет побережья Дании. Аркадий Ф. Шорохов, замполит судна, вспоминает, что когда заметили самолет, люди попытались создать видимость спонтанной пирушки на палубе. Были расставлены столы, приглашены медсестры, и начались танцы. Когда позднее судно проходило мимо Азорских островов, то же самое повторили, на этот раз для любопытного американского разведывательного самолета.

Фотографии флотилии с танцующими русскими, направляющимися в Карибский бассейн, не успокоили администрацию Кеннеди. Август был тот месяц, который Эдвард Лэнсдейл, Роберт Кеннеди и Особая группа (расширенная) отвели для пересмотра операции «Мангуста» Информация о необычно крупных советских морских перевозках на Кубу усилила беспокойство тех лиц в государственных службах, которые со дня приведения к присяге Джона Ф. Кеннеди работали в целях устранения Кастро.

Свою озабоченность ЦРУ выразило в виде завуалированной критики того, как Белый дом ведет дела в отношении Кубы. Джон Маккоун и его помощники не пытались скрыть своей уверенности в том, что в августе 1962 года американское правительство было так же далеко от свержения Кастро, как в 1961 году. С самого начала разработки операции «Мангуста» ЦРУ предупреждало Белый дом, что нереально ожидать успешного восстания внутренних сил на Кубе в 1962 году. Трижды аналитики ЦРУ приходили к заключению, что основная характерная черта кубинцев — апатия Кастро пользовался горячей поддержкой, возможно, 20 % населения. Большая часть остальных кубинцев или слишком напугана, или принимала свою судьбу как данное и не пыталась противостоять режиму. Самое благоприятное, по мнению аналитиков и тайных агентов, — это вспышка гражданского недовольства в 1963 году. Но даже подобное предположение сопровождалось заключением, что любое восстание обречено на разгром в течение нескольких дней.

Располагая новыми доказательствами того, что советские силы увеличивают свое присутствие на острове, Маккоун настойчиво добивался, чтобы на высшем уровне были одобрены более решительные действия против Кастро. Весной он прямо заявил Роберту Кеннеди и другим членам правительственной группы по Кубе, что если президент хочет устранить Кастро, он должен использовать вооруженные силы США. Президенту такой совет не понравился, он сделал ставку на усиление пропаганды, саботажа и подталкивание людей к бегству, чтобы таким образом посеять враждебность между коммунистами в окружении Кастро и другими левыми. Маккоун никогда не думал, что этого будет достаточно; теперь же, когда русские оказались единственными, кто оказывал Кубе решительную военную поддержку, он еще раз попытался убедить Белый дом, что для устранения Фиделя Кастро надо пойти на риск.

Более всего Маккоун был озабочен тем, что если Белый дом ничего не предпримет, русские превратят Кубу в базу ядерных баллистических ракет. В качестве главного советника президента по вопросам разведки Маккоун знал лучше, чем кто-нибудь иной, что в августе 1962 года не было убедительных доказательств наличия на Кубе ракет. Он неделями охотился за подобной информацией. И все же логика подсказывала ему, что советские ракеты появятся на Кубе. Советский Союз отставал в гонке вооружений, и Маккоун знал, что ему стоило большого труда произвести необходимое количество межконтинентальных баллистических ракет, чтобы догнать США. Если в Москве опасались своего отставания от США по ядерной мощи, то Куба представлялась подходящим местом для размещения ракет средней дальности действия, которые временно могли бы выровнять разрыв в этой области.

Маккоун чувствовал себя вполне уверенно в роли ядерной Кассандры Джона Кеннеди. С тех пор как Россия положила конец американской монополии на ядерное оружие в 1949 году, он был одним из тех высокопоставленных представителей администрации, который выступал активным сторонником стратегического превосходства США. В 1950 году в качестве заместителя министра ВВС он распространил меморандум с призывом начать второй «проект Манхеттен» по созданию «сверхбомбы» — водородной. К началу войны в Корее Маккоун принадлежал к группе чиновников среднего звена, которые опасались, что пристрастие Трумэна к сбалансированному бюджету является угрозой национальной безопасности США. Всю жизнь он был активным сторонником республиканской партии, выиграв от смены правительства в 1953 году. Эйзенхауэр назначил его на пост председателя Комиссии по ядерной энергетике, и Маккоун стал в американском правительстве чем-то вроде ядерного «царя». Когда Советский Союз запустил в небо «Спутник» в 1957 году, Маккоун предупредил Эйзенхауэра, что стратегическое отставание США становится вполне реальным, и передал ему копию своего меморандума от 1950 года, адресованного в свое время Трумэну. Эйзенхауэру понравилось то, что он прочитал, и он попросил председателя Комиссии по ядерной энергетике обновить свои рекомендации по второму «проекту Манхеттен». В ответ Маккоун призвал сосредоточить руководство американской военной ядерной программой в Министерстве обороны. Сторонник того, чтобы ядерного оружия было больше и оно было более совершенным, он с подозрением относился к контролю над вооружениями. Прежде чем уйти с поста председателя Комиссии по ядерной энергетике, он собрал все возражения, какие только мог, и представил их Эйзенхауэру, чтобы отговорить его от заключения с Москвой соглашения о запрещении испытаний ядерного оружия.

10 августа 1962 года на заседании Особой группы (расширенной) Маккоун заговорил о том, что, возможно, русские в настоящий момент развертывают свои ядерные ракеты на Кубе. Генерал Максвелл Тейлор, председатель Объединенного комитета начальников штабов, вспоминал позднее, что Маккоун высказал то, что думали о намерениях Советского Союза и некоторые другие советники Кеннеди. Не педалируя пока свою позицию, Маккоун лишь в общих чертах предостерег своих коллег «Продолжение советских поставок и технической помощи, — утверждал он, — поставят США в будущем перед более внушительными проблемами, чем те, которые мы имеем ныне или с которыми сталкивались прежде». Маккоун только хотел подчеркнуть, что этой «более внушительной проблемой», возможно, будут советские ракеты с ядерными боеголовками, находящиеся на расстоянии 150 км от Майями.

Генерал Лэнсдейл призвал участников этого заседания группы советников президента Кеннеди по тайным операциям обсудить второй этап операции «Мангуста». В свете разведданных о советских поставках Лэнсдейл также считал необходимым активизировать тайные операции против Гаваны. Однако, зная о предпочтениях хозяина Белого дома, он набросал план, который не предусматривал использования американской морской пехоты для устранения Кастро. Перед заседанием он распространил предложения, озаглавленные «Ускоренный вариант Б» с целью «оказания всестороннего дипломатического, экономического, психологического и других видов давления для свержения коммунистического режима Кастро без прямого вовлечения американской армии».

Маккоун, возможно, и не был вполне уверен в том, что русские действительно устанавливают ракеты на Кубе, но он был убежден, что Соединенные Штаты должны использовать военную силу против Кубы до того, как остров окажется неуязвимым. Исходя из опыта прошлого, когда Запад беспомощно наблюдал за подавлением восстания в Венгрии в 1956 году, Маккоун предостерегал, что «ускоренный план» может привести к восстанию на Кубе, которое обернется «кровавой баней венгерского типа», если США не вмешаются.

Другой точки зрения, отличной от мнения Маккоуна, придерживались министр обороны Роберт Макнамара и госсекретарь Дин Раек, которые выразили сомнения насчет дальновидности каких-либо решительных действий в данный момент. Макнамару беспокоило, что расширение разведывательной деятельности на Кубе неизбежно приведет к одному-двум арестам, которые «нанесут ущерб Соединенным Штатам в глазах мирового общественного мнения». Раек все еще надеялся, что с Кастро можно будет разделаться, если удастся отколоть его от коммунистов старого закала. Госсекретарь, которому могло быть известно о последней беседе братьев Кеннеди с Георгием Большаковым, учитывал также развитие событий вокруг Берлина и опасался, что Советский Союз воспользуется любыми провокационными действиями американцев в Карибском бассейне как предлогом для подписания мирного договора с Восточной Германией и перекроет Западу доступ к бывшей немецкой столице.

Несмотря на сомнения Раска и Макнамары и расходящееся с ними мнение Маккоуна, Особая группа приняла решение, что ЦРУ должно разработать план с упором в основном на экономический саботаж и политические действия. Одна из тайных операций, которая была рассмотрена и отвергнута, предусматривала убийство Фиделя Кастро. Глава спецгруппы ЦРУ по Кубе «W» (спецгруппа Куба) Уильям Кинг Харви позднее, в 1975 году, в показаниях перед сенатским комитетом Чёрча засвидетельствовал, что Макнамара рекомендовал Особой группе «рассмотреть возможность устранения или убийства Фиделя». Маккоун и Харви опасались, что кто-нибудь поднимет этот запретный вопрос перед Особой группой. Маккоун был против убийства по соображениям нравственного характера. «Если я окажусь замешанным в чем-нибудь подобном, то меня в конце концов могут отлучить от церкви».

В течение двух последующих недель Маккоун собрал дополнительную информацию о советских военных поставках на Кубу. Он сообщил окружению Кеннеди, что с июля ЦРУ засекло 38 различных судов с советской военной техникой, направлявшихся на Кубу, большинство из которых уже разгружено на острове. ЦРУ получило 60 рапортов, большей частью из Опа-Лока, центра дешифровки ЦРУ, расположенного к югу от Майями.

В Опа-Лока проводился опрос кубинских беженцев о том, что они видели, затем вся информация систематизировалась. Картина, которая складывалась в результате этого, рисовала прибытие на остров 4000–6000 человек из стран Восточного блока. Большинство из них представлял технический персонал, который был предположительно военным, хотя Маккоун подчеркивал, что американцы не имели «доказательств наличия на острове организованных советских военных подразделений». Разгрузка судов шла в условиях максимальной секретности. В некоторых случаях грузовики опускались в трюм судна, загружались там и выезжали с грузом, плотно закрытым брезентом. Шпионы ЦРУ сообщали о длине груза, но это было все, что они могли обнаружить.

По мере поступления информации Маккоун опять попытался убедить президента серьезно рассмотреть применение военной силы против Кастро. В меморандуме «Только для глаз президента», представленном Кеннеди, Маккоун писал 21 августа, что «есть свидетельства более агрессивных действий, чем предполагалось ранее». Он отказывался признать стратегию Особой группы: «Модифицированный план (б) существенно увеличит объем наших разведданных и будет препятствовать экономическому развитию режима Кастро, но окажется недостаточным, чтобы помешать укреплению режима в свете доказательств массированной технической помощи Советского Союза». Вместо этого он рекомендовал подготовку к восстанию, а затем «немедленное введение значительной военной силы для оккупации страны, разоружения режима, освобождения народа».

Крестовый поход с целью изменить политику Кеннеди в отношении Кубы совпал с довольно щекотливым обстоятельством в жизни 67-летнего директора ЦРУ. Маккоун потерял свою первую жену, которая умерла от рака через месяц после его вступления в должность. Маккоун был серьезно влюблен в Тейлин Макги-Пиготт, состоятельную вдову из Сиэтла. Маккоун и Пиготт собирались пожениться в конце августа и провести свой медовый месяц на Французской Ривьере. Если он хотел успеть переубедить администрацию в отношении событий на Кубе и одновременно не разочаровать новую жену, то ему нужно было действовать быстро и энергично.

Когда 21 августа высшие советники Кеннеди по внешней политике собрались в кабинете госсекретаря, чтобы вновь рассмотреть положение на Кубе, нажим Маккоуна был встречен без особого энтузиазма. Он выдвинул вопросы, ответ на которые был затруднительным. Что могут сделать Соединенные Штаты, если СССР станут использовать территорию своего латиноамериканского сателлита в качестве ракетной базы? Большинство тех, кто сидел за столом этого совещания, чувствовали, что Соединенные Штаты слишком уязвимы, чтобы решиться на какое-то действие. Макджордж Банди, выступавший от Белого дома, и госсекретарь Дин Раек предупреждали, что русские предпримут ответные действия против союзника Соединенных Штатов, если Вашингтон предпримет решительные меры против Кубы. Морская блокада Кубы могла бы привести к берлинскому кризису, подобному тому, который разразился в 1948–1949 годах, когда Сталин перекрыл наземные пути сообщения в Западный Берлин. Что еще хуже, военные действия Соединенных Штатов против ракетных баз на Кубе могли привести к зеркальному ответу против баз НАТО в Турции и Италии.

Роберт Кеннеди был единственным, кто поддержал призыв Маккоуна снять ограничения на политику администрации. Подобно Маккоуну он хотел, чтобы президент санкционировал использование силы против Кубы, хотя и считал, что сила должна быть применена как ответ на нападение кубинцев. Размышляя о том, как вынудить Кастро сделать первый шаг против США, Кеннеди побуждал Особую группу обсудить «возможность того, чтобы спровоцировать акцию против Гуантанамо, которая позволила бы нам нанести ответный удар или вовлечь каким-нибудь образом третью страну». В соответствии с этим он выступал за снятие запрета на действия операции «Мангуста», направляемые с базы Гуантанамо. Но несмотря на энергичное вмешательство генерального прокурора, усилия Маккоуна не привели к изменению политики.

На следующий день, 22 августа, Маккоун встретился с президентом в присутствии председателя Объединенного комитета начальников штабов, чтобы попытаться Добиться решения, альтернативного тому, что было принято в кабинете Дина Раска. Кеннеди не нужно было слушать объяснения Маккоуна; он уже знал от Банди и собственного брата о позициях, заявленных на вчерашнем совещании. Он знал, что некоторые его советники высказались за активизацию программы тайных операций против Кастро и что другие, в особенности его брат и Маккоун, хотели бы пойти еще дальше. Кеннеди не был готов принять такое решение, он сказал Маккоуну, что хотел бы еще раз собрать Особую группу и услышать все аргументы лично.

За тысячи миль от Вашингтона русские предприняли в Берлине шаг, который осложнил попытки Маккоуна заставить американское правительство сосредоточиться на Кубе. 22 августа они ликвидировали пост советского коменданта Берлина. Американская миссия в Берлине увидела в этом «крупный шаг в том направлении, в котором они двигались уже некоторое время». Большинство советников Кеннеди разделяло озабоченность тем, что Хрущев выбрал именно этот момент поступить так, как он угрожал уже четыре года, а именно — подписать мирный договор с Восточной Германией, отказаться от всех советских прав на Восточный Берлин и призвать НАТО сделать то же самое в Западном Берлине. В редакционной статье журнала «Экономист» в конце августа подчеркивалось, что для США нет более важной шахматной фигуры, чем Берлин. 23 августа Банди написал Теду Соренсену, специальному советнику Кеннеди, что Берлин снова стал главной проблемой. «Берлинский кризис многое вновь оживил в последние недели, и, по-видимому, положение здесь ухудшается». В тот же самый день созвали совещание специальной группы по Берлину, дабы представить президенту различные варианты возможного развития ситуации и держать его в курсе последних событий.

23 августа было также последней возможностью для Маккоуна изменить мнение президента по Кубе, ибо затем он уезжал в свадебное путешествие. Кеннеди собрал своих ближайших советников по международным делам для обсуждения того, что вызывало такую тревогу у Маккоуна. Менее уверенный, чем прежде, в правоте Маккоуна, президент хотел знать, в состоянии ли американская разведка обнаружить советские баллистические ракеты, если бы они оказались на Кубе. Его интересовало, могут ли фотоаналитики ЦРУ отличить ракеты класса «земля-воздух», Подобные советским СА-2, от ракет «земля-земля» с ядерными боеголовками. Маккоун, который хотел, чтобы президент сосредоточил свое внимание на Кубе, дал наиболее пессимистический ответ. Он сказал, что Соединенные Штаты, возможно, не смогут различить ракеты СА-2 и баллистические ракеты радиусом 350 км. Подкрепляя эту мрачную картину, Макнамара добавил, что «портативные наземные ракеты не могут быть обнаружены ни при каких обстоятельствах».

В ходе этой дискуссии Кеннеди перешел рубикон, хотя он все еще сомневался, что Москва разместит ядерное оружие на Кубе. Он говорил так, как будто решился на применение силы против этих ракет в случае, если бы Хрущев попробовал их установить. После объяснений Маккоуна и Макнамары о границах информированности США по поводу происходящего на Кубе, Кеннеди попросил изложить оценку членов группы относительно мер, которые следовало бы предпринять против советских пунктов базирования ядерного оружия на острове. Будет ли достаточно нанести по ним удар с воздуха? Необходимо ли будет вторжение или, напротив, их можно будет уничтожить путем тайных скрытых действий? 23 августа Кеннеди дал ясно понять, что он ни в коем случае не примириться с советскими ядерными ракетами на Кубе.

Хотя Маккоун был удовлетворен тем, что Кеннеди серьезно отнесся к возможности появления советской ракетной базы на Кубе, он был обескуражен недостаточной решимостью президента. Вместо того, чтобы ухватиться за эту последнюю возможность и вырвать Кубу из рук Кастро, прежде чем Советы разместят там свои ракеты, Кеннеди пытался найти способ помешать русским установить свои ракеты на Кубе. Он предложил припугнуть Хрущева с помощью президентского послания. В 1950 году Дин Ачесон, госсекретарь в администрации Трумэна, спровоцировал Сталина на вторжение Северной Кореи на Юг, заявив, что оборона Кореи не является жизненно важной для интересов Соединенных Штатов. Десять лет спустя Кеннеди надеялся, что его недвусмысленное заявление о том, что Карибский бассейн является жизненно важным для интересов США удержит преемника Сталина от безнаказанных действий на Кубе.

После заседания Маккоун отвел Роберта Кеннеди в сторону и вновь повторил ему лейтмотив своих действий Он считал младшего Кеннеди горячей головой, но ценил его за поддержку своей идеи необходимости пойти на риск на Кубе. Маккоун надеялся, что в его отсутствие Роберт Кеннеди продолжит оказывать давление на Белый дом в пользу решительных действий против Кастро. В ходе только что завершившегося совещания Маккоун пытался убедить президента, что Соединенные Штаты могут действовать против Кастро, не опасаясь понести непоправимые потери в других частях мира Маккоун даже предложил, чтобы США вывезли свои ракеты «Юпитер» из Турции, чтобы они не были соблазнительной целью для мести русских. «Забудьте на время Берлин и Турцию, — говорил он, — Хрущев бросит свой вызов в Карибском бассейне» «По моему мнению, — убеждал генерального прокурора озабоченный рыцарь холодной войны, — Куба — ключ ко всей Латинской Америке, если Куба выиграет, то следует ожидать, что падет вся Латинская Америка».

На следующий день Маккоун отправился в Париж; пересмотр политики, которого он так настойчиво добивался, так и не состоялся. Кроме генерального прокурора, остальные ближайшие советники Джона Кеннеди придерживались мнения, что СССР не решится разместить ракеты на Кубе. На этот раз президент согласился с ними.

Заявление Кеннеди

Как и опасался Хрущев, разведывательные данные, собранные самолетом У-2, сыграли решающую роль в формировании ответа Кеннеди на деятельность Советского Союза на Кубе. 29 августа самолет У-2, вылетевший с базы в Техасе, обнаружил восемь почти завершенных оборудованием мест расположения пусковых установок для ракет СА-2, которые через неделю или через две могли быть приведены в рабочее состояние. Со времени последнего разведывательного полета У-2, совершенного 5 августа, прогресс в обороне Кубы был очевидным. Во время предшествующих полетов не было обнаружено ни одного из этих самых современных советских средств ПВО, однако теперь вся западная треть острова была полностью прикрыта от нападения с воздуха, а отдельные данные позволяли предположить, что русские обустраивают еще 16 пусковых установок СА-2 в других районах Кубы. Скоро любому У-2, совершающему облет кубинской территории, могла грозить опасность быть сбитым

«Положите эту информацию в ящик и заприте его на замок», — сказал президент Кеннеди помощнику Маккоуна в ЦРУ, когда он через два дня ознакомился с расшифровкой данных, полученных в результате полета У-2. 29 августа Кеннеди хотел, чтобы полученные сведения находились под строгим контролем. «Сколько людей знают об этом?» — спросил он заместителя директора ЦРУ Маршалла Картера. Опасаясь утечки, президент не хотел делиться информацией даже с аналитиками разведки. Маккоун, находившийся в свадебном путешествии, и Макнамара еще ранее предупреждали, что на фотографиях, сделанных с У-2, трудно будет отличить баллистические ракеты от ракет ПВО Кеннеди был доволен, что, по оценкам ЦРУ, во время полета 29 августа обнаружили только ракеты СА-2. Однако не существовало никакой гарантии изменения такой интерпретации обнаружения на фотографиях чего-нибудь нового Президент хотел бы застраховаться от публикаций, подобных той, что появилась в газете «Нью-Йорк таймс». Там говорилось, что v американской разведки есть убедительные подтверждения нахождения советских ракет на Кубе.

К концу августа все больше росла озабоченность Кеннеди относительно политических последствий положения, сложившегося на Кубе и вокруг нее. Республиканцы в конгрессе собрали информацию о масштабе советских грузов с вооружением на Кубу и использовали ее для критики политики американского правительства в отношении Кастро. 31 августа Кеннет Китинг, либерально настроенный сенатор-республиканец из Нью-Йорка, обвинил администрацию США в преднамеренном пренебрежении к событиям на Кубе. Цитируя, по его словам, надежные источники, он предупреждал, что Москва послала двенадцать сотен военнослужащих на остров и что имеются «угрожающие сообщения» о «ракетных базах», строящихся там. Китинг являлся не первым республиканцем, кто требовал объяснения слухов о советских ракетах на Кубе. Его нападки на администрацию Кеннеди за политику в отношении Кубы и СССР приобрели регулярный характер. Они использовались республиканцами в качестве козыря в предвыборной борьбе против демократов, сильно возбудив общественное мнение.

Администрация Кеннеди была уязвима для этой критики из-за отсутствия достоверных данных, чтобы верно оценить характер развития советско-кубинских отношений. Хотя брат президента еще в мае 1961 года предупреждал, что Москва рано или поздно разместит ракеты на острове, сам президент не допускал такой возможности. Мнение Джона Кеннеди отражало взгляды экспертов по международным отношениям, окружавших его. Разведывательная служба и самые авторитетные представители академического сообщества США не раз уверяли Белый дом, что Москва никогда не решится послать на Кубу ракеты и не разместит на острове значительных военных сил. Кеннеди полагался на заключение этих людей.

За неделю до полета У-2, 29 августа, президент размышлял насчет заявления о том, что США примут и чего не допустят на Кубе Еще раз он спросил Макджорджа Банди и Уолта Ростоу подумать. Неудачный обстрел с кубинского траулера американского разведывательного самолета 30 августа добавил озабоченности в Белом доме Обращаясь за советом к дипломатам, Кеннеди одновременно дал приказ заместителю Макнамары Розуэллу Гилпатрику пересмотреть правила, определяющие порядок облета американскими самолетами советских судов и территории Кубы. В отличие от Роберта, который мечтал о самоубийственном нападении на американский самолет или на базу Гуантанамо, президент не считал, что подобные инциденты окажутся полезными для сохранения контроля над быстро развивавшимися событиями в Карибском бассейне.

Не расставаясь с мыслью, что ему удастся предотвратить развертывание советской ракетной базы на Кубе, Кеннеди бросился в атаку, чтобы доказать своим критикам в правительстве и в других кругах верность его политики «наблюдать и быть твердым». Он решил срочно выступить с публичным заявлением о том, насколько далеко зашла помощь Советского Союза Кубе, и о том, какие формы этой помощи Соединенные Штаты считают неприемлемыми. Это заявление должно было решительно развеять обвинения, что он не контролирует ситуацию, и одновременно явиться предупреждением Хрущеву, чтобы он верно оценил решимость США.

После ленча 4 сентября Кеннеди пригласил восьмерых ведущих депутатов конгресса от демократической партии и семерых членов руководства республиканской партии на специальную встречу по Кубе. Поддерживаемый с флангов госсекретарем Раском и министром обороны Макнамарой, он детально изложил, что удалось и чего не удалось обнаружить ЦРУ и Пентагону на острове Факты свидетельствуют, подчеркнул Кеннеди, что Хрущев строит на Кубе оборонительные объекты и ничего более. Как бы неприятно это ни было для США, такие действия не нарушают доктрину Монро. Если они и означают что-либо, то только слабость эксперимента Кастро по строительству государственного социализма.

После того как ему, по-видимому, удалось удовлетворить интерес конгрессменов, Кеннеди поручил своему пресс-секретарю Пьеру Сэллинджеру зачитать заявление президента на пресс-конференции, организованной в тот же вечер. «В последние четыре дня из разных источников в правительство США поступала информация, которая без сомнения свидетельствует, что русские предоставили кубинскому правительству целый ряд противовоздушных оборонительных ракет с радиусом действия 25 миль, подобных первым моделям наших ракет „Найк“ Белый дом заверял американский народ, что администрация держит этот вопрос под контролем и будет „продолжать знакомить общественность с новой информацией немедленно по мере ее поступления и после тщательной проверки“».

Сообщая о том, что Соединенным Штатам известно о поставках советских торпедных катеров и радаров, а также о прибытии на Кубу 3500 советских специалистов, Кеннеди в своем заявлении точно указал, какие виды советской помощи будут неприемлемы для США Были перечислены 5 изменений в статус-кво на Кубе, которые будут расценены американским правительством как угроза жизненно важным интересам США «Самые серьезные проблемы возникнут, — предупреждал Кеннеди, — если будут обнаружены доказательства присутствия на Кубе советских боевых формирований, советских военных баз на острове, нарушения американо-кубинского договора 1934 года, гарантирующего американский контроль над Гуантанамо; наличие наступательных ракет класса „земля-земля“, а также другого существенного наступательного потенциала». Кеннеди не предполагал, что очень скоро три из этих условия будут нарушены.

Решение, принятое в Пицунде

Заявление Кеннеди было как раз тем, чего более всего опасался Хрущев. Хрущев его, возможно, получил в середине дня 5 сентября, когда он еще находился на отдыхе на Черном море. Жесткий тон заявления, казалось, разрешал вопрос о том, какая из двух тенденций в американской внешней политике возобладала. В Кремле больше не могли рассчитывать на то, что молодой руководитель США «проглотит» ракетную базу на Кубе, как сделал это Хрущев с «Юпитерами» в Турции. Предположение, которого придерживался Хрущев в июле и в августе и которое придавало ему уверенность, оказалось неверным

Хрущева охватила тревога, что американские военные готовятся предпринять действия против Кубы в ближайшие дни или недели, а на 5 сентября Советский Союз еще не располагал возможностями отразить нападение США. Согласно графику развертывания, одобренному в июле, ракеты среднего радиуса действия приведут в боевую готовность не ранее середины октября, а ракеты промежуточного радиуса — еще позже, по меньшей мере в конце ноября. Поскольку Хрущев не допускал мысли о том, чтобы оставить Кубу на произвол судьбы, он сделал выбор в пользу решительных временных мер. Ему было нужно оружие небольшого размера, которое можно доставить на Кубу за несколько дней, но достаточно мощное, чтобы остановить высадку десанта с американских амфибий В 1962 году Двум этим требованиям отвечало только тактическое верное оружие. Понимая это, Хрущев спросил Малиновского, нельзя ли немедленно доставить на Кубу по воздуху тактическое ядерное оружие.

Запрос привел Министерство обороны в замешательство Нужно было определить, есть ли у Советского Союза самолеты, способные перевозить тактическое ядерное оружие. Первый советский контингент, направлений на Кубу, летел через Конакри, столицу Гвинеи. По этому же маршруту следовало переправить ядерные боеголовки, если это позволят технические характеристики самолетов. Затем вставал вопрос, сколько потребуется боеголовок, чтобы удержать США от вторжения Даже если где-то и была мысль о том, как ответить США на ядерную атаку, то в документах, подготовленных для Хрущева Генеральным штабом, никаких следов по этому поводу найти не удалось

Хрущеву требовалась также дополнительная информация о Джоне Кеннеди. По стечению обстоятельств один из членов американского правительства путешествовал в это время по Советскому Союзу. Министр внутренних дел Стюарт Юдал заканчивал свою 10-дневную поездку доброй воли по советским гидроэлектростанциям. Юдал и его жена Ли часто обедали в Вашингтоне с послом Анатолием Добрыниным, и на одном из этих дипломатических приемов Юдал проявил интерес к посещению гигантской плотины у города Куйбышева. Так он стал первым членом кабинета министров Кеннеди, который посетил Советский Союз.

До отъезда из России Юдалу оставалось несколько дней, и он не рассчитывал на возможность встречи с советским премьером 5 сентября он вернулся в Москву после путешествия по Волге, полагая, что сможет немного отдохнуть перед отчетом в США, запланированным на понедельник. Но у Хрущева были другие планы Юдалу сказали, что советский лидер хочет встретиться с ним Не успел он сойти с трапа самолета, доставившего его из Волгограда, как пришлось лететь в Сочи, откуда его доставили в резиденцию Хрущева в Пицунде.

Юдал не имел представления, зачем его хочет видеть Хрущев Он был известен как один из четырех членов клуба ЗКДВ (За Кеннеди До Висконсина), входивших в правительство. Но он не принадлежал к той группе которая определяла внешнюю политику Соединенных Штатов Джон Кеннеди четко отделял своих советников по внутренним делам и советников по внешней политике, исключение здесь составляли лишь Роберт Кеннеди и министр финансов Дуглас Диллон.

Неожиданное приглашение к Хрущеву Юдала создало такую внешнеполитическую возможность, которую Вашингтон не хотел упустить. Неизвестно, успел ли Белый дом подготовить его к встрече, хотя Юдал имел беседу с американским послом в Москве. Ежедневно читая газеты, Юдал знал, что в тот момент русские вели в печати две кампании против США. В последние недели на первые страницы вернулся Берлин, поскольку Москва была недовольна ростом числа инцидентов на демаркационной линии. А в самую последнюю неделю Кремль стал протестовать против нарушения воздушного пространства Советского Союза в районе острова Сахалин на Дальнем Востоке заблудившимся самолетом У-2. Юдал полагал, что один из этих вопросов мог быть причиной столь неожиданного приглашения.

Хрущев встретил Юдала перед входом в свою резиденцию, но ничем не развеял недоумения американца. Манеры Хрущева были «грубоваты», но обстановка «приятной» У главного дома, построенного из камня всего несколько лет назад, имелись большие окна и три балкона, выходившие на море, с которых открывался прекрасный вид Хрущев задумал строительство этой резиденции в конце 50-х годов после посещения дачи своего бывшего соперника Георгия Маленкова, расположенной всего в нескольких километрах по прибрежной дороге. Центром активности на даче был бассейн со съемной стеклянной крышей, о котором Юдал писал, что он был «шикарным и сооружен по самым высоким стандартам». Бассейн располагался перед домом вдоль морского побережья.

Хотя Генеральный секретарь не умел плавать, он любил купаться и с удовольствием качался на воде, пользуясь надувной резиновой камерой. Когда Хрущев вел Юдала мимо бассейна, чтобы расположиться за столом и начать беседу, американский гость пустился в рассуждения, которые он подготовил во время длительного перелета на юг. В посольстве Юдалу посоветовали «обозначить, кто он такой и каковы его убеждения», поэтому этот неловкий дипломат решил взять на себя инициативу и заговорить.

Хрущев терпеливо слушал натужные попытки Юдала найти общую почву в сходстве подходов Соединенных Штатов и Советского Союза в использовании рек. Затем он перешел к проблеме развития гидроэнергетики, Хрущев принял участие в ее обсуждении и подвел разговор к причине их встречи. Анализ, проведенный КГБ, и его собственный опыт общения с Кеннеди в Вене убедили Хрущева, что Кеннеди отнюдь не был поджигателем войны. Но последнее его заявление по Кубе было весьма агрессивным, и Хрущев хотел бы знать, контролирует ли президент ситуацию.

«Президент Кеннеди демонстрирует способности к руководству», — сказал Юдал в защиту президента. Это было не то, чего хотел услышать Хрущев. Иначе говоря, Хрущев, который слабо представлял себе, как функционирует американская политическая система, — в его представлении она была путаной, шумной и плохо управляемой, — хотел знать, заставляют ли Кеннеди превращаться в ястреба соображения внутренней политики. Его особенно интересовало, какую роль будет играть демократическая партия в действиях Кеннеди в Берлине и на Кубе. Хрущев знал, что республиканцы захотят создать ему проблемы, но сейчас его занимало, не стремятся ли демократы тоже заработать голоса на холодной войне. «Вы всегда можете быть уверены, что демократическая партия будет более либеральной (или, используя вашу терминологию, более „социалистической“) и будет больше задумываться о трудящихся», — сказал Юдал, не имея представления, что стоит за вопросом советского лидера.

«Как президент, он обладает пониманием, но ему не хватает мужества», — сказал Хрущев, обрушившись с презрительными нападками на американскую политику по Берлину. Советский Союз собирается подписать мирный договор с Восточной Германией, невзирая ни на что. Вопрос в том, хватит ли у Кеннеди «мужества» принять советскую позицию, не доводя дело до войны. «Если мы и президент сможем договориться, тогда откроются большие возможности для сотрудничества в области науки, техники и в космосе. Но если Белый дом добровольно не пойдет на разрешение проблемы, — пригрозил Хрущев, — мы поставим его в такое положение, когда будет необходимо принять решение. Мы поставим его перед выбором воевать или подписывать мирный договор».

«Вам нужен Берлин? — спросил Хрущев, разыгрывая школьного забияку. — Ни черта он вам не нужен!» Он вернулся к своей излюбленной теме. Советский Союз слишком силен, чтобы им пренебрегали. И там, где его интересы больше, чем интересы США, Москва может решать проблему, как считает нужной, исходя из самого факта своего могущества. «Что Берлин значит для США?» — спрашивал Хрущев обескураженного и не подготовленного к этому вопросу Юдала.

Хрущев негодовал из-за того, что обладающие военным превосходством США имели роскошь угрожать войной, когда это диктовалось их дипломатическими соображениями. Перед Юдалом Хрущев раздувал советскую мощь. «Давно миновали те времена, когда вы могли отшлепать нас как мальчишку. Теперь мы можем сами наподдать вам». «Поэтому давайте не будем говорить о силе; мы одинаково сильны», добавил он. Юдал ничего и не говорил о силе.

Хрущев потряс американца, а теперь стал играть с ним: «Из уважения к вашему президенту мы ничего не предпримем до ноября». Потом Хрущев поднял вопрос о Кубе. Это «та область, где могут возникнуть неожиданные последствия». Он выразил негодование двойным стандартом в международных делах, из-за которого подвергаются критике его попытки защитить Кубу в то время, когда подобные же действия США в Японии принимались как должное. Проводя аналогию с Японией, он Даже довольно прозрачно намекнул на возможные действия на Кубе. «Совсем недавно я читал, что вы разместили ядерные боеголовки на японской территории, а это, очевидно, не то, чего хотели бы японцы». Немного погодя Хрущев добавил: «Вы окружили нас военными базами, и Советский Союз не может быть уверен, когда ястребы в Соединенных Штатах используют их для нападения».

Встреча с Юдалом прояснила опасения и значительную часть аргументов, которые заставили советского лидера отдать приказ о поставке ракет на Кубу. Между строк Хрущев дал понять американскому министру, что Советский Союз устал от дисбаланса между угрозой которую испытывают США, и той, с которой Москва живет каждый день. После ленча он и Юдал отправились окунуться в Черном море. Затем был обед, на котором присутствовал недавно приехавший Анастас Микоян, эксперт Кремля по Кубе.

Когда приехал Микоян, Юдал, сам не подозревая того стал свидетелем одного из самых важных моментов в разворачивающейся драме вокруг ракет на Кубе. Возможно, именно Микоян был тем высокопоставленным кремлевским деятелем, кто лично доставил ответ военных на вопрос Хрущева об ускоренной поставке ядерных боеголовок на Кубу. Министерство обороны подготовило лишь оригинал доклада для Хрущева. Документ был написан в единственном экземпляре от руки из опасения, что при переписке секретарем на машинке может произойти утечка. Рукописный оригинал был доставлен самолетом из Москвы в Грузию на одобрение Хрущева. Юдал отметил, что Микоян появился ближе к вечеру, но не сделал записи беседы с ним для президента Кеннеди.

Проводив своего американского гостя, Хрущев был готов вернуться к проблеме экстренной программы по обороне Кубы. В своем докладе Министерство обороны объясняло, что ракеты малого радиуса действия «Луна» с ядерными боеголовками и новейшие, оснащенные ядерным боезарядом крылатые ракеты Р-11, могут быть переправлены самолетом. Хотя такая операция возможна, Министерство не советовало отправлять тактическое оружие на Кубу самолетом. Генералы или не разделяли озабоченности Хрущева, или риск переброски ядерного оружия по воздуху был слишком велик. В свете этих соображений Министерство обороны рекомендовало Хрущеву, чтобы одна эскадрилья легких бомбардировщиков ИЛ-28 с шестью ядерными бомбами, мощностью от 8 до 12 килотонн, была направлена морем в упакованном виде. Рекомендовалось также послать бригаду ракет Р-11m и от двух до трех дивизионов ракет «Луна». Что касается времени поставки этих подкреплений, Министерство предлагало послать ракеты и бомбардировщики в первой половине октября. Боеголовки должны были перевозиться в разобранном виде на борту парохода «Индигирка», намеченного к отправке 15 сентября. Еще ранее на нем планировалось доставить 45 боеголовок для баллистических ракет среднего радиуса действия.

7 сентября, до того, как Хрущев принял решение по этим рекомендациям, Хрущев встретился с еще одним гостем из Америки. Юдал помог организовать визит в СССР почтенного американского поэта Роберта Фроста. Присутствие Фроста на частном обеде, данном Юдалом и его женой в честь их друзей Добрыниных, возбудило дискуссию о будущих культурных обменах между поэтами двух стран. С благословения американского и советского правительств было решено, что открыть эту новую программу должен 88-летний Фрост. В отличие от Юдала, Фрост отправился в Россию, рассчитывая сказать Хрущеву «некоторые вещи прямо в лицо». Фрост поделился с Юдалом, что у него есть особая причина встретиться с Хрущевым: он обдумывал, что может стать основой для мирного соперничества, — Фрост не любил термина «сосуществование», — и хотел узнать, какова будет реакция советского лидера.

Фрост имел огромный успех в России, встречался с советскими коллегами-поэтами, залы были полны восторженными поклонниками его поэзии, несмотря на то, что воспринимали ее через переводчика. Оставалось всего несколько дней до отъезда, и казалось, что ему будет отказано во встрече с Хрущевым. Но неожиданное заявление Кеннеди изменило ход событий, и Фрост, как и Юдал, был немедленно приглашен в Пицунду и посажен на самолет, летевший на юг.

Неизвестно, в котором часу 7 сентября Хрущев сел, чтобы поставить свои резолюции на докладе Министерства обороны; но именно в этот же день он нашел время нанести визит престарелому американскому поэту, который чувствовал себя не настолько хорошо, чтобы посетить знаменитый бассейн Хрущева В комнате Фроста имелся балкон, с которого были видны растущие бананы, эвкалипты и Черное море. Окно было распахнуто, и солнечные лучи заливали комнату, когда появился Хрущев, аккуратно одетый в костюм оливкового цвета с бежевой рубашкой Фрост сел, надел ботинки и спустил ноги с кровати.

Фрост надеялся вмешаться в конфликт сверхдержав в качестве умудренного жизнью дедушки. Он верил, что мир наступит, когда две великие державы будут уважать друг друга и пойдут на компромисс. Он призывал Хрущева отказаться от «оскорбительных выпадов», нечестности и пропаганды, которые подрывают любой диалог. Желая сделать приятное своему больному гостю, Хрущев улыбнулся и согласился «У вас душа поэта», — сказал он, мягко напоминая тем самым, что его собственные заботы были реальными, а не идеальными. Обессиленный, но радостно возбужденный Фрост упал на кровать, когда за Хрущевым закрылась дверь «Он — великий человек, он знает, что такое сила и не боится прибегать к ней». Слова Фроста оказались пророческими.

Когда Хрущев вернулся к себе, ему было что обдумать помимо слов американского мудреца. Что мог сделать Хрущев, чтобы преодолеть уязвимость своих позиций на Кубе? Ни одна из альтернативных возможностей, открывавшихся перед ним, не была особенно привлекательной. Он мог остановить проект с ракетами и испытать унижение в своей стране и за рубежом. Разве он не отстаивал эту программу в течение двух месяцев, борясь с жестким противодействием? Разве ему не пришлось убедить кубинцев, что размещение ракет отвечает их интересам? Как же отступить после всего этого? Было еще слишком рано объявлять о ракетах, как о свершившемся факте, поскольку пусковые установки еще не были готовы и ни одна из ракет еще не прибыла на остров Другой вариант — ускорить выполнение программы, чтобы скорее можно было заявить о ней открыто.

До 7 сентября 1962 года в Кремле планировали развернуть на Кубе лишь один вид тактических ядерных ракет — береговые батареи крылатых ракет ФКР. В принципе тактические ракеты разработаны для применения в ходе войны, а не для отражения агрессии. Первоначально Хрущев хотел защитить Кубу, превратив остров в стратегический форпост. Но сейчас казалось, что, возможно, Советскому Союзу придется оборонять Кубу. Тот список, что Хрущев получил от военных у себя на даче, включал тактическое ядерное оружие, которое можно быстро переправить и которое одновременно обладает достаточной мощью, чтобы осложнить любую попытку американской морской пехоты или десантников высадиться на побережье. Массивные поставки ракет ФКР, единственное мощное средство, которое СССР мог перебросить в Карибский бассейн, пока большие ракеты, призванные остановить Кеннеди, все еще будут в пути. Мы не знаем, испытывал ли советский премьер какие-то колебания, когда он обдумывал возможные последствия того, что он делает. Ни одно из государств никогда ранее не применяло ядерного оружия в условиях боя. Хиросима и Нагасаки — были частью кампании стратегических бомбардировок в момент окончания войны. Если бы Кеннеди принял решение напасть на Кубу, а Хрущев дал бы зеленый свет своим командирам на применение тактических ядерных снарядов, то Советский Союз применил бы оружие в начале войны.

По крайней мере нам известно, что военные предоставили Хрущеву несколько альтернативных возможностей, но его выбором стала максимальная опора на ядерное оружие. На документе от 7 сентября за его подписью Хрущев лично, собственной рукой начертав резолюцию, санкционировал отправку ядерных бомб для бомбардировщиков ИЛ-28 и ракет типа «Луна». Министерство обороны предложило два или три подразделения с числом ракет от 8 до 12 Хрущев, демонстрируя свою озабоченность и свою веру в тактическое ядерное оружие, сделал выбор в пользу большего количества Однако он решил не посылать подразделения крылатых ракет Р-11.

Хрущев отдавал себе отчет в важности решения, которое он принял, и он предусмотрел меры, чтобы сохранить прямой контроль над этим особенным оружием Через день после того, как он одобрил новые поставки, Министерство обороны подготовило приказ, разрешающий советскому командующему на Кубе генералу Исе Плиеву применять тактическое ядерное оружие в случае, если связь с Москвой будет нарушена и начнется агрессия против Кубы. Такой приказ должен был иметь две подписи. Заместитель Малиновского маршал Захаров подписал его в качестве начальника Генерального штаба армии, а сам Малиновский — нет. Малиновский был человеком Хрущева, выбранный им в 1957 году, вместо слишком независимого маршала Георгия Жукова. Хрущев не хотел терять контроль за принятием решений о применении ядерного оружия. Документ так никогда и не был санкционирован.

В дни, последовавшие за заявлением Кеннеди, его администрация тоже сползала к военной конфронтации в Карибском бассейне. 7 сентября, в конце дня, когда Хрущев подписал добро на поставку тактического оружия, пресс-служба Белого дома объявила, что Кеннеди потребовал призыва на военную службу 150 тысяч резервистов из американского боеготового резерва сроком на 12 месяцев. В письме вице-президенту Линдону Б Джонсону Кеннеди предложил проект указа об увеличении вооруженных сил США в связи с нынешним международным кризисом. Также 7 сентября Главнокомандующий американскими вооруженными силами в Атлантике адмирал Роберт Деннисон рекомендовал Объединенному комитету начальников штабов, чтобы в течение 5 дней 113 транспортных самолетов С-130 получили соответствующую маркировку для нападения на Кубу. Существовало два возможных сценария вторжения. В первом случае — Оперативный план 314 — предполагалось одновременно провести атаку с воздуха и с амфибий против западного побережья Кубы и высадку десанта в заливе Гуантанамо на восточном побережье острова. Другой план, более предпочтительный в сложившихся условиях, предусматривал модифицированный вариант первого. Согласно ему сначала на Кубу направлялись подразделения воздушно-десантных сил, затем осуществлялась высадка с амфибий. Командование ВВС в Атлантике считало необходимым иметь С-130 наготове, поскольку они были «незаменимы для операций с воздуха». При этом, естественно, не упоминалось, что десантники могут стать первыми военнослужащими США, которые погибнут при ядерном взрыве, ибо американское руководство даже не предполагало возможности использования тактических ядерных снарядов. Сообщение о призыве американских военных резервистов заставило Хрущева ускорить подготовку к возможной войне с Соединенными Штатами. Пока тактическое ядерное оружие находилось в пути на Кубу, Хрущев пытался по-своему удержать американцев от каких-нибудь опрометчивых действий. Он одобрил заявление ТАСС, опубликованное 11 сентября, где подтверждались жесткие обязательства Москвы по отношению к Кастро, и, чтобы придать этому заявлению дополнительную значимость, он дал Малиновскому приказ привести советские вооруженные силы в состояние «ограниченной боевой готовности»

Этим решением Хрущев подтвердил, что контролирует стратегию в Карибском бассейне, и одновременно подчеркнул ядерные обязательства по отношению к Фиделю Кастро. На следующей неделе после решения, принятого в Пицунде, советские вооруженные силы были приведены в состояние «наивысшей боевой готовности» в то время, как специалисты-ракетчики погрузили на грузовой корабль «Индигирка» восемнадцать тактических ядерных боеголовок и бомбы сверх запланированного ранее груза, состоявшего из 45 стратегических боеголовок и 36 боеголовок для крылатых ракет (ФКР). Хрущев ограничил информацию о передвижении «Индигирки» своим узким кругом.

В конце сентября маршал Захаров и адмирал Фокин командующий советскими военно-морскими силами, послали в Кремль сообщение об успешном осуществлении плана «Анадырь». С июня на Кубу было направлено 114 грузовых судов, причем 94 из них уже дошли до места назначения. Оставалось отправить 35 судов. Все погрузочные работы предполагалось завершить к 20 октября, а последний груз ожидался на Кубе до 5 ноября срок, установленный в связи с выборами в США. Чтобы укрепить безопасность судов на последней стадии морской операции, Министерство обороны снабдило все грузовые суда двумя пушками.

Однако жесткая позиция Кеннеди по Кубе, особенно мобилизация 150 тысяч призывников, вынудила внести серьезную поправку в план «Анадырь». Полагая, что шумная морская переброска кораблей неизбежно «привлечет внимание всего мира и повредит Советскому Союзу», советское военное руководство предложило отменить посылку эскадры кораблей, собранных с Северного, Балтийского и Тихоокеанского флотов. Хрущев согласился с этой рекомендацией. Но он полагал, что требуется еще большая осторожность. Опасаясь, что создание базы подводных лодок может произвести в настоящий момент нежелательный эффект, он также отменил посылку эскадры новых советских стратегических подводных лодок. Подводные лодки класса «отель» имели на вооружении ядерные ракеты промежуточной дальности, которые, как и наземные ракеты Р-12 и Р-14, существенно усилили бы советскую стратегическую мощь. Однако подводные лодки было бы еще труднее скрыть от американской разведки, чем наземные ракеты. Посты прослушивания американского военно-морского флота и его союзников по НАТО Англии и Западной Германии смогут засечь движение подводных лодок, как только они войдут в Северное море. В свете опасения реакции американцев, если они обнаружат флотилию советских подводных лодок, двигающихся в Северную Атлантику, Хрущев одобрил посылку советским военно-морским флотом всего четырех дизель-электроходных подводных лодок класса «фокстрот». Каждая имела по 25 торпед, причем только одна с ядерным зарядом. Отправление подлодок из Кольского залива назначили на 1 октября, Кубы они должны были достигнуть через месяц.

Пока Кеннеди ждал, когда американской разведке станет все известно, администрация США странным образом предприняла шаг, который затруднял ей способность обнаружить ракеты. Испытывая опасения в связи с размещением ракет СА-2 на западе Кубы, Дин Раек и Макджордж Банди полагали, что Соединенным Штатам придется заплатить слишком высокую цену, если в сентябре произойдет какой-нибудь инцидент с самолетом-разведчиком У-2 над Кубой. Их озабоченность только усилилась, когда 30 августа У-2 случайно нарушил советское воздушное пространство, в результате чего возник инцидент, и когда в другом случае самолет, принадлежавший Тайваню, сбили 8 сентября над территорией Китайской Народной Республики. На совещании 10 сентября Раек вступил за введение моратория на полеты в тех районах, где, как было известно, размещались пусковые установки ракет СА-2. Маршал «Пат» Картер, представлявший Маккоуна, выступил против на основании того, что СА-2 могут находиться на Кубе как средства обороны на случай серьезного развития событий в западной части Кубы. «Ты когда-нибудь уступишь, Пат?» — спросил Раек. «Как ты думаешь, я могу вести переговоры по Берлину, когда происходят все эти инциденты?» У нетерпеливого Роберта Кеннеди не было времени, чтобы заниматься словесными ухищрениями. «В чем дело, Дин?» — сказал он. Генеральный прокурор не согласился с Раском и Банди. Но сторонники ограничений на полеты У-2 взяли верх. До тех нор, пока президент не уверен, разместит ли Хрущев ракеты на Кубе, он гораздо меньше, чем его брат, был склонен рисковать возможностью возникновения международного инцидента. Согласно инструкциям, полученным ЦРУ, разведывательные полеты самолетов У-2 должны быть ограничены теми районами, где не размещались ракеты СА-2.

Когда закончился сентябрь 1962 года, Кеннеди и Хрущев оказались гораздо ближе к военным действиям, чем им этого хотелось бы. С момента вступления в должность президента Кеннеди полагал, что ему удастся устранить Кастро, не посылая на Кубу американский десант. Он и его брат поощряли ЦРУ в том, чтобы использовать любые средства, возможно включая и убийство, дабы устранить от власти братьев Кастро и Че Гевару. Этот подход не оправдал себя. Теперь Кеннеди рассматривал военную операцию, о которой мечтали его подчиненные после поражения в Заливе Свиней в 1961 году. Точно так же Хрущев стремился укрепить безопасность своего союзника в Карибском бассейне, не прибегая к военной силе. «Анадырь» должен был стать операцией по сдерживанию США и предназначался, чтобы напугать Пентагон и заставить его оставить Кастро в покое. Подобно тому, как Кеннеди разуверился в своих прежних расчетах относительно смещения Кастро, Хрущев стал пересматривать свои ставки в кубинском вопросе. Ни тот, ни другой политический деятель не понимали, что пересмотр их позиций ведет к усилению опасности. Вместо этого Белый дом и Кремль начали подготовку к применению военной силы на Кубе. В США не знали, что для Советского Союза применение военной силы означало использование ядерного оружия.

 

Глава 8

Исполком

Решение Хрущева о спешной поставке ядерного оружия на Кубу после того, как в сентябре Кеннеди предпринял решительные шаги, ускорило по крайней мере на две недели завершение развертывания на Кубе ракет Р-12. Ракеты Р-12, или SS-4, согласно обозначению НАТО, имели дальность действия около 1700 км и несли боеголовки в 1 мегатонну. Эти ракеты около 25 м в длину, включая 2-метровый носовой конус, мобильны в том смысле, что на пусковые площадки их доставляют на трейлерах длиной примерно 20 метров. Чтобы представить мощь ракет Р-12, следует подчеркнуть, что Хиросима была сравнена с землей взрывом, эквивалентным 14 000 тонн тротила. Одна ракета Р-12 несет заряд в 1 млн. тонн тротила, который можно доставить в любой пункт от Далласа в Техасе до Вашингтона в округе Колумбия.

Корабли в конце сентября доставили все 36 ракет Р-12, а также 6 ложных Р-12 для обмана боевых самолетов США. Ракеты и оборудование были разгружены в трех портах Кубы — Бахиа, Хонда, Мариэл на северном побережье и Касилда на южном. Неприспособленные для езды по извилистым узким улицам кубинских городов, трейлеры, доставленные из Советского Союза для транспортировки ракет из трех портов к месту дислокации, оставляли после себя упавшие телеграфные столбы и разбитые почтовые ящики. Ракеты Р-12, или ракеты средней дальности, должны были быть разделены на три группы, несколько из них были оставлены в резерве. Две группы располагались к западу от Гаваны: 79-я — в Сан-Кристобал и 181-я — еще на 20 миль западнее к северу от Лос Паласиос. Третья, 664-я, — в 600 км к востоку от Гаваны у города Калабазар де Сагуа. Каждая группа имела два пусковых комплекса и каждый комплекс, в свою очередь, четыре пусковых участка, охватывающие площадь от 1,5 до 4 км.

Для целого поколения американцев Мариэл олицетворяет тысячи кубинцев, покидавших на лодках страну Кастро в период президентства Джимми Картера. В 1962 году порт Мариэл выбрали как порт доставки ядерных боеголовок потому, что он был вблизи Бехукала, местечка в горах южнее Гаваны, где находилось основное хранилище ядерных материалов советских вооруженных сил. Расположенный на равном удалении от двух ядерных комплексов, Бехукал отстоял дальше от пусковых площадок, чем эквивалентные ядерные склады в России. Например, в Смоленске ядерные боеголовки находились менее чем в 300 метрах от каждого ракетного соединения. Однако соображения безопасности, связанные с тем, что впервые ракеты размещались вне СССР, заставили советское командование поместить большую часть боеголовок в сильно укрепленном бункере в горах.

Первая партия ядерных боеголовок прибыла в Мариэл на советском грузовом судне «Индигирка» 4 октября. На борту находилось 45 одномегатонных боеголовок для ракет Р-12, 12 двухкилотонных для тактического оружия «Луна», 6 двенадцатикилотонных бомб для бомбардировщиков ИЛ-28 и 36 двенадцатикилотонных боеголовок для ракет средней дальности. В целом на судне был груз, эквивалентный 45 500 килотонн тротила, в 20 раз превышающий по ударной мощи бомбы, сброшенные союзной авиацией на Германию во время Второй мировой войны.

Снова план «Мангуста»

Хотя в Вашингтоне не были осведомлены о грузе на Индигирке, в начале октября там царило беспокойство. В Белом доме нарастала нервозность. Многомесячные Дискуссии по поводу отношения к Кастро и доказательства переброски таинственного груза из СССР на Кубу не могли не отразиться на президенте. Уделяя с января 1962 года больше внимания Кубе, чем любой другой стране, Кеннеди не приблизился к решению кубинской проблемы.

Для улучшения ситуации президент действовал в двух направлениях. 2 октября он приказал Макманаре привести вооруженные силы в состояние боевой готовности с тем, чтобы они начали подготовку к военным операциям против Кубы. «В течение ближайших трех месяцев президент не намерен вести военные операции, — сообщил Макнамара Объединенному комитету начальников штабов, — но он должен быть уверен в контроле над ситуацией». Адмирал Роберт Деннисон, командующий ВМС США в Атлантике, оповестил своих подчиненных о необходимости готовности к 20 октября нанести воздушный удар по Кубе в соответствии с планом 312. Авианосцу «Индепенденс» приказали прибыть к побережью северной Флориды с воздушной группой, а ВВС морского корпуса перебазироваться в Ки Уест. Президент, строго следивший за военными приготовлениями, опасался, что американские летчики столкнутся с трудностями при ликвидации советских СА-2. 4 октября он приказал Макнамаре построить ложные советские пусковые установки для подготовки летчиков к бомбардировкам. Он не желал вторжения, но тем не менее хотел, чтобы вооруженные силы США были готовы к любым неожиданностям на Кубе. Лишь через несколько дней после приказа адмирала Деннисона приступить к планированию воздушного удара командование в Атлантике уведомило своих подчиненных о начале подготовки вторжения на Кубу.

В первую неделю октября Кеннеди решил ввести в действие разведывательные службы. В тот день, когда он распорядился начать тренировку американских летчиков к полетам над Кубой, он предложил брату выступить с лекцией перед Специальной группой, доведя до ее сведения разочарование планом «Мангуста», который не достиг желаемой цели. «Никакого движения», — жаловался Генеральный прокурор, обрушась с гневными упреками на Эдварда Лэнсдейла за то, что за год его работы ответственным за операции на Кубе сделано так мало.

Белый дом хотел переложить на разведку вину за то, что в 1962 году Фидель Кастро все еще был склонен принять предложение о поставке советских ракет. Однако у Джона Маккоуна, который вернулся после медового месяца, была хорошая память. Считая критику Генерального прокурора несправедливой, Маккоун обвинил Белый дом. «Не было никакого прогресса», — объяснил он, из-за «колебания» администрации в части одобрения любых акций, которые могли бы вовлечь США в военные действия.

Гнев Роберта Кеннеди не оставлял сомнений, что осторожность, которую порицал Маккоун, осталась в прошлом. С самого начала программа «Мангуста» предусматривала в основном политические действия и саботаж для ослабления Кастро. Белый дом хотел избежать шума, чтобы скрыть причастность США. Но теперь все преграды были сняты. Генеральный прокурор дал ясно понять, что его брат готов рискнуть — больше полетов над Кубой, более широкий саботаж для ослабления режима Кастро до его полного краха.

Роберт Кеннеди даже предложил администрации одобрить план минирования кубинских бухт, чтобы воспрепятствовать разгрузке там советских грузов. 20 лет спустя, когда директор ЦРУ при президенте Роналде Рейгане думал о минировании бухт Никарагуа, Маккоун вспомнил о своем несогласии с предложением Роберта Кеннеди: «Мне неприятно видеть, как Билл Кейси и организация, которой я предан, подвергается нападкам прессы по поводу минирования портов в Никарагуа. Я не нахожу оправдания этому, а также недостаточному информированию Контрольных комитетов. Я вспоминаю свой отказ санкционировать подобные действия на Кубе, предложенные группой фанатиков. Тогда это привело к столкновению с Бобби Кеннеди. Но я не отступил, и он отказался от своего замысла».

Специальная группа не рассматривала предложения о минировании бухт на Кубе, однако двухмесячное бездействие завершилось. С конца августа президент Кеннеди при твердой поддержке госдепартамента приказал соблюдать осторожность относительно рискованных полетов У-2 над пусковыми установками SA-2 на Кубе. Чрезмерная озабоченность Белого дома и госдепартамента обернулась политической неудачей, связанной с потерей самолета У-2 над Кубой в тот момент, когда Кеннеди пытался смягчить беспокойство по поводу опасности случившегося. Теперь его настроение изменилось. Специальная группа решила вновь собраться 9 октября для рассмотрения планов «полного прочесывания Кубы самолетами У-2, беспилотными самолетами Ф-101 или иными самолетами-шпионами „на малых, средних или больших высотах“». Размещение пусковых установок SA-2 близилось к завершению; США пришлось рискнуть одним самолетом У-2 для выяснения, действительно ли СССР размещает ракеты на острове.

На следующий день после напряженного заседания Специальной группы Георгий Большаков испытал на себе гнев и обеспокоенность администрации по поводу Кубы. 5 октября Роберт Кеннеди встретился с Большаковым по возвращении последнего из Москвы после отпуска. Обычно Кеннеди вел себя на встречах с Большаковым раскованно и непринужденно. Однако на сей раз он был застегнут на все пуговицы. Он уже не упоминал о возможной совместной поездке с Большаковым на Кавказ Кеннеди внимательно слушал, делал заметки, пока Большаков излагал ему заверение Хрущева направлять на Кубу только оборонительное оружие. Желая убедиться в том, что он ничего не пропустил, Кеннеди попросил повторить ключевую фразу послания. «Оружие, посылаемое на Кубу, носит оборонительный характер», — сказал Большаков. «Вскоре, — объяснил Кеннеди, — я доложу об этом президенту». Большаков дожил до окончания холодной войны, но он не смог преодолеть горечь того, что послужил орудием обмана братьев Кеннеди. Ему ничего не было известно об операции «Анадырь».

Две кампании

Пока администрация Кеннеди и советские представители в Вашингтоне находились в состоянии неопределенности и сомнений, кубинские лидеры переживали состояние эйфории они обрели уверенность. Ближайшее окружение Кастро с восторгом встретило прибытие на Кубу первых ракет и боеголовок 8 октября в ООН президент Кубы Освальдо Дортикос, не замеченный в хвастовстве, поклялся, что именно Куба может «стать источником новой мировой войны». Кубинские официальные лица заявили, что располагают необходимым оружием для отражения нападения США «Повторяю, — подчеркнул Дортикос, — мы оснащены оружием защиты, поскольку несомненно можем полагаться на безотказное оружие, которое мы никогда не хотели бы использовать». Это был шифр, обычно используемый великими державами для сокрытия наличия ядерного оружия.

Кубинские лидеры повторили то же и дома Приветствуя Дортикоса по возвращении из Нью-Йорка, Фидель Кастро торжественно заявил, что Куба уже неуязвима для Вашингтона «Прошли те времена… Сегодня, — пообещал он, — они не смогут это сделать (вторжение) безнаказанно» Намекая на некую новую силу сдерживания, Кастро добавил: «Они могут начать его (вторжение), но не смогут его завершить». Тем временем в своей речи на открытии Университета Гамеса в Гаване Рауль Кастро предупредил, что хотя Куба «не может предсказать, какие решения созреют в воспаленном воображении наших врагов… мы можем спокойно и честно заявить здесь, что Куба, ее революция и ее народ непобедимы Мы будем противостоять, сокрушать и в конечном итоге ликвидируем любую попытку поработить нашу страну».

Дортикос и братья Кастро адресовали свои речи как кубинскому народу, так и Вашингтону. Размещение первых ракет средней дальности на Кубе требовало от кубинского руководства развертывания кампании по подготовке граждан к восприятию нового уровня советской помощи Фидель Кастро заявил советскому послу Александру Алексееву, что готов играть в этом активную роль В то время как Рауль и Дортикос говорили о новых средствах защиты Кубы, Фидель планировал использовать свои речи, чтобы удостовериться, что кубинцы понимают ключевое значение Москвы в укреплении безопасности Кубы.

Пока кубинцы радовались обретенной мощи, другая кампания привлекла большее внимание Кеннеди 10 октября Кеннет Китинг, выступая в сенате, сказал, что имеет доказательства строительства на Кубе 6 пусковых площадок для ракет среднего радиуса действия. Китинг был одним из резких критиков администрации в августе и сентябре, обвиняя Кеннеди в вялых действиях, притом что Куба, по его мнению, превращается в советскую военную базу. И теперь сенатор заявлял, что его предположения оправдались. Однако ни Белый дом, ни ЦРУ не имели бесспорных доказательств этого. Полеты самолетов У-2 над Кубой не давали однозначного ответа

Обвинения Китинга показали Кеннеди уязвимость его позиции. 4 сентября президент пообещал американскому народу тщательно следить за ситуацией на Кубе. Но по ряду причин делать это было не так легко, как он рассчитывал. Самолеты У-2 недостаточно использовали свои возможности при инспекции Кубы. С конца августа из-за обеспокоенности дипломатическими последствиями потери самолетов, которые могли быть сбиты советскими ПВО, было сделано очень мало снимков западных районов Кубы. Проблема Кеннеди состояла не в том, что недруги в администрации допускали утечки информации, которой воспользовался Китинг, а в том, что Китинг мог оказаться прав. Тогда администрация оказалась бы некомпетентной. Белый дом всеми силами пытался ускорить осуществление программы инспекций Кубы.

Шок в Сан Кристобал

9 октября, когда в Гаване Кастро обсуждал с советским послом кампанию подготовки кубинцев к принятию идеи размещения советских ракет, администрация Кеннеди предприняла первый за шесть недель прямой облет Кубы Комитет по воздушной разведке, межведомственная группа по контролю за использованием самолетов У-2, рекомендовали Специальной группе, чтобы У-2 сфотографировал площадь вокруг Сан Кристобал — города на западе Кубы, где развернулась подозрительная деятельность. Во второй неделе сентября агент ЦРУ на Кубе сообщил, что советские солдаты вместе с перуанцами и колумбийцами контролируют пятидесятимильную территорию вдоль главной магистрали от Гаваны до Пинар дель Рио на западной оконечности острова. Шпион указал точки, образующие трапецию, где размещались войска Сан Кристобал на юго-востоке, Сан Циего де лос Баньос на юго-западе, Консаласьон лель Норте на северо-западе и Лас Позас на северо-востоке. Убежденный, что советские ракеты будут размещаться в этом регионе, шпион сообщал о весьма секретной и важной работе, идущей на ферме немного юго-западнее Сан Диего де лос Баньос.

Вначале это сообщение было принято в Вашингтоне настороженно Аналитики ЦРУ считали невероятным, что возможно расчистить такую территорию. Однако трапеция привлекла внимание некоторых сотрудников Разведывательного управления Министерства обороны (РУМО), организации, созданной в 1961 году Макнамарой для упорядочения работы разрозненных ведомств разведывательных служб. Описание активности в этой трапецевидной области соответствовало отчетам свидетелей о передвижениях там больших трейлеров, перевозящих покрытый брезентом груз Трейлеры сбивали телеграфные столбы, проезжая по узким улочкам Деревень. Когда Белый дом отменил ограничения на полеты У-2, комитет по воздушной разведке принял решение, что первый полет состоится над районом Сан Кристобал.

Политика перестала быть главным фактором в принятии решения о разведывательных полетах. Главной стала погода. Следующие четыре дня были облачными. Дино Бурджиони, который работал в Национальном центре расшифровки снимков, вспоминал, что полет мог считаться успешным, если погода оставалась безоблачной по крайней мере на 75 % площади, представляющей первостепенный интерес. Это означало, что при потолке полета У-2 в 23 000 метров необходима оптимальная видимость в течение 20–24 часов от начала полета до его завершения. В Карибском бассейне это был сезон штормов, а поэтому данное условие представлялось практически невыполнимым.

13 октября прогноз погоды дал зеленый свет полету У-2, намеченному ночью. В 11 30 вечера У-2, пилотируемый майором Ричардом С. Хейзером, поднялся с авиабазы Эдвардс в Калифорнии и взял курс на Кубу. Если бы полет шел по плану, то Хейзер мог приступить к фотографированию где-то между Сан Кристобал и Лос Паласиос утром 14 октября. С учетом времени, необходимого для проявления и расшифровки пленки, политики могли бы узнать что-либо вечером 15 октября в понедельник.

У президента Кеннеди весь день 15 октября был заполнен. В 11 00 утра он встречался с одним из лидеров борьбы за самоопределение в третьем мире Ахмедом Бен Беллой из Алжира. Будучи сенатором, Кеннеди сделал себе имя на внешней политике, поддержав в своей речи в 1957 году борьбу Алжира за независимость. «Жизнь людей висит на волоске, — сказал Кеннеди, цитируя Вильсона, — надежды людей призывают нас высказаться о том, что мы собираемся делать. Кто будет достоин доверия? Кто посмеет отказаться от попытки?» Кеннеди высоко ценил Бен Беллу, хотя в последние годы поддержка Алжира стала сложной проблемой, ибо Бен Белла симпатизировал Кастро. Не будучи коммунистом, Бен Белла был революционером и его мало волновало, (помогает он марксистскому или немарксистскому революционному движению, коль скоро оно свергло то, что он считал империалистическим режимом.

Бен Белла, который позже рассказал Кастро о своем посещении Вашингтона, использовал пребывание в Белом доме, чтобы прощупать намерения Кеннеди относительно Карибской республики. «Я пытался узнать у Кеннеди, — вспоминал Бен Белла, — планируют ли США вторжение на Кубу». Президент отрицал такое намерение, однако добавил, что у него не будет иного выхода, если Советский Союз решит создать из кубинского рая наступательную военную базу или если — и это он особо подчеркнул — Кастро предпочтет сделать Кубу трамплином для экспансии международного коммунизма в Западном полушарии. Кеннеди удивил Бен Беллу своим предположением, что Куба, в случае соблюдения статус-кво, — что Бен Белла считал прямо противоположным убеждениям Фиделя Кастро, как и своим собственным, — была бы приемлемой для США. На их встрече президент США говорил о возможности примирения с Кастро, если Куба сохранит «режим национального коммунизма». «Вы имеете в виду, господин Кеннеди, что-то вроде Югославии или Польши?» — спросил Бен Белла. «Да», — последовал ответ.

Через 12 часов Макджордж Банди, советник Кеннеди по национальной безопасности, получил снимки, сделанные Хейзером с У-2. В Сан Кристобале находились две ракеты среднего радиуса действия 25 м длиной Банди не сообщил ничего президенту вечером. Он решил дать ему спокойно выспаться Банди чувствовал, что президент ничего не сможет решить с ракетами ночью, лучше доложить на свежую голову утром. Кроме Банди и руководства разведки, вечером 15 октября информацию получил Дин Раек и его команда в госдепартаменте, Макнамара и заместитель министра обороны Розуэлл Гилпатрик.

Первое заседание Исполкома, 16 октября 1962 года

Президент Кеннеди читал утренние газеты в постели, когда Макджордж Банди рассказал ему о том, что У-2 обнаружил две ядерные ракеты и шесть транспортов с ядерным оружием к юго-западу от Гаваны. Новость полностью перечеркнула обещания Хрущева, что оружие на Кубе предназначено лишь для обороны. Кеннеди позвонил брату и предложил ему как можно скорее встретиться с Банди. Кроме Роберта никто, даже Банди не знал о тех усилиях, которые предпринял Кеннеди еще до своего избрания президентом, чтобы уменьшить напряженность холодной войны и создать деловую атмосферу в американо-советских отношениях. Более 90 раз братья обращались к Большакову, используя этот канал для увещевания и сдерживания Хрущева. Сумеет ли президент не допустить реализацию планов Пентагона о возобновлении весной ядерных испытаний и дать Кремлю последний шанс заключить договор, который поставит вне закона любые ядерные испытания? И как насчет его усилий по разрешению берлинской проблемы?

Кеннеди не желал, чтобы информация о Кубе стала достоянием гласности. Он нуждался в политических консультациях, но не хотел привлекать внимание к необычной активности Белого дома. 16 октября он попросил Банди собрать команду его внешнеполитических советников из госдепартамента, Пентагона и ЦРУ в офисе кабинета без огласки в 11.45.

Кеннеди нашел «окно» в своем рабочем графике для приватного разговора с Чарльзом Боленом. Болен, старый кремлевский «волк», недавно был назначен послом США во Франции, но пока находился в Вашингтоне, готовясь к отъезду в Париж. У Кеннеди была версия, объясняющая неожиданные действия Хрущева, и он хотел узнать реакцию Болена. Кеннеди предполагал, что ставка Хрущева больше, чем Куба, иначе чем можно объяснить такой серьезный риск. Был ли ракетный гамбит кратчайшим путем достижения ядерного паритета США? Или это игра, имеющая целью заставить США пойти на уступки в германском вопросе? Болен, который видел Кеннеди перед встречей с группой по Кубе в полдень, подтвердил предположение президента, что Хрущев идет на огромных риск ради стратегического преимущества. По мнению Болена, Хрущев, возможно, попытается использовать Кубу, чтобы вынудить американцев пойти на уступки в Европе. Кеннеди попросил Болена участвовать в совещании группы.

Мы не знаем, что подтолкнуло президента Кеннеди записать наиболее важные фрагменты дискуссии. В течение по меньшей мере года он не прибегал к помощи аудиоаппаратуры в офисе. Но летом 1962 года он изменил свой стиль, делая записи для будущих мемуаров. Кеннеди распорядится установить магнитофоны в Овальном кабинете и других офисах. Президент выбрал ручную записывающую систему, которую он мог включать по своему усмотрению. Она была вмонтирована в письменный стол в Овальном кабинете.

Исторический характер первой встречи кубинской кризисной группы, позже ставшей известной под названием Исполнительного комитета СНБ, или Исполкома, очевиден. Кеннеди включил механизм, который должен был помочь ему разобраться, что делать в момент, когда Хрущев разместил ракеты на Кубе. Кроме Болена от госдепартамента присутствовал Дин Раек, заместитель госсекретаря Джордж Болл, помощник госсекретаря по Латинской Америке Эдвин М. Мартин и посол по особым поручениям Ллоуэллин Томпсон. Министерство обороны представляли Роберт Макнамара и его заместители Розуэлл Гилпатрик и Пол Нитце. Джона Маккоуна, отсутствующего по семенным обстоятельствам, заменял его заместитель маршал Пат Картер. От ЦРУ Участвовал также глава NPIC Артур Ландал, аналитики которого обнаружили места размещения ракет на фотографиях, сделанных с самолета У-2. От Объединенного комитета начальников штабов пригласили его председателя генерала Максуэлла Тейлора. Наконец, присутствовали Макджордж Банди и Тед Соренсен, ближайший советник и составитель речей Кеннеди, министр финансов С. Дуглас Диллон и Роберт Кеннеди. Только Роберт Кеннеди и президент знали, что ведется запись дискуссии. По словам Банди, который узнал о записывающей системе лишь спустя десять лет, это была тайна братьев. Ее сохраняли столь же тщательно, как и содержание бесед Роберта Кеннеди с Большаковым

«Вот результаты аэрофотосъемки, произведенной в воскресенье, сэр», — Артур Ландал, который при Эйзенхауэре, а затем при Кеннеди был главным экспертом по анализу фоторазведывательной информации, сообщил десятку лиц, сидящих за столом Овального кабинета.

Кеннеди хотел быть уверенным в том, что наихудший сценарий, который начиная с августа представляли ему Маккоун и другие, оказался реальным.

— Как вы узнали, что это баллистическая ракета средней дальности?

— По длине, сэр, — объяснил Ландал.

— Как? По длине?

— Да, по ее длине.

— Она готова к запуску?

Ни один из советников президента не мог с полной уверенностью ответить на этот вопрос. «У нас есть в запасе две недели?» — спросил Кеннеди, пытаясь получить ответ, есть ли возможность упредить Хрущева, подготовив вторжение на Кубу. «Не думаю, что мы можем ответить на этот вопрос, этот тип ракет можно запустить очень быстро. это вопрос оперативной необходимости… Даже сегодня, — добавил Тейлор, — эта площадка может быть приведена в рабочее состояние». Затем Банди напомнил президенту, что У-2 сфотографировали лишь небольшую часть острова и что могут быть другие аналогичные площадки в состоянии готовности.

Сам Кеннеди выделил четыре возможных военных сценария завершения кризиса. Первый — воздушный удар, который разом сметет все известные ракетные полигоны, второй — «глобальный воздушный удар» против истребителей МИГ-21 и всех установок SA-2, третий — вторжение на Кубу, которое возможно лишь после 2-дневной подготовки, и четвертый — блокада острова в надежде помешать доставке ядерных боеголовок и новых ракет на Кубу Сначала Кеннеди отдавал предпочтение первому сценарию. «Мы осуществим первый вариант, мы сметем эти ракеты». Он повторил: «По крайней мере, мы осуществим первый, думаю, мы не должны долго ждать Мы, мы должны приступить к подготовке».

Ни один из ненасильственных вариантов, по мнению Кеннеди, не заставит Хрущева убрать ракеты с Кубы. «Я не вижу способа предотвратить дальнейшую доставку на Кубу ракет подводными лодками», — сказал Кеннеди, рассматривая целесообразность введения блокады Ультиматум Хрущеву лишь вызовет ответную реакцию «Ясно, что нельзя сделать заявление типа того, что через четыре дня мы собираемся смести ракеты Они могут заявить, что через три дня запустят их».

Учитывая, что с помощью авиации, по-видимому, невозможно заставить убрать ракеты с Кубы, Кеннеди обратил внимание на проблему быстрого обнаружения ракет с тем, чтобы уничтожить их до того, как они будут готовы к запуску.

— Сколько времени понадобиться для получения дополнительной информации с острова?

— Возможно, несколько недель.

— Несколько недель?

Для полного облета острова в условиях плохой видимости Кеннеди хотел получить снимки к следующему утру.

— Как насчет того… чтобы сделать это… завтра, учитывая плохую видимость на малой высоте?

Кеннеди резко заявил, что необходимо направить самолеты воздушной разведки для «прочесывания всего острова» «Итак, мы должны быть готовы, — подчеркнул он, закрывая заседание, — практически в любой день смести их».

Кеннеди отклонил рекомендации советников рассмотреть вариант мирного разрешения кризиса. «Вы должны быть уверены, господин президент, — сказал Банди — точно ли мы отвергаем политическое разрешение кризиса». Макнамару беспокоило то обстоятельство, что президент, выбирая вариант воздушного удара, принимает «желаемое за действительное». Он полагал, что на острове уже имеются ядерные боеголовки, хотя и не обнаруженные разведывательными средствами. В этих условиях воздушный удар был безумием. На самом деле и сам Кеннеди сомневался в своем выборе. К тому же он помнил высказывание Максвелла Тейлора по поводу любого воздушного удара: «Мы знаем, господин президент, что он никогда не обеспечит 100 % гарантии». Однако в данный момент президент не видел иного выхода.

«Думаете, это можно сделать за один день?»

Кеннеди все еще обдумывал вариант воздушного удара, когда 16 октября в 6 часов вечера вновь собрался Исполком. К этому времени была сделана более тщательная расшифровка снимков с У-2, пилотированного Хейзером, на которых были ясно видны три ракетных полигона с четырьмя пусковыми установками на каждом. 15 октября второй самолет У-2 совершил облет Кубы, и Кеннеди интересовался, когда будут готовы снимки. «Он совершил облет всего острова, не так ли?» — спросил он заместителя Маккоуна Картера. Как и на прошлом заседании Исполкома, Тейлор попытался охладить пыл Кеннеди по поводу эффективности воздушного удара. Объединенный комитет начальников штабов не поддержал идею воздушного удара, ограниченного пусковыми установками и ракетами. «Это точечная мишень, господин президент, нельзя быть уверенными в точности попадания». Объединенный комитет начальников штабов сообщил, что только удар по всем ядерным полигонам даст возможность очистить Кубу от советских ракет. «Наши рекомендации, — пояснил Тейлор — получить все снимки… Затем рассмотреть все мишени. Если они представляют реальную угрозу США, то покончить с ними одним ударом».

Макнамара согласился с желанием Объединенного комитета притормозить действия президента. Он надеялся на мирное решение кризиса. Считая, что блокада — нечто среднее «между военными акциями, которые мы начали обсуждать, и политическим воздействием», он отстаивал идею блокады как наименьшее зло.

Кеннеди не соглашался. Он и Макнамара полностью разошлись в оценке значения советской инициативы на Кубе. Макнамара был склонен не придавать большого значения наличию ракет, так как он сомневался, что это сможет поколебать ядерное превосходство Америки. Менее озабоченный этой стороной вопроса, Кеннеди считал наличие ракет стратегической угрозой, поскольку они служили Хрущеву средством давления. Президента беспокоила мысль, что если США не будут действовать быстро, Хрущев сосредоточит на Кубе достаточную ядерную мощь для оказания давления, и тогда удар по ядерным полигонам станет самоубийством. «Давайте лишь скажем… они разместят их там и затем… они накопят достаточную мощь, и мы не сможем… с боеголовками. Тогда вы не захотите выбить их… это будет слишком большим риском. Затем они начнут строить там военные базы во все большем масштабе. Предполагаю, что они действительно… Затем они подготовятся к давлению на нас в Берлине…». Резюмируя свою точку зрения, Кеннеди сказал: «Они уже располагают силой достаточной, чтобы мы взлетели на воздух… В конечном итоге это как политическая, так и вооруженная борьба».

Роберт Кеннеди поддержал брата в том, что ракеты — очень весомый аргумент. Президент поинтересовался, не будет ли Кастро угрожать соседям Кубы: «Мы можем перебросить войска в Венесуэлу и уничтожить ракеты». Генеральный прокурор являлся ярым сторонником вторжения. Он понимал тревогу брата по поводу политического аспекта реакции США, которая не должна граничить с преступлением. Но Роберт Кеннеди считал, что если в ходе авиаудара США уничтожат первую группу ракет то Хрущев восполнит потери. Возможно, чтобы показать приемлемость вторжения для общественного мнения Роберт Кеннеди выдвинул дилемму, к которой он постоянно возвращался с момента катастрофы в Заливе Кочинос: «Нам надо также задуматься над тем, есть ли некий иной путь выхода из положения… залив Гуантанамо или что-то другое… или есть ли судно, которое, вы знаете потопит „Мен“ или что-либо подобное».

Что-то еще мучило братьев Кеннеди. Что еще помимо решительного удара может дать Хрущеву превратное представление о решимости США. «Мне кажется… мое заявление настолько ясно показывает, что мы не будем делать ни при каких условиях и что будем делать», — сказал Кеннеди. «Он должен знать, что мы намерены узнать, или мне кажется, что он как раз…» — Кеннеди замолк, однако как в Вене в 1961 году, так и сейчас у него были основания сомневаться, отнесется ли Хрущев с уважением к его словам. «Я думаю, что никогда ранее Советы не бросали такой открытый вызов, никогда».

В то время как президента беспокоила вероятность столкновения с Хрущевым, Роберта Кеннеди не покидала мысль, что Кастро вновь унижает США. Ранее в этот день у Генерального прокурора состоялась встреча с заместителем Маккоуна по планированию Ричардом Холмсом, он выразил «неудовольствие президента развитием операции „Мангуста“». Он сделал выговор, что по истечении года не было «ни одного акта саботажа». Кеннеди заявил о своем намерении заняться планом «Мангуста». Это означало, что каждое утро в 9.30 он будет собирать на заседания Специальную группу. Братья Кеннеди не оставили идею ответить на советский вызов в Новом Свете, убрав Кастро.

К концу этого длинного дня позиция президента Кеннеди немного изменилась. Он склонялся к мнению Тейлора и Объединенного комитета начальников штабов, что малый удар не достигнет цели. «Мне кажется, надо исходить из предпочтения глобального удара, назовем его номер 2», — сказал Кеннеди в ответ на возражения Банди, сторонника первого сценария президента. Назначили дату удара — 20 октября, суббота.

Маккоун возвращается

С момента назначения Маккоуна в ЦРУ его личная жизнь превратилась в постоянное путешествие. В тот день, когда У-2 летал над Сан Кристобал, Маккоуна срочно вызвали в Калифорнию, чтобы забрать тело его нового пасынка, погибшего в автогонке. Поэтому на первом заседании Исполкома 16 октября вместо Маккоуна присутствовал не он сам, а его заместитель Пат Картер. Наверное, так оказалось лучше для всех заинтересованных лиц. Маккоун мог бы прошептать: «Я же вас предупреждал», — и реакция братьев Кеннеди была бы достаточно жесткой.

На утренней встрече 17 октября, когда директор ЦРУ давал свой первый брифинг по ракетному кризису, Кеннеди увидел как всегда уверенного в себе Маккоуна. Ночной сон не поколебал уверенности президента в том, что наилучшим будет быстрый воздушный удар, возможно, и по аэродромам Кубы. Однако Маккоун не согласился. Впервые один из сподвижников Кеннеди упомянул Пёрл-Харбор. «Ситуация нетерпима», — писал Маккоун в меморандуме, который он захватил с собой на встречу с президентом. «Однако США не должны Действовать без предупреждения, сохраняя таким образом на неопределенное время „синдром Пёрл-Харбора“». Маккоун предложил предъявить Советскому Союзу ультиматум, угрожая немедленными военными действиями в том случае, если ракеты не будут демонтированы в течение 24 часов. Маккоун разделял мнения Объединенного комитета начальников штабов и Службы безопасности, требовавших демонтажа всего оружия «наступательно-оборонительного назначения», включая ИЛ-28 и даже истребителей МИГ-21.

Президент Кеннеди также рассмотрел план тайной операции, подготовленной ЦРУ, после того как его брат укорял Ричарда Хелмса за провал операции «Мангуста». Несмотря на ненависть к Хрущеву и Кастро, Кеннеди отказался от минирования заливов Кубы. 4 октября его брат проталкивал эту идею, но теперь, когда Советский Союз и США стояли на пороге войны, президент не желал делать ничего, что бы могло настроить против США латиноамериканские страны. Однако Кеннеди был готов ради ослабления Кастро пойти на риск и на нарушение международных законов. Он одобрил нападение на китайское посольство в Гаване. Кубинец, нанятый ЦРУ, забрался на крышу дома рядом с посольством. Президент также санкционировал подрыв советских судов и обстрел пусковых установок советских ракет «земля-воздух». Любая из этих акций могла привести к гибели русских, китайцев или граждан государств советского блока.

Затишье перед бурей

За несколько часов до того, как Кеннеди получил результаты аэрофотосъемки самолетом У-2 Сан Кристобаля, Хрущев собрал своих внешнеполитических и внутриполитических советников на обычное заседание Президиума. На заседании возник кубинский вопрос, так как Фрол Козлов, курирующий работу разведывательных служб, предложил обсудить план КГБ в поддержку развертывания ракет. Все согласились, что в данный момент это не актуально.

Владимир Семичастный, председатель КГБ, представил 10 октября пропагандистский план из шести пунктов для поддержки установки ракет. Он предложил использовать хорошо известных писателя Илью Эренбурга, композитора Дмитрия Шостаковича для обвинения США в «военно-экономической блокаде Кубы». Он рекомендовал направить открытое письмо за подписью Ильи Эренбурга на французском языке представителям интеллигенции Парижа, например, Жану-Полю Сартру, который особенно симпатизировал кубинской революции. Тем временем Шостаковичу будут даны инструкции поддержать заявление по советскому радио и направить письмо в СМИ Запада о намерении США задушить Кубу голодом. «КГБ предлагает. следующие меры, — писал Семичастный, — которые могли бы вызвать широкое движение в защиту Кубы и раскрыть колониальный и агрессивный характер американского империализма».

Акция, имеющая целью вызвать всеобщее осуждение политики США в отношении Кубы, была важна для Кремля. Но КГБ предложил и открытые и тайные методы ее реализации. Президиум считал, что лишь через три недели после развертывания ракет рискованно использовать таких лиц как Эренбург и Шостакович которые привлекут внимание Белого дома, и таким образом будет нарушено обещание Хрущева не вмешиваться в избирательную кампанию. Исходя из этого Кремль одобрил лишь один пункт из программы КГБ. Это тайная операция, заключающаяся в личных контактах с теми западноевропейскими политиками, которые выступали против всеобъемлющего эмбарго США на торговлю с Кубой европейских стран. Кремль согласился, что советская разведка должна уговорить этих лиц организовать недельный бойкот продукции США.

Более важным для президиума была предстоящая встреча Андрея Громыко с Джоном Кеннеди. Громыко находился в США на сессии ООН, визит в Белы назначили на 18 октября. По мнению Кремля, эта встреча могла раскрыть многое в настроении президента, Вполне вероятно, что США уже засекли развертывание ракет Р-12, восемь из которых уже находились состоянии боевой готовности. Однако пока Кеннеди, никак не отреагировал на это, и, по-видимому, Громыко должен был выяснить, приемлема ли создавшая ситуация для США.

В середине октября 1962 года политический климат в Гаване был спокойнее, чем в Москве. Братья Кастро надеялись, что советская дипломатия, подобно тому, как в октябре 1960 года, разрядит обстановку. В сентябре Рауль Кастро поведал Алексееву после публикации заявления ТАСС, что он не верит в опасность интервенции США. Месяц спустя лучший друг Кубы в Африке Ахмед Бен Белла из Алжира подтвердил радужный прогноз. Прямо из США он прилетел на Кубу. На обеде 17 октября он дал обстоятельный отчет о встрече с Кеннеди Фиделю Кастро и его соратникам. «Кеннеди сказал мне, — заявил Бен Белла, — что в настоящее время правительство США не имеют планов военного выступления против Кубы; однако если будет доказано, что Советский Союз организует на кубинской территории военные базы не оборонительного, а наступательного характера, то правительство США пересмотрит свои планы и не может дать гарантии за свои будущие действия».

Фидель Кастро держался уверенно. Он желал обсудить вопросы поддержки национально-освободительного движения в Латинской Америке. Симпатизируя революционному духу Кастро, Бен Белла указал, что в отношении выполнения своего интернационального долга у Алжира лучшая позиция, чем у Кубы. Алжирский лидер был обеспокоен тем, что если даже нападение США на Кубу в 1962 году маловероятно, то любой неосторожный шаг Кубы может вызвать гнев Кеннеди в 1965 году. «Кубинское руководство, — сказал он Кастро, — должно проявлять чрезвычайную осторожность, помогая национально-освободительному движению в Латинской Америке, иначе это может обернуться против Кубы». На обеде Кастро отнесся к словам гостя без внимания. Вместо того, чтобы признать возможную угрозу со стороны Вашингтона, Кастро пытался привлечь алжирца к политической кампании в поддержку ликвидации военно-морской базы США в Гуантанамо. Под защитой ракет на западе и в центре Кубы Кастро, похоже, был готов к реализации еще более амбициозных планов.

А еще и межконтинентальные баллистические ракеты?

Пока кубинцы радовались поставке советских ракет, у администрации Кеннеди появились новые доказательства расширения военной базы СССР на Кубе и появления более устрашающего оружия, чем предполагалось ранее 15 октября во время одного из шести полетов У-2 над Кубой камеры зафиксировали явные признаки подготовки к развертыванию МБР. SS-5, или Р-14 имели дальность действия в два раза превышающую дальность Р-12 и несли аналогичный заряд 36 ракет Р-12 на Кубе угрожали населенным центрам США, а Р-14 могли нанести удар по базам МБР США на Среднем Западе. На языке ядерщиков СССР оснастил Кубу оружием возмездия. На непрофессиональном языке это означало, что советские ракеты первым же ударом могут уничтожить стратегический арсенал США. Дин Раек выразил общее настроение, когда 18 октября в 11.00 утра собрался Исполком для рассмотрения новой разведывательной информации с Кубы. «Кажется, что базы расползаются, как корь, по всему миру», — заявил государственный секретарь. Дерзость плана «Анадырь» становилась ясной для администрации Кеннеди. Хрущев решил, возможно весной, защитить Кастро лучшим оружием из советского арсенала.

Максуэлл Тейлор в свете новой информации изменил свой совет Кеннеди «Вчера вечером, — заявил он, — я считал, что имеется больше объектов, чем нам известно, и что до нанесения удара их, вероятно, будет еще больше. Сегодняшняя информация показывает правильность вчерашнего вывода». Поэтому он и другие представители Объединенного комитета начальников штабов уже не рассматривают даже массированную воздушную атаку достаточной для ликвидации угрозы «Иначе говоря, — обратился он к президенту Кеннеди, — мы считаем неизбежным полномасштабное вторжение в качестве военной акции»

Не все члены Исполкома одинаково реагировали на появление новых ракет на Кубе, предлагая лишь военное вторжение. Ллоуэллин Томпсон, который, вернувшись из Москвы в июне, занял пост специального советника по советским проблемам в госдепартаменте, попытался вновь обсудить возможность морской блокады. Считая, что «русские навряд ли будут вести вооруженную борьбу против блокады…», Томпсон объяснил, что наилучший способ мирного решения кризиса — это сочетание жесткой блокады с публичным требованием к Москве убрать ракеты с Кубы. Томпсон не был мечтателем. Он считал, что если Хрущев проигнорирует требование США, то тогда можно пригрозить применением силы. «Я думаю, мы не должны тешить себя иллюзиями, что это в конечном итоге приведет к соответствующему результату, — сказал он с некоторым смирением. — Но положение вещей изменится, изменится и политический климат, и вероятность большой войны уменьшится».

Кеннеди счел предложение Томпсона о блокаде неадекватной мерой. «Он сможет продолжать работу», заявил президент, имея в виду то, что блокада окажется бессильной перед ракетами, которые Хрущев уже развернул на острове. Вновь Кеннеди поддержал Генеральный прокурор, который назвал блокаду «очень медленной смертью». Роберт Кеннеди считал, что блокада растянется на многие месяцы при «криках и стонах людей, проверке советских судов, сбивании советских самолетов при попытке приземления…»

Президент Кеннеди по-прежнему считал эффективным применение силы. Он отмел предостережение Макнамары о том, что любое применение силы может привести к ядерной войне. Кеннеди выразил сомнение, что СССР отреагируют на военный удар США пуском ракет с Кубы, «если они не собираются сделать это с другого места». Он предположил, что Москва контролирует ракеты и что угроза ядерного инцидента мала. По мнению Кеннеди, единственной ахиллесовой пятой данного кризиса является Берлин. Советским ответом, с его точки зрения, может быть действие против Западного Берлина. Что тогда делать? Что он сможет сделать?

Не приблизившись к консенсусу по поводу путей разрешения кризиса, Кеннеди и Раек в 5.00 часов вечера перешли из помещения, где заседал Исполком, в Овальный кабинет для встречи с Громыко.

США не готовят нападения

Советский министр иностранных дел наилучшим образом мог оценить настроение Кеннеди накануне успешного завершения операции «Анадырь». До прибытия в Белый дом он обсуждал с послом Добрыниным действия американской администрации и изучал информацию, собранную посольством. Добрынин, который ничего не знал о ядерной игре на Кубе, заверил Громыко, что США отложили планы, если такие раньше и были, вторжения на Кубу. Хороший знаток американской политической жизни, советский посол предполагал, что Кеннеди удерживала от вторжения боязнь того, что в этом случае Советский Союз предпримет адекватные действия против какого-нибудь союзника США. «Куда последует ответный удар, мнения расходятся, — сообщал Громыко в Москву после беседы с Добрыниным, — но что он последует, в этом сомнения нет».

Входя под вечер 18 октября в Овальный кабинет, Громыко и не подозревал, что попал в ловушку. Он заметил, что Кеннеди и Раек более сдержанны, чем обычно. Обычно молчаливый Раек был «красный как рак» и с видимым трудом сдерживал эмоции. Но Громыко не понял, что президент и госсекретарь пытаются что-то скрыть от него. «Мы не были в этот момент готовы объявить о своих действиях против ракет, — вспоминал позднее Раек, — мы не завершили консультации, и президент не принял окончательного решения».

Громыко считал, что напряженная атмосфера в кабинете вызвана недовольством действиями Кастро. Даже когда президент зачитал свое заявление от 4 сентября, Громыко не подозревал, что операция «Анадырь» уже не является секретом. Вечером, возвратясь в посольство, Громыко составил ободряющее послание Хрущеву. Убаюканный поведением Кеннеди, он информировал Кремль: «Все то, что нам известно о позиции США по кубинскому вопросу, позволяет сделать вывод, что обстановка в общем вполне удовлетворительная». Он был уверен, что встреча в Белом доме подтвердила благоприятные выводы Добрынина.

Советский Союз, как и Куба, пребывали в благодушном настроении. Громыко отмечал, что кампания против Кубы затухает и журналисты и официальные лица в Вашингтоне теперь выделяют Берлин как точку столкновения супердержав. Он подчеркнул, что организация Гэллапа, руководство которой традиционно симпатизирует республиканцам, опубликовала результаты опроса общественного мнения, из которых следует, что большинство населения против вторжения на Кубу. Более того, поскольку конгресс соберется только после ноябрьских выборов, это означает, что «нажим на Кеннеди со стороны крайних групп в конгрессе будет меньше», и поэтому он делал вывод, что в настоящее время «военная авантюра США против Кубы почти невероятна».

19 октября: что делать?

Проводив советского министра иностранных дел, Кеннеди начал готовиться к последнему заседанию Исполкома перед пятидневной поездкой по стране. Хотя он решил держать в секрете размах своей кампании, он рассчитывал вернуться в Вашингтон до большого ралли в Калифорнии, назначенного на 23 октября. Он попросил брата позвонить ему сразу же, как Исполком выработает рекомендации.

В какой-то момент Кеннеди, казалось, мог получить рекомендации до отъезда из Вашингтона. После первого шока обнаружение МБР оказало отрезвляющее воздействие на Исполком. Каждый раз при обсуждении на Совете по военным вопросам последствий воздушного удара этот вариант казался все менее заманчивым. В то время как Кеннеди и Раек беседовали с советским министром иностранных дел, Исполком продолжал заседать, и к моменту окончания переговоров, когда Кеннеди присоединился к обсуждению, похоже, принял вариант блокады.

Консенсус оказался слишком хрупким, и особенно, когда стало ясно, что Кеннеди не уверен в эффективности блокады. «Вначале, — вспоминает Роберт Кеннеди, — заседание шло своим чередом. Но когда президент стал задавать вопросы, мнения и точки зрения снова начали меняться, и не только по малозначащим вопросам». Вечернее заседание в четверг завершилось, а члены Исполкома были так же далеки от согласия, как и до обнаружения МБР.

Перед отъездом в Чикаго на следующий день Кеннеди пригласил представителей Объединенного комитета начальников штабов для обсуждения их рекомендаций. Исполком предполагалось собирать и в отсутствие Кеннеди, но ему хотелось узнать мнение своих военных советников в приватной обстановке. Он обнаружил у военных признаки беспокойства и подозрительности. Ранее Тейлор сообщил им, что Кеннеди не склонен к военным операциям. Действительно, Кеннеди не одобрял план воздушного удара, особенно в свете поступающей каждый день новой информации, но он и не поддерживал идею блокады. Кеннеди внимательно слушал, как военные обсуждали возможность внезапной военной атаки, о которой за несколько часов до ее начала следовало уведомить англичан и немцев. Начальники штабов не изменили своего мнения после 16 октября, когда была обнаружена новая партия ракет.

Они полностью поддерживали идею морской блокады, включая блокирование доставки продовольствия и топлива, но лишь как дополнение к воздушному удару Что же касается вторжения на Кубу, они не имели единодушного мнения и поэтому не предложили Кеннеди никаких рекомендаций.

Отъезд президента дал Исполкому последний шанс прийти к единому мнению Утром 19 октября Исполком разделился на две группы. Роберт Кеннеди поддерживал необходимость воздушного удара. Его сторонниками стали: министр финансов Диллон, Банди, Маккоун и бывший госсекретарь Дин Ачесон В пользу блокады высказались Макнамара, Раек, Томпсон и Джордж Болл. К концу дня обе группы должны были подготовить документы в поддержку своих позиций.

В течение последующих 36 часов Роберт Кеннеди играл роль примирителя двух групп. Он считал себя сторонником воздушного удара, тем не менее его одолевали сомнения, не потому что он соглашался с теми, кто отстаивал идею блокады и верил в эффективность ультиматума, который заставил бы Хрущева уйти с Кубы. Его беспокоили последствия воздушной атаки.

Весь день пятницы 19 октября сомнения не оставляли Роберта Кеннеди. На утреннем обсуждении в госдепартаменте он заявил, что США «следует без предварительных уведомлений нанести бомбовый удар, а затем обратиться к Организации американских государств». К вечеру он был полностью против удара без уведомления. «Если мы прибегнем к внезапному нападению, то нас обвинят в новом Перл-Харборе». Он не отказался от военного способа решения, но думал, что если Советское правительство будет осведомлено о готовящейся акции, то воздушный удар не достигнет своей цели. Однако он изменил мнение по поводу блокады в качестве первого шага.

20 октября: день решений

В 8 12 утра субботы 20 октября Объединенный комитет начальников штабов уведомил главнокомандующих всех военных группировок США, что «напряженность на Кубе может привести к военным акциям». «Мы действительно перейдем от разговоров к делу?» — спрашивал генерал ВВС Кертис ЛеМей, обращаясь в четверг к другим главнокомандующим. Похоже, это был день решений.

Проснувшись в субботу в отеле «Блекстоун» в Чикаго, Джон Кеннеди не мог принять определенного решения по Кубе Его советники — Исполком — начиная со вторника собирались с ним и без него, но несмотря на многочасовые дискуссии, не достигли консенсуса. Президент знал, что госдепартамент и его преданный советник министр обороны Макнамара выступают за блокаду. После многократных разговоров с братом в пятницу он узнал, что мнение Роберта также меняется. Сам же Кеннеди не хотел отказываться от своего первоначального намерения нанести удар по ракетным установкам с воздуха. Ближайший военный советник Кеннеди генерал Тейлор проинформировал начальников штабов, что Кеннеди «хотел бы ударить по ним завтра рано утром».

Пентагон и госдепартамент предположили, что Кеннеди примет решение днем. Тейлор заверил генералов, что доведет их мнение до сведения Кеннеди. В то же время у ВВС США есть возможность ударить по ракетам. Тейлора беспокоила идея блокады «Если мы немного повременим, — заявил он, — то у них будет время, чтобы спрятать их».

По совету брата днем президент вернулся в Белый дом. Теперь Роберт перешел в лагерь сторонников блокады. Если бы голосование состоялось немедленно, то сторонники воздушного удара потерпели бы поражение. Братья поменялись своими обычными ролями. Теперь Джона Кеннеди необходимо было убедить в бессмыслености использования силы против Кубы Ссылаясь на получение новой информации с Кубы, которая лежала на столе Кеннеди, ЦРУ подготовило важный обобщающий документ к дневной дискуссии в субботу. Рей Клайн, заместитель директора по разведке, подготовил 5-страничный доклад. ЦРУ понимало, что оперативный статус ракет и возможности пока еще не выявленных ракетных установок были важными для президента обстоятельствами и, вероятно, в наибольшей степени определяли его окончательное решение.

«По имеющимся данным, — заявляли аналитики ЦРУ, — существует вероятность, что уже сегодня восемь ракет средней дальности могут быть запущены с Кубы». Это было ключевым положением доклада ЦРУ, который ждал президента, когда он проводил самое важное с начала ракетного кризиса совещание Исполкома. Хотя пока ядерные боеголовки не были обнаружены, ЦРУ сделало вывод: «Поскольку без них ракетные системы неэффективны, мы считаем, что боеголовки уже имеются или вскоре появятся. Эксперты ЦРУ, оценивая возможность наличия на Кубе советских ядерных ракет, предполагали, что любое военное действие повлечет ответный ядерный удар. Зачем рисковать? Не лучше ли прозондировать СССР и посмотреть, как он прореагирует на жесткую позицию президента?»

После двухчасового обсуждения Кеннеди попросил Исполком проголосовать. При поддержке Раска, Макнамары, Эдлая Стивенсона, который специально приехал из Нью-Йорка на заседание Исполкома, и «новообращенного» Роберта Кеннеди победили сторонники блокады. В понедельник или вторник Джон Кеннеди собирался выступить с телевизионным обращением к нации и изложить причины введения ограниченной блокады. Кеннеди обратился к Тейлору: «Я знаю, что вы и ваши коллеги не одобряют принятого решения, но рассчитываю на вашу поддержку». В ответ Тейлор сказал, что действительно начальники штабов против блокады, но вооруженные силы США полностью поддерживают президента.

Таким образом, после пятидневной дискуссии жребий был брошен. Кеннеди собирался проинформировать американскую общественность о размещении ракет на Кубе, просить поддержки решения о блокаде острова как средства против доставки на Кубу новой партии наступательного вооружения. Все остальное зависело равным образом как от Хрущева, так и от него. Как и ожидали, военные были недовольны решением. Эрл Уилер, начальник штаба армии, разочарованный решением Кеннеди, обратился к начальникам штабов других родов войск: «Никогда не думал, что доживу до того времени, когда захочу воевать».

Воскресенье 21 октября 1962 года: связь с Великобританией

Хотя блокада стала официальной политикой администрации, Кеннеди все же сомневался в ее целесообразности. Она повлекла бы огромный политический риск в том случае, если Хрущев не отступит. Обуреваемый сомнениями, Кеннеди обратился к своим близким друзьям, чтобы еще раз взвесить возможные альтернативы и последствия. Помимо Роберта Кеннеди в Вашингтоне был еще один человек, с которым Кеннеди мог обсуждать любые политические проблемы. Дэвид Ормсби-Гор познакомился с семьей Кеннеди, когда Джозеф Кеннеди был послом в Великобритании. Между семьями завязалась тесная дружба, и сестра Джона Кэтлин стала крестной старшего ребенка Давида. В 1961 году премьер-министр Великобритании Гарольд Макмиллан направил Ормсби-Гора представлять Лондон в Вашингтоне при «дворе» вновь избранного президента. «Он был практически частью администрации», — вспоминал позже Роберт Кеннеди. «Президент, — добавил он, — скорее полагался на его суждения, идеи и рекомендации, чем на чьи-либо другие в своей собственной администрации». Джон Кеннеди охотно проверял свои идеи на своем британском друге, зная, что это укрепит связи между союзниками по антифашистской коалиции.

Посол Великобритании почувствовал по поведению Кеннеди, что на сей раз президент абсолютно откровенен В докладе Лондону он сообщал: «Подчас он был настолько откровенным, что я сомневался, говорил ли он что-либо подобное кому-нибудь в Вашингтоне, кроме брата Бобби». Кеннеди обосновал свой выбор в пользу блокады. Он рассказал, что Исполком предложил ему сделать выбор между воздушным ударом и блокадой. Он отметил, что удар по Кубе повлек бы громадные политические последствия и мог бы привести к ответным мерам СССР в отношении Берлина. Он ничего не сказал по поводу неосуществимости воздушного удара с военной точки зрения.

Более интересными были соображения Кеннеди о возможных путях выхода из того положения, которое было вызвано решением Хрущева. Кеннеди, по его словам, надеялся на разрешение кризиса путем переговоров, возможно на экстренном саммите. Он подчеркивал бесполезность ядерного оружия. «Очень серьезно, — сообщал Ормсби-Гор в Лондон, — Кеннеди сказал, что ядерное оружие сделало невозможным безопасный и разумный мир». В этой связи Кеннеди поднял вопрос о ядерных военных базах вдоль границ Советского Союза. Он сказал англичанину, что видит простор для компромисса с Хрущевым, так как базы МБР стали «практически бесполезными».

Кеннеди пустил пробный шар. Если, как он ожидал, Хрущев проигнорирует блокаду, то нужно будет искать политический выход. Зная о невозможности сохранять ракеты «Юпитер» в Турции, Кеннеди сообщил Ормсби-Гору, что вынужден будет подумать о том, «какие политические шаги дадут возможность разрешить кризис путем взаимной ликвидации баз». Кеннеди заявил британскому послу, что существует еще один путь — вторжение на Кубу. И у США «никогда еще не было лучшей возможности для этого». «Тем не менее, — добавил он, — вторжение не только невозможно с политической точки зрения, но… в любом случае слишком опасно».

Вечером Кеннеди сказал еще одному своему другу, что обдумывает политическое решение кризиса. Чарльз Бартлетт знал Кеннеди с 1946 года. Бартлетты, как и семья Кеннеди, были активными членами общества в Палм Бич. В дружбе молодых холостяков прослеживался даже кубинский «след»: оба они были друзьями бывших послов США на Кубе — Эрла Т. Смита и Артура Гарднера — жителей Палм Бича. Именно Бартлетт познакомил Кеннеди с Джекки в 1953 году. Кеннеди подымался по партийной лестнице, Бартлетт стал журналистом. Став вашингтонским корреспондентом, он писал статьи в газету «Чаттануга таймс», входившую в синдикат национальной прессы. Хотя с 20 января 1961 года Бартлетт перестал называть его Джеком, они остались близкими друзьями, и Кеннеди регулярно приглашал его на семейные обеды в Белый дом.

21 октября Кеннеди составил для Бартлетта обзор альтернатив, которые встали перед ним в результате действий СССР на Кубе. Как и в разговоре со своим британским другом, Кеннеди выразил приверженность дипломатическому решению и признал, что США, вероятно, пожертвуют ракетами в Турции ради сохранения мира.

Президент был не единственным Кеннеди, который обдумывал свои дальнейшие шаги. В то время, когда он встречался с британским послом, его брат собрал мозговую группу в Министерстве юстиции для обсуждения путей выхода из кризиса. К вечеру был достигнут консенсус, что в качестве цены урегулирования необходимо пожертвовать ракетами в Турции. Генеральный прокурор был против обращения в ООН в качестве первого шага, поскольку он считал эту организацию «слабой и Снимающей оборонительные позиции». Но он ничего не сказал о секретном предложении. Как и брат, Роберт Кеннеди обдумывал преимущества политического решения, используя, по-видимому, своего друга Георгия Большакова для связи с Москвой.

До 21 октября Кремль ничего не знал о надвигающемся кризисе Некоторые тревожные сигналы доходили до советской разведки. В «Аквариуме» — штаб-квартипр ГРУ — четыре сообщения подтверждали, что Кеннеди не исключает военных действий в Карибском бассейне Отмечая необычную активность ВВС, ГРУ сообщало, что эскадрилья военных самолетов направляется в Пуэрто-Рико. Кроме того, значительно увеличилось число бомбардировщиков стратегических ВВС, находящихся на боевом дежурстве. Военная разведка также обнаружила, что ВМС США усилили свое присутствие в Карибском бассейне под предлогом участия в учениях под кодовым названием ORTSAC. Вероятно, активность американцев будет нарастать. Советские военные узнали что Макнамара приказал высшим офицерам находиться в пределах досягаемости, поскольку в любой момент они могли понадобиться для проведения совещаний.

Эти свидетельства весьма расходились с оптимистическим сообщением Громыко. В докладе Громыко, полученным в Кремле в воскресенье 20 октября, был следующий вывод: «Военная операция США против Кубы практически невероятна». Советский министр иностранных дел, правда, был на пути в Восточную Германию из Нью-Йорка и поэтому последние дни не мог лично обсуждать развитие событий. Операция «Анадырь» подходила к завершению, а Кеннеди промолчал. Поэтому, возможно Громыко и оказался в заблуждении.

Понедельник 22 октября 1962 года: подготовка речи

Утром в понедельник кризисная группа приготовилась защищать свое решение о блокаде Кубы в качестве способа противодействия ядерной инициативе Хрущува. Утренние газеты были полны спекуляциями: «Атмосфера кризиса в столице свидетельствует о развитии событий на Кубе; возможно телевизионное обращение президента», — кричал заголовок в «Нью-Йорк таймс».

Накануне вечером Уоррен Роджерс, вашингтонский корреспондент «Нью-Йорк геральд трибюн», подошел к экспертам администрации Кеннеди по Латинской Америке во время пресс-конференции в баре Джорджтауна. Узнав Роджерса, эксперты ретировались. Заголовок в дневной «Трибюн» гласил: «Секретные акции в столице; стратегия Куба-Берлин?» В подобном утверждении была логика. Вечером в воскресенье президент Кеннеди попросил «Нью-Йорк таймс» и «Вашингтон пост» не печатать материалы по Кубе. В обеих газетах было известно, что президент готовится объявить по крайней мере о карантине. «Этот город — решето», — жаловался ранее Кеннеди. Тем не менее обе газеты решили попридержать свои материалы в интересах национальной безопасности.

Президент пригласил руководство Конгресса на конфиденциальную беседу днем. Он намеревался использовать утреннее заседание Исполкома для репетиции обоснования своего решения. Кеннеди должен был объяснить конгрессу, почему невозможно ввести в действие всю военную мощь США против Кубы по крайней мере в данный момент. «Идея быстрого удара очень соблазнительна, — заявил Кеннеди Банди, Макнамаре, Раску, брату и остальным членам Исполкома, а в подвале крутился магнитофон, — и я держался до вчерашнего утра». Все знали, что 16 октября президент Кеннеди хотел нанести внезапный удар с воздуха. Кеннеди продолжил объяснение: «Похоже, мы будем иметь все проблемы Пёрл-Харбора, но не закончим дело».

В коротком монологе, почему он отбросил идею внезапного грома среди ясного неба для уничтожения стратегических «железок» Хрущева, Кеннеди сделал акцент на то, какую роль в его решении сыграли международные нормы поведения. Они важны для него, но не как абсолютная истина. Любое нарушение норм имеет свою цену, которую следует просчитать до принятия окончательного решения. Это он имел в виду, «говоря о проблемах Пёрл-Харбора». Если бы Кеннеди был уверен, что вторжение приведет к окончательному решению кубинского вопроса, он мог бы вынести и международное осуждение. В данном случае военные соображения предопределили выбор блокады. Он хотел направить ВВС на Кубу без предупреждения, но опасался, что «шок союзников по НАТО будет роковым». Но даже при этом он мог бы пойти на риск, если бы был уверен в полном уничтожении ракет. Но разведка США продолжала обнаруживать пусковые комплексы, и, несмотря на регулярные полеты разведывательных самолетов США над Кубой, Кеннеди не был уверен, что обнаружены все ракеты. Теперь настало время для решений Хрущева. Если советский лидер не боится угрозы войны, Кеннеди может первым перейти грань. Тогда, сказал Кеннеди себе и Исполкому, «дело можно завершить только вторжением».

 

Глава 9. Ракетный кризис

«Может вылиться в большую войну»: Москва. 22 октября 1962 года

За несколько часов до того, как американцы включили радио- и телевизионные приемники, чтобы послушать обращение президента, Н.С.Хрущева уведомили о том, что Джон Ф. Кеннеди собирается сделать важное заявление, касающееся советской угрозы. Источники не были осведомлены о содержании обращения, но советский лидер опасался худшего. Кеннеди готовился к встрече с лидерами конгресса в Белом доме, а Хрущев собрал членов Президиума для обсуждения вероятности войны.

В Кремле царило тревожное настроение. Единственный пункт повестки дня заседания гласил: «Об определении позиции по дальнейшим шагам в отношении Кубы и Берлина», что отражало неуверенность по поводу темы предстоящего выступления Кеннеди. Однако Хрущев был уверен, что речь пойдет о Кубе. ГРУ находящееся под эгидой Малиновского, сообщило о необычной военной активности США в Карибском бассейне, но министр пытался успокоить Хрущева и других членов Президиума. «Не думаю, чтобы что-то сразу могли предпринять», — заявил он. С того момента как правительственные лимузины въехали в Кремль, в атмосфере чувствовалась напряженность. Но Малиновский верил, что у Москвы есть по крайней мере время подготовить адекватный ответ. «Видимо, — продолжал он, — выступление по радио — это предвыборный трюк». Тем не менее у людей вокруг него были хмурые и напряженные лица.

Малиновский хотел убедить присутствующих, что основания для паники нет и у Кремля есть время для подготовки ответных мер. «Если будет декларировано вторжение на Кубу, — пояснил он, — то сутки еще пройдут, чтобы изготовиться». Очевидно, советские вооруженные силы ожидали воздушного удара американцев. На морской десант с Флориды потребовалось бы более 24 часов. В данный момент кризиса Малиновский не хотел предпринимать каких-либо решительных шагов.

Хотя Хрущев принял оценку Малиновским сложившейся ситуации, он тем не менее был не совсем убежден в ее правильности. «Дело в том, что мы не хотим развязывать войну, — сказал он сердито. — Мы хотим припугнуть, сдержать силы в отношении Кубы». Не принимая вину на себя, Хрущев, однако, признал, что сделаны ошибки. Он выделил две проблемы. «Мы не развернули все ракеты, не сосредоточили все, что хотели, и не обнародовали договор». Хрущев считал, что было бы иначе, если бы он согласился с мнением Кастро, предлагавшим опубликовать в конце августа советско-кубинский оборонный договор. Тогда он сопротивлялся, опасаясь резкой реакции Кеннеди.

Хрущев не скрывал своей тревоги. Перед людьми, которые пережили-гражданскую войну в России, Вторую мировую войну и Сталина, Хрущев был абсолютно откровенным. Они были так близки к созданию сил сдерживания на Кубе, так близки к тому, чтобы не допустить кошмара войны. А в результате, вероятно, не только вторжение США на Кубу, но обмен ядерными ударами между двумя сверхдержавами. Однако Хрущев хотел продемонстрировать решимость. «Трагичное — они могут напасть, — заявил он, — мы ответим». Озвучив то, о чем думали все присутствующие, он добавил: «Это, возможно, выльемся в большую войну».

Никто из собравшихся не сомневался, что США не исключают настоящей войны на Кубе. Сейчас уже не октябрь 1960 года, январь 1961 года и даже не апрель 1961 года. Теперь президент США собирался пролить кровь американцев для уничтожения Фиделя Кастро. Сколько раз и какими разнообразными способами Хрущев пытался предотвратить это?

Размышляя вслух, Хрущев начал говорить о том, что могут сделать США и каков должен быть ответ Советского Союза. Есть вероятность, что они начнут действовать против Кубы. В этом случае, по мнению Хрущева, СССР придаст гласности свои договорные обязательства о защите Кубы. С другой стороны, Кеннеди может избрать некие ненасильственные меры, чтобы заставить убрать советские ракеты. «Объявить блокаду, — предположил Хрущев, — и ограничиться этим». Однако его мысли возвращались к тому, что бы сделал Советский Союз, если бы США напали на Кубу. «В случае нападения, — заявил Хрущев, — Кремль объявит, что все средства являются кубинскими, и кубинцы заявляют, что они ответят». Он уверил коллег, что не допускает мысли разрешить Кастро угрожать применением баллистических ракет средней дальности при вторжении США. Как фактор сдерживания США кубинцы могут заявить о применении тактического оружия.

Мнение Хрущева не обсуждалось. Основываясь на большей вероятности вторжения, чем блокады, Президиум разработал ряд инструкций для командующего советскими войсками на Кубе генерала Плиева. Во-первых, необходимо предпринять меры по недопущению случайного обмена ядерными ударами. Подготовленная телеграмма предписывала Плиеву «привести войска в состояние боевой готовности», но не использовать ядерное оружие, развернутое на Кубе. Чем больше советские руководители думали о запретительном характере телеграммы, тем меньше им это нравилось. Если американцы нападут, то Плиев со своим 41 000 контингентом окажется в меньшинстве. Единственным спасением для него станут ракеты «Луна» с ядерными боеголовками и крылатые ракеты. Не желая жертвовать советской группой войск, Президиум решил подготовить другую инструкцию. Плиеву предписывалось в случае высадки американцев использовать тактическое ядерное оружие, но без указаний Москвы не применять ракеты Р-12 дальностью 2000 км.

Советская военная доктрина в октябре 1962 года предусматривала использование ядерного оружия на поле боя. В 1957 году предшественник Малиновского на посту министра обороны предсказывал: «Атомное оружие будет широко использоваться как органическая часть вооруженных сил». Публикации в советской военной прессе доказывали, что тактическое ядерное оружие крайне затруднит, если вообще не сделает невозможными, морские десанты, и это обстоятельство приведет к паритету военно-морской мощи США и Советского Союза. Например, ядерные торпеды на подводных лодках «Фокстрот» могут поразить авианосец.

Какова будет реакция США на использование Советским Союзом ядерного оружия первыми? Вид «ядерного гриба» не оставлял сомнений в том, что если Плиев использует тактическое ядерное оружие, это послужит весомым аргументом для Кеннеди по крайней мере уничтожить Кубу. Каждая ракета «Луна» имеет дальность действия 50 км и несет ядерный заряд в 2 килотонны. Самолет над Хиросимой нес 14-тонный заряд. Хотя по мощности «Луна» уступала ракете «Фэт бой» в семь раз (ядерная ударная мощь возрастает или уменьшается в геометрической пропорции, а не арифметически), ее заряд разрушителен. Если «Луна» взорвется в воздухе на оптимальной высоте 500 м над землей, один заряд произведет страшные разрушения, захватив пространство в 50 км от пусковой площадки. В эпицентре взрыва возникает ветер со скоростью 150 км в час и воронка диаметром 110 метров и такой же глубины. В пределах 350–400 м будет уничтожен любой танк и живая сила. За 800 м от места взрыва не останется ни одного живого существа вследствие огромного давления воздуха, а те несчастные, которые уцелеют, будут длительно умирать в течение двух недель от радиации. Кроме того, возникнет проблема длительного выпадения радиоактивных садков над Кубой. В 50-х годах, чтобы дать возможность экосистеме на атолле Бикини в Тихом океане восстановиться после использования его в качестве ядерного полигона, США были вынуждены срезать 10-метровый слов почвы и заменить все пальмы.

Эти показатели трудно воспринять, не опираясь на конкретные примеры воздействия ракет на поле боя. Если бы фельдмаршал Эрвин Роммель, который защищал Нормандию от высадки союзников в 1944 году, имел в своем распоряжении ракеты «Луна», нацисты могли бы уничтожить все пять береговых плацдармов десятью ракетами этого класса. Более того, имей СССР такие ракеты в 1961 году, все кубинские эмигранты, высадившиеся в двух местах побережья Залива Кочинос, погибли бы. Теперь, в 1962 году, имея 12 ракет, командующий советской группой войск на Кубе мог уничтожить все береговые плацдармы морских пехотинцев США и военно-морскую базу США Гуантанамо на юго-восточной оконечности острова.

При использовании крылатых ракет на поле боя не было бы столь разрушительных последствий, однако, согласно прогнозу советских военных журналов, это стоило бы огромных потерь для военно-морского десанта США. Одна крылатая ракета несет заряд, эквивалентный 12 килотоннам тротила, который может разнести на куски группу авианосцев США. Из 80 ракет с ядерными боеголовками, подготовленными для отправки на Кубу, на острове уже было размещено 36.

Обеспокоенный тем, что мир оказался на грани ядерной войны, Малиновский рекомендовал подождать до часа ночи, или шести вечера по вашингтонскому времени, прежде чем дать распоряжение Плиеву к запуску ракет «Луна». Опасаясь, что Вашингтон каким-либо образом узнает о делегировании полномочий, Малиновский предостерег против того «А то им дадим повод применить атомное оружие» до момента, пока это не станет неизбежным.

Прислушавшись к доводам Малиновского, Президиум решил немедленно послать первую серию инструкций, запрещающих использование ядерного оружия. Вторая группа инструкций — приказ, подготовленный в сентябре 1962 года, но не подписанный Малиновским, — мог быть направлен в зависимости от развития событий в Карибском бассейне.

В 1992 году во время конференции участников Кубинского кризиса в Гаване присутствовавший в составе российской делегации генерал А.И. Грибков выступил с сенсационным сообщением о том, что советскому командованию на Кубе было разрешено в экстремальных обстоятельствах в случае отсутствия связи с Москвой использовать по своему усмотрению тактическое ядерное оружие. Генерал Грибков, занимавший в то время пост заместителя оперативного отдела Генштаба Советских вооруженных сил, прибыл на Кубу с инспекционной поездкой в составе военной делегации буквально накануне кризиса. Ко времени Гаванской конференции за плечами Грибкова уже была длинная и успешная военная карьера. У него был высокий чин генерала армии. Он прошел путь от командующего Закавказским и Ленинградским военными округами до начальника штаба Объединенных сил Варшавского военного договора. Его сообщение явилось сюрпризом для всех. Посыпались вопросы Грибков отвечал примерно так «Я генерал и говорю лишь о военной стороне дела, политикой я не занимаюсь».

Его версию все же подвергли сомнению, прежде всего бывший министр обороны Роберт Макнамара. Он не мог поверить, что партийное руководство страны, вершившее всеми делами, могло делегировать военным решение такого важного вопроса, как применение ядерного оружия, без согласования с Кремлем. Желая подкрепить свою версию, Грибков два года спустя опубликовал книгу «Операция Анадырь» (совместно с американским генералом Уильямом Смитом), в которой напечатал взятый из архива Министерства обороны России документ от 8 сентября 1962 года. В нем содержалась инструкция командующему группой советских войск на Кубе «В случае высадки десантов противника на о. Куба и сосредоточения вражеских кораблей с десантом у побережья Кубы в ее территориальных водах, когда уничтожение противника ведет к затяжке и нет возможности получить указания Министерства обороны СССР, Вам разрешается лично принять решение и применить ядерные средства „Луна“, ИЛ-28 или ФКР-1, как средства локальной войны..»

Действительно, такой документ был подготовлен, завизирован руководителем оперативного отдела Генштаба генералом С.П. Ивановым, непосредственным начальником А.И. Грибкова, и подписан начальником Генштаба маршалом М.В. Захаровым. В своей публикации А.И. Грибков поставил также фамилию министра обороны Малиновского, как якобы подписавшего эту инструкцию. Но на подлиннике документа, хранящегося в архиве Министерства обороны, имя Малиновского лишь обозначено, но подписи его нет.

Не подписал же его министр по одной простой причине — не было на то высочайшего соизволения, ни Президиум ЦК, ни лично Хрущев, что бы ни говорилось теперь, такого разрешения не давали. Шутка сказать, доверить генералам самим решать, как поступать с ядерным оружием без непосредственного контроля Кремля. Такого в принципе не могло быть при партийно-советской системе.

Во время пребывания делегации Генштаба на Кубе, в которую входил генерал Грибков, его постоянно сопровождал заместитель командующего группой советских войск на Кубе по боевой подготовке генерал Л.С. Гарбуз, который решительно опровергает наличие такого разрешения «Если бы оно было дано, мне об этом обязательно было бы известно».

То же самое подтвердил и посол А.И. Алексеев — самое доверенное лицо Кремля на Кубе. Алексеев был членом военного совета командования группой войск. По его словам, командующий такого разрешения не получал, а если бы и получил, то ему дали бы об этом знать прежде всего. Более того, по словам Алексеева, Фидель Кастро, присутствовавший на Гаванской конференции, был смущен и удивлен заявлением генерала Грибкова. В кулуарах он прямо сказал об этом Алексееву — бывшему послу и своему личному другу. Открыто выступать по данному вопросу Кастро не стал по тактическим соображениям.

Около полуночи Хрущев и его коллеги начали ночное бдение — самое длительное и тревожное для советских лидеров с момента вторжения Гитлера в 1941 году. В течение нескольких часов Кеннеди мог вынудить их отдать приказ на применение ядерного оружия.

Вашингтон, 22 октября, 6 часов вечера, восточное поясное время (1 час ночи по московскому времени)

Пока советский министр обороны передавал первую порцию кризисных инструкций на Кубу, а Хрущев готовился к ядерной войне, в офисе кабинета Белого дома Кеннеди принимал делегацию Конгресса — восемь сенаторов и семь конгрессменов. Менее чем через два часа до того, как Кеннеди собирался оповестить мир о ядерном кризисе, он хотел заручиться поддержкой обеих партий.

Президент казался утомленным. Он изложил соображения, не позволяющие начинать с применения силы Кеннеди чувствовал, что собравшиеся не против нанесения удара по Кастро. Отвергнув совет брата, который рекомендовал Кеннеди упирать на аргументы морального характера для обоснования принятого решения о блокаде, президент просто обрисовал причины невозможности военного разрешения кризиса. Советское командование «может быстро привести в состояние боевой готовности на Кубе ракеты средней дальности», объяснил Кеннеди, и поэтому нельзя с уверенностью сказать, сколько их на острове Кеннеди не был уверен в благоразумности Советского Союза. СССР пошел на беспрецедентный риск, направил ракеты на Кубу, обманывая США относительно своих намерений. Выражая мнение президента, Раек сказал конгрессменам «Ясно, что в Кремле взяли верх жесткие парни». Надо быть готовыми к худшей реакции СССР на любое действие США. «Если мы вторгнемся на Кубу, — заявил он конгрессменам, — то не исключено, что ракеты будут запущены в сторону США».

Осторожность Кеннеди раздражала известного своей жесткостью сенатора-южанина Ричарда Рассела председателя комитета по вооруженным силам. Рассел отверг аргументы Кеннеди в пользу предварительного уведомления Хрущева и союзников по НАТО о своих намерениях. Он полагал, что Москве прекрасно известна неприемлемость использования ракет вблизи побережья Флориды. Более того, сенатор считал, что Хрущев проверяет крепость нервов и что это часть запланированной им программы по ослаблению позиций Вашингтона в мире. Рассел доказывал, что США должны рискнуть и дать отпор и Куба — наилучшее место, да и момент подходящий.

Несогласие Рассела дезориентировало Кеннеди и министра обороны Макнамару. Оба пытались объяснить, что не исключают военного решения. Кеннеди подчеркнул, что главной его заботой «не афишировать раньше времени подготовку к вторжению» В течение нескольких недель администрация рассматривала некоторые варианты разрешения кубинского кризиса, чтобы максимально сократить время на подготовку вторжения Однако поскольку командование армии США в Атлантике не могло выделить достаточно сил для группы вторжения (90 000), необходимо перебросить с Западного берега подразделения морских пехотинцев. В последние 48 часов администрация начала переброску, и президент считал, что через 24 или 48 часов они будут готовы для вторжения на Кубу Действительно, утром 21 октября батальон морских пехотинцев отправили по воздуху из Эль Торо в Калифорнии в залив Гуантанамо. Однако Кеннеди не сообщил конгрессменам, что основная часть экспедиционного корпуса морских пехотинцев, которую предполагалось перебросить на восточное побережье Кубы, все еще находится в Сан Диего и ее предполагалось направить морским путем через Панамский канал, что займет более недели.

Макнамара тоже пытался убедить конгрессменов, которые, по-видимому, разделяли сомнения Рассела, что США «подготовились к вторжению». Министр обороны объяснил, что Пентагон уже с октября 1961 года рассматривал оперативные планы. В результате была подготовлена целая серия тщательно проработанных вариантов, и «за последние десять месяцев мы представили президенту пять из них». В операции необходимо задействовать 250 000 человек, из них 90 000 пехоты. Для достижения успеха при минимальных потерях высадке должен предшествовать удар с воздуха: две тысячи вылетов за несколько дней. Как и президент, Макнамара заверил конгрессменов, что в течение семи дней подготовка к вторжению — переброска по железной дороге войск и морских пехотинцев с базы Кемп Пенделтон морем — будет завершена.

Конгрессмены спрашивали, почему администрация так долго медлила. Уже прошло пять дней с момента получения разведывательной информации после полета У-2 над Кубой. «Одной из причин, — пояснил Кеннеди, — было то, что мы хотели до конца выяснить количество пусковых площадок и степень готовности ракет».

В свете одновременно происходящих в Кремле размышлений, о чем администрация США ничего не знала, осторожность Кеннеди представлялась оправданной. Анализ, не основанный на фактах, мог стать чреватым страшными последствиями. Решение Хрущева и Малиновского придержать окончательные инструкции командующему войсками на Кубе показало, что Кеннеди был прав, предвидя большой риск вторжения на Кубу Если бы он последовал советам лидеров конгресса, а не полагался на свою интуицию, то мог бы 23 октября ввергнуть тысячи американских солдат, морских пехотинцев и моряков в пучину первого ядерного конфликта периода холодной войны.

Быстро свернув встречу, чтобы выступить с обращением к стране, Кеннеди подчеркнул принципиальную причину своего выбора варианта блокады «Если мы высадимся на Кубу, мы все должны ясно представлять, что существует вероятность того, что ракеты, готовые к запуску, не будут уничтожены. Мы готовы к действиям». Однако, отметил президент, «это была бы адская игра»

Окончательный вариант речи Кеннеди подготовил к 7 часам вечера. Прежние варианты отражали колебания Кеннеди по поводу путей выхода из кризиса. В обращении, составленном Теодором Соренсеном 18 октября, предлагался воздушный удар по Кубе. Согласно нынешнему сценарию президент протягивал Москве оливковую ветвь в форме приглашения на саммит лидеров двух сверхдержав и обещания убрать МБР США из Турции и Италии. Администрация известила американцев о том, что прежде, чем прибегнуть к решительным мерам, намерена предоставить СССР шанс исправить ошибку.

«Эта администрация, как и было обещано, внимательно следила за военными приготовлениями СССР на Кубе. На прошлой неделе появились неопровержимые доказательства того, что ведется строительство нескольких пусковых площадок для ракет на порабощенном острове. Это делается с единственной целью обеспечить возможность ядерного удара по Западному полушарию».

Американцам сообщили, что ожидается обращение президента по внешнеполитической проблеме, однако слова и тон президента свидетельствовали о более глубоком кризисе, чем предполагали слушатели. После окончания корейской войны в 1953 году большинство американцев допускали лишь теоретическую возможность ущерба для своей страны утрата превосходства по бомбардировщикам или ракетам, а после запуска первого спутника — отставание в сфере образования. Но то, что ранее казалось маловероятным, теперь, после слов Кеннеди, стало реальным и очень близким.

«30-е годы преподали нам ясный урок агрессивные устремления, не получившие резкого отпора, в конечном итоге приводят к войне. Наша политика была политикой терпения и сдерживания, но теперь необходимы дальнейшие действия, и они готовятся, это будет лишь началом. Мы не намерены рисковать без крайней необходимости и ввергать мир в пучину ядерной войны, в которой плодами победы будет пепел, но у нас хватит духа пойти на такой риск в любое время, когда это станет неизбежно».

Кеннеди обрисовал дальнейшие шаги. Во-первых, США установят строгий карантин вокруг Кубы. В противоположность советской блокаде Берлина в 1948–1949 годах, когда Сталин запретил все поставки, включая продовольствие, Кеннеди предлагал ограничиться с помощью ВМС США лишь блокадой поставки наступательного оружия. Во-вторых, он приказал «осуществлять постоянное и тщательное наблюдение» за ситуацией на острове Кеннеди предупредил, что если разведка США обнаружит, что продолжается подготовка пусковых площадок, то «будут оправданы дальнейшие шаги». И для убедительности он добавил «Я приказал вооруженным силам США быть готовыми к любым неожиданностям». В качестве меры предосторожности предусматривалась эвакуация семей военнослужащих с базы Гуантанамо. И, наконец, США «будут рассматривать запуск советских ракет с Кубы, направленный на любую страну Западного полушария, как нападение Советского Союза на США, что повлечет адекватный ответ».

Кеннеди завершил речь обращением к Хрущеву «прекратить тайную безрассудную и провокационную политику угроз миру и стабильности отношений между нашими странами». «Прекратите борьбу за мировое господство, — заявил Кеннеди, -.. отойдите от края пропасти». Не возлагая особых надежд на эффективность своих призывов, Кеннеди пытался подготовить американцев к длительному кризису. «Впереди многомесячные жертвы и самодисциплина, месяцы проверки нашего терпения и решимости, месяцы, когда мы будем жить в условиях угрозы». После двух десятилетий вооруженного мира США и СССР, казалось, очутились в состоянии войны.

Реакция Хрущева

Около 10 часов утра Президиум получил из американского посольства копию речи Кеннеди. Новости оказались лучше ожидаемых. Хрущеву и Малиновскому не надо было менять инструкции Плиеву: вторжение не грозило. В своей речи Кеннеди сказал, что обратится в ООН и ОАГ с заявлением о наступательном характере ядерных ракет на Кубе, угрожающем миру в Западном полушарии. Хрущев не видел причины, почему в свете обращения Кеннеди ему следовало менять стратегию размещения ракет на Кубе. Советский Союз имеет право делать на Кубе то же, что США в Турции, Италии и даже в Англии, где размещены американские ракеты «Тор». Советский лидер был полон решимости.

На 22 октября 30 кораблей направлялись на Кубу, включая «Александровск», с грузом ядерных боеголовок, и четыре корабля с ракетами для двух подразделений ракет средней дальности. Более того, к берегам Кубы приближались четыре дизельные подводные лодки «Фокстрот» с ядерными торпедами. Особенно волновал Кремль «Александровск», который имел на борту 24 ядерные боеголовки для ракет средней дальности и 44 для крылатых ракет наземного базирования. Москве бы не хотелось, чтобы этот груз попал в руки противника.

Заметки, сделанные Хрущевым на этом судьбоносном заседании, свидетельствуют о консенсусе по поводу действий на Кубе: «Четыре подлодки пусть идут, а „Александровску“ следует направиться в ближайший порт». Но было слишком поздно предпринимать какие-либо действия относительно остальных судов. Кремль хотел, чтобы четыре судна с ракетами — «Альметьевск», «Николаев», «Дубна» и «Дивногорск» — продолжали движение. Однако во избежание риска столкновения с ВМС США советское руководство решило дать приказ остальным судам, которые «не дошли еще», вернуться в СССР.

Решение дать возможность «Александровску» и подводным лодкам прибыть на Кубу было не просто признанием опасности нахождения более 60 термоядерных головок в море вблизи от ВМС США. Это также свидетельствовало об озабоченности Хрущева судьбой операции «Анадырь». Нужно ли Советскому Союзу продолжать развертывание дивизиона стратегических ракет на Кубе? Отказаться от ранее принятых решений в Кремле не спешили.

Теперь вероятность войны была очень велика, и Президиум принял решение привести советские войска и армии стран Варшавского договора в состояние повышенной боевой готовности. Все отпуска отменяются, и солдаты, готовящиеся к демобилизации из ракетных войск стратегического назначения, войск ПВО и подводного флота, остаются на боевом посту до особого уведомления. Малиновский направил приказ Андрею Гречко, командующему войсками Варшавского договора, который немедленно «созвал офицеров — представителей стран Варшавского договора и дал указание о проведении ряда мер по повышению боевой готовности войск и флотов, входящих в состав Объединенных вооруженных сил».

Хрущев должен был подготовить два важных послания: Кеннеди и Кастро. Он считал, что ответ Кеннеди следует выдержать в угрожающем и одновременно дерзком тоне. Осудив блокаду как нарушение международных норм ведения войны, Кремль пригрозил Кеннеди тем, что советские суда могут и не соблюдать линию карантина. Москва также продолжала утверждать, что советское оружие на Кубе «предназначено исключительно для оборонительных целей». Хрущев, по его словам, чувствовал, что США абсолютно непонятны мотивы размещения ракет на Кубе.

Кастро было направлено успокаивающее письмо. Хрущев информировал его, что Москва не намерена отступать. Напротив, советское правительство подготовилось к любой неожиданности. Он хотел довести до сведения Кастро, что в свете речи Кеннеди даны инструкции Плиеву «быть в полной готовности», и войска в Советском Союзе также приведены в состояние готовности. Хрущев не был вполне откровенен с кубинским лидером. Он не упомянул о решении урезать поставки по проекту «Анадырь», а также о том, что Кремль заранее знал о готовящемся выступлении Кеннеди, но не уведомил об этом Гавану. Он не хотел вызывать у Кастро сомнения по поводу обязательств СССР в отношении Кубы.

Этой ночью Хрущев не поехал домой. «Я спал на кушетке в кабинете, не раздеваясь, — позже вспоминал он. — Я был готов к любым плохим новостям в любой момент и хотел отреагировать на них немедленно».

Реакция советского посольства в Вашингтоне

Через несколько часов после объявления Кеннеди блокады Кубы посольство СССР в Вашингтоне подготовилось к войне. Глава резидентуры КГБ в Вашингтоне Александр Феклисов телеграфировал в Москву, что «уничтожит всю оперативную переписку». Ветеран Второй мировой войны Феклисов решил не рисковать. Он проверил аварийный электрогенератор, который обеспечивал энергией посольство в случае отключения электроэнергии. Традиционно КГБ имел наиболее надежную связь с Москвой, и было чрезвычайно важно сохранить ее во время кризиса. Он также поручил проверить исправность системы подачи кислорода. Им не исключалась возможность химической или биологической атаки на посольство. Посол Анатолий Добрынин координировал осуществление мер безопасности всего посольства с Феклисовым. Всем работникам было предписано впредь до особого уведомления не ходить ни в кино, ни в магазины. Заботы Добрынина и Феклисова распространялись на всех советских граждан в американской столице. Особым предметом обеспокоенности было то, что в это время в Вашингтоне гастролировал Ленинградский симфонический оркестр и балет Большого театра. КГБ решил направить своих сотрудников для усиления безопасности этих коллективов.

Георгий Большаков наблюдал, как вашингтонская полиция занимает позиции вокруг советского посольства. «Блокада началась», — сказал один из сотрудников ГРУ, выглянув в окно. Большаков имел моральное право спокойно наблюдать за происходящим. С апреля 1961 года он был в центре советско-американских отношений. Годом раньше он и Роберт Кеннеди обменивались посланиями, которые предотвратили перерастание напряженности в Берлине в войну. После формальной встречи 5 октября он больше не виделся с Генеральным прокурором. Более того, согласно полученным инструкциям он должен был убеждать американцев, что акции на Кубе носят чисто оборонительный характер, то есть прямо противоположное тому, что утверждал Кеннеди.

Ожидаемый телефонный звонок раздался на следующий день после речи Кеннеди. Журналист Фрэнк Хоулмен просил о встрече. Большаков некоторое время не видел корреспондента газеты «Дейли ньюз», но он знал, что Хоулмен не просто хочет поболтать.

У Хоулмена была серьезная миссия. Кто-то из сотрудников Генерального прокурора, а может и сам Роберт Кеннеди, хотел использовать Большакова для прощупывания позиций Кремля относительно политического решения кризиса. Роберт Кеннеди и его сотрудники, пояснил Хоулмен, считали, что ракеты на Кубе являются «своеобразным ответом на создание баз США в Турции и Италии». «В связи с этим, — сообщал Большаков начальству, — Роберт Кеннеди и его друзья считают возможным обсудить следующую сделку-компромисс: США — ликвидируют свои ракетные базы в Турции и Италии, а СССР — на Кубе». Действительно, за два дня до этого Роберт Кеннеди обсуждал со своими сотрудниками возможности политического решения кризиса, включая ликвидацию «Юпитеров». Заметки об этой необычной встрече Большаков закончил осторожным сообщением, что Роберт Кеннеди, со слов Хоулмена, считал, что «условия такой сделки можно обсудить не в обстановке взаимных угроз, а спокойно».

Вероятно, по просьбе президента или по собственной инициативе Чарльз Бартлетт также передал в первые напряженные часы кризиса Большакову, что Белый дом рассматривает вероятность компромисса, считая возможным отказаться от ракет «Юпитер».

Советское посольство имело веские основания полагать, что по крайней мере высказывания Хоулмена и Бартлетта отражают официальную позицию о отзыве ракет «Юпитер» для ликвидации кризиса. В это утро американская пресса была полна различных предположений о возможном дипломатическом пути решения проблемы. Резюмируя принципиальную позицию наиболее известных ученых мужей от внешней политики для сообщения Шарлю де Голлю, 23 октября посол Франции в США Эрве Альфан пояснял, что Макс Френкел и Джеймс Рестон из «Нью-Йорк таймс» рассматривают возможность некой компенсации для России, вероятно, уступки по Берлину. «Однако я заметил, — сообщает Альфан, — иную позицию Уолтера Липпмана, который привлекает внимание к тому факту, что ракеты средней дальности США в Турции чрезвычайно осложняют позиции Кеннеди». Тем временем администрация также собирала мнения своих союзников относительно сделки Куба-Турция. Госдепартамент направил телеграмму делегации США в ООН с просьбой выяснить реакцию Турции.

По непонятной причине резидентура ГРУ решила не сообщать в Кремль сведения, полученные от Хоулмена и Бартлетта, хотя именно в такое тревожное время Москва нуждалась в подробной и достоверной информации. Более того, такое поведение было необычно для советской военной разведки. В течение полутора лет она немедленно передавала в Москву все, что становилось известно Большакову от брата президента или ближайшего окружения Кеннеди. Но 23 октября от Большакова в Кремль не поступило никаких сведений. Эта информация была получена в Москве лишь после полудня 25 октября.

Что собирается делать Хрущев?

Первое решение Кеннеди после его телевизионного обращения было санкционирование шести разведывательных полетов на малой высоте над Кубой. 23 октября перед президентом стояли две цели. Первая — быть в курсе всех военных приготовлений на острове, чтобы знать степень угрозы, которую необходимо отразить военными силами. Он также ждал реакции Хрущева. Если Кремль выберет жесткую линию, то Хрущев отдаст приказ советским судам игнорировать блокаду. Или, возможно, он решит применить адекватные меры в Берлине, который являлся наиболее уязвимым местом для НАТО. Весь день Кеннеди и Исполком обсуждали пути противодействия обоим или одному сценарию. К вечеру Кеннеди распорядился, чтобы Пентагон привел в состояние двухчасовой готовности батальон для размещения его на основной дороге на Берлин на случай, если Советский Союз и Восточная Германия попытаются отрезать западный Берлин от Европы, как это случилось в 1948 году.

Шло время, Москва молчала, и тогда Роберт Кеннеди решил снова обратиться к Большакову. «Я послал Чарли Бартлетта, который был на дружеской ноге с ним, к Большакову», — вспоминал Роберт Кеннеди. Бартлетт пригласил Большакова в свой офис в Национальном пресс-клубе.

Бартлетт заверил Большакова, что он «встречается с ведома президента и его брата». «Президент очень рассержен тем, что происходит на Кубе, — сказал Бартлетт. — Это напоминает обман японцами Рузвельта перед Пёрл-Харбором». Вера Кеннеди в возможность Договоренности с СССР «поколеблена». Тем не менее «президент не хочет вторжения на Кубу, — пояснил Бартлетт, — он требует ликвидации ракет среднего радиуса, если они имеются». Он подчеркнул, что Джон Кеннеди, который уже обдумывает возможность ликвидации ракет под международным контролем, считает наилучшим выходом обратиться по этому вопросу в ООН Кеннеди давал понять СССР, что переговоры под эгидой ООН пройдут успешно, если советское правительство приостановит отправку своих судов на Кубу.

В конце встречи Бартлетт спросил Большакова, известно ли ему что-либо о путях разрешения кризиса. Большаков не смог высказать никакого предположения. «Все пути урегулирования, — ответил он, — изложены в заявлении советского правительства».

Не удовлетворившись результатами первой встречи, Роберт Кеннеди попросил Бартлетта вновь повидаться с Большаковым в этот же день. Он хотел дать понять Хрущеву, что у США есть необходимые доказательства размещения ракет на острове. «Я дал Бартлетту карту размещения всех ракет», — вспоминал позже Кеннеди. Утреннее заявление Большакова, разочаровавшее Кеннеди, свидетельствовало об отсутствии каких-либо положительных решений Москвы. Возможно, снимки, сделанные с самолетов У-2, заставят Президиум разумно прореагировать, как это бывало в прошлом.

Войдя в офис Бартлетта, Большаков обратил внимание на большую стопку листов бумаги, с которыми, по-видимому, работали. «Это были результаты аэрофотосъемки», — вспоминал он. Бартлетт листал их, и, когда Большаков подошел к нему, он заметил на них штамп «Только для глаз президента». «Что скажешь на это, Георгий?» Вопрос был как выстрел. Большаков отрицал свою осведомленность в ракетной области. «Я никогда не видел подобных фотографий, — пожаловался Большаков, — и понятия не имею, что на них изображено». Он высказал предположение, что, может быть, это площадки для игры в бейсбол. «Если ты специалист, Чарли, то ты мне и скажи, ракеты это или не ракеты?».

Опасаясь того, что могут предпринять США, и, возможно, надеясь на канал связи с братьями Кеннеди, начальник Большакова, резидент ГРУ в Вашингтоне, наконец сообщил в Москву, что рассказал Хоулмен Большакову 23 октября по поводу ракетного компромисса предложенного Робертом Кеннеди, и комментариях Бартлетта о заинтересованности президента в подобной сделке. По необъяснимым причинам вашингтонская резидентура ГРУ продержала первые обращения к Большакову представителей Кеннеди почти целые сутки и включила их в доклад Москве, только когда кризис достиг высшей точки.

«Роберт Кеннеди едет к Добрынину»

Поздно вечером 23 октября после встречи Хоулмена и Бартлетта с Георгием Большаковым брат президента решил задействовать еще один канал. «Взволнованного» Роберта Кеннеди проводили в кабинет Добрынина. Эмоциональная речь Кеннеди изобиловала повторениями и отступлениями. Кеннеди сказал, что приехал по собственной инициативе без указаний президента. Советский посол понял, что визит брата президента указывает на начало процесса поиска решения конфликта.

«Должен сказать вам, — начал Роберт Кеннеди, — что личные отношения между президентом и премьером, от которых зависит так многое, нарушились». Он не пытался скрыть от Добрынина настроения, царящие в Белом доме. Около двух лет он проводил закулисную дипломатию от имени президента, а теперь Советы превратили этот канал в орудие обмана. «Вы обманули президента и меня» — вот был лейтмотив высказывания Кеннеди.

«С самого начала, — продолжал Кеннеди, — советская сторона, Хрущев и советское правительство, в своих заявлениях и посол в конфиденциальных дискуссиях подчеркивали оборонительный характер оружия, Размещаемого на Кубе». «Вы, например, — обратился Кеннеди к Добрынину, — говорили мне об оборонительных целях поставки оружия, в частности ракет, когда мы виделись с вами в начале сентября. Из ваших слов следовало, что на Кубу Советский Союз направляет ракеты малой дальности для защиты территории Кубы и подступов к острову, а не ракеты, которые могут достичь любой точки США».

Кеннеди подчеркнул, что Белый дом поверил советскому правительству. «Я доложил об этом президенту которого удовлетворила такая политика СССР в отношении Кубы». Помимо личных заверений Добрынина в заявлении ТАСС от 11 сентября подчеркивались чисто оборонительные намерения Советского Союза. «Может быть, наиболее вопиющим примером обмана, — сказал Кеннеди, — было письмо Хрущева от 6 сентября, направленное в Белый дом через помощника президента Теодора Соренсена». «В этом письме Советский Союз обещал не предпринимать никаких шагов во время избирательной кампании в конгресс, которые могли бы ухудшить международную обстановку или отношения между сверхдержавами, — напоминал Кеннеди. — Это произвело сильное впечатление на президента».

Когда Кеннеди начал говорить о явном обмане и его впечатлении на президента, советский посол спросил, почему же президент ничего не сказал об этом во время своей недавней встречи с советским министром иностранных дел «до того, как кризис грозил перерасти в военную конфронтацию между нашими странами».

Роберт Кеннеди защищал решение брата не поднимать этот вопрос на встрече с Громыко 18 октября. «Прежде всего, Громыко говорил по тексту, явно подготовленному Кремлем, и высказывался настолько жестко, что не было смысла вступать с ним в дискуссию. Во-вторых, — продолжал Кеннеди, — он (Громыко) повторил утверждения об оборонительном характере советского оружия, хотя президент уже тогда знал, что это не так и что ему лгут».

Когда Добрынин заявил, что, возможно, США заблуждаются по поводу того, что происходит на Кубе, Кеннеди взорвался. «Какого черта! Мы должны обращаться к конфиденциальному каналу, если… даже посол, который, как мы полагаем, пользуется полным доверием своего правительства, не знает, что на Кубе находятся ракеты дальнего действия, способные ударить по США?..»

Кеннеди успокоился, когда Добрынин объяснил ему, что получает только ту информацию, которую Москва считает нужным доводить до его сведения. Это было слабым утешением, однако Кеннеди, по-видимому, поверил, что Кремль ввел в заблуждение и Добрынина. Советский посол повторил хорошо известную позицию Советского Союза о защите Кубы Кастро.

Уходя от Добрынина, уже на пороге кабинета Кеннеди задал последний вопрос. «Можете ли вы сказать, какие инструкции получили капитаны судов после вчерашнего обращения президента и подписанного решения о блокаде?» Добрынин не знал. Ему не сообщили, что утром Кремль решил отложить все, кроме самых важных поставок — боеголовки и ракеты среднего радиуса действия. «Да, мне известны эти инструкции, — таков был обычный дипломатический ответ. — Они не должны выполнять незаконные требования в открытом море, — добавил он уклончиво, — так как это было бы нарушением международных норм о свободном судоходстве». Последними словами Кеннеди были: «Я не знаю, чем все это кончится, но мы намерены остановить ваши суда».

«Александровск»

После речи Кеннеди Фидель Кастро объявил на Кубе мобилизацию 350 000 солдат и милиционеров. Кубинское руководство часто практиковало подобный метод. Видимо, Кастро не ожидал немедленного нападения. Мобилизация проходила в течение 72 часов, и все шло гладко. «В правительственных кругах и народе, — сообщал офицер советской резидентуры, — отмечается полное спокойствие и уверенность».

К середине дня 23 октября Кастро успокоился, получив соответствующие сообщения кубинской разведки. с первые часы после обращения Кеннеди кубинские источники в посольствах Италии и Западной Германии сообщали, что дипломаты опасаются немедленного вторжения. Западные дипломаты, по сообщениям этих источников, собирались эвакуировать семьи с Кубы. Но на рассвете следующего дня появилась надежда, что Кеннеди попробует использовать сначала дипломатические методы. Те же источники, которые сообщали о панике в западных посольствах на Кубе, теперь заявляли, что высокопоставленные дипломаты сомневаются в возможности вторжения по крайней мере в ближайшие несколько дней. Согласно этим же источникам, на совещаниях в посольствах послы и другие руководящие работники разъясняли, что наличие ракет может перерасти в конфликт между сверхдержавами, но нападение США на Кубу маловероятно.

Однако советское командование на Кубе, получив инструкции из Москвы, развило бурную деятельность Плиев приказал готовиться к войне. В 2 часа ночи советские солдаты начали рыть окопы вокруг ракетных установок и укомплектовывать личным составом батареи ПВО. Приказ был настолько неожиданным, что некоторые командиры даже не находились в штабах. Майор Н.С. Новиков был комиссаром подразделения МБР близ Санта-Клара в центре острова. Когда поступил приказ Плиева, никого из офицеров поблизости не было, а обслуга ПВО спала. Новиков был вынужден отдать приказ войскам рыть окопы; он нашел нескольких энергичных солдат, зачитал им инструкции по обслуживанию орудий ПВО и остался с ними. Кризис наступил до того, как были готовы бункеры для подразделений ядерных ракет. Следовательно, боеголовки пока еще лежали в подземных складах. К рассвету были предприняты все меры предосторожности и ситуация, по крайней мере на данный момент, благодаря Новикову была под контролем

Действия советских войск не ограничивались лишь подготовкой к обороне. Плиев также торопил своих подчиненных с завершением развертывания ракетных установок и сборкой 42 легких бомбардировщиков ИЛ-28. Была также проблема с «Александровском». В любой момент судно с ядерными боеголовками на борту могло прибыть в порт Мариэл. Из радиоперехвата стало известно, что ВМС США ищут находящееся на подходе к берегам Кубы судно, «специально приспособленное для транспортировки ядерных боеголовок». Позволят ли США зайти ему в порт Мариэл?

Напряжение нарастало. «Александровск» мог не прорваться через блокаду. Судно запаздывало, в 4 часа дня 23 октября над Мариэлом появились два самолета США. Советское командование на Кубе решило переадресовать судно в порт Лайсабелла. Около этого порта не было специальных бункеров для складирования боеголовок, но Плиев решил не рисковать, поскольку, по-видимому, американцы вычислили, что ядерные головки направляются в Мариэл. Размещение их вблизи Лайсабеллы могло спасти их в случае нападения США Однако, поскольку там не было бункеров, Плиев решил оставить боеголовки на борту судна до снижения накала кризиса.

Через несколько часов «Александровск» прибыл в порт Зная о сильной тревоге Москвы, посол Алексеев послал по каналам КГБ сообщение о прибытии «Александровска». «Пароход „Александровск“, — телеграфировал он Кремлю, — способный для перевозки термоядерного оружия и являющийся главной целью блокады, благополучно прибыл на Кубу и стоит в порту Лайсабелла».

24 октября: блокада

В среду 24 октября Хрущев узнал, что «Александровск» благополучно прибыл на Кубу. Теперь по крайней мере он мог не беспокоиться, что ВМС США могли принудительно реквизировать советские ядерные боеголовки в открытом море. Тем временем министр иностранных дел передал ему короткое письмо от Кеннеди. В нем американский президент просил советского лидера «проявить благоразумие» и «немедленно отдать приказ вашим судам соблюдать условия блокады». Хрущев, однако хотел направить на Кубу еще четыре судна.

Морская блокада только вступала в действие. Кеннеди ждал одобрения от ОАГ идеи блокады. Голосование ОАГ в 3.00 часа дня 23 октября было единогласным. Четырьмя часами позже на церемонии в Белом доме Кеннеди подписал «заявление о блокаде». В 8 часов вечера министр обороны Макнамара уведомил президента, что с 10.00 утра 24 октября ВМС США начнут проводить полную блокаду.

Для ответа на блокаду США и письмо Кеннеди, призывающее к «благоразумию», собрался Президиум. В отличие от Кеннеди, который 23 октября создал специальную группу, так называемый Исполком, для поиска выхода из кризиса, Хрущев не сделал этого. В КГБ на Лубянке работала антикризисная специальная группа, куда входили представители всех родов войск и Министерства иностранных дел. Но советский внешнеполитический механизм оставался неизменным. Как прежде, главные политические обсуждения проходили в рамках Президиума: под руководством Хрущева, при участии Брежнева, Козлова, Косыгина, Микояна и Суслова с привлечением экспертов и сотрудников аппарата, которых подбирали Малиновский, Громыко и Пономарев. Когда нужно было принять особо важное решение, Хрущев собирал расширенный состав с участием секретарей ЦК, представителей МИД и Министерства обороны. Хрущев решил пригрозить США войной. В подготовленном письме он обвинял Кеннеди в том, что он поставил СССР «ультимативные условия» и отвергал «произвольные требования США». Рассматривая блокаду как акт агрессии, толкающий человечество к пучине мировой ракетно-ядерной войны, Хрущев заявил, что «советское правительство не может дать инструкции капитанам советских судов, следующих на Кубу, соблюдать предписания американских ВМС, блокирующих этот остров. Если американцы будут действовать подобным образом, — продолжал он, — мы будем тогда вынуждены со своей стороны предпринять меры, которые сочтем нужными и достаточными для того, чтобы оградить свои права». О тексте письма было известно лишь членам Президиума, а также нескольким приглашенным лицам, таким как Малиновский и Громыко.

Хрущев также решил дать знать о возможности более мягкой позиции. В длинном открытом письме философу Бертрану Расселу он писал, что ради разрешения кризиса готов встретиться с Кеннеди. «Вопросы войны и мира настолько жизненно важны, — писал Хрущев, — что мы должны использовать встречи на высшем уровне для решения возникающих проблем». Вторично в этот же день Хрущев поднял вопрос о саммите во время встречи с Уильямом Э. Ноксом, президентом международной компании «Вестингауз», который оказался в Москве с деловым визитом. Нокс не ожидал увидеть лидера Советского Союза, но Хрущев искал какого-нибудь влиятельного американца, чтобы передать свое сообщение, и Нокс оказался под рукой. В ходе трехчасовой встречи в Кремле с Ноксом Хрущев признал факт размещения баллистических ракет на Кубе, но называл их оборонительным оружием. Он сказал, что сейчас не время спорить об определениях. Главная задача — избежать войны, и он предлагает Кеннеди встретиться в США, России или любой нейтральной стране. Но «если США настаивают на войне, — изрек он, — то мы все встретимся в аду».

В тот момент, когда Кеннеди подписывал заявление о блокаде, все МБР, оснащение боеголовками, находились на острове в состоянии боевой готовности. Теперь Хрущеву оставалась лишь ждать и надеяться, что страх войны заставит Кеннеди пойти на попятную.

 

Глава 10

Апогей холодной войны

Джонни Проков был любимцем завсегдатаев бара в Национальном клубе печати. Русский эмигрант из Прибалтики Проков работал барменом с 1959 года. Он был известен своей неприязнью к Кремлю. При малейшей возможности он описывал несчастья своей родины, оккупированной СССР в 1940 году. Через много лет после развала Советского Союза он угощал своих хозяев рассказами о том, как Горбачев приказал разоружить всех жителей стран Балтии, а Проков зашел в советское посольство на 16-й улице и предложил свои ружья, в случае если советский дипломат посмеет приехать в Рестон, штат Виржиния, где он проживал.

Закрывая бар в 1 час ночи в четверг 20 октября, Джонни думал совсем о другом. Посетителей уже не было. В 1962 году бары в Округе Колумбия прекращали подачу спиртных напитков в полночь. Однако Проков не возражал, когда какой-нибудь пьяный писака просил на посошок. После объявления блокады Кубы разговоры шли только о кубинском кризисе. Многие посетители были участниками или свидетелями Второй мировой войны или Корейской войны. В новом кризисе было что-то особенно устрашающее. Разразись война, — а это могло произойти в любой момент, потери были бы несопоставимы с предыдущими. Все журналисты читали яркое описание Джона Херси последствий ядерного взрыва в одном из японских городов в 1945 году.

Проков встретился глазами с русским, входящим в комнату. Анатолий Горский был один из лучших шахматистов клуба. После получения пропуска в Национальный клуб печати журналисты ТАСС выигрывали тактически все шахматные турниры. Горский являлся офицером КГБ, работающим в советском посольстве под началом Александра Феклисова. Неизвестно, знал ли об этом Проков, хотя, как и многие из журналистов и околожурналистской братии, он, возможно, подозревал, что Горский — не только корреспондент ТАСС.

Проков что-то шепнул Горскому. Он был очень взволнован и хотел облегчить душу. Разливая напитки в 10 часов вечера, он подслушал разговор двух известных журналистов Роберта Донована и Уоррена Роджерса — корреспондентов газеты «Нью-Йорк геральд трибюн». Донован собирался этой ночью лететь на юг, «чтобы освещать операцию по захвату Кубы, которую намечается начать завтра». Это было первым явным свидетельством того, что Кеннеди склонялся к военному решению, о котором узнал Горский. Он быстро вернулся в посольство и принялся за составление доклада.

Информант КГБ уловил только половину правды. Роджерс и Донован обсуждали вторжение; однако не Донован; а Роджерс был в списке журналистов, которые должны были освещать вторжение в случае его начала. Ранее этот список циркулировал в редакциях газет. От каждой влиятельной газеты мог освещать событие только один корреспондент. Насколько известно Роджерсу, выбрали восемь журналистов. Журналист, который работал на одной из телестанций, отказался от поездки по неизвестной причине; остальные согласились ехать, хотя и осознавали рискованность предприятия как для себя, так и для страны.

Эта информация, хотя и довольно неопределенная, совпадала со сведениями военных. Когда Проков подслушивал разговор двух американских журналистов, резидентура ГРУ в посольстве засекла еще более зловещий сигнал. Военные атташе посольства регулярно прослушивали эфир в поисках радиосигналов из Пентагона. Обычно военное ведомство США передавало информацию об изменении оборонного статута (DEFCON) американских вооруженных сил США, который передавался открытым текстом. В 10 часов утра по вашингтонскому времени в среду ГРУ перехватило приказ Объединенного комитета начальников штабов стратегическому командованию ВВС приготовиться к ядерному нападению. За 15 лет перехвата военных сообщений США советская военная разведка не слышала ничего подобного.

В свете этих угрожающих сигналов Горский и его начальник Феклисов обсуждали настоятельную необходимость подкрепить рассказ Прокова. Было известно, что у Роджерса был нерегулярный контакт с одним из сотрудников посольства. Этому человеку, молодому второму секретарю, которого Роджерс помнит как «некто Борис», позвонили домой и предложили любым способом перехватить Роджерса до наступления дня. Борис знал, что Роджерс обычно паркует машину позади отеля «Уиллард». Борису предложили прогуливаться около стоянки с раннего утра для наблюдения за Роджерсом. Если его информация верна, Москве на ответ оставалось менее дня.

«Правильная и разумная тактика»

В советской колонии в Вашингтоне еще до рассвета царила суматоха, вызванная новой информацией о намерениях Кеннеди. Во второй половине дня 25 октября в Москве Хрущев созвал Президиум для обсуждения реакции на новое письмо Кеннеди. С понедельника советский лидер постоянно общался со своими коллегами, но заседание Президиума было необходимо для выработки нового решения. Хрущев был готов изменить свою позицию. Он хотел найти выход из кризиса.

В ответ на протесты Кремля против того, что Кеннеди подвел мир к краю пропасти, последний просто изложил историю невыполненных обещаний и обмана со стороны СССР. «Я прошу вас просто признать, — писал Кеннеди Хрущеву, — что не я начал первый и что в свете того то, что происходит на Кубе, не могло вызвать у меня иной реакции». В письме ничего не говорилось об усилиях Хрущева 24 октября организовать саммит для обсуждения причин кризиса. Тон письма ясно показывал: Белый дом не примет никаких предложений, кроме полной капитуляции.

Вызванные в Кремль члены Президиума могли бы предположить, что Хрущев хочет обсудить резкий ответ на это письмо, но Хрущев удивил их. Рассказав о письме он начал с того, что не считает целесообразным далее «пикировать теми же аргументами». Он предложил дать приказ четырем транспортам с ракетами на борту, находящимся в открытом море, повернуть обратно, а также представить американцам план разрешения кризиса.

Теперь Хрущев был убежден, что Советскому Союзу не удастся оставить ракеты на Кубе и при этом избежать войны. Он хотел убедить членов Президиума, что Москва должна найти иной путь защиты Кастро. Хрущев пришел в выводу, что придется демонтировать ракетные установки и превратить Кубу в зону мира. Чтобы не нагнетать атмосферу, он сказал, что до демонтажа Р-12 необходимо «осмотреться» и убедиться, что Кеннеди пойдет на уступки. В своем обращении Кеннеди подготовил американский народ к длительному кризису, и поэтому Хрущев не верил, что нападение США на Кубу начнется немедленно. Однако он полагал, что в конечном счете зону мира в Карибском бассейне можно создать только путем переговоров. Он решил предложить Вашингтону сделку: «Дайте обязательство не трогать Кубу, и мы дадим согласие на демонтаж ракет». Думая о механизме дипломатического урегулирования, Хрущев также решил, что в надлежащий момент можно будет разрешить представителям ООН проверить пусковые площадки.

Однако Хрущев не располагал информацией, опираясь на которую можно было бы выйти с этим новым предложением. Сообщения о дискуссиях в Национальном клубе печати и изменения в статусе вооруженных сил США, по-видимому, еще не дошли до Кремля. Разведывательные данные лишь подтверждали серьезность намерений, изложенных в письмах Кеннеди. Больше всего угнетало Хрущева чувство неполноценности СССР в военном отношении по сравнению с США. Он понимал, что, ввязавшись в войну в Карибском бассейне, не сможет одержать победы. Действия Кеннеди с понедельника показывали, что его не удержат советские ракеты на Кубе. Советский народ проявил необычайный героизм, наголову разбив нацизм. Хрущев был участником этого. Но лобовое столкновение в ядерную эру может принести только поражение и разорение Советского Союза. Это была жестокая реальность, от которой лидер второго по мощи военного блока в мире не мог отмахнуться.

«Это — правильная и разумная тактика, — поддержали Хрущева Козлов, Микоян, Пономарев, Брежнев, Суслов и Косыгин. — Это инициатива не только не обострит положения, наоборот: тем самым укрепит Кубу». Хотя не такой была цель операции «Анадырь», предложенный метод урегулирования по крайней мере мог обеспечить безопасность Кубы. Изменение стратегии Хрущева было настолько разительным, что лишь руководство коммунистической партии имело право высказываться и принимать решение.

После того как проголосовали «за», Хрущев предложил: «Товарищи, давайте вечером пойдем в Большой театр. Наши люди и иностранцы увидят нас, и это успокоит их». Козлов и Брежнев приняли предложение Хрущева. Им было необходимо отвлечься. Если американцы усилят давление, Кремль подаст Кеннеди сигнал о готовности отступить.

Уоррен Роджерс

Мы ждали машины (на стоянке), и (русский) сказал: «Что вы думаете по поводу создавшейся ситуации?»

«Думаю, что она тревожная».

«Как вы считаете, Кеннеди действительно сделает так, как говорит?»

«Черт возьми, конечно… Он сделает то, что говорит».

Уоррен Роджерс не помнит, чтобы говорил что-либо похожее своему другу Борису на стоянке у отеля «Уиллард» утром в четверг 25 октября. Затем Роджерс сел на телефон в своем офисе вашингтонского бюро «Нью-Йорк геральд трибюн». Борис, однако, полагал, что знал много больше того, чем сказал Уоррен. Он поспешил в советское посольство на 16-й улице в нескольких кварталах от Национального клуба печати, чтобы сообщить, что Роджерс подтвердил информацию бармена. Александр Феклисов подготовил доклад в Москву. «Утром второй журналист (который был вместе с Донованом в Национальном клубе печати) из „Нью-Йорк геральд трибюн“ Роджерс конфиденциально сообщил, что… братья Кеннеди решили поставить все на карту. В следующие два дня начнется вторжение на Кубу».

Тем же утром советские дипломаты посольства готовили свой план зондирования. Они решили организовать импровизированный ленч для него и Георгия Корниенко, первого секретаря и главного помощника по политическим вопросам посла Добрынина, который уже несколько раз встречался с Роджерсом. В четверг Роджерс недолго сидел за письменным столом. Неожиданно раздался звонок из советского посольства: «Не могли бы вы приехать на ленч с Георгием Корниенко?» Роджерс не был близко знаком с Корниенко, но согласился. Из этого могло что-нибудь выйти.

Корниенко превратил ленч в интервью с Роджерсом. Не раскрывая того, что ему известно о вчерашней дискуссии в Национальном клубе печати, Корниенко поинтересовался мнением журналиста по поводу ситуации на Кубе. Роджерс спокойно изложил, что, как ему стало известно «из различных правительственных источников», «правительство Кеннеди уже приняло принципиальное политическое решение покончить с Кастро». Более того, он подтвердил, что военно-оперативный план вторжения на Кубу разработан во всех деталях. Дислокация предназначенных для этого вооруженных сил «завершена» и «вторжение может быть начато в любой момент». «В то же время, — заметил он, — президент Кеннеди придает весьма большое значение тому, чтобы в глазах американского народа и возможно практически большинства мирового сообщества подобная акция выглядела оправданной». Поиск «оправдания» осложнял военные приготовления Пентагона. «Каждый день отсрочки, — подчеркнул Роджерс, — делает осуществление вторжения все более сложным делом». Тем не менее, по его оценке, «вероятность такого вторжения остается пока большой».

Советские представители в Вашингтоне считали информацию Роджерса о намерениях Белого дома по разрешению кризиса наиболее достоверной. Днем в четверг МИД и КГБ направили в Москву доклад об интервью с Роджерсом. Единственно, кого удовлетворил ленч, был Уоррен Роджерс. «У нас состоялся хороший разговор. Я считал, что это было серьезно и что, что они могут сделать — это уступить требованиям Кеннеди и постараться спасти лицо… В основном говорил я, а он задавал вопросы… Не думаю, что он знал о позиции Хрущева». Более 30 лет Роджерс не представлял, какую тревогу посеял этот «хороший разговор».

Москва, пятница 26 октября

В ночь на пятницу Владимир Семичастный спал в комнате рядом со своим кабинетом. Около 8.30 утра в пятницу 26 октября ему принесли копию сообщения Феклисова о встрече Корниенко с Роджерсом. За 12 часов до того, как от Феклисова пришла первая телеграмма о разговоре в журналистском баре, Семичастный понятия не имел о Роджерсе. Теперь для КГБ он стал наиболее очевидным свидетелем намерений Кеннеди.

Семичастный, в свои 37 лет самый молодой председатель КГБ в ее истории, был новичком в советской разведке. Годом ранее он занимал пост второго секретаря ЦК Компартии Азербайджана. Хрущев избрал его в качестве преемника Александра Шелепина, который был патроном Семичастного в комсомоле. Когда Хрущев уговаривал Семичастного занять эту должность, тот протестовал: «Я ничего не знаю об этом… Я не профессионал». Но Хрущев не хотел, чтобы во главе КГБ стоял кадровый сотрудник этого ведомства. «Наши профессионалы наделали массу ошибок; нам на этом посту нужен политик, которого немного бы боялись…» Он заверил Семичастного, что ценил Шелепина именно за это, а сейчас выдвинул его в члены Президиума. «Вы продолжите то, что он начал», — сказал Хрущев.

Из-за неопытности Семичастный даже в мелочах опирался на руководителей подразделений КГБ. Несмотря на заверения Хрущева, он не вошел в узкий круг властной элиты Москвы. В отличие от Маккоуна, который был приближен к президенту, Семичастного редко приглашали на брифинги к Хрущеву и не спрашивали его рекомендаций по внешнеполитическим вопросам.

Во время кризиса глава КГБ отвечал за координацию всей информации, поступающей из-за рубежа. Его рабочая группа просматривала разведывательную информацию из МИД, ГРУ и, конечно, КГБ. Кризисная команда собиралась в штаб-квартире КГБ на площади Дзержинского. Семичастный решал, какая разведывательная информация попадает в специальную серо-голубую папку, которая ежедневно представлялась Хрущеву.

В пятницу утром самым важным материалом папки Хрущева была информация Роджерса. Обычно Хрущев скептически относился к сообщениям разведки, но читал с интересом. Хотя Хрущев и сомневался в том, что Кеннеди рискнет начать мировую войну, сегодняшняя порция разведывательных сведений была весьма настораживающей. Комментарии американского журналиста подтверждали донесения различных источников о том, что администрацию США выводила из терпения идея длительной блокады, и она готовилась к нанесению удара по пусковым комплексам. Эта информация подкреплялась данными ГРУ, согласно которым Пентагон объявил не только готовность вооруженных сил DEFCON 2 (DEFCON 5 — ситуация мирного времени, DEFCON 1 — война), но и приказал подготовить госпитали к приему раненых.

Хрущев не хотел немедленно вступать в переговоры. Он желал оглядеться и получить максимальные преимущества от наличия ракет на Кубе, прежде чем их убрать. Но теперь это казалось невозможным. Советский лидер вызвал стенографистку и начал диктовать письмо с предложениями, которые он уже обсуждал со своими соратниками. «Вы ошибаетесь, если считаете, что какие-то наши средства на Кубе являются наступательными; — писал он Кеннеди. — Однако давайте сейчас не будем спорить. Видимо, я не смогу убедить вас в этом».

Хрущев хотел довести до сведения Кеннеди, что в ходе переговоров можно прийти к соглашению и убрать ракеты с острова.

«Давайте же проявим государственную мудрость. Я предлагаю, мы, со своей стороны, заявим, что корабли, идущие на Кубу, не везут никакого оружия. Вы же заявите о том, что Соединенные Штаты не вторгнутся своими войсками на Кубу и не будут поддерживать никакие другие силы, которые намеревались бы совершить вторжение на Кубу».

Чтобы дать понять Кеннеди, что время не терпит, Хрущев закончил письмо следующим пассажем: «Господин президент, нам с вами не следует сейчас тянуть за концы веревки, на которой вы завязали узел войны, потому что чем сильнее мы с вами будем тянуть, тем сильнее будем затягивать этот узел».

Хрущев подготовил письмо, заранее получив на него санкцию Президиума. Позже в Вашингтоне появились спекуляции, что якобы письмо от 26 октября было личным письмом Хрущева что-то типа крика души о помощи в борьбе со сторонниками жесткой линии в Кремле и Советской армии. Однако обычно он направлял проект официальных писем на одобрение своим коллегам по президиуму. До отправки письма Кеннеди помощники Хрущева разослали копии письма членам и кандидатам в Члены Президиума, а также секретарям ЦК. Хотя письмо от 26 октября знаменовало сдвиг советской позиции по кризису, для Кремля оно представляло стратегию, уже получившую одобрение на заседании Президиума 25 октября. В 5 часов дня в американское посольство на улице Чайковского поступил первый сигнал возможного дипломатического окончания кризиса. В Вашингтоне было 10 часов утра пятницы 26 октября.

Вашингтон, 26 октября

В это утро в советском посольстве в Вашингтоне Феклисов был очень обеспокоен. За последние 24 часа он отправил четыре телеграммы о том, что администрация Кеннеди в любую минуту готова начать войну. После сообщения Горского о дискуссии в Национальном клубе печати, утром в четверг Феклисов проверил по своим каналам информацию, полученную от Роджерса. Один источник сам был лично знаком с Уолтером Липпманном или работал вместе с теми, кто знал его. Другой был иностранным журналистом, имевшим надежные связи в госдепартаменте. Оба источника подтвердили, что администрация Кеннеди намерена в ближайшее время напасть на Кубу, но ни один не смог назвать точной даты или сообщить другие подробности.

За 20 лет работы в советской разведке Феклисову удавалось избежать ситуаций чреватых войной. Во время Второй мировой войны он был в США. Похоже, теперь он впервые попробует конфликт на вкус. Что произойдет с ним, если две страны вступят в войну? Будут ли его рассматривать как дипломата и задержат для возможного обмена на сотрудника посольства США в Москве? Но это в том случае, если война ограничится территорией острова. А если произойдет эскалация военных действий? Теоретически Феклисов представлял мощность водородной бомбы, поскольку в конце 40-х годов работал с атомным шпионом Клаусом Фуксом.

Напряжение нарастало, и Феклисов обратился к своему контакту под кодовым именем MIN. Он считал, что этот человек может передать сообщение в администрацию Кеннеди. Скорее всего, он получил какую-то информацию о решении Президиума ЦК либо общего характера «ориентировку», как это называют в разведке, и начал действовать в рамках установки «оглядеться».

MIN — Джон Скали, низкорослый, лысый, драчливый журналист, ведущий программы «Вопросы и ответы» на канале АВС. В течение десяти месяцев они периодически встречались с Феклисовым. «Он был из Бостона, и я считал, что он знаком с семьей Кеннеди, — вспоминал позже Феклисов — У нас были интересные разговоры, но моя основная цель была усовершенствовать мой английский. Поэтому мы встречались»

Вскоре после полудня в пятницу в офисе Скали в АВС раздался телефонный звонок. Звонил Феклисов. Когда в начале 1962 года они стали встречаться, ФБР предупредило Скали, что Феклисов — глава резидентуры КГБ в советском посольстве в Вашингтоне. Когда в первый раз Скали осведомился в ФБР о Феклисове, два сотрудника Бюро зашли в АВС и порекомендовали Скали встречаться с Феклисовым по его желанию. ФБР описывало этого русского как необщительного человека, а власти США хотели бы получше узнать его. «Мне нужно продолжать встречи с ним?» — спросил Скали у сотрудников ФБР. Ответ был утвердительным. Впредь Скали информировал ФБР о каждой встрече с Феклисовым. «Позже это помогло избежать многих проблем», — вспоминал Скали.

На этот раз Феклисов попросил о срочной встрече. Они довольно давно не виделись. В свете нарастания кризиса вокруг Кубы журналист понимал, что встреча Должна состояться Скали предложил встретиться в ресторане «Оксидентал» около отеля «Уиллард». Ленч был назначен на 1.30. «Когда я зашел, он уже сидел за столом как обычно лицом к двери. Он выглядел усталым и взволнованным в отличие от своего всегдашнего спокойствия»

Впоследствии у собеседников были прямо противоположные версии беседы. По версии Феклисова, именно Скали был очень напуган вероятностью войны. Заверив Феклисова, что в ближайшие 48 часов США планируют нанести воздушный удар и высадить морской десант на Кубу, Скали спросил, будет ли оккупирован Западный Берлин в случае нападения США на Кубу. Это вызвало резкую реакцию Феклисова, который ответил, что если США вторгнутся на Кубу, то все мыслимые и немыслимые проклятия падут на НАТО. «По крайней мере, — сказал он, — Советский Союз оккупирует Западный Берлин». «Учитывая размеры группировки обычных сил на линии разграничения двух Германий, — добавил Феклисов, — ситуация для Запада может оказаться критической». Более того, кризис, по словам Феклисова, послужит консолидации социалистического блока, включая Китай. Чтобы создать драматический эффект, Феклисов заверил своего собеседника, что кубинцы и в особенности Кастро готовы умереть как герои.

«Нас ждет ужасный конфликт», — резюмировал Скали, выслушав, каков будет советский ответ на использование военной силы против Кубы. По словам Феклисова, Скали так разволновался, что начал придумывать разные пути выхода из кризиса. «Почему бы Кастро не объявить, что он готов демонтировать и вывести ракеты с Кубы, если президент Кеннеди даст гарантии ненападения на Кубу?» — спросил Скали.

По версии Скали, не он, а Феклисов внес это предложение. Офицер советской разведки был растерян; за ленчем он спросил Скали, что он думает о плане из трех пунктов:

а) демонтаж советских ракет под наблюдением ООН;

б) обещание Фиделя Кастро никогда не принимать никакого наступательного оружия;

в) обмен на вышеизложенное обещание США не нападать на Кубу.

Нетрудно убедиться, что эти предложения совпадают с планом урегулирования кризиса, предложенным Хрущевым на заседании Президиума ЦК 25 октября.

Феклисов предложил Скали передать эти предложения по своим каналам в госдепартамент, а ему дал номер своего домашнего телефона для связи в любое время.

Согласно различным трактовкам беседы за ленчем Скали быстро передал в госдепартамент предложения, которые, по его мнению, исходили от Хрущева. Тем временем Феклисов вернулся в советское посольство. Вместо того чтобы немедленно написать отчет о своей беседе с американцем, он занялся другими делами.

За завесой секретности, которую Москве было так трудно преодолеть, Джон Кеннеди еще не принял окончательного решения. В 10 часов утра в пятницу Джон Маккоун провел первое заседание Исполкома, на котором описал ситуацию на советских военных объектах в мире. Советская армия приготовилась к обороне. Вооруженные силы приведены в полную боевую готовность в течение трех дней, но разведка США не обнаружила «никакого значительного развертывания». В данный момент Западный Берлин казался в безопасности. Ситуация на Кубе, напротив, ухудшалась: с понедельника не прекращалась активность на ракетных комплексах. К концу дня два оставшиеся недостроенными пусковых комплекса ракет Р-12 приведены в рабочее состояние. Таким образом, количество ракет, готовых в действию, достигло 24. Кроме того, советские техники работали быстро, как никогда, на сборке 42 бомбардировщиков ИЛ-28, которые были доставлены в таре.

Эта новость была удручающей. Блокада не срабатывала, и необходимо было дать понять советскому руководству, что администрация теряла терпение. Исполком видел три пути решения проблемы. Первый — усилить блокаду, распространив ее на нефть и нефтепродукты. Второй — направить усилия на достижение договоренности при посредстве ООН. И третий — применить силу: воздушный удар и при необходимости вторжение.

Госдепартамент надеялся, что переговоры при посредстве ООН могут принести результат. Посол Эдлай Стивенсон, прибывший в Вашингтон на заседание Исполкома, разработал с и.о. Генерального секретаря У. Таном план достижения 24-часовой или 48-часовой приостановки работ на советских ракетных базах. На заседании Дин Раек предложил, чтобы Стивенсону дали еще 24 часа на продолжение переговоров, а уже в зависимости от результата решать вопрос об ужесточении блокады.

Собравшиеся практически не поддержали идею переговоров. Стивенсон вызвал жаркую дискуссию, поставив вопрос, может ли он предложить СССР снять блокаду взамен на приостановку монтажа ракет на острове. Джон Маккоун, Макджордж Банди, министр финансов Даглас Диллон и даже Раек выступили против. Они выразили сомнение, что у СССР появился бы какой-то стимул демонтировать ракеты, если снять блокаду. У Стивенсона, однако, не было иллюзий, что советские руководители не захотят чего-то большего, чем отмена блокады взамен демонтажа ракет. Он предвидел, что Москва, возможно, потребует от США обещания не нападать на Кубу и убрать ракеты «Юпитер» из Турции.

Кеннеди наблюдал раскол группы сторонников дипломатического решения и адептов военных акций. Особенно громко высказывались «ястребы». Макнамара требовал нанести ограниченный воздушный удар с использованием 50 самолетов по шести ядерным пусковым площадкам, находящимся в состоянии боевой готовности, и по всем бомбардировщикам ИЛ-28. Он считал, что ограничив потери русских и кубинцев на земле, администрация «избежит непредсказуемой, чрезмерно резкой и неконтролируемой реакции Советов». Диллон выступал за более широкий воздушный удар, а Максуэлл Тейлор за массированные налеты силами 300 самолетов на все пусковые комплексы SA-2, МИГ и некоторые кубинские аэродромы. Наконец, директор ЦРУ Маккоун, убежденный, что единственный путь решения кубинского кризиса — это вторжение, пытался заставить членов Исполкома принять главной целью всех акций США устранение Кастро.

Выслушав Стивенсона и все альтернативные планы, Кеннеди выразил несогласие с Маккоуном. Основная цель — не устранить Кастро, а ликвидировать советскую ракетную угрозу. Согласившись, что для подавления пусковых комплексов, возможно, необходимо вторжение, он тем не менее признал правомерность точки зрения Стивенсона. По мнению Кеннеди, только два варианта обещают успех: «Мы можем заставить Советы убрать ракеты с Кубы либо путем вторжения, либо путем уступок».

«Выиграли раунд те, кто боролся с „ястребами“», — заметил один из участников заседания. На воскресном заседании Исполком отказался от идеи расширения бл