На следующее утро в восемь часов грузовик с открытой платформой остановился на Седьмой авеню.

Там раньше был универмаг, но теперь у дома появился новый арендатор и затеял переоборудование, оградив место высоким дощатым забором.

Это вызвало в округе немалые пересуды. Одни говорили, что на месте магазина будет бар, другие — ночной клуб. Но «Маленький рай» был совсем рядом, и потому знающие Люди исключили такой вариант. Кто-то сказал, что здесь самое место для парикмахерской или даже кегельбана. Нашлись болваны, предположившие, что это очередное похоронное бюро, как будто их и так в Гарлеме не было на каждом шагу. Люди информированные заявляли, что видели, как ночью в здание ввозили офисную мебель, и что здесь будет штаб-квартира гарлемского филиала республиканской партии. Но самые главные авторитеты сообщили, что великий баскетболист Уилт Чемберлен, купивший кабаре Смолла, откроет здесь банк, чтобы было где хранить деньги, хлынувшие к нему рекой.

Когда рабочие стали убирать ограждение, собралась небольшая толпа. Когда же они закончили, толпа запрудила улицу. Гарлемцы, большие и маленькие, молодые и старые, сильные и слабые, калеки и слепцы, мужчины и женщины, глазели разинув рты.

— Ну и ну! — воскликнул толстяк парикмахер из салона на этой же улице, выражая вслух то, что думали все вокруг. — Надо же такое придумать!

Удивляться и впрямь было чему. Взорам собравшихся открылся ослепительно сверкающий фасад из стекла и стали. Над огромной витриной протянулся белый транспарант, на котором черными буквами было выведено:

ШТАБ-КВАРТИРА ДВИЖЕНИЯ

«НАЗАД НА ЮГ»

Торопитесь! Записывайтесь!

1000 долларов первой записавшейся семье

Огромная витрина была украшена яркими плакатами-картинками. На одних чернокожие в комбинезонах, напоминавших костюмы из итальянского магазина, грациозно склонялись над кустами, на которых росли большие вафельные конусы с мороженым. Чернокожие молодцы сияли белозубыми улыбками. На других чернокожие, одетые в том же итальянском стиле, окучивали кукурузу — казалось, впрочем, что они танцуют кекуок. Их головы были подняты к небу, рты открыты: они явно пели спиричуэл. Была там картинка, изображавшая развеселый отдых после тяжелого трудового дня. Чернокожие лихо отплясывали твист перед аккуратным рядом коттеджей. Чресла изгибались, отбрасывая причудливые тени, зубы сверкали в лучах закатного солнца. Чернокожий в полосатом пиджаке играл на банджо. Старики одобрительно взирали на пляску, хлопая в ладоши и качая опрятными белыми головами. На другом плакате высокий белый, с гривой белых волос, белыми усами, белой эспаньолкой, в черном костюме и с черным галстуком-шнурком, излучая розовым лицом братскую любовь, раздавал стоявшим шеренгой и радостно ухмылявшимся чернокожим банкноты из толстенной пачки. Надпись внизу гласила: «Зарплата — раз в неделю». Были там плакатики поменьше, изображавшие продукты питания и гигантов животных с соответствующими надписями: «Цыплята-великаны», «Молочные поросятки», «Ямс — вам-с!», «Папашино жаркое на вертеле, мамашино рагу», «Кукурузное виски», «Пахта», «Всем патокам патока», «Овсянка-кормилица».

Этот праздник обильной пищи, веселья и высоких заработков перебивался фотомонтажом «Несчастная Африка». Голод в Конго, племенные войны, грех, пороки, болезни выглядели еще кошмарнее на фоне подборки «Счастливый Юг», где упитанные улыбающиеся чернокожие сидели за столами, которые ломились от еды, или разъезжали в автомобилях размером с добрый пульмановский вагон. Черные дети учились в ультрасовременных школах со стадионами и бассейнами, пожилые чернокожие в костюмах от братьев Брукс и платьях от Сакса с Пятой авеню шли в церковь, как две капли воды похожую на собор Св. Петра в Риме.

Внизу был белый транспарант с черными буквами:

БЕСПЛАТНЫЙ ПРОЕЗД, ВЫСОКИЕ ЗАРАБОТКИ!

ПРЕДОСТАВЛЯЕТСЯ ЖИЛЬЕ!

1000 ДОЛЛАРОВ КАЖДОЙ СЕМЬЕ ИЗ ПЯТИ

ЧЕЛОВЕК, СПОСОБНЫХ СОБИРАТЬ ХЛОПОК

И никто не обращал внимания на маленький плакатик, скромно притулившийся в углу: «Разыскивается кипа хлопка».

Внутри стены были увешаны похожими плакатами и лозунгами. Хлопковые кусты из папье-маше и стебли кукурузы из бамбука украшали интерьер. В центре экспозиции гордо высилась искусственная кипа хлопка с медной табличкой, на которой было выгравировано: «Наш последний рубеж».

У стены стоял огромный письменный стол с табличкой, где значилось: «Полковник Роберт Л. Калхун». Сам полковник восседал за столом, курил длинную тонкую сигару и добродушно поглядывал в окно на собравшуюся толпу гарлемцев. Он точь-в-точь походил на человека с плаката, что так щедро расплачивался со сборщиками хлопка: то же худое ястребиное лицо, та же львиная седая грива, те же пушистые ниспадающие усы, та же седая эспаньолка. На этом сходство заканчивалось. Его голубые глаза были холодны как лед, и он был прям как палка. Но одет он был в такой же черный костюм, с галстуком-шнурком, а на безымянном пальце его левой руки был массивный золотой перстень с инициалами.

На краю стола сидел молодой блондин в замшевом пиджаке и покачивал ногой. У него был вид выпускника Университета штата Миссисипи.

— Ты будешь с ними говорить? — спросил он хорошо поставленным голосом с легким южным акцентом.

Полковник вынул изо рта сигару и посмотрел на кончик пепла. Движения у него были размеренные, вид невозмутимый. Говорил он медленно, взвешенно, с южным акцентом, таким густым, как патока зимой:

— Нет, сынок, пусть еще побурлят. Цветных не надо торопить, когда надо, они сами придут.

Молодой человек глянул в щель между плакатами в витрине. Виду него был обеспокоенный.

— Мы не можем ждать вечность, — недовольно сказал он.

Полковник ослепительно улыбнулся, но глаза по-прежнему излучали холод.

— Куда ты торопишься, сынок? Тебя ждет девушка?

Молодой человек покраснел, потупил взор и виновато признался:

— От такого сборища ниггеров мне делается не по себе.

— Ничего страшного, сынок, — сказал полковник. — Помни: это ради их же блага. Учись думать о черных с любовью и состраданием.

Молодой человек саркастически улыбнулся, но промолчал.

В задней части зала стояли рядом два стола с табличками: «Прием заявлений». За столами сидели двое чернокожих клерков. Они бесцельно перекладывали бланки, чтобы чем-то себя занять. Время от времени полковник кидал на них одобрительные взгляды, словно желая сказать: вот смотрите, до каких высот вы, ребята, поднялись. Но у его помощников все равно были виноватые лица, словно у отцов, которых застали за потрошением копилок их малышей.

На улице, на тротуаре и мостовой, чернокожие выражали праведное негодование:

— Это же бог знает что! Такое — да в Гарлеме!

— Да покарает их Господь!

— Эти долболобы сами не знают, чего они хотят. То они отправляют нас на север, чтобы от нас избавиться, то начинают заманивать обратно.

— Поверь белым, и ты из «кадиллака» окажешься в канаве.

— Так мы им и поверили! Скорее я поверю мокасиновой змее.

— Сейчас я войду и скажу этому полковнику: «Хотите, значит, чтоб я вернулся на Юг?» Он ответит: «Ну да, друг мой». Я спрошу: «А голосовать разрешите?» — и он ответит: «Голосуй сколько хошь, только бюллетеней не бросай», — а я скажу: «И позволите жениться на вашей дочке?»

Окружающие покатились со смеху. Но одному шутнику этого показалось мало, и он сказал:

— Так что ты не идешь? Полковник тебя ждет не дождется.

Смех прекратился.

— Слушай, я же не делаю всего того, что должен был бы, — смущенно сказал остряк.

— Погодите, вот узнает об этом преподобный О'Мэлли, тогда он им покажет, — сказала крупная пожилая негритянка.

Но преподобный О'Мэлли был уже в курсе. Барри Уотерфилд, фальшивый детектив, позвонил ему и рассказал, что к чему. По распоряжению О'Мэлли он должен был посетить полковника.

Барри был широкоплеч, чисто выбрит, коротко острижен. Когда он еще боксировал на ринге, ему перебили нос. На его темно-коричневом лице сохранились и другие отметины, полученные им за годы карьеры телохранителя, вышибалы, грабителя и, наконец, убийцы. У него были маленькие карие глазки, едва видневшиеся из-за шрамов, и два золотых передних зуба. Его легко было опознать, что ограничивало возможности его использования, но Дику сейчас выбирать было не из кого.

Барри побрился, причесался, надел темный деловой костюм, но не утерпел и добавил пестрый галстук, изображавший оранжевый закат на фоне зеленых джунглей.

Когда, продравшись через толпу, он подошел к помещению организации «Назад на Юг», люди перестали болтать и уставились на него. Никто не знал Барри, но он надолго запоминался тем, кто его однажды видел.

Барри направился к столу полковника и сказал:

— Полковник Калхун, я мистер Уотерфилд из движения «Назад в Африку».

Голубые глаза полковника уставились на Барри, оглядывая его с головы до пят. Полковник сразу понял, что это за птица. Он вынул сигару изо рта, и его зубы ослепительно сверкнули.

— Чем могу быть вам полезен, мистер… как ваше имя?

— Барри Уотерфилд.

— Чем могу быть тебе полезен, Барри?

— Видите ли, мы собрали группу хороших людей, желающих вернуться в Африку…

— В Африку? — в ужасе воскликнул полковник. — Мой мальчик, вы сошли с ума. Вырывать с корнем из родной почвы этих бедняг? Не делайте этого ни в коем случае!

— Видите ли, сэр, это обойдется нам недешево. — Барри продолжал стоять, полковник не предложил ему сесть.

— Целое состояние, друг мой, — согласился полковник, откидываясь на спинку кресла. — И кто же будет платить за это дорогостоящее безумство?

— В том-то и все дело, сэр. Вчера вечером мы собрали всех желающих уехать, они внесли деньги, но какие-то бандиты их у нас отобрали. Восемьдесят семь тысяч. — Полковник тихо присвистнул. — Вы, наверное, об этом слышали, сэр?

— Нет, мой мальчик, не слышал. Я слишком занят нашей филантропией. Но мне очень жаль этих несчастных, хотя, возможно, это в конечном итоге случилось ради их же блага. Я недоволен тобой, друг мой. Честный негр, а сбиваешь с толку своих собратьев. Если бы ты знал с наше, ты бы и не помыслил о том, чтобы посылать их в Африку. В этих чужих краях их ожидают болезни и голод. Самое подходящее для них место — наш Юг. Мы любим наших черных и печемся о них.

— Вот об этом-то я котел поговорить с вами, сэр. Наши бедняги собрались уезжать, но раз они не могут вернуться в Африку, тогда им лучше поехать на Юг.

— Вот именно, мой мальчик. Присылай их сюда, и мы о них позаботимся. Их настоящий дом — счастливый Юг.

Молодые чернокожие клерки, усиленно внимавшие разговору, были потрясены, когда Барри ответил:

— Вынужден с вами согласиться, сэр.

Молодой блондин стоял у окна, вглядываясь в бурлящую толпу. Теперь он видел ее в ином свете. Негры больше не казались ему опасными, это были наивные, простодушные люди, и он с трудом сдержал улыбку, думая, как легко все сработает. Затем он что-то вспомнил, и чело его нахмурилось. Он подозрительно покосился на Барри. Этот черномазый был слишком уж податлив.

Но полковник не ведал никаких сомнений.

— Доверься мне, сынок, — сказал он, — и мы не оставим в беде твоих людей.

— Я-то вам верю, — сказал Барри. — Я знаю: вы не подкачаете. Но наш руководитель О'Мэлли не одобрит моего прихода, если о нем узнает. Он ведь человек опасный, сэр!

Из-под белых усов полковника сверкнули белые зубы, и Барри вдруг подумал, что этот белый сукин сын слишком уж какой-то весь белый. Полковник же продолжал как ни в чем не бывало:

— Не волнуйся, сынок, мы разберемся с этим негром и положим конец его антиамериканской деятельности.

Барри наклонился вперед и понизил голос:

— Видите ли, сэр, сейчас у нас восемьдесят семь крепких, здоровых, работящих семей, готовых сняться с насиженных мест. Они только хотят знать, готовы ли вы заплатить им их премиальные.

— Их премиальные все равно что у них в кармане, так им и передай. — Полковник покатал сигару во рту и обнаружил, что она потухла.

Он небрежно швырнул ее прямо на пол и вынул новую из серебряного портсигара, что держал в нагрудном кармане. Затем он подрезал ее конец ножничками, которые извлек из кармана рубашки, сунул в рот и стал перекатывать, пока конец как следует не отсырел. Барри и блондин одновременно поднесли свои зажигалки. Полковник предпочел огонек Барри.

— Я узнал, что хотел, сэр, — сказал Барри. — У нас готово к отъезду более тысячи семей, и я продам вам весь список.

На мгновение и полковник и блондин окаменели. Затем полковник блеснул улыбкой:

— Если я не ослышался, мой мальчик, ты сказал «продам»?

— Поймите меня правильно, — начал Барри тихим хриплым голосом. — Конечно, я хочу, чтобы мне кое-что перепало за риск. Ведь этот список для нашего внутреннего пользования. У нас ушли месяцы, чтобы найти и завербовать всех этих крепких, здоровых людей. Узнай они, что я передал список вам, сэр, они могут поднять бучу, хотя это делается для их же блага. А я хотел бы немного отойти от дел, если вы меня правильно понимаете, сэр.

— Еще бы, мой мальчик, — сказал полковник, попыхивая сигарой. — Я люблю откровенность. Сколько же ты хочешь за список?

— Я думаю, пятьдесят долларов за семью недорого, сэр?

— Ты хоть и негр, а мне нравишься, — сказал полковник. Блондин открыл рот, собираясь что-то сказать, но полковник не обратил на него никакого внимания. — Я понимаю положение дел и не хочу подвергать тебя опасности — зачем тебе еще раз приходить сюда и рисковать быть замеченным этими цветными? Вот что мы сделаем. Ты доставишь мне список сегодня ночью. Я буду тебя ждать у Гарлем-Ривер, у выхода из подземки в сторону стадиона «Поло Граундс». Я буду в машине. Там мы и рассчитаемся. Тебя никто не увидит — там темно и безлюдно.

Барри заколебался, разрываясь между алчностью и чувством вины.

— Неплохо придумано, но я боюсь темноты, сэр, — признался он.

— Темнота не кусается, мой мальчик, — хмыкнул полковник. — Это только негритянский предрассудок. Ты будешь как у Христа за пазухой, честное слово.

— Ну, если вы даете слово, сэр, то, конечно, тогда со мной ничего не приключится, — отозвался повеселевший Барри. — Буду ровно в полночь!

Полковник махнул рукой, отпуская посетителя.

— И вы поверили этому… — начал было блондин.

Впервые полковник нахмурился в знак неудовольствия. Молодой человек разом осекся.

Выходя, Барри краем глаза увидел в витрине объявление: «Разыскивается кипа хлопка». «Зачем?» — удивился он.

Никто не знал, где ночует дядя Бад. В любое время ночи он появлялся на улицах Гарлема со своей тележкой, вглядываясь в темноту: не попадется ли что-то стоящее. У него был редкий нюх на ценное старье, иначе он не смог бы заниматься ремеслом старьевщика в Гарлеме, где никто никогда не выбрасывает то, что можно еще продать. Но дядя Бад ухитрялся находить такое старье и зарабатывать его продажей себе на кусок хлеба. На рассвете он возникал на одном из складов вторсырья, где белые люди с жилистыми шеями и бегающими глазками платили ему гроши за те тряпки, бумагу, бутылки, что он собирал за ночь. Летом он спал прямо в своей тележке. Обычно он ставил ее в укромном уголке на какой-нибудь задрипанной улочке, где никого не удивишь зрелищем старьевщика, спящего в своей тележке, укладывался на тряпье, покрывавшее его товар, и засыпал. Ничто не могло потревожить его сон: ни шум машин, ни брань мужчин, ни визг детей, ни сплетни женщин, ни вопли полицейских сирен, ни даже пробуждение мертвых.

В эту ночь его тележка была нагружена хлопком, и он откатил ее к улочке возле моста Трайборо, поближе к складу мистера Гудмана.

Рядом с ним остановилась патрульная машина с двумя белыми полицейскими.

— Что там у тебя? — спросил один из них.

Дядя Бад остановился и, почесав затылок, медленно ответил:

— Что там, босс? А бумага, картон, матрас, бутылки, тряпки разные…

— Восьмидесяти семи тысяч, часом, нет? — сострил полицейский.

— Нет, сэр. Но я бы от них не отказался.

— Что бы ты с ними сделал?

Дядя Бад снова почесал затылок.

— Купил бы себе новую тележку. А потом подался бы в Африку. — И добавил себе под нос: — Туда, где не будет белых сукиных детей с их дурацкими расспросами.

Конца полицейские не слышали и, рассмеявшись над началом, уехали.

Дядя Бад устроился у реки, возле брошенного грузовика, и лег спать. Когда он проснулся, солнце уже было высоко. Примерно в то время, когда Барри входил в контору полковника Калхуна, дядя Бад подходил к складу мистера Гудмана. Там, за забором, виднелись горы металлолома и деревянные строения, вмещавшие прочий хлам. Дядя Бад остановился у ворот, рядом с одноэтажной деревянной коробкой, где была контора. С той стороны забора бесшумно подошла огромная черная гладкошерстная собака величиной с дога и уставилась на старьевщика через проволочные ворота желтыми глазами.

— Хорошая собака! — сказал дядя Бад. Собака смотрела немигающим взглядом.

Из конторы вышел небритый, плохо одетый белый, отогнал и посадил на цепь собаку. Затем подошел к воротам.

— Ну что там у тебя, дядя Бад?

— Кипа хлопка, мистер Гудман.

— Кипа хлопка? — испуганно спросил мистер Гудман.

— Ну да, — гордо сказал дядя Бад, показывая на мешок. — Настоящий хлопок из Миссисипи.

Мистер Гудман отпер ворота и вышел посмотреть на хлопок. Хлопок был в джутовой упаковке, но он просунул руку в прореху и вытащил несколько волокон.

— Откуда ты знаешь, что он из Миссисипи?

— Миссисипский хлопок я вижу за милю, — сказал дядя Бад, — я его столько насобирал…

— Его что-то не очень видно, — заметил мистер Гудман.

— Я его нюхом чую, — сказал дядя Бад. — Пахнет негритянским потом.

Мистер Гудман повел носом:

— А что в нем такого особенного?

— От пота он только лучше делается.

К ним подошли двое цветных в комбинезонах.

— Боже, хлопок! — воскликнул один.

— Плачешь по родным местам? — спросил его напарник.

— Нет, по твоей мамаше, — откликнулся первый.

— Осторожней, дружище, — предупредил второй.

Мистер Гудман знал, что они шутят.

— Давайте его на весы, — распорядился он.

Кипа весила четыреста восемьдесят семь фунтов.

— Я дам тебе пять долларов.

— Пять долларов! — негодующе воскликнул дядя Бад. — Этому хлопку цена тридцать девять центов фунт.

— Это было во время Первой мировой войны, — сказал мистер Гудман. — Теперь его раздают бесплатно.

Двое работников молча переглянулись.

— Задаром ничего не отдам, — упорствовал дядя Бад.

— Где я продам эту кипу? — осведомился мистер Гудман. — Кому нужен необработанный хлопок? И на патроны не годится. Да и в аптеку его не возьмут вместо ваты.

Дядя Бад хранил молчание.

— Ладно, десять долларов, — сказал мистер Гудман.

— Пятьдесят, — упрямился дядя Бад.

— Mein Gott! Он хочет пятьдесят долларов! — обратился мистер Гудман к своим работникам. — Я за медь плачу меньше!

Работники стояли, сунув руки в карманы, и безучастно молчали. Дядя Бад молчал упрямо. Все трое были настроены против мистера Гудмана. Он почувствовал себя неловко, словно его застали с поличным при мошенничестве.

— Раз хлопок твой, так и быть, пятнадцать долларов.

— Сорок, — буркнул дядя Бад.

— Я что, твой отец, чтобы давать тебе деньги просто так? — вопросил мистер Гудман, махая руками. Трое цветных обвиняюще смотрели на него. — Вы думаете, я Абрам Линкольн, а не Абрам Гудман? — Цветные не оценили шутку. — Двадцать! — в отчаянии бросил мистер Гудман, поворачиваясь, чтобы идти в контору.

— Тридцать, — сказал дядя Бад.

Работники приподняли кипу, словно спрашивая, вернуть ли ее дяде Баду или оставить.

— Двадцать пять, — сердито фыркнул мистер Гудман, — и мне надо провериться у врача.

— Продано! — возвестил дядя Бад.