Я проснулась около шести часов утра и стала думать, что же мне делать. Ясно, что к капитану идти бесполезно. Он наверняка не поверит, а рисковать, обнаруживая свое знание итальянского, я не могу.

Наверное, можно было бы позвонить дяде Рональду в Скотланд-Ярд. Но несколько человек, Чарльз в том числе, говорили, что слышимость ужасная, да и как узнать, подслушивает меня кто-нибудь или нет? Офицеры в радиорубке, вероятно, знают английский. Я бы рискнула, если без этого нельзя обойтись, но, когда дойдет до дела, какие доказательства я могу предложить? Подслушанный разговор… мужчина, который обыскивал каюту; тысяча мелочей и ни единого конкретного факта. Дядя Рональд просто посмеется надо мной и скажет, что я вылитая дочь своего отца. Он может даже не побеспокоиться, чтобы расследовать это дело. В конце концов, и расследование может ничего не дать, раз Верритон такой осторожный.

Есть еще Чарльз… Он мог бы посоветовать что-нибудь. Я чувствовала себя страшно одинокой. Но что, если он не поверит мне, или, еще хуже, подумает, что я сошла с ума? Наши отношения слишком хрупки, чтобы рисковать ими. Хотя, если я права насчет Королевского холма, нельзя ставить собственное благополучие выше всего на свете. Когда мир взлетит на воздух, понятно, поздно будет думать о каком-то благополучии. А это очень даже может случиться, если секреты с Королевского холма попадут не в те руки.

Все снова показалось мне фантастичным, невероятным. Я решила ждать и посмотреть, что произойдет в Неаполе. Если что-то должно быть доставлено на борт только в Неаполе, значит непосредственной опасности пока нет.

Ночью мы миновали Алжир. Когда я выглянула, африканский берег был еще здесь — все те же причудливые темные скалы, полуразрушенные и очень древние. На палубе меня ожидало ослепительно синее море, влажный воздух и палящее солнце — все, что мне было нужно.

Было слишком жарко, чтобы затевать какие-либо игры, и, когда я увидела, что Кенди и Гильберт находятся под надежным присмотром (сначала их вместе с дюжиной других детей позвали на мостик, а потом воспитательница что-то для них устроила), я с остальными поднялась на верхний балкончик. Джеймс крутил свои записи рок-н-ролла, а мы загорали, лениво развалясь на солнце. Когда мы расположились, мистер Ян Престон бросил на нас устрашающий взгляд, потом сложил свой шезлонг и отправился вниз на маленькую площадку приблизительно посередине между мостиком и шлюпочной палубой.

Когда примерно через час я решила проведать детей и проходила мимо него, он, к моему удивлению, окликнул меня:

— Это вы та девушка, которая присматривает за детьми Верритонов?

— Да, — я резко остановилась и уставилась на него. На красном лице его голубые глаза казались выцветшими.

— Как они вам? По-моему, очень симпатичные.

— Очень симпатичные, — согласилась я. — И послушные.

— Как вы думаете, состояние матери на них сильно влияет?

Предполагалось все-таки, что я глупая, поэтому я сделала бессмысленное лицо и ответила:

— Я не думаю. Я знаю, миссис Верритон в последнее время плохо себя чувствует. Детям на море всегда хорошо, правда?

— Я бы сказал… — начал было он, но передумал: — Я полагаю вы не осведомлены о причинах, повлиявших на здоровье миссис Верритон?

Я замотала головой с идиотским видом. Он довольно недоуменно посмотрел на меня и снова взялся за книгу.

Я пошла дальше, испытывая некоторое беспокойство. Всего лишь праздное любопытство, или у мистера Яна Престона были какие-либо особые причины, чтобы интересоваться семьей Верритонов? Сказав себе, что скоро я начну подозревать всех без разбора, я выкинула это из головы.

Позднее, как раз перед первым ланчем, когда мы с детьми сидели на веранде над бассейном, к нам неожиданно поднялась миссис Верритон. Хотя мы провели на море уже несколько дней, она совсем не загорела. Большинство женщин на пароходе, даже старухи, одевались очень легко и мало следили за своим туалетом. В отличие от них, на миссис Верритон было чудесное светло-зеленое платье, туфли на высоком каблуке и серьги с изумрудами.

Она села между Кенди и Гильбертом и спросила:

— Ну что, вы уже подружились? Надо сказать, вы все трое прекрасно выглядите.

— О, да, миссис Верритон, — ответила я, испытывая, как обычно, прилив мучительной жалости. На фоне сверкающего моря ее изможденное лицо выглядело мертвенно-бледным, хотя все же очень красивым. — С детьми все прекрасно, и у них масса друзей. По большей части, они играют с Керри и Биллом Крейгами.

— Завтра в Неаполе мы хотим пойти с Керри и Биллом, — просительно сказала Кенди.

При упоминании о Неаполе между нами словно пробежала какая-то тень. Я была уверена, что миссис Верритон напряглась еще сильнее, если это вообще было возможно. Если мои теории хотя бы отчасти соответствовали действительности, то нечто важное происходило именно в портах. Именно порты тревожили Эдварда Верритона больше всего, и, возможно, она знала об этом.

Один день на море сменял другой и мне постепенно стало казаться, что так будет всегда. Но скоро мы должны были взять курс на Неаполь, миновать Капри и войти в залив, которого я никогда не видала. Снова Италия! Итальянская речь и смуглые южные лица… Везувий, возвышающийся над старинными деревеньками и городками.

Мне хотелось, чтобы дети сошли на берег с Крейгами, но я, конечно, промолчала — все-таки это моя работа.

Я понятия не имела, какие планы на мой счет строили Верритоны, и вынуждена была сказать об этом Чарльзу. Утром второго дня он собирался поехать на автобусе в Помпею, но на первый день у него никаких особенных планов не было. Он сказал, что мы могли бы отправиться на поезде в Геркуланум.

— Я жалею теперь, что записался на эту экскурсию в Помпею, — признался он. — Терпеть не могу этой туристской толкотни. Если мы поедем в Геркуланум в полдень, во время сиесты, то, возможно, там будет не очень много людей.

Мне хотелось поехать с Чарльзом, но узнать, чем будет заниматься мистер Верритон, пока мы в порту, тоже очень хотелось. Куклу купить недолго…

Поэтому я, затаив дыхание, ждала, что скажет миссис Верритон. После паузы, которая показалась нам очень долгой, хотя на самом деле продолжалась всего несколько секунд, она сказала:

— Ваш отец хочет завтра взять напрокат машину и увезти меня в Амальфи. Мы поедем вдвоем. Кажется, на завтрашнее утро он заказал для вас троих билеты на автобусную экскурсию по Неаполю. Он сказал, что Кенди уже достаточно взрослая, чтобы походить по музеям, и ты, Гил, тоже от этого не умрешь, — она улыбнулась сыну, и улыбка изменила ее лицо.

— У нас же каникулы! — возмутилась Кенди.

— Ну, ничего страшного. Может быть, Крейги вернутся к ланчу, тогда вы сможете пойти с ними после полудня, если уж они без вас жить не могут. Я поговорю с миссис Крейг, если увижу ее. Джоанна, дорогая, а вы чем займетесь? Вам не следует сходить на берег одной в таком месте, как Неаполь. Это небезопасно.

— Ч-чарльз Гаррик приглашает меня пойти с ним, — запинаясь, ответила я, и про себя обрадовалась. Я не боялась Неаполя, несмотря на его репутацию города зазывал и попрошаек и отталкивающую нищету. Раньше я уже жила год в Италии, и она стала как бы моей второй родиной, хотя южнее Рима я никогда не бывала.

— А-а, ну, тогда вам ничего не грозит, — она поднялась и пошла прочь.

— Это просто свинство со стороны отца загонять нас в эти дурацкие музеи, — проворчал с возмущением Гильберт. — Мы уж лучше пошли бы куда-нибудь на пляж или…

— Крейги как раз собирались поискать днем какой-нибудь пляж, — сказала я утешающе, когда гонг оповестил нас, что пора идти на ланч. Нам быстро надоели завтраки на свежем воздухе, поэтому мы спустились вниз в первую смену.

Итак, мистер и миссис Верритон отправлялись на машине в Амальфи, как обыкновенная семейная пара в круизе. Но у мистера Верритона остается еще масса времени, чтобы сойти на берег одному, если это входит в его намерения. Вечером… или следующим утром. Пароход отплывает около пяти часов вечера следующего дня. Я гадала, как вообще смогу узнать, чем занимается мистер Верритон. Когда мы будем в порту, устоявшийся ритм жизни на пароходе, конечно, нарушится. В столовой не будет ни первой, ни второй смены, люди будут просто занимать свободные места в любое удобное для них время.

Возможно все же, в Амальфи Верритоны едут неспроста. Ему удобно будет с кем-нибудь встретиться там, когда жена захочет пройтись по магазинам, или зайдет в церковь, или даже решит отдохнуть в какой-нибудь гостинице. Он может купить — или ему просто дадут — куклу там.

Я была счастлива с Чарльзом, но только до тех пор, пока вообще могла быть с кем-то счастлива. И меня неотвязно преследовала мысль, что на это остается не слишком много шансов в будущем.

Итак, когда ланч для второй смены предположительно должен был закончиться, я отправилась искать Чарльза. Но он уже ушел из столовой, и я очень долго нигде не могла его найти. Жизнь на борту «Кариновы» имела ту любопытную особенность, что если вам кто-нибудь был отчаянно нужен, то он немедленно бесследно исчезал. Я безуспешно облазила палубу А, потом прогулочную палубу и все палубы для игр, но наткнулась только на Мэри с Джеймсом на верхнем балконе; они почти уснули на солнце.

В конце концов я обнаружила его в библиотеке, где он изучал крупномасштабный атлас Италии. Я постаралась сделать вид, будто столкнулась с ним совершенно случайно, а он, по-моему, пришел в восторг от того, что я могла завтра с ним поехать.

— Но почему ты так нервничаешь, Джоанна? — спросил он.

— Я нервничаю? — попробовала увильнуть я.

— Да, именно ты. И не только сейчас. Порой на тебе просто лица нет.

Проницательный Чарльз! Но я не могла рассказать ему. Мне хотелось, чтобы нам было хорошо вместе, а этого никогда не будет, если он станет смеяться над моими страхами и припишет все моему воображению. Мне страшно не хотелось, чтобы он ехал в Геркуланум с этой умненькой и соблазнительной Мэри. Я надеялась, он не собирается приглашать ее с нами, хотя точно знала, что Джеймс и Роберт на целый день отправятся с родителями на Капри.

Время тянулось, и в конце концов снова увидеть Италию мне казалось уже ничуть не менее важным, чем разгадать мою тайну. В который раз я почти убедила себя, что все это просто глупости. Я подумала о том, во что мне одеться, и в конце дня вышла в магазин, где купила белую соломенную шляпку с красными полосками, которая очень шла мне — в городе, наверняка, будет страшно жарко. Я также позволила себе некоторую расточительность и купила крошечный флакончик французских духов. Как мне показалось, у них был исключительно тонкий аромат.

В этот вечер все, кажется, испытывали нетерпение. Нам уже дали «распорядок для сходящих на берег», и некоторые пассажиры собирались встать утром очень, очень рано, чтобы посмотреть, как пароход будет заходить в Неаполитанский залив. Я тоже могла бы, пожалуй, встать, если не просплю.

Как и все остальные, Кенди и Гильберт были возбуждены, и, уложив их спать, я через полчаса обнаружила, что они в халатах носятся по коридору. Выглядели они очень виноватыми и достаточно смиренно согласились вернуться в постель.

— Хотя мне непонятно, почему нам нельзя иногда подниматься на палубу по вечерам, — проворчала Кенди.

— Может быть, завтра, в порту, — сказала я. — Вы почти наверняка ляжете позже, потому что весь распорядок нарушен, а Крейги, вероятно, не привезут вас назад слишком рано. Я только что виделась с вашим отцом; по-моему, он доволен, что вы едете с Крейгами.

Они пообещали не выходить из каюты, и я поднялась на часок потанцевать. Но все, кажется ложились спать рано, и мы с Чарльзом согласились, что нам неплохо сделать то же самое, если мы действительно собираемся подняться в пять утра.

Я пошла к себе в каюту, но нигде не могла найти книги, которую взяла в библиотеке. А я точно знала, что ни за что не усну, если немного не почитаю на ночь. Тут я вспомнила, что она была со мной, когда я во второй раз укладывала детей, потому что я собиралась почитать в комнате отдыха, пока остальные не вернутся с ужина.

Почитать мне не удалось, потому что я так долго пробыла с детьми, что встретила Мэри и Джеймса уже на лестнице на палубу А. Понятно, мне было не до книги. Она, должно быть, все еще лежит на туалетном столике у детей в каюте.

— Вот черт! — сказала я вслух. Потом снова застегнула платье, нашла свой маленький карманный фонарик и отправилась к детям. Дойдя до их каюты, я тихо вошла, осторожно открыв и не менее осторожно затворив за собой дверь. Было совершенно темно, но один случайный луч указал мне на книгу. Как я и ожидала, она лежала на краю туалетного столика.

Из-под двери в соседнюю каюту вырывался яркий пучок света, и, как раз когда я засовывала книгу под мышку, до меня донеслись голоса. Потом громко, почти истерически, заговорила миссис Верритон.

— Просто бесполезно отрицать это, Эдвард, — кричала она, — потому что я давным-давно догадалась. Назови это женской интуицией, чем хочешь, но я все знаю и мне не нужно никаких доказательств. Достаточно того, что мне известен твой характер, твои убеждения, которые тебе никогда не удавалось полностью скрыть от меня…

— Если у мужчины есть убеждения, это еще не значит, что он… что он… О, успокойся, Мелисса! Ты так взвинчена. Просто на себя не похожа.

— Хорошо, я взвинчена. Но уже два года, если не дольше, это истощает мое здоровье и терпение. Больше я не вынесу этого. Мы ездим в круизы из-за тебя, а не из-за моих нервов. Мы ездим, потому что…

— Мелисса! Говори тише, кто-нибудь услышит. Мы ездим, потому что тебе нужно переменить обстановку. Это полезно для детей и, хотя ты и не желаешь расставаться со своими бреднями, для тебя тоже.

Я не могла стронуться с места. Мне нужно было знать. Я должна была разобраться во всем, хотя и поняла уже, что здоровья это мне не прибавит. Эти люди вошли в мою жизнь. Я и любовалась миссис Верритон, и жалела ее, а дети… Едва ли не больше всего меня пугало, что в этом непрочном мире жили Кенди и Гильберт.

— В Неаполе…

— В Неаполе мы поедем кататься на автомобиле.

— А кроме того? Что еще, вот ты мне что скажи! Если уж ты никогда не думаешь обо мне, то о детях-то ты можешь подумать?

— С ними все в порядке.

— Да, сейчас. Но они становятся слишком взрослыми, чтобы их можно было обманывать. Что будет, если они когда-нибудь поймут, что их отец…

— Мелисса! Пожалуйста, давай обойдемся без сцен.

— Нам даже может грозить опасность, мне и детям. Я думаю, ты любил нас когда-то, но твои кошмарные убеждения всегда были для тебя важней. Теперь ты знаешь, что мне все известно… хотя я по своей воле никогда и не выдам тебя…

— Детям ничего не грозит, — сказал он, явно теряя терпение. — Несмотря на мои убеждения.

— Но ты не отрицаешь… — она снова повысила голос, и у меня от него мороз пробежал по коже. Стоя в этой темной каюте, я с трудом могла поверить, что не сплю и наяву слышу этот невероятный разговор. Я получила, наконец, бесспорное доказательство, по крайней мере, для себя. Но у меня все еще не было никаких улик; поверит ли мне вообще кто-нибудь, пока не произойдет что-нибудь ужасное?

— Мелисса! Или ты успокоишься, или я не отвечаю за последствия. Здесь дети за дверью.

— Дети спят. Я заходила к ним, когда мы пришли, — сказала она неуверенно.

— Я только проверю. Ты так кричала, что могла их разбудить, — ноги мои приросли к полу, когда я услышала, что он взялся за дверь.

У меня не было времени, чтобы открыть дверь и выскользнуть в коридор или даже просто спрятаться в ванной. Мне оставалось только стоять, прижавшись к стене, когда дверь примерно наполовину приоткрылась и на кровать Гильберта упал яркий сноп света. Момент был ужасный. Я затаила дыхание. Если он войдет внутрь… если он станет шарить по стене в поисках одного из многочисленных выключателей…

Но он, кажется, был удовлетворен тем, что все в порядке. Дверь закрылась, и я слышала, как он сказал:

— Они крепко спят. Разумеется, это все твои выдумки. Ты просто ненормальная, Мелисса. И если потребуется, я объявлю об этом без колебаний. Я собираюсь принять ванну. Я не намерен обсуждать это больше.

Я нашла в себе силы сдвинуться с места и проскользнула через дверь в узкий боковой проход, а потом дальше по коридору в свою каюту. Я долго не могла уснуть. Если Мелисса Верритон ненормальная, то я тоже сошла с ума.

От одной мысли я похолодела. Он сказал: «Детям ничего не грозит». А ей что-нибудь грозит? Мелиссе Верритон.