Жо – остров Груа

Ты унесла с собой Рождество, Лу. В этом году у нас нет елки. Помм и Маэль уехали в Локмарию, сядут там у камина и будут жарить в нем маршмеллоу Мне не хотелось портить им праздник, и я сказал, что приглашен на Рождество к лорьянским друзьям, но на самом деле вечером сойду в порту с почтовика, ночь проведу в гостинице и утром вернусь на остров. Маэль не обманешь, она не один раз повторила, что накроет стол на троих, а Помм потихоньку сунула мне в чемодан подарок.

Просматриваю почту. Есть письмо со ссылками на информацию в Сети о детях: Сириан присутствовал на встрече членов Lions Club [91]Международная неправительственная нерелигиозная организация, насчитывающая почти полтора миллиона членов и 46 000 клубов. Единственная в мире общественная организация, которая принимала участие в создании Организации Объединенных Наций и является ее равноправным членом.
, Сара… Я просто обалдел, узнав, где Сара празднует Рождество. Тебе никогда не догадаться! Ох нет, какой же я идиот. Ты знала!

Вот что означало «Прин» рядом с именем нашей дочери в твоих ежедневниках. Значит, она там каждый год 24 декабря! Ссылка из письма привела меня на сайт группы волонтеров, которые устраивают рождественские праздники в больнице. Кликнул – и увидел на снимке нашу Сару в инвалидной коляске и с красным пластмассовым носом.

Наша принцесса Сара празднует Рождество в Везине на авеню Принцессы. Не с друзьями, а в здании, построенном во времена Второй империи, в котором поначалу было отделение для выздоравливающих рабочих из всего департамента. Сару положили туда на реабилитацию после обострения болезни как раз под Рождество, и там у нас был праздник: Сара лежала в постели, мы с тобой сидели рядом. Сириан живет в двух шагах, но он не пришел, остался с Альбеной, его жена не выносит больниц, у нее фобия. Ты для нас приготовила и принесла в своей переметной суме вместе с шампанским разные разности – как обычно, несъедобные и, как обычно, пропитанные любовью и нежностью. Волонтеры, распределившись по палатам, пытались веселить лежачих. Сара тогда поклялась вернуться туда, когда встанет на ноги, и отблагодарить всех. Больше мы с ней об этом никогда не говорили, но слово она сдержала.

Иду на сайт больницы в надежде найти там хоть кого-нибудь из знакомых. Бинго! Мир медицины уж точно тесен. Шлю письмо Тома Дефиву, сейчас он хирург-ортопед, занимается осложненными формами болезней позвоночника, а когда-то, когда были интернами, мы вместе ездили на вызовы в карете «скорой помощи». Вспоминаю, как мы с пеной у рта что-то друг другу доказывали в коридорах больницы Неккер, как летом готовили барбекю на вертолетной площадке и использовали вместо шампуров дренажные силиконовые трубки, как принимали новорожденных, вспоминаю людей, растерзанных в куски поездом метро и расплющенных грузовиком, висельников, тех, кого спасли, и тех, кого не удалось, реанимированных и умерших, ребят из бригады, распевающих во все горло «Хочу увидеть Сиракузы», и Тома, ясное дело, аккомпанирующего им на раздолбанном пианино… На ответ ему понадобилось куда меньше времени, чем понадобилось бы, чтобы поставить капельницу.

«Привет, старик, ты все на своем острове?»

«Хочу тебя кое о чем попросить…»

День сегодня не операционный, но он обещает узнать. У него трое детей – двое учатся на медицинском, одна в Высшей ветеринарной школе. Почему Сара и Сириан не захотели стать, по моему примеру, врачами? Выберет ли Помм, когда подрастет, медицину, или она только сейчас мечтает «работать, как Жо»?

Через час Тома сообщает, что у Сары сегодня в Везине выступление – рассказ о кино. Покупаю билет на ближайший почтовик, а вот поезда Лорьян – Париж переполнены. Зову на помощь Семерку: некоторые из друзей оставляют запасную машину на той стороне – вдруг кому срочно понадобится. Один из наших разрешает взять его древнюю BMW Кидаюсь в порт, добираюсь за пятьдесят минут до Лорьяна, вот я уже рядом с колымагой, сажусь, вцепляюсь в старомодный – деревянный, лакированный! – руль и беру курс на Везине.

Жо – Везине

В больницах я как дома. Летчику привычен аэропорт, пекарю – пекарня, адвокату – здание суда, а моя мадленка Пруста – запах больницы.

В отделении реабилитации праздничная атмосфера. Двери в палаты распахнуты, телевизоры передают развеселые программы, на медсестрах красные шапочки, на площадке елка.

Все встречные мне улыбаются, здесь царит дух Рождества – пауза, отступление от правил, озаренное мерцающими огоньками гирлянд. Перед ужином волонтеры свозили пациентов в больничную часовню к вечерней мессе. На все отделение благоухает индейка, фаршированная каштанами. По спинкам коек карабкаются миниатюрные Санта-Клаусы, к белым халатам медперсонала прицеплены брошки в виде снеговичков, ходунки украшены разноцветной жатой бумагой. Детей в палатах нет, только взрослые, и у всех явно не первая госпитализация. Разведка в лице Дефива донесла, что Сара выбрала именно эту клинику, именно это отделение, она решила прийти к самым слабым, самым измученным болезнью, к тем, для кого праздник не в праздник. У некоторых никого и нет, кроме таких вот рождественских добровольцев, которые и чешут с ними языки, пока не получат поднос, где от индейки мало чего осталось – если осталось.

В каждой палате есть свой маленький телевизор, на стене общего зала – громадный экран, в зале они и собрались, чтобы послушать Сару. Издалека различаю глуховатый тембр ее голоса – мужчины считают его сексуальным. Мне трудно судить, Сара – моя дочка, я видел, как она делает первые шаги, я учил ее кататься на трехколесном, а потом на двухколесном велосипеде, учил шнуровать ботиночки, узнавать по часам время… Она сидит в своей коляске, разукрашенной гирляндами и звенящими колокольчиками, на ней точно такой же облегающий все тело кожаный комбинезон, какой носила Дайана Ригг, когда играла Эмму Пил в фильме «Мстители», только у Сары не черный, а красный. Рукава длинные, татуировок не видно. На шее – твои жемчуга. Она сидит на возвышении, справа от большого экрана, перед ней ноутбук. В зале полно народу, устраиваюсь сзади, стараясь, чтобы дочка меня не заметила. Помощники стоят – ловкие, проворные, – те, кому требуется помощь, сидят или лежат, движения у них замедленные, кто-то и совсем неподвижен. Все впитывают каждое ее слово.

– Знаете такой фильм – «Кинотеатр “Парадизо”»? – спрашивает Сара, адресуя свой вопрос всем и никому в отдельности.

Она обожает этот фильм. В зале поднимается несколько рук, меньше, чем я ожидал. Сара управляет своим макбуком так же лихо, как коляской. Вот уже на экране афиша фильма, а вот уже звучит музыка Эннио Морриконе. Звучит – и берет публику в плен, даже тугим на ухо проникает в душу. Рекламный ролик порождает взрыв эмоций. Время остановилось, глаза сияют, слуховые аппараты – эффект Ларсена! – свистят и пищат, ну и пусть, нам ни жарко ни холодно, у нас праздник.

Саре удается перекричать аудиторию:

– У меня есть для вас сюрприз! Это не золотые часы и не «Феррари», это куда более личное. Вы здесь на реабилитации. Мы сражаемся плечом к плечу. Мы – братья и сестры.

У меня перехватывает дыхание. Говоря с нами, дочь никогда не касалась этой темы. У меня вдруг возникает ощущение, что я подглядываю, что я вторгся на чужую территорию, но уйти не могу: если попытаюсь протиснуться к выходу, Сара мигом меня засечет. Пригибаюсь, прячусь за спину какой-то дамы, чьи седые волосы отливают нежной лазурью, авось так я менее заметен.

– Tutto a posto? С вами все в порядке, месье? – интересуется сидящий рядом молодой человек.

– Да, все нормально, просто шейный остеохондроз разыгрался. – Для убедительности массирую шею.

– Мне показалось, вы сейчас упадете, scusi, простите…

Он не пациент, он сопровождает пожилого мужчину в красно-черной клетчатой рубашке – наверное, отца. Если меня положат в больницу, Сириан не станет навещать, вообще ни разу не придет. Что ж, так мне и надо, я же не ходил на его соревнования по плаванию, вечно у меня были дежурства. Ты ходила вроде как за нас двоих, и мне казалось, этого вполне достаточно.

Музыка смолкает, Сара снова берет в руки микрофон:

– Время действия в фильме – конец сороковых. Маленький мальчик Тото становится другом киномеханика. Альфредо, которого играет Филипп Нуаре, работает в кинотеатре на юге Италии, и ему приходится вырезать из фильмов эпизоды любви, даже просто сцены с поцелуями, потому что местный священник считает их чересчур смелыми. Уже не очень молодой Тото приезжает на похороны Альфредо и узнает, что тот завещал ему коробку с этими самыми кусками кинопленки. В культовой сцене картины Тото смотрит их на экране. И вы посмотрите!

Она включает финальный эпизод. Жак Перрен в роли взрослого Тото, Тото-режиссера, приходит в современный кинозал, чтобы увидеть, каково оно, его наследство. Безногие и хромые тянут шеи – хочется же посмотреть, что для них приготовила фея в красном кожаном комбинезоне, фея-калека, фея такая же ущербная, как они сами, такая же неполноценная, но чертовски красивая в твоих жемчугах.

Чередуются черно-белые кинопоцелуи. Некоторых актеров узнаю: вот Витторио Гассман, вот Сильвана Мангано, вот Чарли Чаплин, Витторио де Сика, Тото, Жан Габен, Марчелло Мастроянни, Мария Шелл, Кэри Грант, Кларк Гейбл, Алида Валли, Фарли Грейнджер, Анна Маньяни, Джина Лоллобриджида, Грета Гарбо, Ингрид Бергман, Гэри Купер… впрочем, может, я и ошибся. Прикрываю лицо руками, но не плотно – так, чтобы видеть экран. Жак Перрен повторяет мой жест. Я брат этого парня, так же как моя дочь – сестра собравшихся здесь больных людей.

Гаснет экран, зажигается свет. Все начинают говорить разом. Сара дает им несколько минут на обсуждение увиденного, потом берет слово сама:

– Мы все супергерои. У нас есть преимущество перед другими – здоровыми, марафонцами, простыми людьми, как говорится. У нас есть смертельное оружие. Палки, колеса, ходунки или костыли – это наши козыри, с этим нам в жизни сказочно повезло. У нас мужественные сердца и хватит энергии, чтобы двигать горы, у нас работают мозги и руки, и мы не дадим себя победить ни травме спинного мозга, ни сужению спинномозгового канала, ни протезу колена, ни перелому шейки бедра. Была у вас в жизни любовь? Вы целовали мужчину или женщину так, как это делали сейчас на экране звезды? Это было волшебно? Так вот, обнимаются и целуются вовсе не ногами!

На измученных лицах расцветают улыбки.

– Кино – часть моей жизни, – продолжает наша дочка со страстью. – Но мы все актеры, мы все разыгрываем невероятные сценарии, у всех случаются трагические и комические эпизоды. Жизнь нормальных людей – бедняг, у которых всего-то и есть, что ноги, – фильм, снятый со стедикамом, повесят они на себя камеру и бегают с ней, а мы свой фильм без труда снимаем с движения, мы едем по рельсам судьбы на колесах.

Публика в восторге.

– Мы успешно прошли кастинг на роли расшатанных, поломанных, разбитых в осколки, и мы играем сразу набело: вся наша жизнь – один-единственный дубль. Зато награда, которая нам положена, выше каннской «Золотой пальмовой ветви». Наш Гран-при – внутренняя свобода!

Сара замолкает. В зале рукоплещут. Сначала аплодисменты и впрямь как плеск, но они растут, растут и обрушиваются штормовой волной. Овация – да, но не стоячая, потому что большинству просто не подняться на ноги. Лица сияют, зрители уже отбили ладони, мое сердце вот-вот разорвется от избытка чувств.

– Я соединила встык отрывки из фильмов, герои которых либо ходят с трудом, либо передвигаются в коляске, чтобы показать вам их сегодня вечером. Внимание… мотор!

В зале гаснет свет. Здоровые актеры на время съемок усаживались в инвалидные коляски. Джеймс Стюарт в фильме «Окно во двор». Том Круз – «Рожденный четвертого июля». Дэниэл Дэй-Льюис – «Моя левая нога». Гэри Синиз – «Форрест Гамп». Джон Сэвидж – «Охотник на оленей». Джек Николсон – «Полет над гнездом кукушки». Матье Амальрик – «Скафандр и бабочка». Дэнзел Вашингтон – «Власть страха». Фабьен Эро – «Всеми силами». Софи Марсо – «Прикованная к постели». Сэм Уортингтон – «Аватар». Франсуа Клюзе – «1+1». Всякий раз Сара выбирает самую волнующую, просто-таки бьющую под дых сцену. Апперкотом в солнечное сплетение, припасенным напоследок, оказывается эпизод из основанной на реальной истории картины «Пробуждение» – когда Робин Уильямс в роли врача-невролога возвращает к жизни после тридцати лет комы Роберта де Ниро и тот открывает для себя снова обычные человеческие чувства: страх, радость, дружбу, любовь.

Свет зажигается. Альфред Хичкок стал из авторов процитированных Сарой фильмов первым, кто отправил их в прошлое. Они ощущают во рту вкус конфет, которые когда-то продавались в антракте, у них звучит в ушах мелодия из рекламного ролика, в котором мальчишка швыряет шахтерскую кирку в мишень, попадает в самый центр, в цифру 1000, мишень переворачивается, а на обороте – телефон агентства, принадлежавшего автору ролика Жану Минеру: Бальзак 0001…

– И последний мой подарок, – говорит Сара.

Опять гаснет свет, а на экране следуют один за другим отрывки из фильмов, сюжет которых строится вокруг Рождества.

Комедии чередуются с драмами. За «Дедом Морозом-отморозком» с актерами театра «Сплендид» идет «Рождественская елка» с Уильямом Холденом, Бурвилем и Вирной Лизи. Потом «Эта прекрасная жизнь» с твоим идолом Джеймсом Стюартом, следом – «Рождество в Александрии» со Стивеном Маккуином и Роджером Муром. За ним – «Белое Рождество» с Бингом Кросби и «Один дома», где в главной роли Маколей Калкин. И еще «Чудо на 34-й улице» на пару с «Рождественской историей», а напоследок – «Счастливого Рождества» с Дианой Крюгер, Гийомом Кане и Дэном Буном, фильм, основанный на реальном событии, которое вошло в историю как Рождественское перемирие. Действие разворачивается в окопах и берет за душу любого из зрителей, чьи деды пережили Первую мировую.

И снова в зале светло. Мужчины и женщины, привыкшие страдать в одиночестве за дверью своей палаты, делятся своими чувствами, своими воспоминаниями – как те, кто живет в общежитии.

– Я ходил с женой в кино на Бульварах…

– Когда я был мальчишкой, мы с друзьями пробирались в зал с черного хода.

– Это была всегдашняя мечта – сходить в кино…

– Единственное место, где можно было пообниматься в темноте…

– Муж сделал мне предложение во время сеанса.

– С тех пор как овдовела, не переношу фильмов про любовь.

– А я, с тех пор как состарился, – фильмов, в которых играют молодые красавцы.

– Но мы ведь тоже были молодыми и красивыми! – возражает человек в красно-черной рубашке.

Мой сосед, тот, что беспокоился, не упаду ли я, смеется. У него, как у меня, накинут на плечи свитер, такое редко увидишь, я не мог не заметить, да к тому же этот кашемировый свитер светло-зеленый – в тон глазам.

– Пора включать музыку!

Наша дочка уезжает в своей коляске со сцены, на смену ей выходит женщина с седыми, затянутыми в узел волосами. Она садится за пианино и играет песню Тино Росси о Пер-Ноэле, играет задорно, но волшебство кончилось, феи с золотыми волосами больше нет.

– Уберите старушенцию и верните сексушную блондиночку! – орет какой-то кретин в инвалидной коляске, изо рта у него воняет. – Ойёёй, как я бы с ней перепихнулся прямо в коляске!

– Имейте в виду, месье, что вы говорите о моей сестре, – кричит итальянец со свитером на плечах.

– Черт! Откуда мне было знать? Такая классная девчонка… очень даже для этого дела годится, че, не так?

– Вас в детстве не научили уважать женщин?

Кретин разворачивает свою коляску и покидает поле боя.

– Девушка на самом деле ваша сестра? – спрашиваю я у зеленоглазого.

Он мотает головой:

– Первый раз в жизни видел. Но у меня есть сестра, мы двойняшки. Если какой-нибудь болван посмеет отнестись к ней непочтительно, я был бы счастлив, окажись рядом чей-то брат, который намылит ему шею.

Киваю. Это мне понятно.

– Но я никогда не видел такой неотразимо прекрасной женщины, – шепчет итальянец. – Была б она не в больнице, пригласил бы ее на ужин.

– Она не лежит в больнице, – уточняю я, – она из волонтеров.

– Questa donna и stupenda, роскошная, изумительная женщина! – Молодой человек окончательно покорен нашей Сарой.

– Моя жена тоже была прекрасна, – вздыхает черно-красный инвалид.

– И моя была восхитительна, – откликаюсь я.

Мне приятно говорить о тебе с этими незнакомыми людьми. Чем лежать под землей Груа, лучше бы ты поиздевалась, как только ты умела, над несчастной индейкой, которая ничего плохого тебе не сделала, а я бы тебе помог…

– Меня зовут Эрик, – говорит клетчатый.

– А меня Жозеф.

Эрик представляет мне своего спутника:

– Это Федерико, мой сосед по площадке. Он живет в Венеции, но часто приезжает в Париж по работе. Тебя наверняка ждут, сынок, не задерживайся!

– Я еду к друзьям в Шату. А вы сегодня лучше выглядите, чем две недели назад.

– Я упал с лестницы и сломал шейку бедра, – объясняет мне Эрик. – Упал и лежал в подъезде, в темноте, ждал, пока придет кто-нибудь из соседей. Первым пришел Федерико.

– Вы тезка Феллини, – не могу удержаться я.

– И не случайно! Мой дедушка снимался у него в массовках, отец работал на студии «Чинечитта», сестру назвали Джульеттой. Все в нашей семье помешаны на кино, и я веду киноклуб в университете, в котором преподаю.

Одна из твоих шуточек, Лу? Ты посылаешь мне иллюзию, химеру? Или – надежду?

– Ваша жена путешествует с вами?

– Я не женат. Знаете, такой человек, как я, постоянно мотающийся из Италии во Францию и обратно, совсем не подарок.

– Зато у меня есть подарок для вас! (Итальянец смотрит удивленно.) Счастливого Рождества, Федерико! И знайте, что у donna stupenda, с которой вам так хотелось вместе поужинать, есть на предплечьях татуировки – портреты Феллини и Мазины. Если скажете ей, что ваша семья была с ними знакома, держу пари, она примет приглашение.

Жо – Везине

Мне не хочется возвращаться на бульвар Монпарнас, раз ты меня там не ждешь. Рождественские телепрограммы – сплошное жульничество, ведущие в вечерних платьях и костюмах делают вид, что встречают праздник вместе с нами, хотя передача идет в записи. Мошенники! Впрочем, я тоже мошенничаю, скрывая от детей твое поручение.

Дверь клиники распахивается. Вот наконец и Сара. Она не может меня увидеть, потому что я поставил старушку BMW в тени. Наша дочка в этом своем красном пальто – точь-в-точь Миссис Санта-Клаус. Она ловко съезжает в коляске по пандусу, рядом с ней идет Федерико и что-то говорит, помогая себе жестами. Потом она издали открывает брелоком машину, а подкатив ближе, встает и складывает коляску. Итальянец потрясен. Справившись с изумлением, он помогает запихнуть коляску на заднее сиденье, Сара садится за руль, Федерико – справа от нее.

Я не пойду на рождественскую мессу. Это мое первое Рождество без тебя, Лу, я вообще не знаю, что мне делать. Никого не учат, как быть вдовцами, как себя вести, только и остается, что броситься в море и нахлебаться соленой воды.

Федерико – Шату

В ресторане «Via 47» яблоку негде упасть, но у меня сегодня получается все. Уламываю хозяина на его родном языке Данте, так что Антонио подставляет еще один стул и приносит для Сары прибор. Мои друзья принимают ее более чем радушно, в их душе так и поет, в их глазах так и светится: una bella ragazza cosm…

– Вы как познакомились? – спрашивает Милан.

– Маэстро познакомил.

– Который? – вторит мужу Паола.

– Феллини.

И мы с Сарой обмениваемся понимающими взглядами.

– Погодите! Сколько же вам тогда было лет?

Феллини умер в девяносто третьем, подсчитываю.

– Лет по десять, да, Сара?

Сара не спорит. Мы пьем просекко, наслаждаемся ризотто с черными трюфелями, все хорошо, вот только мои друзья обмениваются непонятными для Сары шуточками, и я боюсь, как бы она не почувствовала себя чужой. Но тут меня осеняет:

– Один, два, три!

Милан хмурит брови, но Сара тут же подхватывает игру и невозмутимо отвечает:

– Один, два.

– Один, два, три, четыре?

Она не уступает, развивает диалог в том же духе:

– Один, два, три!

Паола, решив, что чего-то недослышала, тянет к нам шею.

– Один, – говорю я уверенно.

– Один, два? – спрашивает Сара, показывая на мой разложенный по плечам зеленый свитер.

И впрямь уже давно вышло из моды так носить свитер.

– Один, два, три, четыре, – улыбаюсь я.

Когда у Феллини снимались непрофессионалы, он предлагал им, вместо того чтобы произносить текст роли, просто считать вслух, а потом настоящие актеры их озвучивали. Нам с Сарой так хорошо знаком этот язык, будто мы с детства беседуем только таким образом. Этот язык помогает нам прясть связывающую нас нить, у нас сговор, сообщество числопоклонников, полная синхронизация флюидов… Ужин между тем продолжается, вокруг веселье, а мы… мы узнаем друг в друге себя. Мы знаем: слова – излишество, буквы алфавита ни к чему, тайный шифр маэстро соединяет нас вернее, чем объятие.

Помм – остров Груа

Первое в моей жизни Рождество без дедушки и бабушки. Мы жарим в камине зефирки, а потом залезем в спальники и уснем. Мама сфотографировала меня в нарядном платье, мы послали снимок тете Саре, я сразу же переоделась в теплое, и начался наш обычный рождественский ритуал, только без тебя, Лу. Раньше Лу каждый год включала фильм «Эта прекрасная жизнь», и я успела выучить наизусть все роли, а сейчас мы смотрим его вдвоем с мамой. Мне не холодно: мама подарила мне мольтоновую кофту с капюшоном, у нее пушистая подкладка, и она красная, потому что Рождество и потому что в старые времена жительницы Груа были очень умные, смелые и отважные.

Английская флотилия, которой командовал адмирал Кук, подходила к берегу, они хотели причалить и разграбить наш остров. Это было в 1703 году. Все мужчины тогда были в море, ловили рыбу, на острове оставались только женщины, дети и старики. И тогда у приходского священника родилась гениальная идея. Он велел женщинам одеться в красное, подоткнуть юбки и вооружиться вилами и кольями. Англичане, глядя со своих кораблей, подумали, что там целый полк французских солдат в мундирах, и, побоявшись оказаться в ловушке, убрались. Остров был спасен.

Жо – Париж

Я не хочу есть. Я всегда был изголодавшимся только с тобой. Слушаю «Страсти по Матфею» Баха. Рву обертку подарка, который дала мне перед отъездом Помм. Ты дарила мне каждый год новый свитер. Сколько я ни повторял тебе, что шкаф уже ломится от них, что у моего отца было всего три и ему вполне хватало, ты не соглашалась: «Такого оттенка у тебя еще не было. У тебя меняется цвет глаз, когда ты меняешь одежду, и мне нравится на это смотреть. Эгоизм, да, но оставь уж мне это удовольствие!» В нынешнем году я не ожидал пополнения стопки, но Помм нарисовала мне тельняшку с полосками всех цветов радуги.

– Счастливого тебе Рождества, моя Яблочная Плюшка!

– И тебе, Жо. Ты посмотрел мой подарок?

– Потрясающий, очень мне понравился. И ко всему подойдет.

– Ты не сможешь накинуть его на плечи, но я поду… – Она останавливается на полуслове.

– Ты замечательно подумала, Помметта! А я припрятал для тебя сюрприз за углом твоего дома.

– В городе?

– Нет, в Локмарии.

Представляю, как она надевает курточку, шапку, сапожки на меху. Подарок пустяковый, безделушка, но я вчера специально съездил туда, чтобы его спрятать.

– Ты уже вышла из дома? Начни обходить его справа. Остановись у водосточной трубы. Сделай три шага по диагонали – к гортензиям. Добралась? Теперь четыре шага к ограде. Видишь пень? Твой подарок в дупле, завернутый в полиэтилен.

– Я его нашла, нашла!

Она смеется от радости, обнаружив браслетик из красного шнурка с овальной пластинкой, на которой рельефное изображение нашего острова. Шарлотте я послал точно такой же, но с голубым шнурком.

– Какой чудный, я сразу его полюбила, спасибо! А мы смотрели «Эту прекрасную жизнь». Ангел Кларенс опять получил свои крылья. Мне было грустно из-за Лу, но я подумала, как нам повезло, что она у нас была. Если бы не Лу, я бы вообще не родилась. И папа, и тетя Сара, и Шарлотта.

– Без нее никто бы меня не любил, и я сам всех бы ненавидел. Я бы назвал свою собаку Дурак и, встречаясь с людьми на улице, кричал бы: «Эй, Дурак! Нет-нет, не вы, месье, это я свою собаку зову».

Помм хихикает.

– Твои друзья, они где в Лорьяне живут? Тебе видно Труа оттуда, где ты сейчас?

– Мне видно тебя, и я помахал тебе рукой. Ты ведь мне тоже помахала, да?

Она прыскает. Я отъединяюсь и перестаю, как дурак, махать рукой потоку машин, которые едут по бульвару Монпарнас под моими окнами. Ты так любила этот праздник, держу пари, Пер-Ноэль, чтоб его, усадил тебя рядом с собой в сани и ты помогаешь ему раздавать этой ночью подарки. Надеюсь, он, по крайней мере, платит тебе сверхурочные и представляет декларацию в налоговую службу.

– Веселого Рождества, Сара!

– И тебе, папа! Ты где?

Нагло вру:

– У друзей в Лорьяне.

– Как нам ее не хватает, да? – Голос у нашей дочки чуть дрожит.

– Зато у нас еда вкуснее. – Мне же надо Сару развеселить.

Нет, юмор – не вежливость отчаяния, юмор – спасательный круг для утопающих, которые не сняли сапог, чтобы вернее, быстрее пойти ко дну.

– Представляешь, а я ужинаю с одним итальянцем, дедушка которого снимался в массовке у Феллини! Просто невероятно!

– Дану?

Кажется, тон у меня какой-то инквизиторский, пусть даже я этого и не хотел. Сара тихонько уточняет:

– Не принимай близко к сердцу. Я не изменяю правилу Number is safety.

– Buona sera [104]Доброй ночи ( ит .).
, дорогая, – говорю я, улыбаясь микрофону мобильника.

Я несколько раз прорепетировал, как скажу вполне безразличным тоном «Веселого Рождества, Сириан», потом набираю номер нашего сына.

– «Пожалуйста, оставьте свое сообщение, перезвоню вам сразу, как смогу».

– Веселого тебе Рождества, сынок, и Альбене, и Шарлотте, и Опля. Тебе бы позвонила мама, но она больше не может звонить, ну и я… – Именно то, чего не надо было говорить. – Что у тебя слышно?

Вот же дурак! Если бы сын хотел рассказать, сам бы позвонил.

– Ну ладно, я всех вас целую… то есть всех, кроме Опля, и желаю вам от всего сердца ра…

«Биииип!»

Сволочной автоответчик! Ох, как же хочется выбросить мобильник в окно. Когда я в прошлом году утопил свой старый айфон, это ты, ты настроила мне новый. Я заказал его по почте, бился над ним часами, и все зря. А ты пришла, сказала, умирая со смеху: «Если не вставишь симку и не активируешь свой айфон, будешь возиться с ним до конца света!» – набрала пароль, и все заработало. Ты набрала мой пароль, ты активировала меня в день, когда мы встретились, Лу. Без тебя я отключен.

Звонит мобильник. Сириан принял условия моего «Рождественского перемирия». Улыбаюсь, беру трубку:

– Сириан?

– Счастливого тебе Рождества, Грэмпи! Спасибо за подарок, я его получила сегодня утром.

– Как я рад тебя слышать, моя Шарлотка-с-Грушами.

– Родители подарили мне мини-айпад, он просто супер!

– Обязательно мне покажешь!

– Когда? Мама говорит, мы больше не приедем на Груа.

Только бы девочка не услышала, не поняла, что своей невинной фразой продырявила мне сердце!

– В следующий раз, как встретимся. Вы в Везине? Сидите у камина?

– Да, мы у камина, только огня в нем нет, мама считает, что это опасно.

Обратное сильно бы меня удивило. Слышу, как рядом с Шарлоттой кто-то что-то негромко говорит.

– Мама и папа желают тебе веселого Рождества, – транслирует поздравление Шарлотта.

– Можешь передать папе трубку?

Она спрашивает, ждет ответа и говорит:

– Он занят.

– Всего самого доброго вам троим. – Отъединяюсь, пока голос меня не выдал.

Веселого тебе Рождества, моя Лу! Надеюсь, ты сумела прикрепить звезду на верхушку елки, не свалившись с лестницы Иакова, и, надеюсь, твоя любимая марка шампанского уже завоевала небесный рынок. Смотри не попадись на удочку какого-нибудь паршивого архангела, они ведь, крылатые, такие: клеятся, охмуряют, а поверили его болтовне – фьють! упорхнул! Нет, тебе нужен такой человек, как я: надежный, безотказный, ноги твердо стоят на земле… ничего, что эта земля – всего лишь островок в океане.

Лу – там, куда попадают после

Все, кого я люблю, сейчас слушают музыку или исполняют ее сами. Помм и Маэль поют на берегу океана «Тихую ночь». Сириана, Альбену и Шарлотту баюкает у погасшего камелька Барбра Стрейзанд своей «Я буду дома в Рождество». Опля наслаждается божественным звуком, с которым шлепается в миску кусок индейки, выделенный ему Альбеной ради праздника. Сарин сочельник нынче в итальянском ресторане, там звучит «Белое Рождество» в исполнении Мины. Бой, Лола и Жюли слушают, как бьются волны о дамбу Пор-Лэ. Ребята из товарищества Семерки и друзья Пата и Мими выстреливают пробками в потолок. Моя приятельница по пансионату кладет в скрэбле букву на клеточку, где стоимость ее возрастает втрое. Мой друг Жиль терпеть не может Рождества, и у него без передышки крутится «Черное солнце», ему поет Барбара. В полях пастухи перекликаются с ангелами. Рождественская полночь у христиан – час торжества, час радости, а у нас тут мертвая тишина.

Федерико – на дороге из Шату в Париж

Сара предложила подбросить меня в Париж, я согласился, и мы продолжили игру в машине.

– Один, два, три, – вздыхает она на мосту через Сену.

– Один, два, – поддерживаю я, когда мы добрались до А-86.

– Один, – добавляет она у Порт-Майо.

– Один, два. – Протягиваю ей свой адрес. – Я преподаю в университете города Padova — у вас говорят «Паду», – а живу в городе Venezia, по-вашему это Вениз.

– А я живу и работаю в Париже, у вас это Parigi, моя сфера – кино. Вы всегда носите свитер так, на плечах, или только сегодня вечером?

– Один, – улыбаюсь я.

Сара тормозит у моего дома на парковке для инвалидов, говорю ей, что здесь нельзя, запрещено.

– Один, два, – отвечает Сара, показывая на ветровое стекло, там табличка с инвалидной коляской.

А если я предложу ей подняться ко мне, она согласится? У меня в холодильнике есть «Барбера д’Асти», не шампанское, конечно, но сухое, хорошее…

Не могу сдержаться – целую ее. Рождественский поцелуй длится и длится – светлый, жаркий, ненасытный, радостный. Она думает, что мы останемся до утра вдвоем. Беру ее руку, глажу – с доводящей до безумия медлительностью – ладонь и качаю головой:

– Один. – Это вместо объяснения.

Она удивляется, не может поверить, что я прямо сейчас ее покину, но молчит, лицо становится каменным и от этого еще более красивым. Наша странная игра в сообщников оборачивается стеной между нами, а пути назад нет: если я сейчас использую вместо чисел слова, магия рухнет.

– Один, два, – говорю я, подкрепляя уже сказанное.

Выхожу из машины, закрываю за собой дверцу. А она срывается с места и уезжает, даже не взглянув на меня, ну я и stronzo [107]Козел, мудак ( ит .).
, вы бы сказали «мудак»…