Луна жестко стелет

Хайнлайн Роберт Энсон

Книга вторая

Шантрапа – не подступись

 

 

14

Вот так волна патриотизма в едином порыве сплотила нашу новую нацию.

А в книгах по истории написано иначе? Неужели?

Падло буду, самая морока начинается не до, а после победы. Наша взяла, всё у нас в руках, а ничего не готово, и сразу надо делать тысячу дел. Турнули с Луны Главлуну, но Главлуна на Эрзле и Федеративные Нации стояли у нее за спиной, и силенок у них было ого-го! Выведи они на орбиту один крейсер и посади у нас один десантный борт с войсками в ближайшую неделю или две, они запросто сграбастали бы Луну обратно. Мы же были толпа.

Новая катапульта была испытана, но готовых глыб для метания в обечайках у нас было по пальцам сосчитать, причем одной руки, причем моей левой. И катапульта не то оружие, чтобы отбиваться от кораблей и десантов. Идеи, как справиться с кораблями, у нас были, но только идеи. И было несколько сотен дешевых лазерных ружей на складе в Гонконге, – китайские инженеры сработали, умницы, – однако обращаться с ними почти никто не умел.

Более того, Главлуна занималась нужнейшими делами. Покупала лед и зерно, продавала воздух, воду и энергию, распоряжалась как владелец или управляющий в дюжине ключевых мест. И как бы оно там впредь ни переменилось, останавливать машину нынче было нельзя. Считаю, мы поторопились с погромами в горотделах Главлуны, документацию растеряли и попортили. Но проф железно твердил, что лунтикам, причем всем, нужен символ, чтобы его ненавидеть и расколошматить, а общеизвестным и общезначимым таким символом были именно горотделы.

Однако Майк контролировал связь, а это означало почти повсеместный контроль. Проф начал с надзора за новостями на Эрзлю и обратно, поручил Майку цензуру и фальсификацию новостей на срок, покуда мы окажемся в силах сообразить, что нам сообщить на Терру, а потом добавил к плану подэтап «М», предусматривающий отсечку от Луны всего комплекса плюс обсерватории Ричардсона и научного городка: радиотелескопа Пирса, селенографической станции и так далее. Сходу возникла проблема с учеными, поскольку они все были с Терры: приезжали и оставались по шесть месяцев, затягивая срок пребывания с помощью центрифуги. Большинство народу с Терры кроме туристов, тридцать четыре человека, это были ученые. И с ними что-то надо было делать, но на первое время, по крайней мере, следовало надежно отрезать их от связи с Террой.

Пока что телефоны комплекса были отсечены и Майк не разрешал капсулам остановку ни на одном тамошнем вокзале даже после возобновления общего движения, что было сделано, как только Финн Нильсен и его команда покончили с мокрой работой.

Вышло так, что Вертухай не мертв, а убивать его мы и не собирались. Проф вычислил, что живого Вертухая убить всегда можно, а вот мертвого при нужде не оживишь. Мы собирались наполовину придушить его, обеспечить недееспособность на случай драки и по-быстрому взять, пока Майк восстанавливает подачу кислорода.

Майк высчитал, что если пустить воздуходувку на максимум, понадобится чуть больше четырех минут, чтобы содержание кислорода в смеси уменьшилось практически до нуля, и разработал график: пять минут возрастающей гипоксии, пять минут полной аноксии и взлом шлюза с одновременной ударной подачей чистого кислорода для восстановления баланса. Мол, от такого никто не погибнет, но любой свалится как бы под общей анестезией. Группа захвата рисковала: вдруг у тех, кто заперся, гермоскафы есть! У всех или у части. Надежда была на то, что гипоксия работает исподтишка, можно войти и выйти, не сознавая, что вам на короткое время кислород перекрыли. Чаще всего это роковая оплошность у новичков.

Так что Вертухай и три его женщины остались живы. Но сам Вертухай, хоть и жил, уже ни на что не годился: головной мозг отказал от слишком долгого кислородного голодания, так что жил он, как кочан капусты. А охранников, хоть они и моложе были, чем он, так и не удалось откачать: явно передушила их аноксия.

Больше в комплексе никто не пострадал. Как только дали свет и полностью восстановили кислород, весь народ был окей, в том числе и те шестеро под замком в казармах. Финн решил, что расстрелять – это для них слишком большая милость, и назначил себя в судьи, а свою команду – в присяжные.

Связали их, жилы на запястьях и лодыжках подрезали и выдали женщинам из комплекса. Что было дальше, тошно подумать, но вряд ли они прожили дольше, чем Мария Лайонс в их лапах. Женщины – создания изумительные: милы, сговорчивы, нежны, но куда как лютей нас с вами.

Давайте помяну, как со шпиками и стукачами распорядились. Ваечка давно рвалась ликвиднуть их, но когда дошло до дела, оказалось, у нее кишка тонка. Я думал, и проф пойдет на попятный. Но он головой потряс.

– Нет, Ваечка, нет, дражайшая, как бы я ни огорчался по поводу насилия, с врагом можно обходиться лишь двояко: либо убить его, либо превратить в друга. Полумеры сулят в будущем только трудности. Кто разок настучал на друзей, тот и впредь настучать способен, и нам предстоит длительный период, во время которого эти люди будут представлять для нас опасность. Так что придется расправиться с ними. Причем публично, чтобы другим неповадно было.

– Профессор, было дело, вы говорили, что если осудите человека на смерть, то сами и приговор исполните, – сказала Ваечка. – Это вы и собираетесь сделать?

– И да, и нет, дражайшая сударыня. Считайте, что руки у меня по локоть в их крови. Ответ за нее полностью на мне. Но рассчитываю применить способ более действенный. Чтобы раз и навсегда дать острастку подобной публике.

После чего Адам Селена объявил, что такие-то и такие-то были привлечены бывшим начальником отдела безопасности бывшей Главлуны Хуаном Альваресом для работы в качестве тайных информаторов. И привел имена и адреса. Причем никаких мер против них не предлагал.

Всего один человек из них продержался семь месяцев: сумел в другой поселок перебраться и имя переменил. В начале 2077 года его тело было обнаружено в Новолене за шлюзом. Остальные нескольких часов не прожили.

В первые же часы после coup d'etat перед нами встала проблема, которая раньше в голову не приходила, а именно насчет самого Адама Селены. Кто он таков? Где находится? Ведь революция-то его. Он к каждой мелочи руку приложил, любой камрад знал его голос. И вот мы все появились в открытую. А где же Адам?

Мы целую ночь бились над этим в номере «Дрянда», попутно принимая решения по сотне вопросов, возникших у людей, которые хотели знать, что теперь делать, причем «Адам» попутно другими голосами диктовал решения по другим вопросам, которые не требовали обсуждения, составлял фальшивые выпуски новостей для Эрзли, держал в изоляции комплекс и тэ пэ (ни малейшего сомнения быть не может: без Майка мы не смогли бы ни овладеть Луной, ни удержать ее).

На мое понятие, «Адамом» должен был сделаться проф. Он у нас всегда был за прогнозиста и теоретика, и все его знали: кое-кто из камрадов на ключевых постах как «камрада Билла», а все остальные как известного и уважаемого профессора Бернардо де ла Мира. Гад буду, он выучил половину ведущих граждан в Луна-сити, многих по другим поселениям, любая важная птица на Луне его знала.

– Нет, – сказал проф.

– Почему «нет»? – спросила Ваечка. – Проф, мы назначаем вас. Майк, скажи ему.

– Высказывания потом, – сказал Майк. – Хочу услышать аргументы профа.

– Майк, это твои аргументы, а не мои, ты их сам выдвигал, – ответил проф. – Ваечка, камрад дражайший, я не отказался бы, будь такая возможность. Но ведь не существует же способа подогнать мой голос к голосу Адама, а любой камрад знает Адама именно по голосу. Именно с этой целью Майк сделал его таким запоминающимся.

Посудили-порядили, нельзя ли всё-таки выдать профа за «Адама», если показывать только по видео с тем, чтобы Майк преобразовал его речь ближе к известной виброграмме Адама.

Отклонили. Слишком много народу знало профа и слышало, как он говорит. Его голос и манера говорить несовместимы с Адамовыми. Обсудили относительно меня: у меня баритон, и у Майка баритон, и не так уж много народу помнило, как звучит мой голос по телефону, а по видео я вообще ни разу не выступал.

Я взвыл. Народ и так-то явно удивится, когда обнаружится, что я один из порученцев нашего председателя. А в то, что я человек номер один, ни одна душа не поверит. И сказал:

– Давайте скомбинируем. Адам всё это время был засекречен. Пусть и дальше будет засекречен. Пусть выступает по видео в маске. Проф, одолжите ему фигуру, а ты, Майк, – голос.

Проф замотал головой.

– Выставить вождя, который ходит в маске, – убей, не придумаешь лучшего способа подорвать доверие к нам в самый критический момент. Нет, Манни.

Поговорили насчет найти актера на эту роль. Профессионалов на Луне не было, но были талантливые ребята у «Актеров-любителей» и в «Новой студии Большого театра».

– Нет, – сказал проф. – Иди, сыщи актера, который в этих обстоятельствах не вздумал бы стать Наполеоном, и кроме того у нас нет времени. Адам должен выступить, по делу, не позже завтрашнего утра.

– Тогда ответ напрашивается сам собой, – сказал я. – Пусть в этой роли выступает Майк. Но не по видео, а только по радио. Мол, приносим извинения, но Адама видеть нельзя, и точка.

– Вынужден согласиться, – сказал проф.

– Ман, старейший мой друг, – сказал Майк. – Почему ты думаешь, что меня видеть нельзя?

– Ты что, плохо слушал? – говорю. – Майк, по видео надо показать лицо и внешний вид. Внешний вид у тебя есть – параллелепипед на несколько тонн металла. А лица нет, с чем и поздравляю, поскольку бриться тебе не надо.

– Но что мешает мне иметь лицо понарошку, Ман? Голос, который ты слышишь, у меня понарошку, никаких звуков я в действительности не издаю, когда вы меня слышите. Таким же способом я могу и лицо себе завести.

Меня как обухом по черепу! Молчу, уставился на видеоэкран, его там поставили уже после того, как мы забили за собой номер. Импульс есть импульс, ничего кроме импульса. Электроны друг дружку нагоняют. С точки зрения Майка, весь мир – это только серии импульсов, посланных, полученных и бегающих по его требухе.

– Нет, Майк, – говорю.

– А почему, Ман?

– Потому, что не потянешь. С голосом у тебя полный ажур. На это требуется несколько тысяч решений в секунду, ты много больше успеваешь. Но на создание видеокадра требуется, ну, скажем, десять миллионов решений в каждую секунду. Майк, ты с жуткой быстротой работаешь, мне даже не представить, с какой жуткой. Но не с такой же!

– Заложимся, Ман? – он спрашивает сладким голосом.

– Раз Майк говорит, что может, значит, может! – Ваечка на меня напустилась. – Манни, ни к чему тебе ломиться не в ту степь.

(А сама-то, сама-то! Спроси ее, что такое электрон – она скажет, что он вроде горошинки, маленький и кругленький.)

– Майк, – отвечаю не торопясь, – у тебя грошей нет на заклад. Окей, давай попробуем. Включить видео?

– Сам могу включить, – отвечает он.

– Ты уверен, что включишь тот, что нужно? Не дай готт, картинка попадет куда-нибудь не туда.

Он даже озлился.

– Я не дурак. А теперь не мешай, потому что мне и впрямь придется выложиться до упора, Ман.

Мы примолкли, ждем. Экран сделался серый, с пунктиром строк сканирования. Потом края потемнели, а центр слабо засветился, светлые и темные пятна заклубились, эллипсоид обозначился. Не лицо, а что-то похожее на него. Ну, как некоторые иногда смотрят на картину облаков на Терре и говорят, что напоминает лицо.

Чуть прояснилось, сделалось вроде эктоплазмы.

Лицо привидения.

И вдруг проглянуло четко, и мы увидели, иначе не скажешь, «Адама Селену».

Просто портрет нормального взрослого мужика. Без всякого фона, просто лицо, словно составленное из точек. Но, по мне, это был «Адам Селена». И никто иной.

Лицо улыбнулось, губы зашевелились, челюсть подалась, кончик языка по губам прошелся, промелькнул – и нет. Аж мурашки по спине побежали.

– И как я выгляжу? – спросило лицо.

– Адам, – сказала Ваечка. – У тебя не такие курчавые волосы. И откинь их назад с висков. А то, мил-друг, вид такой, будто ты в парике.

Майк внес исправления.

– Так лучше?

– Не ах, но получше. А ямочки на щеках? Когда ты хихикс выдаешь, я у тебя ямочки на щеках слышу. Как у профа.

Майк-Адам еще разок улыбнулся, но на этот раз на щеках сделались ямочки.

– Ваечка, а как насчет остального оформления?

– Ты у себя в конторе?

– Непременно. По идее, с нынешнего вечера. Фон посветлел, изображение сфокусировалось, стало цветным. Позади на стене появился календарь с датой – четверг, 19 мая 2076 года. И часы, а на часах точное время. Возле локтя – картонный стаканчик с кофе. На столе – фотография в рамочке, семейная группа, двое мужчин, женщина, четверо детей. И шум послышался, так гудит площадь Старого купола, но нынче громче обычного. Будто кто-то кому-то призывы толкает в стороне, будто кто-то поет «Марсельезу» на слова Саймона Клоунса. Откуда-то сбоку прозвучал голос Джинваллаха.

– Есть указания, гаспадин?

Адам повернулся в ту сторону.

– Альберт, я занят, – терпеливо сказал он. – Ни с кем кроме ячейки «Б» меня не соединяйте. Всё прочее улаживайте сами, – и обернулся к нам. – Ну что, Ваечка? Убедительно? Проф, что скажете? А ты, Ман, мой усомнившийся друг? Сойдет?

Я глаза протер.

– Ну, – говорю, – Майк, ты корифей!

– От параллелепипеда слышу.

– Адам, – сказала Ваечка. – Такой день был, а ты выглядишь, как на картинке.

– Был занят серьезными вещами, в мелочи не встревал, – он глянул на профа. – Профессор, если насчет картинки окей, давайте обсудим мое завтрашнее выступление. Я заказал время в утреннем выпуске новостей в восемь ноль-ноль, об этом будут объявлять всю ночь, и все ячейки на сей счет предупреждаются.

Остаток ночи мы этим и занимались. Я дважды заказывал кофе, и Адам просил подать новый стаканчик. Я бутерброды заказал – он попросил Джинваллаха послать за сэндвичами. На миг в кадре промелькнуло лицо Джинваллаха в профиль. Типичный бабу, сама вежливость и слегка высокомерие. На кого-то похож, но не знаю, на кого именно. Мы ели, и Майк ел, причем иногда с полным ртом что-то неразборчиво шамкал.

С точки зрения профессионала, офонареть! Я в расспросы пустился, и Майк объяснил, что вперед построил изображение, потом большую часть его перевел на автоматическое воспроизведение, а всё внимание уделил мимике. Что это фикция, я и сам в момент позабыл. Майк-Адам беседовал с нами по видео, и это было куда удобнее, чем по телефону, вот и всё.

К трем ноль-ноль главную линию согласовали, и Майк прорепетировал речь. Профу пришло в голову кое-что на добавку, Майк внес исправления, и мы решили маленько отдохнуть, а то даже Майк-Адам уже зевал (хотя в действительности-то Майк всю ночь бдел, караулил передачи на Терру, удерживал комплекс в изоляции и множество телефонов прослушивал). Проф и я устроились на двуспальной кровати, Ваечка на диванчике примостилась, я свистнул, чтобы свет выключился. В ту ночь мы спали без грузил.

Когда мы завтракали, Адам Селена выступил с обращением ко всей Свободной Луне.

Он был само благородство, сила, порыв и убедительность.

* * *

"Граждане Свободной Луны, друзья, камрады! Позвольте мне представиться тем, кому я неизвестен. Я Адам Селена, председатель «Чрезвычайного комитета камрадов за Свободную Луну»… ныне уже «комитета Свободной Луны», ибо мы, наконец-то, свободны. Так называемая «Главлуна», которая долгое время узурпировала власть в нашем родном доме, свергнута. А я являюсь временным главой правительства, взявшего власть, – Чрезвычайного комитета.

Вскоре, как только нам удастся, вы получите возможность избрать себе правительство. Но до того момента я буду прилагать все мои старания и рассчитываю на вашу помощь, – Адам улыбнулся и жестом призвал всех слушателей помочь. – Без ошибок не обойдется, так проявите терпимость. Камрады! Если вы еще не открылись друзьям и соседям, настал момент для этого. Граждане, наши распоряжения могут поступить к вам через камрада, живущего по соседству с вами. Надеюсь, вы исполните их неукоснительно и с готовностью. Это приблизит день, когда я смогу откланяться, а жизнь возвратится к норме, к новой норме, свободной от Главлуны, от вохры, от метящих в нас прицелов, от паспортов, обысков и произвольных арестов.

Сейчас у нас переходный период. Для всех это означает приглашение вернуться к труду, возобновить обычную жизнь. К тем, кто работал в органах Главлуны, у нас та же просьба. Вернитесь на свои места. Пока мы не решим, что нам нужно, что без ущерба может быть отменено как помеха нашей свободе, а что должно быть сохранено, но преобразовано, ваша работа останется прежней, а ваша зарплата гарантируется. Наши новые граждане, этапированные к нам по приговорам на Эрзле! Отныне вы свободны, ваши приговоры аннулируются. Но я надеюсь, вы продолжите трудиться там, где поставлены. Не по принуждению, ибо дни насилия миновали, но по нашему призыву. Разумеется, вы вольны покинуть комплекс, вольны отправиться куда захотите, причем работа транспорта, обслуживающего комплекс, возобновляется с этого момента. Но прежде чем вы воспользуетесь обретенной свободой для того, чтобы хлынуть в наши города, разрешите мне напомнить вам: «Ленчей даром не бывает». Так что до поры до времени вам лучше остаться там, где находитесь. Не обещаю вам роскошных рационов питания, но пищу вы будете получать горячую и вовремя.

Эти необходимые функции упраздненной Главлуны по моей просьбе будет осуществлять генеральный менеджер компании «Лу-Но-Гон». На эту компанию временно возлагаются надзор и выработка мер по устранению тиранических подразделений Главлуны и по передаче полезных подразделений в частные руки. Окажите ей помощь.

Граждане всех наций Терры, находящиеся среди нас, ученые, путешественники и все прочие, я приветствую вас! Вы являетесь свидетелями редкого события – рождения нации. Рождение – это кровь и боль. Без этого не обошлось. Надеемся, это позади. Без нужды вас не потревожат, а ваше возвращение домой будет организовано, по возможности, в кратчайший срок. Более того, добро пожаловать остаться у нас, добро пожаловать стать нашими согражданами. Но в первую очередь я настоятельно прошу вас без нужды не появляться в общественных местах, избегать инцидентов, способных привести к ненужному кровопролитию, излишним страданиям. Будьте терпимы к нам, а я в свою очередь призываю своих сограждан быть терпимыми к вам. Ученые с Терры, где бы вы ни находились, в обсерватории или где угодно, продолжайте вашу работу и не обращайте на нас внимания. В этом случае вы даже не ощутите родовых схваток от прихода на свет нашей новой нации. Лишь в одно мы вмешаемся, должен я сказать с большим сожалением. А именно в ваше право напрямую связываться с Эрзлей. Это мера временная и необходимая. Мы вынуждены срочнейшим образом ввести цензуру, хотя нам она так же ненавистна, как и вам". Под конец Адам высказал еще одну просьбу. "Камрады, не пытайтесь увидеться со мной и пользуйтесь телефонной связью лишь в случае острой необходимости. Все остальные, пишите, если считаете нужным. Вашим письмам будет уделено должное внимание. Но у меня нет двойников. Всю прошлую ночь я не спал, думаю, не доведется отоспаться и нынче. Я не могу выступать на митингах, не могу пожимать руки, не могу встречаться с депутациями. Я должен работать, не отходя от этого стола, чтобы поскорее избавиться от этих трудов и передать их тому, кого вы изберете, – он улыбнулся и закончил:

– Считайте, что меня так же трудно увидеть, как Саймона Клоунса".

* * *

Выступление длилось пятнадцать минут, но вкратце сводилось к немногому: вернитесь на работу, потерпите, дайте нам срок.

Кто не дал нам срока, так это ученые. Мог бы и сам догадаться, поскольку из того же теста.

Все каналы связи на Эрзлю шли через Майка. Но у этих мозговитых ребят электронного оборудования хватило бы на целый склад. Было бы желание, они в несколько часов превратят хлеборезку в устройство для связи с Террой.

А спас нас какой-то турик, убежденный сторонник Свободной Луны. Он пытался дозвониться до Адама Селены, но уперся в команду женщин из ячеек второго и третьего этажа, в нашу линию самозащиты, потому что, несмотря на призыв Майка, половина Луны ринулась названивать Адаму Селене после его выступления по видео, кто с требованиями, кто с просьбами, кто с досужими советами, как Адаму дальше работать.

После того, как камрад с телефонной станции обрушил на меня подряд сотню звонков от самых усердствующих, мы организовали эту буферную линию защиты. К счастью, та дама из камрадов, которая перехватила этот звонок, распознала, что он не из тех, что поручено сплавлять на сторону, и позвонила мне.

Через несколько минут мы с Нильсеном плюс несколько добровольцев с оружием неслись в капсуле в научный городок. Наш информатор назвать имена побоялся, но зато точно указал, где найти передатчик. Мы прихватили публику у работающего аппарата, и она осталась жива только благодаря тому, что сам Финн в темпе сработал: больно его ребята раздухарились. «Проучить на будущее» мы не хотели и о том договорились с Финном еще по пути. Ученых не застращаешь, у них мозги на это не срабатывают. Тут надо приступаться с другого боку.

Растоптал я этот передатчик вдрызг, приказал директору собрать всех в столовой и потребовал произвести перекличку. Поблизости от телефона. Поговорил с Майком, узнал имена и сказал директору:

– Вы говорите, все здесь. А по-моему, доктор, таких-то и таких-то нет, – и семь имен назвал. – Чтоб сию секунду были!

Отсутствующих известили, они отказались явиться. Мол, заняты, прервать работу не могут. Одно слово, ученые.

Велел я лунтикам стать слева, землянам – справа, и толкнул речу.

– Мы вперед хотели обойтись с вами, как с гостями. Но трое из вас предприняли попытку, и, вероятно, успешную, передать на Эрзлю бесцензурную информацию, – я повернулся к директору: – Доктор, я могу устроить общий шмон в поселке, на поверхности, во всех рабочих помещениях, в любой щели, и раскурочить всё, что может быть использовано в качестве передатчика. По специальности я электронщик и знаю, что в качестве передатчика можно использовать до фига всяких устройств. Предположим, я раскурочу всё, что годится для этой цели, а заодно, по глупости и для гарантии, разнесу всё, в чем не разбираюсь. Что последует?

Можно подумать, я к его дитю с ножом к горлу, он аж посерел.

– Это прервало бы важнейшие исследования… мы потеряли бы бесценные научные данные… выкинули бы на ветер я не знаю сколько! Около полумиллиарда долларов!

– И я так думаю. Могу не курочить, а конфисковать весь этот хлам, и справляйтесь, как знаете.

– Это почти ничем не лучше. Гаспадин, вы должны понять, что когда прерывается эксперимент…

– Понимаю. Можно проще: я ничего не трогаю, всё оставляю в целости-сохранности, а эвакуирую всех вас в комплекс и размещаю там. В бывших казармах места хватит. Но это тоже означает прекращение экспериментов. И кроме того… Доктор, лично вы откуда?

– Из Принстона, штат Нью-Джерси.

– Ах, вот как. И находитесь здесь шестой месяц, так что физзарядку делаете и грузила носите. Доктор, если мы поступим так, есть вероятность, что Принстона вам больше не видать. Если мы вас эвакуируем в комплекс, то там посадим под замок. Начнете обмякать. Если период чрезвычайного положения затянется, то хотите вы или не хотите, а станете лунтиком. А вместе с вами и все ваши чересчур умные помощнички.

Один занозистый чмурик высунулся, один из тех, за которым два раза посылать пришлось.

– Вы не посмеете! Вы нарушаете закон!

– Какой-такой закон, гаспадин? Тот, что у вас дома был, у папы с мамой? – повернулся я. – Финн, покажи ему закон.

Финн шагнул вперед и упер ему в пуговицу на брюхе эмиссионный раструб ружья. Большим пальцем снял предохранитель и на спуск поехал, мне-то видно.

– Отставить! – говорю. – Хай живе, – говорю. И продолжаю: – Если иначе вас не убедить, я этого мужика ликвидну. Так что посматривайте друг за другом. Еще раз случится такое – исследованиям вашим кранты, и дома родного вам не видать. А вы, доктор, предупреждаю, сыщите управу на всю вашу хевру.

И к лунтикам оборачиваюсь.

– А вы, таварисчи, держите ухо востро. Разработайте свою систему контроля. Без проколов. Все эти эрзлики поручены вам. И если сочтете, что кого-то надо ликвиднуть, не рассусоливайте, – и опять к директору обращаюсь: – Доктор, любой лунтик имеет право входа куда угодно и когда угодно. Даже к вам в спальню. Ваши местные ассистенты вам теперь начальники по всем делам касательно режима. Если лунтик решит пройти за вами или за кем угодно в туалет – не возражать! Может оказаться, он нервный.

И к лунтикам оборачиваюсь.

– Прежде всего режим! На какого бы эрзлика ни работали, глаз с него не спускать! Распределите их промеж себя, и никакого ротозейства! Чтобы мышеловки не соорудили без вашего ведома, не то что передатчика! Работа остановится – вас не касается: зарплата вам идет.

Вижу – заулыбались. Ассистенты в лаборатории – это были лучшие рабочие места для лунтиков в то время. Но работать надо было под началом эрзликов, а они смотрели на нашего брата сверху вниз, даже те из них, кто по-людски к нам относился или строил из себя, что по-людски относится.

Спустил я ученым это дело. Когда мне позвонили, я всерьез собирался ликвиднуть виноватых. Но проф и Майк меня переубедили: планом не предусматривались насильственные меры против землян – кроме самых неизбежных.

Расставили «уши» вокруг научного городка – широкополосные чувствительные приемники, поскольку даже самые узконаправленные источники дают рассеяние вблизи места расположения. И Майк взял на подслух все телефоны в городке. Оставалось ногти грызть и надеяться.

Чуть полегче вздохнулось, когда с Эрзли ничем не откликнулось. Наши цензурованные передачи там принимали безо всяких подозрений: частный, коммерческий и главлунский потоки на вид шли своим чередом. А мы тем временем работали, силясь за дни сделать то, на что нужны месяцы.

Случайно нам в чем еще повезло? В том, что на Луне никаких пассажирских кораблей не было и не предвиделось до седьмого июля. Могли бы как-нибудь схитрить, заманить офицерский состав «на обед к Вертухаю», а тем временем наложить лапу на их передатчики или демонтировать их. Без нашей помощи им было бы не взлететь. В те дни одной из статей расхода льда была поставка воды для реакторов. По сравнению с зерновым транспортом – небольшая статья расхода: по кораблю с людьми в месяц, а зерно шло ежедневно. Так что прибытие корабля ничем особым нам не грозило. Тем не менее, считаю, нам повезло. И так хлопот был полон рот, чтобы всё выглядело тип-топ, пока мы не подготовимся к обороне.

Баржи с зерном шли, как раньше. Одна пошла с катапульты чуть ли не одновременно со штурмом Вертухаевой резиденции. И следующая проследовала по расписанию, и за ней тоже.

В этом деле за весь промежуток не было ни оплошностей, ни обмана. Проф знал, что делает. Зерновой экспорт для такой малой страны, как Луна, был серьезнейшим делом, с которым за две недели не покончишь. Речь шла о хлебе и пиве для множества народу. Если бы наш комитет сходу ввел эмбарго и прекратил закупку зерна, нас вышибли бы в момент и поставили бы другой комитет, который иначе думал бы.

Проф говорил, что нужно время для перевоспитания. А тем временем баржи с зерном шли, как обычно. «Лу-Но-Гон» перехватила документацию о поставках и выдерживала сроки, используя вольнонаемный персонал. Переписка шла от имени Вертухая, и Майк разговаривал с Главлуной на Эрзле голосом бедняги Мортимера. Его зам повел себя разумно, как только понял, что это продлевает срок его жизни. На месте остался и главный инженер. Макинтайр был по натуре лунтик без балды, а не сука, и шанса своего не упустил. Прочие завотделами и мелкая сошка и вовсе были не проблема. Жизнь продолжалась, как раньше, и мы были слишком заняты, чтобы сходу развинчивать машину Главлуны и пускать годные части в распродажу.

Вышло, что чуть ли не дюжина народу выдает себя за Саймона Клоунса. Саймон накатал хамский стишок в их адрес и картинку изобразил на первых страницах «Лунатик», «Правды» и «Гун». Ваечка позволила себе вернуться в блондинки, отправилась проведать Грега на новую катапульту, а потом еще на десять дней заглянула в Гонконг, в свой прежний дом, причем взяла с собой Анну, которая хотела там побывать. Запросилась в отпуск Ваечка, и проф поторопил ее с этим делом, говоря, что по телефону ее в любой момент достать можно будет, а вот более тесные партийные связи в Гонконге нам нужны позарез. В ее отсутствие распоряжаться стилягами выпало на мою долю, а Слим и Хэзел стали моими порученцами. Умные, светлые ребята, на них я мог положиться. Слима в трепет привело открытие, что «камрад Борк» – это я, причем вижусь с «Адамом Селеной» каждый день. Сам он состоял в партии в шестом этаже. А ячейку себе подобрал, что надо, и в другом смысле. Ни с того, ни с сего Хэзел толстеть начала, причем не с Маминой изысканной кухни. Вышла, стало быть, на орбиту наша Хэзел. Слим был готов присвоить ей фамилию «Стоун», как только она выразит готовность. А попутно они с нашим лихим рыжиком вовсю занимались еще и партработой.

Не все проявили добрую волю. Многие камрады оказались бойцами только на словах. Еще большее число сочло, что раз покончено с миротворцами-карателями и Вертухаем, значит, и дело в шляпе. Кое-кто не снес, узнав, как низко стоит в партийной пирамиде. Такие хотели устроить перевыборы и оказаться во главе. По этому поводу Адаму названивали бессчетно. Он выслушивал, соглашался, заверял эту публику, что благой порыв впредь до перевыборов не должен пропадать зря, и – адресовал ко мне и профу. И стоило мне предложить поработать, эти обиженные мигом как сквозь землю проваливались, так что я и имен-то не припомню.

Работы было выше головы, а охотников до нее – ни души. Очень немного. Несколько первейших добровольцев пришло из людей, на которых партия вовсе не рассчитывала. А в целом лунтики, что партийные, что без, «патриотической» работой не интересовались, если за нее платили не жирно. Один чмур, он всюду выставлялся как член партии (при том, что не был), прихватил меня в «Дрянд-отеле», где у нас штаб разместился, с предложением выпустить пятьдесят тысяч значков для «Ветеранов революции», кто был в партии до того. Ему «небольшой доход» (по моей прикидке, процентов четыреста), доля мне, причем без хлопот, и чудный подарок всем и каждому.

Когда я выставил этого типа, он напоследок заявил, что капнет на меня лично Адаму Селене. Мол, я саботажник, а Адам – это его очень близкий друг, и мне попомнится.

Такой «подмоги» было сколько хошь. Но мы нуждались совсем в другом. Сталь была нужна для новой катапульты, причем в огромных количествах. Проф допытывался, вправду ли нужно заделывать наши «булыганы» в сталь. Приходилось толковать, что голую скалу индукционным полем не захватишь. Нужно было передислоцировать прежние локаторы Майка и установить новые, с использованием допплеровского эффекта, поскольку была опасность удара из космоса по прежним точкам их размещения.

Мы кликнули добровольцев, и явилось только двое годных, а нам нужно было несколько сотен слесарей, которые не возражали бы повкалывать в гермоскафах. Пришлось нанимать людей и платить, как положено. Так что «Лу-Но-Гон» пошла под заклад Лун-Гонконгскому банку. По запарке открылось, что до дура грошей переведено на Эрзлю Стю. Чудо-камрад Фу Мозес Моррис, что бумаги вместе с нами подписывал, чтобы дело шло, оказался банкрот, и довелось ему начинать заново с мелкой портняжной мастерской в Конгвилле. Но это позже случилось.

Боны Лунсбербанка главлунского свалились с трех за один до семнадцати за один гонконгский доллар сразу после переворота, и вольнонаемный персонал мигом взвыл, поскольку Майк выдавал зарплату бонами. Мы сказали: хотите – оставайтесь, всем прочим – скатертью дорога. Тех, кого нужно, наняли потом заново, но уже за гонконгские. В результате кучу народа против себя восстановили. Воздыхателей по добрым прежним дням и злопыхателей по части новых порядков.

Фермеры-хлеборобы и брокеры повесили носы, поскольку платежи на срезе катапульты шли по-прежнему бонами и по старым твердым ценам. «На фига нам боны!» – крик стоял, а мужик из «Лу-Но-Гон» только плечами пожимал и твердил, что шуметь ни к чему, что зерно по-прежнему идет Главлуне на Эрзле (и так оно и было), а от нее им положены боны. Либо пусть берут боны, либо пусть грузят зерно на вертокаты и валят отсюда.

Большинство брало. Все ворчали, а кое-кто грозился, мол, с зерном завязывает и перекинется на овощи, на лён или еще на что-нибудь, за что гонконгскими платят. Проф только посмеивался.

Нам нужны были все буровики на Луне, особенно ледокопы, у кого были свои сверхмощные лазерные буры. В солдаты. Причем так остро нужны, что несмотря на страх из-за потери крылышка и полную отвычку я сам подумывал пойти, хотя таскаться со здоровенной дрелью мускулы надобны, а протез – не мускулы. Проф сказал, чтобы я не дурил.

Фокус, который мы задумали, на Эрзле в полную силу не сработал бы. Мощный лазерный луч лучше работает в вакууме, однако если хорошо отколлимировать, то в вакууме четко сработает любой. Здоровенные буры, которыми протыкали скалу в поисках ледяных карманов, теперь стали у нас «артиллерией» для отражения атак из космоса. Что у кораблей, что у ракет нервная система – электронная, а электронная хурда-мурда не любит, когда по ней присаживают концентрированным лучом, не жалея джоулей. Если цель герметизована (как корабли с экипажами и большинство боевых ракет), разгерметизуй ее, прожегши дырку, и все дела. Если не герметизована, мощный лазерный луч всё равно может ее прикончить: гляделки выжжет, приборы наведения шпортит, выведет из строя всё связанное с электроникой, а в большинстве случаев всё держится на ней.

Любая водородная бомба, если ей схему раскурочить, уже не бомба, а просто здоровенный горшок из двуокиси лития, и ничего не может, кроме как расквасить своим весом. А корабль без оптики – это не боевое судно, а хлам.

Сказать-то легко. Но ведь эти лазерные буры в жизни не предназначались для целей, удаленных на тысячу километров. Даже для удаленных на километр. И раз-два их каретки на нужную точность не выведешь. А пушкари должны быть ребята те еще, чтобы выдержать до последнего и открыть огонь, когда цель проносится у них над головами со скоростью два кэмэ в секунду.

Но ничего получше у нас не было, и мы организовали два полка волонтеров-пушкарей, защитников Свободной Луны. Так, чтобы Первый слегка презирал Второй, а Второй завидовал Первому. Первый укомплектовали народом постарше, Второй – народом помладше, но побойчее.

Хоть и назвали их «волонтерами», а платили им гонконгскими. И тем избежали неприятностей по случаю платы за лед на контролируемом рынке никчемными бонами Главлуны.

А сверх всего мы без умолку стращали народ войной. Адам Селена по видео напоминал, что Главлуна наверняка попытается восстановить свою тиранию и наш срок на подготовку исчисляется днями. Газеты цитировал, толкал байки, взятые оттуда. Недаром мы еще до переворота особо озаботились привлечь борзописцев. Людям настойчиво говорили, мол, держите свои гермоскафы поближе и проводите дома учебные тревоги на утечку воздуха. Организовали в каждом поселении добровольные дружины противодекомпрессионной обороны.

Поскольку лунотрясения у нас всегда были в порядке дня, у любого аэрокооператива в любом поселке в любой час была наготове аварийная команда по герметизации. Какой стеклопласт ни ставь, какой силиконовой резиной на прокладки ни обзаведись, в любом поселке имеет место утечка. У нас на ферме младшие пацаны ежедневно все прокладки осматривали. Но теперь мы навербовали несколько сотен аварийных бригад по герметизации, главным образом из стиляг, муштровали их, учебные тревоги устраивали, заставляли в часы дежурства сидеть в гермоскафах, только шлем откинуть разрешалось.

Ребята отлично работали. Однако находились кретины, «потешными солдатиками» ребят называли, «адамовыми яблочками» и по-всякому. Как-то раз учебное занятие шло, бригада казала, как справляется с постановкой временного шлюза взамен разбитого, а один такой дурак беспросветный пристроился рядом и давай во всю глотку животик надрывать.

Бригада свое дело сделала, сборку временного шлюза закончила, испытания провела, убедилась, что всё в ажуре, а потом цап этого шутника, швырь его во временный шлюз, и – чик-трак! – врубила рабочий цикл. И не стало шутника.

После этого зубоскалы стали держать свои мнения при себе. Проф надумал было деликатно предупредить, чтобы впредь так за здорово живешь не ликвидировали. Я выступил против и настоял на своем. Не видел лучшего способа улучшить нашу породу. У приличных людей кое-какие виды зубоскальства должны караться высшей мерой.

Но пуще всего голова у нас болела от осознавших себя государственными деятелями.

По-моему, я говорил, что лунтики – народ аполитичный? Так оно и есть, покуда делом заняты. Но сомневаюсь, чтобы хоть раз обошлось без того, чтобы два лунтика над литром пива во всеуслышание не обменялись мнениями насчет того, как и что следует переменить во вселунном масштабе.

Помянуто было, как эти политологи-самоучки ринулись петь Адаму Селене в уши. Но проф сыскал им место. Всех пригласили принять участие в «Специальном конгрессе по организации Свободной Луны», которому сперва назначили заседать в Общинном зале Луна-сити, а потом объявили непрерывно заседающим неделю в Луна-сити, неделю в Новолене, неделю в Гонконге и по новой вплоть до принятия решений по всем вопросам. Все заседания транслировали по видео. На первом председательствовал сам проф, а по видео дали обращение Адама Селены с призывом отдать все силы поставленной задаче. Мол, вы перед лицом истории.

Я заглянул на несколько заседаний, послушал-послушал, отвел профа в уголок и спросил, чего ради он всё это затеял.

– От вас не ожидал, – говорю, – поскольку думал, что вы против всех правительств. Кому вы дали волю? Вы слышали, что эти пижоны несут?

Он засиял, аж глазам больно.

– Манни, ты-то чего заводишься?

Было с чего заводиться. Я чуть инфаркт не поимел, собирая отовсюду мощные лазерные буры и людей, способных обращаться с ними как с пушками, а эти сачки полдня убили на разговоры об иммиграции. Одни желали прекратить ее вообще. Другие предлагали обложить налогом в пользу правительства (это при том, что девяносто девять лунтиков из ста не по своей воле на Валун проследовали). Кто-то предложил положить в основу «этнические коэффициенты» и одних брать, а других нет (интересно, какой шмат меня взяли бы, а какой нет?). Кто-то предложил принимать только женщин, пока нас не станет поровну. Какой-то скандинав заорал в восторге: «Йа, коррет! Скашем, путскай штлютт нам куррва! Мноко тысятса куррва! Салошусь, я шенюсь на фсех срасу!»

За всё заседание это был самый глубокомысленный вопл.

В другой раз насчет «времени» толковищу развели. Что верно, то верно, время по Гринвичу с лунными сутками не связано. Но какая нам разница, если живем под землей? Покажите мне лунтика, который две недели подряд вкалывал бы, а потом две недели спал? Лунные сутки не про наш метаболизм. Что имело бы смысл, причем в темпе, так это приравнять лунные сутки, то есть месяц, точно к двадцати восьми нашим биологическим (вместо 29 суток, 12 часов, 44 минут и 2, 78 секунды) и сделать это путем удлинения единиц времени, всех этих часов, минут, секунд, чтобы половина лунного месяца в точности равнялась двум неделям.

Ведь лунный месяц – срок существенный с очень многих точек зрения. По нему устанавливается момент выхода на поверхность, цель выхода и срок пребывания там. Но помимо того, что пересчет единиц времени привел бы нас в раскосец с единственным соседом, надо же думать и о том, как поступить буквально со всеми существенными величинами в науке и технике. Насчет этого в черепе энтузиаста был полный вакуум. Будучи электронщиком, я содрогнулся. Нам что, выкинуть все книги, все таблицы, все приборы и начать сначала? Разумеется, я в курсе, что кое-какие из моих предков так и поступили, перейдя со старинных английских мер на систему МКС, но они так поступили ради облегчить дело. А то в футе четырнадцать дюймов, в миле футов не круглое число, да еще тебе унции и фунты! Готтсподи, боже мой!

То преобразование имело смысл. А на фига с этого пути сворачивать, чтобы учинить неразбериху?

Кто-то требовал создать комитет и точно определить, что такое наш язык, а тех, кто будет чесать по-английски или еще на каком-нибудь языке на эрзлицкий манер – штрафовать! Люди добрые!

В «Лунатик» были опубликованы предложения по налогообложению: целых четыре! От разных монофискалистов. Одно – налог с кубометража, который хлестнул бы по каждому, кто свои туннели расширяет. Другое – подушный, чтобы все платили поровну. Третье – налог с прибыли (поглядел бы я на того, кто попробует посчитать прибыль семьи Дэвисов или намылится вытянуть сведения на этот счет у Мамы!). И, наконец, четвертое – налог с воздуха, но не прежняя плата за воздух, а что-то другое.

Мне в голову не приходило, что на «Свободной Луне» будут налоги! Раньше обходились без них и не померли. Тебе что-то надо – плати. Элдээнбэ. К чему еще и налоги?

Один чмур на палочке предложил, чтобы за дурной запах изо рта и вообще, ежели от кого скверно пахнет, повинного ликвидировать. А что? Разок прокатишься в капсуле рядом с таким вонючкой – поддержишь и без малого одобришь. Но ведь не каждый же день. И потом оно само идет на убыль: хронически повинные и неисправимые бедняги не воспроизводятся при таких разборчивых женщинах.

Одна баба (заседали-то в основном мужики, но женщины им не уступали насчет кретинизма) предложила целый список «вечных законов» по личным вопросам. Никаких групповых браков любого вида. Никаких разводов. Никакого «блуда», и непременный надзор за этим. Никаких напитков крепостью свыше четырехградусного пива. Церковные службы – только по субботам, и в этот день никаких работ (мадам, а как насчет подачи тепла и воздуха? а насчет капсул и телефона?). Целый список медикаментов, запрещаемых к применению, и списочек покороче – разрешаемых, но только по указанию дипломированного врача (а что такое «дипломированный врач»? знахарь, к которому я хожу, имеет вывеску «практикующий врач», книги отложил подальше, потому-то я к нему и хожу; мадам, а как быть с тем, что на Луне нет ни одного медучилища? разумеется, в ту пору). Она даже азартные игры запретить предлагала. Это при том, что если какому-нибудь лунтику припрет поставить на кон, он сядет играть даже с отъявленным жульем.

Но завелся я не из-за перечня, как и чего она на дух не терпит (ведь явно же мозги набекрень, как у кибера), а с того, что у нее нашлись сторонники. До какой зависти надо дойти, чтобы мешать другим поступать так, как нравится. Ведь эти все законы и указы не для себя, а для других. Завидки сидели кое в ком еще в ту пору, когда мы по деревьям лазили, но стать на две ноги мы сумели, а избавиться от зависти так и не вышло. Ведь никто из этих людей не скажет: «Мне с этим пора завязывать, поскольку скис, а вы, друзья, валяйте дальше». Им от веку нестерпимо, что у соседа творится. И соседа надо загнать в хомут «ради его собственного блага», а как бы вовсе и не потому, что твои игры кончились.

Послушаешь такое – пожалеешь, что мы избавились от Хая-Вертухая. Ведь сидел же он у себя в норе со своими женами и никому не навязывал, как себя вести.

А проф – как ни в чем не бывало, смеется себе.

– Мануэль, ты что, ты и впрямь трухаешь, что эта умственно отсталая детвора нам законы установит?

– Вы же им сами это предложили! Причем поторапливали.

– Мануэль, дорогой, просто я собрал всех ведомых мне пижонов в одну мусорную корзину. Я же всех их знаю. Не первый год выслушиваю. Очень хорошо подумал, когда подбирал составы комитетов. Так, чтобы там с самого начала никто ни с кем договориться не мог, чтобы они в сваре погрязли. Председатель, которого я им навязал под видом выборов, – это же дергунчик, который шнурка развязать не сумеет. Он убежден, что любой вопрос «нуждается в дополнительном изучении». И в принципе почти нет повода для тревог: если собрать шестерых или больше, они ни о чем не договорятся; с тремя чуточку полегче; а лучше всего – поручить дело, с которым один способен справиться, именно одному. Именно поэтому все парламенты в истории, если чего-то и достигали, то обязаны этим нескольким сильным личностям, которые господствовали над большинством. Не боись, сынок, этот спецконгресс пороха не выдумает, а если с устатку что и утвердит, то такую путаницу, что выкраси и выброси. Но зато не мечется у нас под ногами. И вот увидишь, он нам еще пригодится. Но попозже.

– Зачем? Сами же говорите, что пороха не выдумает.

– Не выдумает. Но один человек, – правда, его на свете нет, – выдумал. И нынче ночью, когда все они устанут, я это протащу без голосования при всеобщем одобрении.

– Кого вы имеете в виду? Майка?

– Не Майка. Майк – больше человек, чем все эти зануды. Хлопче, я имею в виду Томаса Джефферсона, первого из рационал-анархистов, который однажды чуть не умудрился навести тумана на анархию при помощи изысканнейшей риторики, которая когда-либо выливалась на бумагу. Но его прихватили за руку, а меня, даст бог, не прихватят. Улучшить его фразеологию мне не по силам. Но приспособить ее к Луне и двадцать первому веку уж постараюсь.

– Что-то я про него слышал. Это он отменил рабовладение?

– Пытался, да не вышло. Отринь. Как твои дела насчет обороны? Предвижу, что всему нашему притворству конец, как только сюда заявится первый же корабль.

– Не успеваем.

– Майк говорит, должны успеть.

Конечно же, не успели, хотя корабль так и не заявился. Трое ученых перехитрили и меня, и лунтиков, которым я велел следить за ними. В фокус крупнейшего телескопа-рефлектора приладили передающее устройство, а лунтику-ассистенту навесили лапшу на уши насчет астрофизических наблюдений и новшеств в радиотелескопии.

По-моему, это был ультрамикроволновый передатчик. Засадили конец волновода в самую фокусную точку, и радиотелескоп сработал как параболическая передающая антенна. Примерно как первобытный радар. А несущие металлоконструкции и пленочный тепловой экран, нахлобученный на прибор, поглотили поле рассеяния. Так что «уши», которые я кругом натыкал, ничего не расслышали.

И передали сообщение, в своей версии и с подробностями, какие знали. Первое, что до нас дошло, был запрос от Главлуны на имя Вертухая. Мол, опровергните ложные слухи, разыщите распространителя, прекратите это хулиганство.

А мы вместо этого им в ответ – Декларацию независимости:

«Дано в собрании конгресса четвертого июля две тысячи семьдесят шестого года…»

Ох, и здорово получилось!

 

15

Декларацию подписали и приняли точно, как проф предсказывал. Он поставил этот вопрос в конце дня, объявил специальное вечернее заседание с выступлением Адама Селены. Адам прочел документ по фразам, причем каждую разъяснил, а потом еще раз сплошняком, выделяя голосом звучные места. Народ рыдал. Ваечка, сидя со мной рядом, носом шмыгала, да и со мной что-то в этом духе творилось, хоть я-то загодя знал текстуру.

Адам кончил читать, оглядел зал и сказал:

– Взоры будущего устремлены на нас. Четко обозначим ему дело, которое творим.

И поручил вести заседание дальше профу, а не обычному председателю.

Было двадцать два ноль-ноль, и началась заруба. Само собой, все были «за». По радио с Эрзли во всех выпусках новостей надсаживались, какие мы бяки, как нас следует наказать, проучить и так далее. Приплетать, чтобы пуще жглось, не требовалось, Эрзля изгалялась, как могла. Майк попросту пустил побоку иные мнения. Так что если был когда-то на Луне день осознания нашего единства, то это, вероятно, было второе июля 2076 года.

Так что принять приняли бы. Проф предвидел это еще до того.

Но не в том виде, в каком написано.

– Многоуважаемый председатель! Во втором параграфе слово «неотъемлемыми» как-то не так звучит. По смыслу, должно быть сказано «неотчуждаемыми», но более соответствовало бы духу документа слово «священными». «Священными правами», а не «неотчуждаемыми». На мой взгляд, этот момент нуждается в обсуждении.

Ну, этот еще куда ни шло, знаток словесности, без претензий, что дохлая дрожжина в пиве. А взять хотя бы ту мадам со списком запретов. Уж она там была, и список при ней. Она его снова огласила и потребовала включить в текст декларации, «так, чтобы народы Земли узнали, что мы цивилизованная нация и как таковая достойны занять место на форуме человечества».

Проф не только дал ей высказаться. Он всячески ее подбадривал, позволил превысить регламент, хотя целая толпа на трибуну рвалась, а потом, не дав никому выступить в поддержку, изящно поставил предложение на голосование (конгресс работал по регламенту, над которым препирались много дней; проф знал регламент назубок, но придерживался лишь тогда, когда это было ему на руку). Провалили это дело с криком, и мадам удалилась.

Тогда кто-то встал и объявил, мол, такой длинный список в декларацию включать ни к чему, но ведь мы же придерживаемся общих принципов! Так, может, всё же включить абзац, что «Свободное государство Луна гарантирует всем свободу, равенство и личную безопасность»? Не раскрывая, просто перечислить основополагающие принципы, которыми, как известно, неуклонно руководствуется наше правительство.

Что ж, резонно, давайте примем, но, наверное, надо написать: «Свободу, равенство, мир и личную безопасность». Не так ли, камрад? А включает ли понятие «свобода» такой тезис, как «право на бесплатный воздух»? Или «право на бесплатный воздух» относится к гарантиям личной безопасности? Или «право на бесплатный воздух» вернее было бы не подразумевать, а прямо назвать в тексте? Но с поправкой: «право на бесплатные воздух и воду». Что такое «свобода», что такое «личная безопасность», если доступ к воде и воздуху оказывается ограничен?

– На бесплатные воздух, воду и продукты питания!

– На бесплатные воздух, воду, продукты питания и кубометраж!

– На бесплатные воздух, воду, продукты питания, кубометраж и тепло.

– Не «тепло», а «энергию». Это слово всеобъемлюще, и желать больше нечего.

– Кореш, да ты никак рехнулся? Как это «желать больше нечего»? Да ты же всё женчество оскорбляешь!

– А ну, выйдем, а ну, повтори!

– Дайте кончить! И надо им прямо и четко сказать, что тем бортам, где будет, по крайней мере, не поровну мужчин и женщин, посадку мы впредь воспретим. Я четко сказал: «По крайней мере». И, например, я не подпишу это дело, пока в нем не будет четко сказано насчет иммиграции.

А проф знай себе улыбится.

Помаленьку мне засветило, зачем это проф весь день спал, причем без грузил. Я-то был жутко уставши: целый день копошился в гермоскафе возле среза катапульты с подключением последнего из локаторов дальнего обнаружения. И все подустали. К полуночи в зале начало редеть. Шобла поняла так, что нынче этому конца не будет, а любой треп кроме своего никому не в кайф.

Уже заполночь кто-то спросил, почему декларация помечена четвертым июля, когда нынче только второе? Проф так это кротко ответил, что, во-первых, сегодня уже третье, во-вторых, мало похоже, что декларацию удастся провозгласить раньше четвертого, ну, и дата «четвертое июля» с исторической точки зрения символична, что может быть не без пользы.

Проклюнулась вероятность, что дело затянется до четвертого, и еще несколько человек усвистало. И тут я приметил, что зал заполняется с той же шибкостью, что пустеет. Едва освободилось кресло, в нем устроился Финн Нильсен. Появился камрад Клейтон из Гонконга, мне за плечо подержался, Ваечке улыбнулся, нашел, где сесть. Мои самые молодые порученцы Слим и Хэзел впереди промелькнули, и я еще подумал, что надо будет перед Мамой слово замолвить насчет Хэзел, мол, задержал ее по партийным делам, а тут глазам не верю! – сама Мама следом. И Сидра. И Грег, которого я считал на новой катапульте.

Оглядываюсь по сторонам – еще дюжину приметил: ночного редактора «Лун-Правды», генерального менеджера «Лу-Но-Гон» и тэ пэ, причем все из тех, кто при деле. Начало светить, что проф загодя подтасовал колоду. Конгресс с самого начала не имел фиксированного членства. И лучшие наши камрады имели такое же право заседать здесь, как и те, кто целый месяц тут бодягу нес. Сели – и мигом отклонили поправки.

Около трех ноль-ноль, когда я гадал, сколько еще выдержу, кто-то подал профу записку. Он прочел, трахнул молотком и говорит:

– Просит слова Адам Селена. Насколько слышу, одобрено единогласно.

Экран за трибуной снова засветился, и Адам объявил, что следил за дебатами и испытывает теплое чувство от обилия продуманных и конструктивных критических замечаний. Но не позволят ли и ему высказать мнение? Все признают, что в частностях документ далек от совершенства. Но если в целом он выражает волю собравшихся, то почему бы не принять его сейчас в целом, а внесение поправок не отложить на какой-нибудь другой день? Мол, он вносит такое предложение, многоуважаемый председатель.

Зал одобрительно взревел. Проф осведомился:

– Возражений нет?

А сам ждет с поднятым молотком. Тот, кто на трибуне стоял, когда Адам попросил слова вне очереди, промямлил:

– И всё же, по-моему, это обособленный причастный оборот. Ну да ладно, бог с ним.

Проф как грохнет молотком!

– Принято в предложенном виде!

И мы выстроились в очередь и поставили подписи на здоровенном свитке, который «прислали из канцелярии Адама», причем, как я приметил, уже с подписью Адама. Я подписался под самой подписью Хэзел. Дите еще азы по книгам проходило, но уже кое-как писало. Буквы в подписи кривые, но зато крупные и гордые. Камрад Клейтон своей партийной кличкой подписался, в скобках поставил свое имя латиницей, а потом по-японски, тремя картинками в столбик. Два камрада кресты поставили, а я засвидетельствовал. Все партруководители там в ту ночь (а может, утро) оказались, и все подписали, а с ними дюжина приблудных болтунов. Подписались и вошли в историю. Поручились «своими жизнями, своим имуществом и своей святой честью».

Пока хвост медленно подвигался под общий разговор, проф шарахнул молотком и попросил внимания.

– Нужны добровольцы для исполнения опасного поручения. Эта декларация будет передана по каналам информационных агентств, но кто-то должен лично представить ее Федеративным нациям на Земле.

Разом тихо сделалось. Проф глянул на меня. Я глотнул и сказал:

– Запишите меня.

Ваечка крикнула:

– И меня!

И Хэзел Миид, малявка, сказала:

– И меня!

В момент дюжина народу набралась, включая Финна Нильсена и гаспадина, что насчет обособленного причастного оборота тревожился (между прочим, оказался славный кореш по всем делам кроме этого пунктика). Проф записал имена и пробормотал что-то насчет вызовут, как только выяснится вопрос с транспортом.

Я отвел профа в сторонку и говорю:

– Проф, вы что, с устатку перебрали? Сами же знаете: корабль, что должен был прибыть седьмого, отменен. Поговаривают насчет полного эмбарго с их стороны. Следующий борт с Эрзли на Луну наверняка будет военный. Уж не на нем ли собрались лететь, причем в качестве взятого в плен?

– Нет. Их кораблями мы не воспользуемся.

– Ах, вот как? Наш строить задумали? Вы соображаете, сколько это продлится? Если вообще выйдет толк, в чем я сомневаюсь.

– Мануэль, Майк говорит, что так надо. И у него всё разработано.

Насчет того, что Майк говорит, я был в курсе. Мы эту проблему заново обсуждали вскоре после того, как дознались насчет удачи светлых головушек в научном городке. Он расценил наш шанс как один против пятидесяти трех при условии, что проф обязательно двинет на Эрзлю. Но я не из тех, кто прет на рожон очертя голову. Я весь день вкалывал, чтобы этот один из пятидесяти трех не прогадить.

– Майк обеспечит корабль, – продолжил проф. – Он разработал конструкцию, она сейчас в изготовлении.

– Он? С каких это пор он еще и конструктор?

– А разве не конструктор? – спросил проф. Я хотел ответить, пасть раскрыл, но заткнулся. Диплома у Майка, разумеется, нет. Но по конструированию он специалист покруче любого из имеющихся у нас и на Эрзле. Так же, как специалист по драматургии Шекспира, по загадкам, по истории и по и тэ дэ. Говорю:

– Проф, не темните.

– Мануэль, мы отправимся на Эрзлю в качестве груза зерна.

– Как?! И кто «мы»?

– Ты и я. Остальные добровольцы – для декорации.

– Проф, – говорю, – отказываюсь понимать. Я вкалывал, как не знаю кто, когда всё это дело больше походило на дурость. Я грузила таскал, и нынче они на мне, с расчетом, что, может, придется отправиться в этот застенок гравитационный. Но договаривались, что на корабле и что кибер-пилот, по крайней мере, посадит меня там нормально. А в метеориты, извините, не пойду.

– Очхорошо, Мануэль, – ответил проф. – Добрая воля – закон. Ты не полетишь – другие полетят.

– Кто?

– Камрад Вайоминг. Насколько мне известно, кроме нас с тобой и ее никто не тренировался на этот счет. Не считая здешних землян, конечно.

Вот так и забрили меня. Но прежде я с Майком поговорил. Он терпеливо разъяснил:

– Ман, мой первый друг, для тревоги нет оснований. Вы следуете по расписанию в грузовике КМ 176-2076 и без осложнений прибудете в Бомбей. Но чтобы ты не волновался, я специально выбрал эту баржу потому, что когда ей настанет момент схода с промежуточной орбиты на посадку, Индия будет у меня в поле зрения и я буду в состоянии взять управление вашей посадкой на себя, если мне не понравится, как с вами обходится тамошний центр управления. Поверь, Ман, я всё продумал. Вплоть до возможности вернуть вас обратно, если возникнут опасения насчет безопасности.

– Мог бы предупредить заранее.

– Не было нужды тебя беспокоить. Профессор в курсе, мы работали в контакте. А ты просто позаботься там о нем и о доставке обратно. Полномочия перейдут к тебе лишь в случае его смерти, в этом вопросе я дать тебе гарантий не могу.

Я вздохнул.

– Окей. Но, Майк, ты уверен, что сможешь обеспечить мягкую посадку баржи с такого расстояния? Ведь тут уже надо учитывать запаздывание радиосигналов.

– Ман, ты что думаешь, я в баллистике не разбираюсь? На промежуточной орбите от запроса до ответа и получения команды пройдет меньше четырех секунд, а ты мог сам убедиться, что я микросекунд зря не теряю. За это время вы на промежуточной орбите пролетите максимум тридцать два кэмэ, а при торможении еще меньше, вплоть до нулевого пути в момент посадки. Мое время реакции много меньше, чем у любого пилота при ручной посадке, потому что я не обдумываю ситуёвину, а действую сходу. Так что четыре секунды – это максимальное запаздывание в системе управления. А реальное будет много меньше, потому что, имея опыт, я могу прогнозировать ситуёвину и работать в режиме опережающего регулирования. То есть как бы окажусь на четыре секунды впереди вас на вашей траектории и сработаю своевременно.

– Но на этой консервной банке даже высотомера нет!

– На этой – есть. Ман, поверь мне, я буквально всё предусмотрел. Причем высотомер поставил исключительно ради твоего спокойствия, а вообще-то он излишество. Центр управления в Пуне ни разу не спортачил за последние пять тысяч приемов груза. Так что там с компьютерами просто блеск.

– Окей. Да, Майк, а с какой силой плюхаются эти лядские баржи? Сколько "g"?

– Не так уж много, Ман. При запуске – десять, затем программируется плавное снижение до четырех, и перед самой посадкой толчком что-то между пятью и шестью. Сам-то бултых пустяковый, ну, примерно, как с высоты в пятьдесят метров. Сперва плавное нарастание примерно до трех «g». А при достижении поверхности – легкий сброс. И дальше плавание в режиме одного «g». Ман, кожухи этих барж облегчены в максимальной степени экономичности ради. И поэтому мы ведем их нежненько, чтобы не разъехались по швам.

– Очень мило. Майк, а ты лично выдержал бы пять или шесть «g»? Не разъехался бы по швам?

– Насколько догадываюсь, когда меня везли сюда, я выдержал как раз примерно столько. В моем настоящем положении шесть «g» обрубили бы многие из моих существенных приставок. Но тревожат меня много большие, хотя и кратковременные ускорения, которые, вероятно, придется испытать от ударных волн, когда Терра примется нас бомбить. Тут у меня нет данных для прогнозирования, но предвижу, что могу прекратить исполнение внешних функций, Ман. В любой из тактических ситуёвин это надо учитывать в первую очередь.

– Майк, ты серьезно рассчитываешь, что нас будут бомбить?

– Шанс велик, Ман. Именно поэтому так настаиваю на вашей поездке.

На том мои расспросы кончились, и я отправился поглядеть на этот гроб. Лучше бы не ходил.

Хоть одну из этих дурацких барж вы когда-нибудь видели? Элементарная железная бочка с ТДУ, рулевыми ракетными движками и простейшим исполнителем радиокоманд. Похоже на космический корабль примерно так же, как клещи на мою руку номер три. Вот такую и вскрыли. И оборудовали нам внутри «обитаемый отсек».

Ни камбуза, ни гальюна. А на фига? Лететь дольше пятидесяти часов не собираемся. Стартуем натощак, так что даже калоприемник не предусмотрен. Обойдетесь. Всё равно из гермоскафа не вылезете, накачают вас снотворным, и будет вам без разницы.

По крайней мере, профа собирались накачать чуть ли не на весь рейс. Мне положено было быть на стреме хотя бы на время посадки. На случай выкарабкаться из этого капкана, если что не так и снаружи никого не окажется с открывашкой. Встроена прямоугольная швеллерная рама для крепления наших гермоскафов сзади. Здесь нас в них засунут и пристегнут. А на Терре – отстегнут. Похоже, мысль работала только на то, чтобы дополнительная масса в точности равнялась массе недогруженного зерна с сохранением центра масс и моментов вращения по осям. А удобно нам будет или нет, до этого никому дела не было. Ведущий инженер сказал, что в гермоскафы будет поставлена дополнительная подкладка под спину, причем учтенная в расчетах.

И на том спасибо. Всё же подкладка под спину, а не голый швеллер.

Вернулся я домой в глубокой задумчивости. И тут неожиданность: Ваечки за обедом нет. И вторая: Грег за столом. Никто словом не обмолвился, что завтра мне по расписанию изображать бултых камнем с небес, хотя все были в курсе. Но всё как ни в чем не бывало, пока младшее поколение не встало из-за стола без единого слова. И только тут меня уведомили, почему Грег не вернулся на место в Море Волн сразу, как объявили перерыв в работе конгресса нынче утром. Кто-то подал заявку на семейный совет.

Мама обвела всех взглядом и сказала:

– Все здесь. Али, закрой-ка дверь, будь так добр. Дед, ты начнешь?

Наш старший муж перестал клевать носом над чашкой кофе и приосанился. Оглядел стол и твердым голосом сказал:

– Как вижу, все здесь. Как вижу, дети пошли спать. Как вижу, посторонних нет, гостей нет. Оповещаю, что мы собраны в соответствии с обычаем, который ввели наш прапрамуж Джек Дэвис, по прозвищу «Черный», и наша прапражена Тилли. Если имеется какое-нибудь дело касательно безопасности и благополучия нашей семьи, настала пора изложить его. Чтобы не загноилось. Таков наш обычай.

Обернулся к Маме и тихо сказал:

– Мими, а дальше веди ты.

И снова впал в величественное бесстрастие. Но хоть минуту, а побыл сильным, красивым, мужественным и порывистым мужиком, как в ту пору, когда принимали меня. И меня чуть слеза не прошибла от воспоминания, какой я когда-то оказался везунчик.

Но везунчик я теперь или нет, я и сам не знал. Единственным поводом для семейного совета представлялось мое завтрашнее отправление на Эрзлю под нашлепкой «ЗЕРНО». Неужто Мама собрала семью, чтобы высказалась против? Решения семейного совета никого ни к чему не обязывали. Но любой исполнял их неукоснительно. В том-то и была сила нашей семьи: когда подпирало, мы стояли заедино.

Мими сказала:

– Есть у кого-нибудь что-нибудь на предмет обсуждения? Говорите, дорогие.

– Есть, – сказал Грег.

– Слушаем Грега.

Грег – оратор высший класс. Может стоять перед всей общиной и не плавать в вещах, в которых я плаваю даже наедине с самим собой. Но слушаю, а он явно кудахчет какую-то жидкость.

– Ннуу, мы всегда старались поддерживать в семье баланец: столько-то старших, столько-то младших, регулярный обмен в подходящие сроки, – как нам было заповедано. Но бывало, что временами допускали отклонения, когда на то была веская причина, – глянул он на Людмилу, – однако потом вносили поправку, – глянул он на этот раз в конец стола, где по обе стороны от Людмилы сидели Фрэнк и Али. – В течение долгих лет, как видно из записей, средний возраст мужей у нас был около сорока, а жен – около тридцати пяти. И эта разница была у нас с самого начала, примерно сто лет тому назад, потому что Тилли было пятнадцать, когда она приняла Джека, которому как раз двадцать стукнуло. И вот оказывается сейчас, что средний возраст мужей у нас почти точно сорок, в то время как средний возраст…

– Арифметика тут ни при чем, Грег, милый. Переходи к делу.

Я терялся в догадках, на кого Грег нацелился. Правда, я весь последний год домой редко заглядывал, причем большей частью, когда все спят. Но Грег ясно намекнул, что речь идет о прибавке в семье, а никто никогда не предлагал новой свадьбы без того, чтобы каждый не поимел возможность не спеша и обстоятельно прикинуть, как оно будет. Иначе просто не полагалось.

Такой вот я дурак. Грег запнулся и выпалил:

– Предлагаю принять Вайоминг Нотт.

А я и точно дурак. У меня общий язык только с техникой. А в людях я ни в зуб копытом. Когда стану старшим мужем, ежели доживу, думаю поступить точно так же, как Дед с Мамой: доверю Сидре, пусть берет на себя. Вот именно. А то сами посудите: ведь Ваечка приняла Грегову веру. Грег мне нравится, я его люблю. Обожаю. Но как ни пропускай его теологию через компьютер, на выходе будет нуль. И Ваечка наверняка это знала, поскольку присоединилась взрослым человеком. Так вот я, гад буду, считал Ваечкино обращение доказательством, что она на всё готова ради нашего дела.

Но Грега-то она завербовала много раньше. И большая часть ее вылазок была именно к нему, ей легче было разъезжать, чем мне и профу. Вот так. А я дивлюсь. Чему дивиться-то?

– Грег, есть ли у тебя основания считать, что Вайоминг примет наше предложение? – спросила Мама.

– Да.

– Очхорошо. Мы все знаем Вайоминг. Уверена, что у каждого сложилось мнение о ней. Не вижу поводов для обсуждения. Но, может быть, кто-нибудь хочет высказаться? Пожалуйста.

Гляжу, Мама не дивится. И не собирается. И никто не собирается, потому что Мама ни за что не собрала бы хурал, если бы не была уверена в результате.

Но странно было, почему Мама так уверена в моем одобрении, настолько уверена, что заранее даже не прощупала почву? Сижу в полном раздрипе, понимая, что говорить придется, понимая, что знаю кое-что дико важное, чего никто больше не знает, иначе не зашло бы так далеко. Что-то такое, что мне-то до фени, но ох как не до фени для Мамы и всех наших женщин.

Сижу, трус несчастный, и молчу.

– Очхорошо, – говорит Мама. – Давайте по очереди. Людмила, ты?

– Я? Я Ваечку люблю, все об этом знают. Я «за».

– Ленора, а ты, дорогая?

– Ну, я ей посоветовала бы вернуться назад в брюнетки. Так мы, по-моему, оттеняем друг дружку. А эдак она блондинистей, чем я, но это ее прокол. Я «за».

– Сидра?

– Обеими руками «за». Ваечка – наш человек.

– Анна?

– Хочу высказаться по мотивам, прежде чем подать голос, Мими.

– По-моему, нет смысла, дорогая.

– А по-моему, есть, потому что Тилли всегда так делала по нашей традиции. В этой семье все жены трудились, детей приносили. Может, кому-то из вас удивительно будет слышать, но Ваечка выносила восьмерых детей…

Удивительно было слышать одному Али: у него голова дернулась и челюсть отвисла. Ой, Ваечка-Ваечка! Как я мог допустить, чтобы это случилось! И я сосредоточился, чтобы обязательно высказаться.

И тут расслышал, о чем толкует Анна, поскольку она всё еще толковала.

– …так что теперь она может иметь собственных детей. Операция прошла успешно. Но она очень боится, что и следующий ребенок родится уродом, хотя шеф клиники в Гонконге сказал, что маловероятно. Так что нам просто остается, любя, заботиться, чтобы она перестала дергаться.

– Любить мы ее будем, – отчетливо выдает Мама. – Мы ее и так любим. Анна, ты готова подать голос?

– Неужели есть нужда? Я с ней в Гонконг ездила, за руку держала, пока трубы развязывали. Я за прием Ваечки.

– В этой семье, – продолжает Мама, – нам всю дорогу сдавалось, что мужьям полагается право вето. Вероятно, нам этого не понять, но завела этот обычай Тилли, и он ни разу нас не подвел. Не подвел, Дед?

– А? Что ты сказала, моя дорогая?

– Мы принимаем Вайоминг, гаспадин Дед. Ты даешь согласие?

– Что? Ах, ну конечно, конечно. Прекрасная девчушка. Слушай, а куда девалась эта миленькая афро, еще имя у нее звучит как-то похоже? Что ли, поглядевши на нас, психанула?

– Грег?

– Это было мое предложение.

– Мануэль? Ты не задробишь это дело?

– Я? Мама, ты же меня знаешь.

– Я-то знаю. А вот знаешь ли ты, иногда я сама себя спрашиваю. Ганс?

– Что будет, если я скажу «нет»?

– Пары зубов не досчитаешься, вот что, – сходу выдает Ленора. – Ганс голосует «за».

– Дорогие, кончайте, – мягко выговаривает им Мама. – Прием – дело серьезное. Ганс, выскажись.

– Да. Йес. Йа. Уи. Си. Самое время прихомутать хорошенькую блондиночку в эту… Ой!

– Ленора, да кончай ты! Фрэнк?

– Да, Мама.

– Али, дорогой, а ты? Единогласие зависит от тебя.

Парень залился краской по уши, слова вымолвить не мог. С силой кивнул.

Вместо поручить одной из наших пар: мужу с женой, – найти, кого наметили, и предложить нас, Мама послала Людмилу с Анной сходу привести Ваечку. И оказалось, что недалеко и ходить: она в «Bon Ton'e». И не только в этом отступили от обычая: вместо того, чтобы назначить дату праздника по случаю свадьбы, просто позвали детвору, так что минут через двадцать Грег раскрыл свою книгу и мы произнесли обет. И у меня в сбитой с толку башке наконец уместилось, что всё это проделано сломя голову по случаю того, что назавтра мне предстоит испытать значительно большие ускорения.

Я воспринял это как символ любви ко мне в нашей семье, потому что первую ночь новобрачная проводит со своим старшим мужем, а вторую и третью я проведу в космосе. Но ведь любви же, и когда во время церемонии женщины начали плакать, я почуял, что разнюнился вместе с ними.

И побрел я себе в мастерскую спать, как только Ваечка нас всех поцеловала и удалилась под руку с Дедом. Последние два дня были очень трудные, и устал я зверски. Подумал, что зарядку надо сделать, а потом решил, что уже поздно. И надо позвонить Майку, ознакомиться с новостями с Земли. И рухнул.

Сколько проспал, сам не знаю, но вдруг дошло, что я не сплю и что в комнате кто-то есть. Кто-то шепотом позвал меня по имени.

– А? Что? Ваечка, дорогая, тебе здесь быть не положено.

– Нет, положено. И Мама так сказала, и Грег. А Дед, как лег, так заснул.

– Ммм. А который час?

– Около четырех. Милый, можно мне к тебе в постель?

– Чего? Ах да, конечно, – а что-то крутится в голове, но никак не вспомнить. Ах да! Вспомнил. – Майк!

– Что, Ман? – ответил он.

– Отключись. Не слушай. Если понадоблюсь, звякни мне по семейному номеру.

– Да Ваечка уже меня предупредила. Прими поздравления!

Ваечкина голова умостилась на моей культе, как на подушке, я обнял ее правой рукой.

– Ваечка, ты чего это рюмишься?

– Я не рюмлюсь. Мне просто жутко страшно, что ты не сумеешь вернуться.

 

16

Проснулся я, одурелый от страха, в кромешной тьме.

– Мануэль!

Где верх, где низ, не разберу.

– Мануэль! – слышу, опять зовут. – Проснись!

Понял, и от этого чуток прочухался. Ага, значит, сигналят мне на побудку. Припомнилось, как лежу навзничь на столе в стационаре комплекса, в глаза мне свет от лампы бьет, кто-то что-то бормочет, и мне снотворное в вену подают через капельницу. Но это же сто лет назад было, целых сто лет бред какой-то тянулся, боль жуткая, и притом что-то зверски давило.

И вдруг сообразил, что означает, когда не разобрать, где верх, где низ. Бывало со мной такое. Свободное падение. Значит, я в космосе.

Что-нибудь пошло не в ту степь? Может, Майк запятую забыл поставить перед десятичной дробью? Или вспомнил дни милого детства и отмочил хохму, не соображая, что на фиг убивает? Но тогда почему, сто лет мучившись, я всё-таки жив? Может, это не я? Может, это мой дух, может, у духов так положено, чтобы одиночество, чтобы неприкаянность, чтобы непонятно, куда?..

– Проснись, Мануэль! Проснись, Мануэль!

– Ой, да заткнись ты! – буркнул я. – Хрен те в глотку!

Да это же запись! Понял, перестал обращать внимание. Да где же тут свет включается сраный? Нет, выход на скорость убегания от Луны при трех «g» не сто лет длится. Восемьдесят две секунды. Просто каждую микросекунду в этом сроке нервная система воем воет. Три «g» – это же в восемнадцать жутких раз больше, чем лунтику положено.

Тут и выплыло, что эти с вакуумом в черепе руку взад не привинтили. По какой-то дурацкой причине отвинтили, когда пристегивали, а я был так напичкан успокоительным и снотворным, что не противился. И пролопушил, чтобы ее на место поставили. Этот сраный выключатель – по левую сторону от меня, а левый рукав гермоскафа – пустой.

Десять лет прошло, пока я одной рукой отвязывался, потом было двадцать лет казни через витание в темноте, пока сумел нащупать свою люльку, допетрить, где у нее верх, и по этому признаку на ощупь найти выключатель. Отсек был меньше двух метров в любую сторону. Но во тьме и в режиме свободного падения он казался больше, чем Старый купол. Сыскал я выключатель. Загорелся свет.

(Почему в этом гробу не предусмотрели трех осветительных систем, причем постоянно включенных, не спрашивайте. Скорее всего, по привычке. Мозга сработала, мол, раз есть осветительная система, значит, в натуре должен быть выключатель. Всё от спешки: в два дня короб сварганили. Еще спасибо, что выключатель работал!)

Как только загорелся свет, кубометраж съежило во всю его клаустрофобную тесноту минус десять процентов, и я увидел профа.

На вид – он был в элементе отдавши концы. Что оправдано с любой точки зрения. Позавидовал ему, однако положено проверить пульс, дыхание и всё такое на случай, если всё же ему не повезло и всё еще мается, бедняга. Но не тут-то было, причем не по причине моей однокрылости. Зерно перед загрузкой сушат и вакуумируют, а наш отсек по этому случаю должен был быть загерметизован под нормальным давлением. Без роскоши, без дополнительной подачи и регулирования состава. Смесью для дыхания на двое суток нас обеспечивали гермоскафы. Но даже в лучшем гермоскафе удобнее двигаться в среде под нормальным давлением, а не в вакууме, и предполагалось, что до своего пациента я доберусь без трудностей.

Хрен там! Даже не открывая шлема, я убедился, что наш отсек воздуха не держит, сходу убедился по раздутию гермоскафа. Да, медикаменты для профа, сердечные стимулянты и так далее были во встроенной аптечке его гермоскафа, укол я мог сделать прижатием снаружи. Но как проверить пульс и дыхание? Гермоскафы у нас были самые дешевые, такие продают лунтикам, которые редко выходят из гермозон. В них приборов нет.

Гляжу, рот у профа разинут, глаза выкачены. Кранты, думаю. Ни к чему было старику рыпаться, ликвиднул он сам себя. Попробовал разглядеть, бьется ли пульс на шее – шлем помешал.

Снабдили нас курсографом от великих щедрот. По нему, я был в отключке сорок четыре с лишним часа, как и предусмотрено, а через три часа нас ждет жуткий пинок при переходе на промежуточную орбиту вокруг Терры. Совершим два оборота, это займет еще три часа с гаком, и нам врубят программу посадки, если центр управления в Луне не встряхнется и не оставит нас на орбите. Хотя навряд ли.

Зерно нельзя оставлять в вакууме дольше положенного. Может начаться самовспенивание, а это не только потеря качества, но кончается тем, что железную бочку в клочки разносит. Мило, не правда ли? И на фига нас засунули в зерно? Навалили бы камней, им вакуум без разницы.

Хватило времени обо всём этом подумать и захотеть пить. Потянул один глоточек от соска во рту, а больше ни-ни, потому как ни к чему получать шесть «g» с полным мочевым пузырем (зря беспокоился; нам поставили-таки катетеры; но откуда мне было знать?).

Ближе к сроку я решил, что профу не завредит, если сделать укол, который, как было задумано, помог бы ему перенести торможение. А потом, на промежуточной орбите, дам ему еще сердечный стимулянт. Так-то, судя по виду, ему ничто уже не завредит.

Сделал ему укол и остаток времени пробарахтался насчет пристегнуться одной рукой. Ох, не знал я имени того, кто мне так здорово помог: не просто матерился бы, а методично и целенаправленно.

Десять «g» при переходе на промежуточную орбиту вокруг Терры испытываешь в течение каких-нибудь 3, 26 на десять в седьмой микросекунд. Просто кажется, что дольше, поскольку десять «g» – это в шестьдесят раз больше того, что по нижайшей просьбе должен выдержать непрочный мешок с протоплазмой. Иными словами, тридцать три секунды. Навряд ли моей прародительнице в Сэйлеме достались на долю худшие полминуты в тот день, когда ее заставили плясать в петле.

Вколол я профу сердечный стимулянт и три часа провел в попытках решить, а не кольнуться ли и самому на время посадки. Решил, что не буду. Химия, которую мне всадили при взлете с катапульты, превратила полторы минуты лиха и двое суток скуки в столетие жуткого бреда. И кроме того, если эти последние минуты полета, как смахивает, будут последними моими, пусть уж я их испытаю. До предела мерзкие, а всё же они мои, и я их не отдам за здорово живешь.

Они и впрямь были мерзкие. Шесть «g» ничем не лучше, чем десять, а мне показались хуже. Четыре «g» тоже не отдых. Потом тряхануло будь здоров, потом несколько секунд свободного падения и, наконец, бултых, причем никакой не «мягкий» и вдобавок принятый на стропы, а не на подкладку, поскольку мы ныряли головой вперед. И вряд ли Майк отдавал себе в этом отчет, после нырка еще подброс и снова жесткий бултых, так что лишь потом – завис. Эрзлики называют это «зависом», но на завис в невесомости это нимало не похоже: к тебе приложено одно «g», в шесть раз больше, чем подобает, и как-то нехорошо болтает туда-сюда. Жуть как нехорошо. Майк заверил нас, что вспышек на Солнце не предвидится и внутри этой «железной девы» радиационной дозы мы не схватим. Но тем, что нас ждет в эрзлицком Индийском океане, он так глубоко не интересовался. Прогноз для посадки барж был приемлемый, и, по-моему, он решил, что и нам сойдет, а я с ним согласился.

Я считал, что в желудке пусто. Однако весь шлем изнутри уделал кислой и мерзейшей жижей, сам ее за кэмэ обошел бы. И тут нас перевернуло вверх тормашками, так что эта дрянь хлынула в глаза, в нос и на волосы. У эрзликов это называется «морская болезнь», и она из тех мерзостей, которые у них сами собою разумеются.

Не стану распространяться, как нас долго и занудно волокли в порт. Скажу лишь, что мало мне было морской болезни, еще и баллоны с воздухом свое отработали. У меня было четыре двенадцатичасовых, их хватило на все пятьдесят часов полета, поскольку большую часть времени я пролежал, как чурка, и на мышечную работу воздуха не тратил. Но на дополнительные часы буксировки чуток не хватило. К моменту, когда баржу кончило болтать, я зачумел настолько, что в мыслях не было попытаться выкарабкаться.

Дошло только одно: по-моему, нас подняли, кувыркнули пару раз и оставили в покое, однако вверх тормашками. Вовсе не самая лучшая позиция при эрзлицкой силе тяжести. И просто невозможная, если предстоит, как было задумано, а) отвязаться, б) выползти из гермоскафа, в) освободить кувалдометр, прихваченный в носовой части на гайки-барашки, г) прицельными ударами сбить прихваты выходного люка, д) выбить крышку люка и е) вылезти самому и вытащить следом старика в гермоскафе.

Причем операцию «а)» исполнить в положении «вися вниз головой».

К счастью, это была программа на непредвиденный случай. О нашем отлете был заранее извещен Стю Ла Жуа. А перед самой посадкой кинули наводку информационным агентствам. Я очухался посреди толпы надо мной, отрубился, а окончательно очухался на больничной койке, лежа навзничь с тяжестью в груди, – всё тело как свинцом налитое, – но не хворый, а просто усталый, побитый, голодный, с пересохшим ртом и без сил. Над койкой – прозрачный пластиковый тент, и, стало быть, дыхание у меня не нарушено.

И с обеих сторон сразу ко мне кинулись: с одного боку большеглазая сиделка-индюшка, с другого – Стюарт Ла Жуа. Улыбнулся мне.

– Здоров, кореш! Как твое ничего?

– А?.. Со мной порядок. Однако дорожка была – ё-моё!

– Проф говорит, иначе нельзя было. Силен старик!

– Постой! Как так «говорит»? Он же помер.

– Ни в коем разе. Не в форме – это да. Лежит на пневмокойке, возле него круглосуточное дежурство, и аппаратуры в него понапёхано так, что не поверишь. Но жив и в пределах своей задачи фурычит железно. Божится, что относительно маршрута не в курсе: в одном госпитале уснул, в другом проснулся. Я думал, он не в ту степь, когда отказался, чтобы я по блату послал корабль за вами, а оказывается, в ту: реклама грандиозная!

– Говоришь, проф отказался, чтобы ты послал корабль? – с трудом врубаюсь, и язык заплетается.

– Я не так сказал. Председатель Селена отказался. Ты что, Манни, телеграмм не читал?

– Нет. – (После драки кулаками не машут.) – Последние дни был дюже занят.

– Не то слово. Я здесь тоже. И не припомню, когда в последний раз дрыхал.

– Встаешь, как лунтик.

– А я и есть лунтик, Манни, можешь не сомневаться. Слушай, сиделка меня сейчас зарежет!

Стю подхватил ее, развернул, подтолкнул, и я решил, что далеко ему еще до лунтика.

– Слушай, подруга, сходи, поотсвечивай где-нибудь пару минут. Я тебе пациента потом верну. Тепленьким.

Он закрыл дверь за сиделкой и вернулся к койке.

– Адам отказался и был прав. Таким макаром мы вас не только красиво подали на публику, но и оберегли от неприятностей.

– Насчет «подали» согласен. Но насчет «оберегли», знаешь, лучше не будем.

– Оберегли-оберегли, старик. Иначе могли бы присадить по вас, будьте здрасьте. А так у них всего два часа на размышление было, пока вы собой аппетитную цель изображали. За это время никак не успеть было поворочать мозгами. Политическая линия еще не выработана. У них пороху не хватило даже на задержать вас против расписания. В газетах во такие заголовки, я заранее подготовил статьи и выждал момент. И теперь не хватит пороху вас даже пальцем тронуть, вы же герои на весь свет. А вот если бы я заказал чартерный рейс, об этом в темпе дознались бы, поимели бы время на разложить по косточкам. Уж разложили бы, не сомневайся. Вперед, вероятно, ведено было бы ждать на промежуточной орбите. А потом вас обоих и, поди-ка, меня с вами приказали бы там же заарестовать. И заарестовали бы. Ни один шкипер не рискнул бы подставиться под залп ракет заатмосферной обороны. Адам был железно прав, сам водишь, кореш. Теперь я тебе коротко освещу ситуёвину. Вы – граждане Народного директората Чада, это лучшее, что я смог успеть за такое короткое время. Чад признал Луну де-юре. Пришлось купить премьер-министра, двух генералов, нескольких племенных вождей и министра финансов. С учетом спешки, дешево. Арестовать вас никто не посмеет, тем более, что никто не в курсе, что вы там натворили. Госпиталь оцеплен, но просто ради вашей защиты в кавычках. И это – то, что надо, а иначе репортеры тебе всю личность микрофонами уже истолкли бы, это как пить дать.

– А ежели никто не в курсе, то за что нас под арест? За нелегальный въезд?

– Фигу вот им «нелегальный въезд»! У тебя судимости не было, а зато есть наследственное панафрика некое гражданство по одному из дедов, так что без проблем. Что касаемо профа, мы выкопали древнюю бумагу о даровании ему чадского гражданства сорок лет тому назад, подождали, пока на ней чернила высохнут, и пустили в дело. И о нелегальном въезде в Индию тоже речи нет. Мало того, что они приняли эту баржу, зная, что вы на борту, но пограничник был так любезен, что за малую мзду проштемпелевал ваши непорочные чадские паспорта. Вдобавок, профова ссылка не имеет законной силы, поскольку давно нет того правительства, которое репрессировало его без суда и следствия. На этот счет имеется определение компетентного судебного органа. Дороговато обошлось, но не слишком.

Вернулась сиделка, шерсть дыбом, как у мамы-кошки.

– Лорд Стюарт! Вы превышаете! Мой пациент должен отдохнуть.

– Сию секунду, ma chere.

– Так ты «лорд Стюарт»?

– Граф. Поскольку имею сомнительную честь принадлежать к Макгрегорам. Толку-то от этой голубой крови: как лишили их королевского достоинства, так им с тех пор и не везет.

На выходе Стю шлепнул сиделку по огузочку. А та и не пикнула, только задом брыкнула. И ко мне повернулась, рот до ушей. Придется Стю быть поосторожней с этой привычкой, когда он вернется на Луну. Если вернется.

Сиделка спросила, как мое самочувствие. Я буркнул, мол, нормальное, вот только есть охота. И еще: не было ли у нас в багаже сменных протезов левой руки?

Оказалось, были. А с шестым номером на месте я как-то воспрял духом. Я отобрал в дорогу шестой номер, второй и «компанейскую». Решил, что хватит. Второго номера не оказалось, он, видимо, так и остался в стационаре комплекса. «Ладно, – думаю. – Авоусь кто-нибудь присмотрит. С шестым номером я всюду пройду. А если еще и „компанейская“ при мне, то, стало быть, со мной будет полный окей».

* * *

Через два дня мы отбыли в Агру, чтобы вручить верительные грамоты Федеративным Нациям. Меня крепко подсекло, причем не гравитацией: я уже сам разъезжал в инвалидной коляске и помаленьку ходил, правда не на людях. У меня была инфекционная ангина, причем чуть на легкие не перекинулось, – вовремя химией задавили, – дристунец маял, жуткая чесотка на руках и немного на ногах. В точности, как во время прежних двух поездок на Терру, в этот рассадник заразы. Мы, лунтики, себе не представляем, насколько нам везет: наш карантин оберегается всякий раз, как надо, самим межпланетным вакуумом, а паразитов почти нет. А может, и не везет, потому что у нас иммунитета ни против чего почти нет, когда нужно. Но меняться с эрзликом я не стал бы: словца «венерический» я не знал, пока на Эрзлю не попал, и был уверен, что ОРЗ – это «Общий режим Заключения».

Нечего веселиться было и по другим поводам. Стю передал нам письмо от Адама Селены. А в нем, закукуленная-замумуленная даже от Стю, была новость: наш шанс стал хуже одного против ста. Я ломал голову, с какого рая было затевать всю эту дурдомную поездочку, если от нее стало только хуже. Мысль закралась, а всерьез ли Майк подсчитывает шансы. Сколько фактов ни знай, ни учитывай, я всё равно не мог себе представить, каким способом он это делает.

А проф на вид был сама беззаботность. Толковал со взводами репортеров, улыбился на бесчисленных фото, толкал заявы, всему миру втемяшивал, что питает глубочайшую веру в федеративные Нации, убежден, что наша просьба о приеме будет встречена положительно, и благодарит «Друзей Свободной Луны» за самоотверженную помощь в доведении до сведения великодушных народов Земли подлинной истории возникновения нашей малой, но сплоченной нации. А эти ДСЛ – это были Стю, одна шарага по обработке общественного мнения, несколько тысяч хронических подписантов любых дурацких петиций плюс гонконгские доллары кейсами.

Меня тоже фотографировали, я улыбился, как мог, но от вопросов увиливал: показывал себе на глотку и хрипел.

В Агре нас разместили в шикарном номере отеля, который прежде был дворцом магараджи (и всё еще ему принадлежит, хотя считается, что в Индии социализм). Интервью и съемки продолжались, и я не смел встать с колес даже по дороге в туалет, поскольку проф строжайше воспретил мне фотографироваться стоя. Сам он постоянно лежал либо в постели, либо на носилках. С подмыванием, с судном и тэ пэ. Не только оберегаясь с учетом возраста, не только потому, что лунтику так легче, но и потому, что так на снимках лучше смотрится. Его ямочки на щеках и общий вид, приятный для глаз, благородный и подкупающий, красовались на сотнях миллионов экранов видео и на обложках и первых страницах какой хошь периодики.

Но в Агре этот общий вид никаких дверей нам не открыл. Профа на носилках и меня рядом с ним на коляске доставили в приемную президента Великой Ассамблеи, где проф попытался всучить свои верительные грамоты представителя в Федеративных Нациях и будущего сенатора от Луны. Но оттуда нас сплавили в приемную генерального секретаря, а там допустили на десять минут пред очи помощника, тот сперва разогнался нам зубы заговаривать, а потом сказал, что может принять верительные грамоты «сохраняя за собой право и без вытекающих обязательств». Сплавили в мандатный комитет: мол, всё зависит от него.

Я ёрзал, проф читал Китса. Баржи с зерном продолжали прибывать в Бомбей.

В каком-то смысле последнее было нам на руку. В день отлета из Бомбея в Агру нас подняли ни свет ни заря, так что по пути в аэропорт мы видели, как город пробуждается. У каждого лунтика есть своя нора: либо с роскошью, поскольку давний корень, как у Дэвисов, либо голый камень со следами резака. Но есть. Кубометраж не проблема и еще сотни лет будет не проблема.

А Бомбей набит народом, как улей пчелами. Как нам сказали, свыше миллиона людей живут без крова прямо на мостовой, на каком-то ее клочке. Семья может претендовать, причем по завещанию, из поколения в поколение, на место для сна размером два метра в длину и метр в ширину, скажем, перед какой-нибудь лавкой. Причем спит на этом месте вся, то есть мать, отец, дети, бывает, что и бабка. Сам не увидел бы – ни за что не поверил бы. К рассвету в Бомбее все мостовые, все тротуары и даже мосты, как плотным ковром, людьми застелены. Чем они живут? Где работают? Как кормятся? Впечатление, что вообще не кормятся. Ребра можно сосчитать.

Если бы я до того не поверил в простую арифметику насчет того, что нельзя постоянно поставлять жрачку вниз без пополнения снизу, я раздачу по талонам затеял бы. Но… элдээнбэ. Ленчей даром не бывает ни на Луне, ни в Бомбее.

Наконец нам назначили встречу с «комитетом по расследованию». Не то, чего добивался проф. Он настаивал на публичном слушании в сенате, набитом видеокамерами. А в этом комитете, похоже, знали про одни только «камеры» – тюремные. Проф мигом распознал, что там заседают шишки из Главлуны и их верные псы. Соответственно, заседают закрытым порядком. Без видео. Но с записью (на мой микромаг, как догадываетесь).

Тем не менее, любой разговор был нам на руку, и проф трактанул эту публику так, словно она имела полномочия признать независимость Луны и была склонна к этому. А она держала нас за помесь скверной детворы со смертниками из блатных.

Профу дозволили сделать заявление. При всём положенном понте он четко выложил, что Луна – это де-факто суверенное государство с бесспорным правительством, обеспечивающим мир и порядок, с временным президентом и Совмином, исполняющим необходимые функции, но стремящимся вернуться к представительному режиму, как только конгресс закончит выработку конституции. И что мы здесь с просьбой признать эти факты де-юре, чтобы Луна получила принадлежащее ей по праву место в совещательном органе человечества в качестве члена Федеративных Наций.

Выглядело как словесное соответствие истине, а никто из комитета не побывал там, откуда можно разглядеть дичайшие несоответствия. Вроде того, что наш «временный президент» – это компьютер, а «Совмин» – это Ваечка, Финн, камрад Клейтон, Теренс Шихан, редактор «Лунной правды», и Вольфганг Корсаков, председатель правления «Лу-Но-Гон» и директор Лун-Гонконгского банка. При том, что сейчас Ваечка – единственный на Луне человек, который знает, что кроется за личиной «Адама Селены», которую показывают по видео. И жутко нервничает, будучи оставлена удерживать редут в одиночку.

«Странная склонность» Адама не показываться на глаза кроме как по видео постоянно ставила нам палки в колеса. Уж мы расстарались подать ее как «вызванную заботой о безопасности»: открыли от его имени конторы в бывшем горотделе Главлуны и устроили там взрывчик. После этого «неудачного покушения» камрады, кто больше других недоумевал по поводу Адамовых пряток, громче всех заговорили, что он должен быть крайне осторожен, да еще и газетные передовицы в этом смысле посодействовали.

Но пока проф держал речь, я гадал, что подумали бы эти надутые чмуры, если бы знали, что наш «президент» – это набор скобяных изделий, четко принадлежащий Главлуне.

Но они просто сидели, вылупя очи с холодной враждебностью, ничуть не взволнованные профовым красноречием – я сказал бы, лучшим спектаклем в его жизни, если учесть, что он разливался в положении «лежа на спине» и не по бумажке, а через микрофон, причем почти не имея возможности видеть аудиторию.

Он кончил, и они набросились на нас. Достопочтенный представитель от Аргентины (имен при нас не называли: показывали, насколько мы не ко двору) высказал возражение против формулировки «бывший Вертухай» в речи профа, найдя слово «вертухай» вот уже полвека как вышедшим изо всякого употребляжа. Он настаивал на исключении этого слова из стенограммы с заменой на официально принятое наименование «протектор лунных трудколоний по назначению Главлуны». Любое другое наименование, мол, принижает достоинство Главлуны.

Проф попросил слова в порядке обмена мнениями. «Высокочтимый господин председательствующий» дозволил. И проф мягко сказал, что согласен на эту замену, поскольку Главлуна имеет право именовать своих служащих так, как ей заблагорассудится, а он, проф, не имеет намерения принижать достоинство каких-либо учреждений, действующих от имени Федеративных Наций. С тем, однако, что с учетом функций этого учреждения, – он имеет в виду: бывших функций этого бывшего учреждения, – граждане Свободного государства Луны, вероятнее всего, впредь не откажутся от мысленного употребления наименования, вошедшего у них в традицию.

Тут чуть ли не шестеро одновременно забулдыкали. Кто-то вспенился против употребления слова «Луна», а в еще большей степени – словосочетания «Свободное государство Луна». В дипломатической практике устоялось применение английского термина «the Moon», или «Earth's Moon», по отношению к естественному спутнику Земли, находящемуся в общем владении Федеративных Наций точно так же, как и Антарктида. Из чего следует, что имеющая место процедура является-де фарсом.

Насчет последнего он был, по-моему, прав. Председательствующий попросил достопочтенного представителя от Северной Америки о любезности соблюдать порядок и впредь обращаться со своими замечаниями через президиум. Правильно ли понял президиум последнюю реплику свидетеля, расценив ее в отсутствие иных подтверждений истины как готовность якобы представляемого им якобы существующего де-факто режима в дальнейшем взаимодействовать со всемирной пенитенциарной системой? Проф принял подачу и не остался в долгу. – Высокочтимый господин председательствующий, лично я взаимодействовал со всемирной пенитенциарной системой, в результате чего Луна оказалась моим возлюбленным домом. Мой коллега, высокочтимый заместитель министра иностранных дел полковник О'Келли Дэвис, – (то есть, понимай, я!), – родился на Луне, происходит в третьем поколении от четверых взаимодействовавших и считает это для себя честью. Луна возмужала трудами тех, кого вы отвергаете. Дайте нам тех, кто здесь лишен всего и презрен, – мы будем рады приветствовать их. На Луне им найдется место – около сорока миллионов квадратных километров, площадь, по размерам превышающая площадь Африки, почти полностью незаселенная. Скажу даже больше: имея в виду наши методы жизнеобеспечения, мы занимаем не «площадь», а «кубометраж», и вследствие этого невозможно представить себе в будущем дату, когда Луна откажется принять какой-либо транспорт людей, лишающихся родины.

– Свидетелю настоятельно предлагается воздерживаться от широковещательных заявлений, – сказал председательствующий. – Президиум принимает к сведению его последние слова как обязательство представляемой им группы и в дальнейшем принимать и содержать заключенных.

– Это не так, сэр.

– Что вы сказали? Извольте пояснить.

– Отныне, как только иммигрант ступает на почву Луны, он становится свободным человеком вне зависимости от своего предшествующего положения и волен самостоятельно избрать как местопребывание, так и род занятий.

– Ах, вот как? Тогда что удержит осужденного от перехода через взлетно-посадочное поле и попытки сесть на корабль, возвращающийся на Землю? Признаюсь, я не могу понять очевидной готовности свидетеля принимать людей, которые… пребывание которых здесь представляется нежелательным. Настолько нежелательным, что лишь этот гуманный способ избавления от неисправимых спасает их от высшей меры наказания.

(Мог бы порассказать несколько историй, чтобы этот тип не спешил со своими красочными соображениями. Что касаемо «неисправимых», если таковые существуют, Луна ликвидирует их куда быстрее, чем это в возможностях Терры. Давно, когда я еще был очень молод, к нам прислали главаря гангстеров, если не ошибаюсь, из Лос-Анджелеса. Он прибыл со сворой холопов на манер телохранителей и хлестался, что наведет на Луне свои порядочки, как, по слухам, навел их в какой-то тюряге на Эрзле. Двух недель не продлилось. Даже в казарме не навел: плохо слушал, когда ему объясняли, как обращаться с гермоскафом.)

– В той мере, в какой это касаемо нас, ничто, сэр, – ответил проф. – Хотя ваше отношение к таковому осужденному на Терре, возможно, заставило бы его воздержаться от этого шага. Но я никогда не слышал об осужденном, располагающем средствами, достаточными для покупки обратного билета. Есть ли тут предмет для дискуссии? Транспортные средства принадлежат вам. Луна таковыми не располагает. И позвольте добавить, что мы глубоко сожалеем об отмене рейса на Луну, предусмотренного расписанием на данный месяц. Причем это не претензия в том отношении, – проф примолк и улыбнулся, – что моего коллегу и меня это заставило воспользоваться весьма необычным средством передвижения. Я просто выражаю надежду, что это случайность, а не продуманная линия поведения. У Луны нет конфликта с вами. Добро пожаловать вашим кораблям, добро пожаловать деловой инициативе. Мы не воюем и впредь не намерены. Позвольте обратить ваше внимание на то, что ранее согласованные зернопоставки осуществляются в полном соответствии с расписанием.

(Уж в чем проф был талант, так это в умении менять предмет разговора.)

И пошла заруба по мелочам. Прохиндей из Северной Америки пожелал узнать, что в действительности произошло с Верт… и тут же поправился: с протектором, сенатором Хайбертом. Проф ответил, что означенное лицо перенесло тяжелое поражение головного мозга (я еще подумал: что для этого лица «поражение», то для нас «победа») и более не способно исполнять возложенные на него обязанности, но жизнь означенного лица в настоящее время вне опасности, ему обеспечена постоянная медицинская помощь. И, подумав, добавил, что, по его мнению, этот пожилой и достойный всяческого уважения деятель, видимо, уже довольно давно испытывал недомогание, о чем говорит его неблагоразумное поведение в последний год. В частности, его противоправные действия по отношению к свободным гражданам, включая тех, кто никогда не имел судимости.

Проглотить эту сказочку было нетрудно. Когда эти хлопотуны за науку умудрились передать сообщение о нашем перевороте, они отстучали, что Вертухай мертв. Но Майк-то а) держал его в реанимашке и б) изображал его состоящим при деле. Когда Главлуна с Эрзли потребовала от Вертухая доклад о распущенном слухе, Майк проконсультировался с профом, изобразил прием, а в ответ дал убедительную имитацию старческого маразма, умудряясь одновременно опровергнуть, подтвердить и запутать каждую подробность в докладе. Засим последовало наше провозглашение, после чего Вертухай сделался недоступен даже в виде своего компьютерного двойника. А тремя днями позже мы объявили о своей независимости.

Североамериканец хотел знать, какие у него могут быть основания считать правдивым хоть единое слово из того, что слышит. Проф улыбнулся улыбкой святейшей невинности и произвел попытку изобразить распростертые объятия, но уронил исхудавшие руки на одеялко.

– Достопочтенного представителя от Северной Америки просят в наикратчайший срок лично прибыть на Луну, посетить сенатора Хайберта в госпитале и лично убедиться. Не на словах, а на деле все граждане Терры приглашаются посетить Луну в любое удобное для них время, им будет открыт доступ повсюду. Мы хотим дружбы, мы не воюем, нам нечего таить от вас. Единственно достойно сожаления, что моя страна не в состоянии предоставить транспортные средства. На этот счет мы обращаемся за помощью к вам.

Представитель от Китая задумчиво поглядел на профа. Он словом не обмолвился, но и не пропустил ни слова.

Председательствующий объявил перерыв до пятнадцати ноль-ноль. Нам предоставили комнату для отдыха и прислали туда ленч. Я нацелился поговорить, но проф покачал головой, оглядел комнату и покрутил пальцем около уха. Соответственно, я прикусил язык. Засим проф задремал, а я откинул спинку своей коляски и последовал его примеру. На Эрзле мы использовали для сна каждую свободную минуту. Помогало. Но не очень.

Нас не трогали до восемнадцати ноль-ноль. Когда вкатили в зал заседаний, комитет уже сидел на местах. Председательствующий нарушил собственный запрет на широковещательные заявления и толкнул речу, правда, не злобствовал, а больше плакался.

Начал с напоминания, что Главлуна есть внеполитическое учреждение, имеющее мандат в соответствии с торжественным пактом о гарантиях неиспользования естественного спутника Земли, именуемого «the Moon», – а, в частности, также и «Луна», – для военных целей. Объяснил нам, что Главлуна в течение сотни с лишним лет блюла этот священный мандат при том, что одни правительства рушились, другие возникали, а союзы постоянно видоизменялись, так что Главлуна старше самих Федеративных Наций, ее первоначальный устав восходит к предыдущему международному объединению, а о прочности данного мандата говорит то, что он выдержал многие войны, смуты и перестройки.

(Просветил, называется! Но с расчетом, и сами увидите, с каким.)

– Главлуна не может отказаться от исполнения этого мандата, – торжественно объявил он. – Однако, очевидным образом, не имеется непреодолимых препятствий по части претензий на статус автономии для объединения тех колонистов на Луне, которые в будущем достигнут политической зрелости. В свое время таковой вопрос может оказаться предметом обсуждения. Очень многое зависит от вашего поведения. Мне следовало сказать, от коллективного поведения населения лунных трудколоний в целом. Имели место беспорядки и действия, причинившие ущерб собственности некоторых юридических лиц. Такое категорически исключается.

Я ждал, что он помянет о девяти десятках перебитых карателей. Но он не помянул. Не бывать мне государственным деятелем. Нет у меня подхода на уровне должной высоты.

– Ущерб, причиненный собственности, подлежит безусловному возмещению, – не унимался он. – Обязательства подлежат полному исполнению. Если орган, который вы именуете «конгрессом», в состоянии это гарантировать, присутствующим в заседании представляется, что этот так называемый конгресс со временем мог бы претендовать на статус агентства Главлуны в части распорядительства по некоторым вопросам местного самоуправления. Точно так же представимо, чтобы стабильное местное правительство, – естественно, со временем, – приняло на себя ряд функций, ныне возлагаемых на протектора, и при этом условии даже получило право совещательного голоса в Великой Ассамблее, хотя подобное признание следует сначала заслужить. Однако ясно должно быть одно. Крупнейший естественный спутник Земли, именуемый «the Moon», в соответствии с законами природы был, есть и навсегда останется объединенной собственностью всех народов Земли. И право распоряжаться данным небесным телом ни в коем случае не будет передоверено той малочисленной группе, которая вследствие превратностей истории оказалась проживающей вблизи его поверхности. Нерушимый мандат, исполнение которого возложено на Главлуну, есть и пребудет высшим законом для небесного тела, известного как «Earth's Moon».

(«Вследствие превратностей истории»! Ни хрена себе! Я думал, проф воткнет ему эти словечки взад в глотку, как кляп. Я думал, он сейчас врежет… Но речь не про то, что я думал, а про то, как он врезал. А он-таки врезал.)

Проф выдержал несколько секунд тишины и произнес:

– Высокочтимый господин председательствующий, и кто же на этот раз будет к нам сослан?

– Что вы сказали?

– Вы уже решили, кто именно из вас должен проследовать в ссылку? Первый зам Вертухая отказался принять высший, с вашей точки зрения, пост. – (Вот истинная правда! Он предпочел остаться в живых). – Он всего лишь отправляет текущие дела в соответствии с нашей просьбой. Если вы упорствуете в своем убеждении, что мы не являемся независимым государством, то вы наверняка уже согласовали между собой кандидатуру следующего Вертухая.

– Протектора!

– Вертухая. Обойдемся без смягчения слов. Хотя если бы мы знали, кто им вынужден будет оказаться, мы, возможно, с радостью назвали бы его «послом». Возможно, с ним у нас сложилась бы атмосфера сотрудничества и не было бы необходимости отправлять при нем вооруженных громил, которые насилуют и зверски убивают наших женщин.

– К порядку! К порядку! Я призываю свидетеля к порядку!

– А разве это я нарушил порядок, высокочтимый господин председательствующий? Его нарушили насильники и подлые убийцы. Однако это дело прошлое, а нам следует заботиться о деле будущем. Так кого же вы думаете к нам сослать?

Проф забарахтался, чтобы привстать на локте, а я напрягся: сейчас мой черед врезать.

– Ибо, как вам всем известно, сэр, из этой командировки не возвращаются. Я родился здесь. И вы изволите видеть, каких усилий стоит мне хотя бы временно возвратиться на планету, которая лишила меня наследия отцов. Мы, отверженные, которых…

Он брякнулся в обморок. Как раз над моей коляской. Я поспешил подхватить его и брякнулся в обморок сам.

Не совсем это был спектакль, хотя я-таки высказался. Если на Терре резко встаешь на ноги, это жуткая нагрузка на сердце. Тамошнее тяготение меня сгребло и размазало по паркету.

 

17

Но никто из нас не пострадал, так что самый смак газетам не обломился, когда я отдал запись в собственные руки Стю, а он передал ее своему субподрядчику. Не все заголовки были нам в пику. Стю порезал запись, кое-что убрал и мал-мал подправил. Вышло:

«ГЛАВЛУНА ИГРАЕТ В „КТО ЛИШНИЙ?“», «ПОСОЛ ЛУНЫ НА ДОПРОСЕ ПАДАЕТ В ОБМОРОК С КРИКОМ: „ОТВЕРЖЕННЫЕ!“», «ПРОФ МИР В УПОР СТЫДИТ ВЕСЬ МИР: СМ. СТР. 8».

И по смыслу тоже хорошего мало. Ласковей всех была передовица в «Нью Индиа Таймс», где ставился вопрос, не слишком ли рискует Главлуна хлебом для масс, проявляя непреклонность к инсургентам на Луне. Мол, неплохо бы сохранить возможность для уступок взамен гарантий увеличенных зернопоставок. И до дура лажовой статистики, поскольку Луна вовсе не кормит «сто миллионов индийцев»: ежели вам так угодно, то нашим зерном режим голодной смерти смягчают до глубокого хронического недоедания.

А напротив, крупнейшая нью-йоркская газета возразила, что Главлуна вообще совершила ошибку, допустив нас до переговоров, поскольку единственное, что понимает тюремная публика, это чем пахнет плетка. И, мол, надо высадить войска, навести порядок, перевешать зачинщиков и разместить на вперед и всю дорогу силы поддержания порядка.

И сходу в полку миротворцев-карателей, откуда на нас тех извергов наслали, вспыхнул бунт из-за слуха, что их на «Moon» отправят. Бунт в темпе подавили, но насчет шито-крыто не выгорело: Стю знал, кого нанять.

На другое утро нас запросили, позволит ли самочувствие профессора де ла Мира продолжить работу. Мы явились, а комитет обеспечил врача и сиделку ухаживать за профом. Но на этот раз нас обшмонали и у меня из сумки выудили маг.

Я пошумел, но больше для вида, и сдал. Японский маг, Стю мне его устроил. Именно, чтобы выудили. В руке шестой номер есть гнездо для ударного источника питания размером как раз под мой микромаг. Ударный источник питания мне в тот день был ни к чему, а народ в большинстве, причем даже тертые полицаи, от протезов мал-мал шарахаются.

Вчерашнюю зарубу будто начисто забыли. Если не считать, что председательствующий начал заседание с выговора нам «за нарушение закрытого режима работы».

Проф ответил, мол, нам их закрытость до фени, и наоборот, желательно пригласить журналистов, видеошников и публику на галерку без ограничений, поскольку Свободному государству Луне скрывать нечего.

Председательствующий ответил жестко, мол, так называемое «Свободное государство» на этих слушаниях не распоряжается, заседания идут закрытым порядком, вне этого помещения не обсуждаются и на этот счет приняты меры.

Проф глянул на меня.

– Полковник, вы мне не поможете?

Я пробежался по пультику коляски, развернул ее, но пока пихал еёнными толчками профову каталку к двери, председательствующий сообразил, что на понт не вышло. Проф поддался, чтобы его уговорили остаться без каких-либо обещаний. Иди, добейся чего-нибудь от такого, кто чуть что в обморок хлопается.

Председательствующий сказал, мол, вчера сильно уклонились, а первостепенные вопросы остались не обсуждены, так что нынче он отступлений не допустит. И навел глаз на аргентино, а потом на североамериканца. И продолжил:

– Суверенитет есть понятие абстрактное, подлежащее пересмотру всякий раз, когда человечество заново учится жить в мире. Поэтому здесь нет нужды обсуждать эту проблему. Реальная проблема, профессор, – или, если угодно, «посол»; мы тут в слова не играем, – реальная проблема сводится к вопросу, готовы ли вы гарантировать неукоснительное исполнение лунными трудколониями принятых на себя обязательств.

– Каких именно обязательств, сэр?

– Всех ранее принятых, но в первую очередь я имею в виду обязательства относительно зернопоставок.

– О таких обязательствах мне ничего не известно, сэр, – вежливо ответил проф, будто красная девица.

Председательствующий сжал молоток, аж рука побелела. Но сдержался и ответил:

– Я же сказал, сэр, не будем препираться из-за слов. Я имею в виду квоты зернопоставок, причем увеличенные квоты, на тринадцать процентов большие в этом, чем в прошлом отчетном году. Можем ли мы получить от вас заверения в уважении к этим обязательствам ныне и впредь? Если таковых заверений не будет, настоящие переговоры вперед не продвинутся.

– В таком случае сожалею, сэр, но для меня очевидно, что переговоры следует прервать.

– Ну, вы это не всерьез.

– Сугубо всерьез, сэр. Суверенитет Свободной Луны не есть абстрактная тема, как это вам представляется. Обязательства, о которых вы говорите, представляют собой контракты, заключенные Глав-луной от собственного имени. Мою страну они ни в коей мере не связывают. Любые обязательства суверенной нации, которую я имею честь представлять, на сегодняшний день являются предметом будущих переговоров.

– Шантрапа, – рыкнул североамериканец. – Говорено вам было: миндальничаете вы с ними. Ворьё да курвы. Певцы за решеткой. Подобающего обращения не понимают.

– К порядку!

– Просто напоминаю вам свое мнение. Попадись они мне в Колорадо, я бы их научил кое-чему. Мы знаем, как обращаться с ихним братом.

– Я призываю достопочтенного представителся к порядку.

– Боюсь, – сказал представитель от Индии (по виду-то из парсов, но представлял в комитете Индию), – боюсь, что, по сути дела, вынужден буду согласиться с достопочтенным представителем от Северо-Американского директората. Индия не может согласиться с утверждением, что обязательства по зернопоставкам представляют собой клочок бумаги. Подобающие люди не играют в политику с голодом.

– И вдобавок, они размножаются, как животные, – подкинул аргентино. – Как свиньи!

(Перед самым заседанием проф заставил меня проглотить какую-то успокаивающую химию. И настоял, чтобы я это сделал у него на глазах.)

Проф сдержался и сказал:

– Высокочтимый господин председательствующий! Не дозволено ли будет мне более развернуто пояснить мою точку зрения, прежде чем мы придем к выводу, возможно слишком поспешному, об отказе от имеющих место переговоров.

– Извольте.

– Дозволено всеми присутствующими? И меня не будут прерывать?

Председательствующий огляделся по сторонам.

– Дозволено всеми присутствующими, – сказал он. – Ставлю господ достопочтенных представителей в известность, что при следующем нарушении порядка вынужден буду применить особое правило номер четырнадцать. Церемониймейстерская служба благоволит принять это к сведению и исполнению. Свидетель, извольте продолжать.

– Я буду краток, высокочтимый господин председательствующий, – сказал проф и в темпе пальнул что-то по-испански. Я уловил только слово «Senor». Аргентинец аж потемнел, но не пикнул в ответ. А проф продолжил: – Прежде всего я должен ответить достопочтенному представителю от Северной Америки в персональном порядке по поводу оценки, каковую он дал моим землякам в отрицательном смысле. Лично я повидал оборотную сторону многих тюрем. Принимаю наименование, – более того, горжусь наименованием, – «певец за решеткой». Мы, граждане Луны, являемся либо «певцами за решеткой», либо потомками таковых. Но сама по себе Луна – учительница суровая, стелет жестко и нам велит. Тем, кто прошел ее школу, стыдиться нечего. В Луна-сити кто угодно может не беспокоиться о своем кошельке и безо всякого страха оставить свой дом незапертым. Любопытно, а как обстоит с этим дело в Денвере? Вряд ли у меня есть желание посетить Колорадо, дабы там кое-чему поучиться. С меня довольно того, чему научила Луна-матушка. Вполне возможно, что мы шантрапа, но теперь мы «шантрапа – не подступись». Достопочтенному представителю от Индии позвольте мне сказать, что мы не играем в политику с голодом. Мы всего лишь настаиваем на открытом обсуждении естественных фактов, свободном от политиканских представлений, расходящихся с фактами. Если мы окажемся в состоянии продолжить обсуждение, я готов принять обязательство в дальнейшем изложить соображения, каким образом Луна могла бы не только продолжить зернопоставки, но и увеличить их многократно. Кстати, на благо той же Индии.

Что китаёза, что индюшка насторожились. Индюшка даже пасть открыл, чтобы заговорить, но опомнился, помедлил и сказал:

– Высокочтимый господин председательствующий! Не предложит ли президиум свидетелю пояснить, что именно он имеет в виду?

– Именно для этого свидетелю и предоставлено слово.

– Высокочтимый господин председательствующий, достопочтенные господа представители! Действительно, просматривается возможность увеличить поставки с Луны в десять, а может быть, даже и в сто раз на благо тех, кто миллионами голодает на Земле. Баржи с зерном продолжали прибывать по расписанию в смутное для нас время и прибывают по нынешний день – этот факт доказывает наши дружественные намерения. Но молока от коровы битьем не добьешься. Переговоры об увеличении наших поставок должны быть основаны на естественных фактах, а не на ложном представлении о том, что мы рабы, обязанные исполнять неисполнимую барщину. Каким же образом мы поступим? Будете ли вы коснеть в убеждении, что мы рабы, обязанные трудиться на Главлуну, а не на самих себя? Или признаете, что мы свободны, вступите в переговоры с нами и поинтересуетесь, каким образом мы в силах помочь вам?

– Иными словами, вы предлагаете нам купить кота в мешке, – сказал председательствующий. – Вы настаиваете, чтобы мы сначала легализовали ваш незаконный статус, а уж потом вы нас просветите насчет ваших фантастических заявлений о десяти – и даже стократном увеличении поставок. Ваше заявление не имеет под собой оснований. Я эксперт по делам лунной экономики. А ваше требование неисполнимо, ибо сводится к тому, чтобы Великая Ассамблея признала новую нацию.

– Так поставьте этот вопрос перед Великой Ассамблеей. Оказавшись там в качестве суверенного и равного партнера, мы обсудим вопрос об увеличении поставок в согласованные сроки. Высокочтимый господин председательствующий, выращиваем зерно мы, и мы им владеем. Мы в силах выращивать много больше. Но не как рабы. Прежде всего должна быть признана суверенная свобода Луны.

– Это невозможно, и вам о том ведомо. Главлуна не может отречься от возложенной на нее высокой ответственности.

Проф вздохнул.

– Мы очевидным образом ни к чему не пришли. Остается выразить мнение, что переговоры следует прервать с тем, чтобы стороны поразмыслили. Сегодня баржи от нас идут одна за другой, но с той минуты, как я вынужден буду доложить по инстанции о неудаче своей миссии, этот поток… прекратится.

Проф откинул голову на подушку, будто с него уже хватит. А что? Вполне. Я-то держался ничего, но ведь я молодой, и у меня опыт есть насчет побывать на Терре и не сыграть в ящик. В профовом возрасте лунтику рисковать такими вещами ни к чему. Они маленько поразорялись, проф пропустил это мимо ушей, а потом нас закатили в фургон и турнули в гостиницу. По дороге я спросил у профа, что такого он врезал этому сеньору дель Брюхо-Горой, отчего у него давление подпрыгнуло.

Проф выдал хихикс.

– Камрад Стюарт копнул насчет этого господина, и вскрылся примечательный факт. Вот я и спросил, кто нынче хозяин борделя по соседству с Каже Флорида в Буэнос-Айресе и там ли еще рыженькая красуля.

– А что, вы туда захаживали?

С трудом вязалось представить себе профа в таком месте.

– Никогда в жизни. В последний раз я бывал в Б.А. сорок лет тому назад. Мануэль, это заведение принадлежит ему. Через подставное лицо. А его супруга, красотка с прической под Тициана, в свое время работала там.

Я пожалел, что спросил.

– А это не удар ниже пояса? Разве дипломатично?

Но проф закрыл глаза и ничего не ответил.

Однако оклемался и в тот же вечер целый час принимал журналистов, седая грива на темно-красной подушке, сам кожа да кости, но в пижаме с вышивкой. Выглядел, как покойная шишка в гробу, если бы не ямочки на щеках и живые глаза. Я тоже смотрелся как важная шишка в черном с золотом мундире, причем Стю объявил его дипломатической униформой, принятой на Луне для персон моего ранга. Вряд ли. Если бы на Луне такое было в заводе, уж я бы знал. В гермоскафе и то способней. Воротник не так давит. Притом я без понятия, что означают разные висюльки на груди. Какой-то хмырь спросил меня про одну из них, вроде Луны серпом, как ее с Терры видно. Я брякнул, что это за выслугу. Стю неподалеку крутился и скок промеж нас!

– Полковник скромничает. Это награда того же ранга, что «Виктория Кросс». Он получил ее за доблесть, проявленную в славный, трагический день, когда…

Тараторит, тараторит, а сам хмыря оттер. Стю мастер был парашу пускать сходу почти так же, как и проф. А мне всякий раз приходилось заранее придумывать.

Индийские газеты и дикторы на видео в тот вечер не стеснялись: пеной брызгали от «угрозы» остаться без зерна. Самое умеренное, из что предлагали, было очистить Луну, нас, «троглодитов-уголовников», извести под корень и заменить «высоконравственными индийскими крестьянами», которые понимают, насколько священна жизнь, и будут навалом поставлять зерно, зерно и еще раз зерно.

Проф в тот вечер подлил масла в это дело и выдал заявление для печати насчет неспособности Луны продолжать поставки и насчет тому причин, а шарага, что Стю подрядил, кинула эту информашку по всей Терре. Некоторые репортеры успели сами покопаться в цифири и взялись жучить профа в смысле расхождения.

– Профессор де ла Мир, сейчас вы говорите о сокращении зернопоставок ввиду истощения природных ресурсов, так что к 2082 году Луна не будет способна прокормить даже собственное население. Но ранее, причем сегодня же, вы заявили Главлуне, что можете увеличить поставки чуть ли не в дюжину раз и даже больше.

– Но разве этот комитет – Главлуна? – мило поинтересовался проф.

– Это секрет, о котором кричат на всех перекрестках.

– Вам лучше знать, сэр, но они стоят на том, что являются непредвзятым комитетом Великой Ассамблеи. Не считаете ли вы, что им следует сложить полномочия? А нам обеспечить возможность объективного расследования?

– Ноо… это не моя забота, профессор. Вернемся к поставленному вопросу. О совместимости этих взаимоисключающих заявлений.

– Не ваша забота? Это интересно. Разве не святой долг каждого гражданина на Терре всеми силами предотвратить ситуацию, которая способна привести к войне между Террой и ее ближайшим соседом?

– К войне? Профессор, опомнитесь! Что заставляет вас помянуть это слово?

– А чем же еще это может кончиться, сэр, если Главлуна не пойдет на компромисс? Мы просто не в состоянии удовлетворить ее требования. Если Главлуна этого не поймет, она попытается добиться своего силой… А мы вынуждены будем дать отпор. Как загнанные в угол крысы. Ибо мы и есть загнанные в угол, отступить мы не в состоянии и сдаться тоже не в состоянии. Война – это не наш выбор. Мы хотим жить в мире с соседней планетой. В мире и добрососедской торговле. Но выбираем не мы. Мы лилипут – вы великан. Предвижу, что следующим своим ходом Главлуна попытается добиться своего силой. Это учреждение, якобы преследующее мирные цели, развяжет первую в истории человечества межпланетную войну.

Журналист набычился.

– А вы не преувеличиваете? Предположим, что Главлуна, – а точнее сказать, Великая Ассамблея, поскольку Главлуна не располагает военным флотом, – то есть все нации Земли решат сместить ваше, скажем так, «правительство». На Луне вы могли бы оказать сопротивление. Предположим, даже окажете. Но вряд ли это будет означать межпланетную войну. Как вы сами неоднократно подчеркивали, Луна не обладает флотом. Если не выбирать выражений, у вас руки коротки.

Моя коляска стояла возле профовой каталки, я сидел и слушал. Проф кинул взгляд на меня.

– Полковник, слово за вами.

Свое в кавычках слово я заранее вызубрил. Проф вместе с Майком заранее разработали диспозицию. Мне оставалось запомнить и отвечать в случае надобности. И я сказал:

– Не припомнят ли господа присутствующие случай со «Следопытом»? Как этот корабль потерял управление и врезался в землю?

Припомнили. Куда там забыть! Только-только первые крупные космические корабли пошли, и кошмарнейшее дело стряслось, когда «Следопыт» этот несчастный воткнулся в какой-то городок в Бельгии.

– Флота у нас нет, – продолжил я. – Но есть баржи с зерном. И есть возможность обронить их вместо того, чтобы вывести на промежуточную орбиту.

Назавтра эти слова родили на первых полосах заголовки типа: «УГРОЗА ЛУНТИКОВ – БОМБЕЖКА РИСОМ». А когда я их произнес, все притихли, как фейсом об тейбл.

Наконец журналист опомнился и сказал:

– И тем не менее, хотелось бы знать, как сочетаются эти два заявления. Первое – прекращение всяких поставок к 2082 году, и второе – увеличение зернопоставок в сто раз.

– Между ними нет противоречия, – ответил проф. – Всё зависит от того, в какую сторону будет развиваться ситуация. Приведенные мною цифры отражают существующее положение вещей, которое сулит нам бедствие всего через несколько лет вследствие истощения природных ресурсов Луны. Бедствие, которое одержимые своим бредом бюрократы из Главлуны, – вот уж воистину «главлунатики»! – готовы обрушить на нас, грозя поставить нас в угол, будто мы нашкодившая детвора!

Проф примолк, перевел дыхание и продолжил:

– А обстоятельства, при которых мы можем продолжить или даже резко увеличить зернопоставки, очевидным образом выводятся из сказанного. Будучи учителем по профессии, я не могу отказаться от преподавательского навыка: аудитория должна самостоятельно сделать вывод. Найдется смельчак?

Неловко помолчали, а потом какой-то шибздик со странным акцентом через пень-колоду сказал:

– Такое впечатление, будто вы говорите о пополнении природных ресурсов.

– Браво! Отлично! – полыхнули профовы ямочки. – Золотая тема для вашего репортажа, сэр! Чтобы вырастить хлеб, нужны вода и удобрения. Фосфаты и всё такое прочее, спросите у специалистов. Пришлите нам всё это – взамен мы пришлем полноценное зерно. Суньте насос в ваш бескрайний Индийский океан. Наведите порядок с миллионами голов скота в самой Индии, соберите их конечный продукт и поставьте нам. Не выплескивайте собственный ночной горшок и не хлопочите насчет стерилизации содержимого. У нас это получается легко и дешево. Шлите нам засоленные воды, гнилую рыбу, падаль, городские жидкие отходы, коровий навоз, любые отбросы, – и мы пришлем вам их обратно, тонна за тонну, в виде золотого зерна. Шлите к нам ваших нищих и обездоленных, шлите тысячами, сотнями тысяч. Мы научим их быстрым и высокоэффективным способам подземного сельскохозяйственного производства и поставим вам обратно невероятный тоннаж. Господа, Луна – это щедрая целина в четыре миллиарда гектаров, ждущая своего пахаря!

Они опупели. Потом кто-то еле выговорил:

– А вам-то что за толк от этого? Я имею в виду, Луне?

Проф пожал плечами.

– Деньги. В виде товаров. Вы дешево производите множество вещей, которые на Луне в дефиците. Медикаменты. Станки и приборы. Безделушки для наших милых дам. Покупайте у нас зерно и сможете всё это нам выгодно продать.

Индийский журналист подумал-подумал и застрочил в блокноте. А мужику рядом с ним, по виду европейцу, как с гуся вода.

– Профессор, а вы представляете себе, сколько будет стоить отправка такого тоннажа на Луну?

Проф отмахнулся.

– Это дело техники. Сэр, было время, когда перевозить товары через океан считалось не то что дорого, но просто невозможно. Потом считалось дорого, трудно, опасно. А нынче вы шлете товары чуть ли не к антиподам почти за ту же цену, что и к соседу. Транспортные расходы на дальние перевозки – наименьшая статья в себестоимости. Господа, я не инженер. Но хорошо знаю этот народ. Была бы нужда – уж инженеры-то сыщут экономически приемлемые решения. Если вы действительно нуждаетесь в нашем зерне, отпустите ваших инженеров в свободный поиск.

Проф схватил ртом воздух, тяжело задышал, вызвал сиделок, и они укатили его на отдых.

Я уклонился от вопросов на эту тему, сказал, пусть говорят с профом, когда он мал-мал оклемается и взад устроит хурал. Тогда они начали допекать меня с другого боку. Один мужик добивался знать, почему мы считаем, что у нас есть право идти своей дорогой, если не платим налогов. Ведь трудколонии были основаны Федеративными Нациями, по крайней мере некоторыми из них. Это было жутко дорогое дело, заплатила за всё Земля, а теперь мы, колонисты, пожинаем плоды и ни шиша не желаем платить в виде налогов. Разве это честно?

Хотел я ему сказать, чтобы шел он на. Но проф перед этим опять же заставил меня глотнуть химию и потребовал, чтобы я вызубрил цельный список ответов на вопросики с подначкой.

– Давайте по очереди, – сказал я. – Первое: на какой предмет, по-вашему, мы должны платить налоги? Скажите, что я с этого поимею. Если что нужное, так, может, проще купить? Нет, давайте так: вы налоги плотите?

– Еще бы! И вы должны.

– И что вы имеете с этих налогов?

– То есть как? Налоги платят правительству.

– Извините меня, я в этом не рублю, – говорю. – Всю жизнь на Луне прожил и насчет вашего правительства не дюже в курсе. Вы можете по статьям? Что вы имеете за ваши гроши?

Тут они все заинтересовались и в темпе дополнили, чего этот шибздик-приставала зеванул. Список составили. Когда кончили, я взялся читать.

– Бесплатные больницы. На Луне ни одной такой нет. Медицинское страхование. Есть такая штука, но явно не то, что вы имеете в виду. Если охота застраховаться, идешь к букмекеру и закладываешься. Плати – можешь заложиться на любую хворь. Я на хворь не закладываюсь, поскольку здоров. То есть был, пока сюда не занесло. Библиотеки. У нас есть публичная библиотека, фонд Карнеги ее основал, десяток микрофильмов прислал. Так в нее вход платный, на то она и содержится. Дороги. Предположим, это наши трубы. Но они же, как и воздух, не бесплатные. Извините, у вас не так, у вас тут воздух бесплатный, верно? Я имею в виду, наши трубы построены компаниями, которые вложили в это гроши и как не знаю кто в откровенку дерут, чтобы получить их взад, причем с наваром. Общедоступные школы. Школы есть во всех поселениях, и ни разу не слышал, чтобы кого-то туда не допустили, так что, по-моему, они «общедоступные». Но за это дело плотят тоже, потому что любой чмур на Луне, кто знает что-нибудь нужное, когда его просят научить, дерет так, что будьте нате.

И продолжаю:

– Ну, что тут еще? Социальное страхование. Не совсем в курсе насчет этой штуки, но так или иначе у нас ее нет. Пенсии. Можно купить пенсию. Но большинство не покупает. Большинство семей многолюдные, и старики, скажем, кому под сто и больше, либо всю дорогу шустрят, кому над чем охота, либо сидят и видео смотрят. Или спят. Помногу спят, кому, скажем, больше ста двадцати.

– Сэр, извините. Неужели люди на Луне действительно живут так долго, как об этом рассказывают?

Я сделал большие глаза, хотя, по правде, не удивился, поскольку это был заранее договоренный отвлекающий вопрос, и ответ я выдал, как с мага.

– Никто не в курсе относительно продолжительности жизни на Луне. Слишком недавно мы там устроились. Наши самые пожилые граждане родились у вас, на Эрзле, они не показатель. А кто родился на Луне, никто от старости не помер, но это тоже не показатель, поскольку просто не успели состариться, им всем меньше ста. Но… Возьмем, например, меня, мадам. Сколько мне, по-вашему? Уж я-то лунтик в чистом виде. Третье поколение.

– Ноо, полковник Дэвис, честно сказать, я удивлена вашей молодостью. Учитывая ответственность данного вам поручения, я имею в виду. На взгляд, вам двадцать два. Вы старше? Как представляется, не очень.

– Мадам, благодарный вам поклон, к сожалению, на словах ввиду вашей здешней гравитации. Я уже за столько как женат.

– Не может быть! Вы шутите.

– Мадам, не в моих правилах осведомляться о дамском возрасте, но если бы вы подались в нашу степь, ваша нынешняя юная прелесть сохранилась бы много дольше, а жизни прибавилось бы минимум двадцать лет, – сказал я и заглянул в список. – Суммируя до кучи остальное, кратко скажу, что на Луне этого не водится, так что не вижу повода платить на это налоги. А с другой стороны, сэр, вы наверняка в курсе, что начальная стоимость колоний с тех пор давно оплачена трижды-четырежды одними только нашими зернопоставками. Нас до нитки обирают насчет наших самых главных ресурсов, причем без оплаты хотя бы по цене свободного рынка. Потому-то Главлуна и встала на рога. Чтобы и вперед всю дорогу нас доить. Идея насчет дороговизны Луны для Терры и возвращения вложенной стоимости имеет быть лажей со стороны Главлуны в целях оправдать обращение с населением как с рабами. А по правде, Луна в этом столетии Терре ни шиша не стоила и первоначальная вложенная стоимость давным-давно окупилась.

Он давай изгаляться.

– Ну, наверняка вас не хватит сказать, что лунные трудколонии окупили миллиарды долларов, которые ушли на развитие космофлота.

– А что, если хватит? И потом, причем тут мы? Космофлот, он ваш, он Терре принадлежит. У нас космофлота нет. Ни единого бортика. Так какого с нас приходится за то, чего мы ни на понт не поимели? То есть с флотом тик-в-тик как насчет остального списка. У нас этого нет, так с чего нам за это платить?

Тяну резину, жду, когда вякнут насчет того, что проф мне сказал, будто обязательно вякнут. И дождался.

– Минуточку, – слышу, вкрадчивым голосом говорят. – Вы проигнорировали две самых важных позиции в этом списке. Насчет полицейской охраны и насчет вооруженных сил. Вы имели смелость заявить, что готовы платить за то, что имеете… Так как насчет оплаты задолженности почти за сто лет по обеим этим статьям? Ведь это огромные деньги, огромные!

А сам улыбится.

Вот спасибо-то! А то я подумал, влетит мне от профа, ежели так и не отколется врезать. Народ переглядывается, кивает, радуется, что, мол, ущучили меня. А я красную девицу всем своим видом изображаю.

– Простите, не понял. У Луны нет ни полиции, ни вооруженных сил.

– Вы понимаете, что я имею в виду. Вы горя не знаете, находясь под защитой миротворческих сил Федеративных Наций. А уж полиция-то у вас есть. На жаловании у Главлуны. Определеннейшим образом мне известно, что меньше чем год назад две фаланги были отправлены к вам для несения полицейской службы.

– Ах вот вы про что, – вздыхаю. – Не скажете ли мне, каким образом миротворческие силы Федеративных Наций обеспечивают защиту Луны? Я не в курсе, чтобы хоть одна нация собиралась напасть на нас. Больно далеко до нас, и не на что зариться. Или вы имели в виду, нам надо платить за то, чтобы нас не трогали? Если так, то напомню вам старую поговорку: кто раз заплатил «данегельд», тот вовек от датчан не открутится. Сэр, если нас вынудят, мы будем сражаться с вооруженными силами Федеративных Наций. Но платить за них у нас и в мыслях нет и не будет. А что касается упомянутых вами так называемых полицейских, то они были присланы вовсе не для того, чтобы нас защищать. В нашей «Декларации независимости» сказана правда об этих громилах, кстати, напечатана ли она в ваших газетах? – (В одних была напечатана, в других – нет; в зависимости от страны). – Они взбесились и затеяли насилие и кровопролитие. В живых не осталось ни одного. Так что больше нам войск не шлите.

И тут я сходу устал в кавычках и кончил это дело. А я и без балды устал. Не тяну на актера и не спец водить этот хурал на поводке, причем внатяжку и туда, куда проф заранее мне намечает.

 

18

Только потом мне сказали, что без няньки не обошлось. Насчет «полиции» и «вооруженных сил» мне дал наводку ушлый суфлер. Стю Ла Жуа страховался железно. Но ко времени, когда я об этом узнал, я сделался корифей по части интервью, поскольку давали мы их без счета.

Само собой, мы были уставши в тот день, а работа только начиналась. Плюс к журналистам к нам в гости намылилась клиентура из дипломатической хевры в Агре. В малом числе и неофициально, даже из Чада. Мы же им развлекуха – первый сорт, поглазеть охота.

Из кашалотов был только один. Китаёза. Увидавши его, я опупел: кашалот оказался тот самый китаёза из комитета. Он явился просто как «доктор Чан», и со взаимного понта мы будто впервые друг дружку видели.

Это был тот самый доктор Чан, который долгое время считался самый большой человек от Великого Китая в Главлуне и стал потом сенатор. Уже много позже он пробился в зампреды, а потом в предсовмина, незадолго как его кокнули.

Я, как положено, поотсвечивал, а потом, пользуясь, что они пускай терпят, сколько надо, а мне нельзя, поколесил к себе в спальню, и меня в темпе отловили в логово к профу.

– Мануэль, уверен, что ты заметил нашего высокого гостя из Срединного царства.

– Этого б/у китаезу комитетского?

– Сынок, постарайся прикусить язычок насчет нашей фени. Будь добр, пока мы здесь, вообще забудь ее. Даже когда со мной говоришь. Вот так. Он хочет знать, что мы имеем в виду, когда говорим про десятикратное или даже стократное увеличение. Просвети его.

– В откровенку или взять на пушку?

– В откровенку. Ему не вкрутишь. Ты на технических подробностях не заляжешь?

– Долбал, как зверь. Разве что он спец по баллистике.

– Он не спец. Но не строй из себя, будто знаешь, в чем ни уха ни рыла. И не воображай, что он нам друг. Но он мог бы нам быть полезен, не знаю как, если высветит, что наши интересы совпадают. И спаси тебя бог соваться к нему с уговорами. Я с него глаз не спускаю. Удачи тебе. И помни: говори по-английски чисто.

Доктор Чан встретил меня стоя. Я извинился, что я сидя. Он сказал, что понимает трудности, с которыми сталкивается здесь любой благовоспитанный лунный житель, мол, пусть я не напрягаюсь. Пожал мне руку и сел.

Светскую часть беседы опустим. Имеем мы или не имеем в виду некое особое решение, когда говорим о наличии дешевого способа крупнотоннажных поставок на Луну?

Толкую про метод, в строительстве капиталоемкий, но зато дешевый в эксплуатации.

– Этот метод используется у нас на Луне, сэр. Катапульта, индукционная катапульта, которая обеспечивает на выходе скорость убегания.

Он даже ухом не повел.

– Полковник, а вы в курсе, что это много раз предлагалось и всякий раз отвергалось по вполне объективным причинам, как кажется? Что-то там не сходится из-за давления воздуха.

– Да, доктор. Но у нас есть опыт, мы провели широкий компьютерный анализ и пришли к выводу, что проблема разрешима уже сегодня. Две наши крупные фирмы: компания «Лу-Но-Гон» и Лун-Гонконгский банк, – готовы возглавить синдикат по строительству такой катапульты на свой страх и риск. Им нужна поддержка здесь, на Земле, они пошли бы даже по пути акционирования, хотя, конечно, предпочли бы займы под векселя, ни с кем не разделяя руководство ходом строительства. Но прежде всего они заинтересованы в получении концессии от какого-нибудь государства на право пользования участком, где будет осуществляться строительство. Мы рассчитываем, что этим заинтересуется Индия.

(Говорено было с умыслом. Загляни кто-нибудь в книги «Лу-Но-Гон», ее сходу занесли бы в банкроты, а Лун-Гонконгский банк еле держался, поскольку действовал как центральный банк страны, а та подзалетела в переворот. Суть сводилась к последнему слову «Индия». Проф настропалил меня, чтобы это слово кровь из носу было на самом конце.)

Доктор Чан ответил:

– Не о финансовых аспектах речь. финансово осуществимо может быть всё, что осуществимо физически. Деньги – это пугало для узко мыслящих. Почему вы так рассчитываете на Индию?

– Но, сэр, в настоящее время Индия закупает, если не ошибаюсь, свыше девяноста процентов наших зернопоставок.

– Девяносто три и одну десятую.

– Да, сэр. Индия жизненно заинтересована в нашем зерне, и поэтому мы склонны думать, она будет сотрудничать с нами. Она в силах выделить территорию, поставить стройматериалы, обеспечить рабочую силу и так далее. Но я упомянул об Индии в первую очередь потому, что она обладает широким выбором подходящих мест, а именно высокими горами неподалеку от экватора. Близость к экватору – это не решающее обстоятельство, но желательное. А вот высокая гора – это непременное условие. Именно с точки зрения давления воздуха, о котором вы упомянули, хотя я предпочел бы говорить о плотности атмосферы. Начальная секция катапульты должна размещаться на любых высотах, доступных для наземного подвоза, а вот конечная, где запускаемый груз приобретает скорость свыше одиннадцати километров в секунду, непременно должна достигнуть стратосферы, где плотность воздуха крайне низка. Поэтому речь идет об очень высокой горе. Возьмем, например, вершину Нанда Деви, она где-то в четырехстах километрах отсюда. Железная дорога кончается в шестидесяти километрах от нее, а шоссе тянется до самого ее подножья. Ее высота – восемь километров. Не скажу, чтобы Нанда Деви нам идеально подходила. Но с точки зрения транспортной привязки, это желательное место. Выбрать идеальное место – это дело земных инженеров.

– Чем выше гора, тем лучше?

– Сэр, разумеется! – подхватил я. – Высота горы важнее, чем близость к экватору. Потери в конечном разгоне за счет широтного уменьшения линейной скорости вращения Земли легко компенсировать при строительстве катапульты. Труднее всего вырваться, насколько это возможно, из зоны вашей до усрачки плотной атмосферы. Ах, простите, доктор! Я не имел в виду выпячивать недостатки вашей планеты.

– Бывают горы и повыше. Полковник, охарактеризуйте поподробнее проект катапульты.

Я шары закатил и строчу.

– Длина катапульты определяется выбором допустимого ускорения. Мы полагаем, – вернее, так подсказывает компьютер, – что оптимальным будет ускорение в двадцать «g». В таком случае для достижения скорости убегания на Земле потребуется катапульта длиной в триста двадцать три километра.

Следовательно…

– Погодите! Полковник, вы что, всерьез предлагаете пробить шахту глубиной в триста километров?

– О, нет! Установка должна функционировать на открытом воздухе, где хорошо гасятся ударные волны. Статор должен располагаться почти горизонтально, нужен подъем всего в четыре километра на всю трехсоткилометровую длину и малый радиус кривизны в плане, которым учитывается кориолисово ускорение и переменные второго порядка. Лунная катапульта, например, в плане направлена строго по прямой, насколько видит глаз, а в плоскости меридиана была бы горизонтальна, если бы взлету не мешали близкорасположенные горные пики.

– А я было подумал, что вы переоцениваете возможности нынешней инженерной техники. Как ни глубоко мы сверлим скважины сегодня, таких глубин нам не достичь. Продолжайте, пожалуйста.

– Доктор, вероятно, как раз это всеобщее заблуждение и привело к тому, что катапульта по сей день не построена. Я знакомился с прежними проектами. В большинстве из них предлагалось строительство вертикальной катапульты или вывод ее конечных секций в зенит, а это недостижимо и ни к чему. Полагаю, виной тому тот факт, что ваши космические аппараты на начальной стадии полета действительно поднимаются вертикально вверх или около того. Но ведь это делается не ради вывода на орбиту, а ради выхода за пределы атмосферы. Скорость убегания – не вектор, а скаляр. Тело, выбрасываемое катапультой со скоростью убегания, не вернется на Землю, в какую сторону его ни выстреливай. Ах, да! – при двух условиях: нельзя направлять его в сторону самой Земли и следует добавить скорости на пробой сквозь атмосферу над уровнем выброса. И тогда при правильном выборе направления выброса тело устремится к Луне.

– Но даже в этом случае катапульта может быть использована всего один раз в месяц, что примерно соответствует полному обороту Луны вокруг Земли.

– Нет, сэр. В простейшем варианте, о котором вы ведете речь, учтите суточный оборот Земли, и у вас получится скользящий суточный график запуска грузов на Луну. Однако в действительности, – я не специалист по астронавигации, но так показывают расчеты на компьютере, – путем варьирования скорости выбрасывания можно добиться почти круглосуточного использования катапульты, формируя орбиты таким образом, чтобы они сходились к Луне.

– Не отчетливо себе это представляю.

– Я тоже, доктор, но… Извините, разве в Пекинском университете нет компьютера с исключительными возможностями?

– А разве есть?

(Сидит, как истукан любезный, а я не знаю, то ли это перебор с его стороны, то ли мне мерещится. Кибер-компьютер-то – на препарированных мозгах! Или, упаси боже, на живых? Что так, что сяк – жуткое дело!)

– Компьютер высокого класса, по-моему, вполне осилил бы задачу о подборе каких угодно времен выброса для катапульты, о которой идет речь. Некоторые из орбит до прихода в точку захвата тела Луной окажутся фантастически долгими. Некоторые в зоне близ Терры будут криволинейны, а потом пойдут почти радиально. А некоторые будут близки к простейшим, которыми пользуемся мы. В течение суток имеют место окна, позволяющие использовать кратчайшие орбиты. И кроме того, процесс запуска будет длиться меньше минуты. Это определяется допусками по ускорениям для разных грузов. И при достаточной мощности и полной компьютеризации установки имеется даже возможность вести вдоль катапульты одновременно несколько контейнеров с грузом. Одно меня беспокоит… Ведь эти ваши высокие горы покрыты снегом?

– Как правило, – ответил он. – Лед, снег и голый камень.

– Видите ли, сэр, будучи уроженцем Луны, я о снеге ничего не знаю. Статор катапульты должен быть жестким сам по себе ввиду значительной силы тяжести на вашей планете и вдобавок должен выдерживать двадцатикратно большие динамические нагрузки при запусках. По-моему, лед или снег нельзя использовать как опору для статора. Или всё же можно?

– Полковник, я не инженер, но, по-моему, это нежелательно. Снег и лед придется удалять. Причем постоянно. И остается проблема погоды.

– О погоде я тоже ничего не знаю, доктор. Всё, что я знаю про лед, сводится к тому, что его теплота плавления равна тремстам тридцати пяти миллионам джоулей на тонну. Не имею представления, сколько тонн должно быть расплавлено для расчистки стройплощадки и сколько энергии потребуется для постоянного разледенения конструкции, но представляется, что, возможно, для этого потребуется такой же реактор, как и для источника питания самой катапульты.

– Реакторы мы строить умеем и плавить лед тоже умеем. Кого потребуется, можем послать перевоспитываться на север, пока не поймут, что такое лед, – доктор Чан улыбнулся, а меня холодной дрожью проняло. – И технология строительства на льду и на снегу уже много лет как освоена в Антарктике. Об этом не беспокойтесь. Итак, расчищенная твердо-скальная площадка длиной около трехсот пятидесяти километров на большой высоте. Не подскажете ли еще чего-нибудь?

– Кое-что могу, сэр, хотя и немногое. Расплавленный лед можно собирать близ начальной секции катапульты и таким образом заготовлять большую часть воды, подлежащей отправке на Луну. Своего рода подсобное производство и экономия. А стальные обечайки можно будет повторно использовать для отправки зерна на Землю, таким образом исключая еще одну статью расхода материалов, обременительную для Луны. Не вижу помех для многосоткратного использования обечаек. На Луне баржи можно будет приземлять примерно так же, как это делается сейчас возле Бомбея, то есть с помощью твердотопливных тормозных ракет, поджигаемых по программе от центра управления. Разве что это обойдется много дешевле. Учитывая соотношение скоростей убегания в квадрате – раз в двадцать. А в действительности еще больше, так как сократится собственная масса конструкции и, соответственно, возрастет масса полезного груза. Есть способ усовершенствовать эту сторону дела.

– Какой?

– Доктор, это не моя специальность. Но общеизвестно, что ваши лучшие корабли используют в качестве рабочего тела, сжигаемого в реакторах, водород. Но водород на Луне дорог, а рабочим телом может быть любое вещество, хотя и с пониженной эффективностью. Вы в состоянии представить себе огромный, мощный космический перевалочный центр, сконструированный в соответствии с условиями на Луне? В качестве рабочего тела там можно было бы использовать испаренные горные породы, можно было бы вывести этот центр на промежуточную орбиту для перехвата поставок с Терры и переоснащения с целью непосредственной доставки на поверхность Луны. Красоты никакой, все излишества долой, и даже без киберов на борту. Всё управление через компьютер центра управления на самой Луне.

– Да, по-моему, что-то в этом роде может быть сооружено. Но не будем усложнять. Мы ничего существенного не упустили, когда речь шла о катапульте?

– По-моему, ничего, доктор. Всё решается выбором места. Возьмем, например, ту же вершину Нанда Деви. Судя по карте, которую я видел, на запад от нее тянется и постепенно снижается длинный и очень высокий хребет, причем его длина примерно соответствует требуемой длине катапульты. Если это в действительности так, то Нанда Деви – это и впрямь идеальное место: ни срезать ничего не придется, ни строить дополнительных мостовых конструкций. Ну, может быть, не самое идеальное, но близко к тому: очень высокая вершина и протяженный хребет к западу от нее.

– Я понял.

И доктор Чан раз-два и отвалил.

* * *

За следующие несколько недель я повторил эту лекцию в дюжине стран, но всю дорогу на конфиденциальных встречах и давая понять, что это дело секретное. Изменялось только название горы. В Эквадоре я нажимал, что Чимборасо находится возле самого экватора, – ну, не идеал ли? В Аргентине упирал, что ихний Аконкагуа – это высочайший пик в Западном полушарии. В Боливии отмечал, что Альтиплано расположено почти на той же высоте, что и Тибет (с ма-алюсенькой натяжечкой), зато ближе к экватору и что там полно мест, где запросто сорганизовать подвоз к пикам, не худшим, чем прочие на Терре.

Довелось говорить с североамериканцем, политическим соперником того чмура, который назвал нас шантрапой. И я доказывал, что, хотя гора Мак-Кинли поспорит с любой другой в Азии и Южной Америке, многое говорит за Мауна-Лоа, в частности исключительная простота строительства. Если вдвое увеличить ускорение, катапульта окоротится, влезет тик-в-тик и Гавайские острова станут космопортом всего мира… Бери выше, Вселенной, поскольку помянули о дне, когда начнется разработка Марса. Мол, тогда весь фрахт трех (а то и четырех) планет пойдет через ихний «Биг Айленд».

Даже не помянули, что Мауна-Лоа – вулкан. Вместо этого я толкнул идею насчет приземления встречных грузов без проблем прямо в Тихий океан.

В Совсоюзе только один пик обговаривали – пик Ленина, он выше семи тысяч метров (и оттуда гораздо ближе до их великого соседа).

Килиманджаро, Попокатепетль, Логан, Эль Ли-бертадо, – что ни страна, я менял только название подходящей горы. Лишь бы она была «высочайшей горой» местных патриотов. Я сыскал что-то положительное даже про скромные горушки в Чаде, когда нас там принимали, причем так ловко ввернул, что чуть сам себе не поверил.

А не было гор, так я с подачи суфлеров от Стю Ла Жуа, которые подкидывали вопросики, толковал насчет химических производств (насчет них я ни в зуб, но кое-что вызубрил наизусть) на поверхности Луны, где полнейший вакуум, энергия Солнца, изобилие сырья и четкость насчет условий работы позволяют наладить процессы, на Эрзле слишком дорогие или даже невозможные. Разумеется, после того, как наступит день, когда дешевизна перевозок в обе стороны сделает доходной эксплуатацию нетронутых ресурсов Луны. И всю дорогу намекал, что бюрократы, которые окопались в Главлуне, так и не сумели разглядеть наш грандиозный потенциал (что правда), плюс отвечал на один и тот же постоянный вопрос, а короче – заявлял, что Луна может принять любое число колонистов.

Что тоже правда, но я при том не поминал, что Луна (йес, а отчасти и лунские лунтики) сотрет в порошок около половины новичков. Но хмыри, с которыми мы об этом толковали, редко когда сами намыливались эмигрировать. Они имели в виду турнуть в шею или затравить на это других, чтобы стало попросторнее, а налоги – помене. И я помалкивал в тряпочку насчет того, что полуголодные оравы, которые мы видели повсюду, размножаются быстрее, чем способна отсосать на сторону любая катапульта.

Нам даже миллиона новичков в год было бы ни приютить, ни накормить, ни научить. А миллион – это для Терры даже не капля. Там за одну ночь младенцев заделывают столько и еще четверть столько. Добровольную эмиграцию мы могли бы принять с избытком, но если там затеют принудиловку и пойдут грузить навалом, – у Луны есть только один способ обходиться с новичком. Это жестко постелить: чтобы он на фиг не лажанулся ни разу ни сам по себе, ни относительно окружения, которое пускает в ход зубы без предупреждения. А иначе он проследует в удобрение на туннельных фермах.

Чем большая намечалась бы иммиграция, тем больше стал бы процент смертности иммигрантов. Нас было слишком мало, чтобы помочь им супротив беспредела природы.

Однако проф большинство речуг толкал насчет «великого будущего Луны». А я – насчет катапульты.

За недели ожидания вызова из комитета мы где только ни побывали. Агентура Стю заранее всё обговорила, и вопрос был только в том, на сколько нас хватит. Если прикинуть, каждая неделя на Терре обходилась нам в год жизни, а профу, поди-ка, и больше. Но он ни разу не пожаловался и всю дорогу был готов изобразить очаровашечку на еще одном приеме.

В Северной Америке мы против расписания подзастряли. Дата нашей «Декларации независимости» пришлась тик-в-тик на трехсотую годовщину такой же, которую приняли Северо-Американские британские колонии, никакому прохиндею так удачно не придумать, и шарага, которую подрядил Стю, выдала мощную струю на эту тему. Североамериканцы сопли распускают по поводу своих «Соединенных Штатов», хоть они и перестали что-нибудь значить, как только ихний континент Федеративные Нации упорядочили, Президента выбирают раз в восемь лет, а на кой – понятия не имею. Наверное, на тот же, на кой у британцев королева. И выставляются своей «суверенностью». А «суверенность», тик-в-тик как «любовь», что тебе надо, то и значит. В словаре чуть выше «суверенности» стоит «сувенир», а чуть ниже – «суета».

Но в Северной Америке «суверенность» – то еще словечко, а «Четвертое июля» – заповедный день. Нас повсюду таскала и выставляла Лига Четвертого июля, и Стю говорил, что ей недорого обошлись и сама затея, и ее продление. Лига на этом даже грошей настреляла, поскольку североамериканцы охотно дают, не глядя кому.

Дальше на юг Стю другую дату оседлал. Та же шарага пустила парашу, что наш переворот случился пятого мая, а не двумя месяцами позже. И все нам кричали: «Cinco de Mayo! Libertad! Cinco de Mayo!» А мне слышалось: «Сенька домой! Сенька домой!», пока проф не растолковал.

У четвертоиюльщиков я был почти король. Стю велел мне левую руку на публике не носить, а рукава подшили так, чтобы любой подметил непорядок, и распустили, что я «потерял руку в борьбе за свободу». А когда меня самого теребили на этот счет, я только улыбился и отвечал: «Вот чем кончается ногти грызть!» И переводил разговор на другое.

А вообще-то Северная Америка мне не во ндрав еще с первой поездки. Не самая битком набитая страна на Терре, всего-то миллиард народу. В Бомбее на мостовых в лежку лежат, а в Большом Нью-Йорке, по-моему, в стоячку стоят и вообще не спят. Хорошо, я был в инвалидной коляске!

Там все чокнутые на другом – на цвете кожи, причем так, что на словах это им как бы до фени. В первую поездку я был всю дорогу то слишком светлый, то слишком темный, причем каждый раз это мне было в укор; или ожидалось, чтобы я блюл то, об что ни сном, ни духом. Чьи у меня гены, это готту знать, а не мне. Одна из моих бабуль была родом из той части Азии, где завоеватели ходили в очередь с саранчуками и каждый раз уделывали ихнюю сестру всех подряд. Вот у нее бы спросить!

На второй-то раз я там уже рубил, что к чему, но как-то противно было. Уж лучше расизм в откровенку, как в Индии, где ежели ты не индюшка, значит, никто. И только парсы на индюшек похожи или наоборот. Так или иначе, я с этим североамериканским расизмом навыворот так и не освоился, даже будучи «полковник О'Келли Дэвис, герой сражений за свободу Луны».

Вокруг нас толпами толклись чуткие сердца, в лепешку расшибались насчет помочь. Я им позволил две вещи устроить мне, на них мне в прошлые разы ни грошей, ни времени, ни сил не достало. Сходил на игру с участием «Янки» и побывал в Сэйлеме.

Беречь надо свои хрупкие мечты. Бейсбол лучше по видео: и видать как в натуре, и не топчут тебя двести тысяч народу. А того парня на приеме впору застрелить бы. Большую часть игры я сидел и трухал, что будет, когда мою коляску начнут пхать сквозь толпу. Ну, и кивал налево-направо, что чудно провожу время.

А Сэйлем – это просто место, не хуже (но и не лучше) всех прочих в Бостоне. И говорят, те повешенные вовсе были не колдуньи. Но день даром не пропал: я снялся, как венок возлагаю на месте, где мост был в другом месте в Бостоне, в Конкорде, и речу толканул в память о событии. А мост по ею пору всё еще там. Сквозь стекло показывают. И на мост-то не похоже.

Проф ото всего этого был в телячьем восторге, будто это его вправду трогает. У него этого телячьего восторга был вагон и маленькая тележка. И всю дорогу было что новенького сказать про великое будущее Луны. В Нью-Йорке он даже выдал управляющему цепочкой гостиниц, ну, той, с кроликом на значке, проект насчет как это дело на Луне наладить, когда стоимость поездки станет доступна широким слоям: срок покороче, чтобы здоровье с гарантией не попортилось, служба сопровождения, экзотические вылазки, казино, и никаких налогов.

Насчет последнего проявился интерес, и проф раскрутил это в смысле «продленной старости» насчет цепочки пансионатов для отставничков, где эрзлик мог бы жить на эрзлинскую пенсию по старости, причем на двадцать-тридцать-сорок лет дольше, чем на Терре. Вроде как в ссылке, но что лучше: жить – не тужить на Луне или урна с прахом на Терре? А младшая родня пусть туда к нему приезжает, платит и толчется в тех гостиницах. И давай лапшу на уши вешать насчет сцен в ночных клубах, просто невозможных при жуткой земной гравитации. И насчет видов спорта в сам раз для нашей умеренной. Даже за плавательные бассейны гнул горбатого, за коньки и даже за насчет летать! (Ему бы самому до дому догрести целым-невредимым!) А закончил намеком, что к этому уже подключился швейцарский картель.

А на следующий день он спел управляющему заграничными филиалами «Чейз Интернэшнл Пэнагра», что, мол, их луноситское отделение должно быть укомплектовано увечными-калечными-параличными-ишемичными, которым наша гравитация фору дает. Обормот от сала еле дышал и пискнул, что, может, стоит лично подумать насчет переезда. Правда, ушки навострил, только когда расчухал про «нет налогов».

Не всё нам с рук сходило. Газеты часто на нас крысились и всю дорогу подлавливали. Как я с ними сцеплюсь без профовой подмоги, так берегись – ножку подставят. Один хмырь насел на меня по поводу профовой заявы перед комитетом, что мы, мол, хозяева зерна, что на Луне выращено. Похоже, он в упор не принимал, что это так. Я ему сказал, мол, не понял вопроса.

– Полковник, но ваше временное правительство добивается членства в федеративных Нациях, разве не так? – ответил он.

Мне бы ответить: «Комментариев не имею», а я клюнул на это и согласился.

– Прекрасно, – сказал он. – А вам в ответ, по-видимому, говорят, что Луна принадлежит Федеративным Нациям, что она находится под надзором Главлуны и что так было отвеку. Но в обоих случаях, как вы сами это признаете, упомянутое зерно принадлежит Федеративным Нациям на правах опеки.

Я спросил, как он пришел к такому выводу. Он ответил:

– Полковник, вы именуете себя «заместителем министра иностранных дел». В таком случае вы наверняка знакомы с хартией федеративных Наций.

Случалось перелистать.

– В разумных пределах, – ответил я. По-моему, соблюл осторожность.

– В таком случае вам известна Первая Свобода, гарантируемая хартией, и как она сейчас толкуется административным указом Контрольной палаты по делам продовольствия и питания за номером одиннадцать-семьдесят шесть от третьего марта сего года. Следовательно, вы допускаете, что всё зерно, выращенное на Луне сверх местной минимальной нормы, является ab initio и бесспорно общим достоянием, находящимся под опекой федеративных Наций через их учреждения с целью распределения среди нуждающихся, – он говорил и писал сразу. – Есть ли у вас, что добавить к процитированному?

– Господи, о чем вы говорите? – сказал я. – Ничего я не допускаю. Вернемся к сказанному.

После чего «Грейт Нью-Йорк таймс» напечатала:

"«ЗАММИНИСТРА» С ЛУНЫ УТВЕРЖДАЕТ: «ПРОДОВОЛЬСТВИЕ ПРИНАДЛЕЖИТ ТЕМ, КТО ГОЛОДЕН».

Сегодня в Нью-Йорке. – О'Келли Дэвис, soidisant [23] «полковник вооруженных сил Свободной Луны», здесь, во время банкета в поддержку инсургентов в трудколониях на Луне, принадлежащих Федеративным Нациям, в непринужденной беседе с нашим корреспондентом заявил, что статья о «Свободе от голода» из Великой Хартии полностью приложима к зернопоставкам с Луны…"

Я спросил у профа, а как надо было поступить.

– На вопрос с подвохом всегда отвечай встречным вопросом, – сказал он. – Никогда не проси разъяснений – тебе вложат в рот слова, которые потом припишут. Этот репортер, он что, голый-босый был, ребра торчат?

– Нет. Поперек себя толще.

– Догадываюсь, значит, не питается на тысячу восемьсот калорий в день, о чем речь в документе, который он цитировал. Знай ты это, мог бы спросить у него, как долго он придерживался этого рациона и почему перестал. Или спросил бы, что он ел на завтрак, и всем видом усомнился бы, что бы он тебе ни ответил. А если не чуешь, куда такой хмырь гнет, сходу задавай встречный вопрос, чтобы речь пошла о том, чего добиваешься ты. И не думай о логике, это чистая тактика.

– Проф, но здесь ведь никто не питается на тысячу восемьсот калорий в день! В Бомбее – может быть. Но не здесь.

– В Бомбее норма еще меньше. Мануэль, этот «равный для всех рацион» – фикция. Половина продовольствия на этой планете гуляет на черном рынке или не учитывается в соответствии с каким-нибудь правилом. А то и двойную бухгалтерию ведут при том, что цифры, которые сообщают Федеративным Нациям, ничего общего не имеют с действительной экономикой. Ты думаешь, Великий Китай сообщает Контрольной палате точные цифры насчет вывоза зерна из Таиланда, Бирмы и Австралии? Уверен, что представитель Индии в этой самой палате так не думает. Но Индия помалкивает, потому что получает львиную долю наших поставок и таким образом «играет в политику с голодом», – ты, может, помнишь эту формулировочку? – используя наш хлеб для предвыборных манипуляций. В прошлом году Кералу сокрушил заранее спланированный голод. До тебя эта новость дошла?

– Нет.

– Потому что о ней умолчали. «Управляемая демократия» – это замечательная штука, Мануэль, для тех, кто правит… А ее величайшей силой является «свободная печать», где «свободная» толкуется как «ответственная», а что «ответственно», что «безответственно», решают опять же те, кто правит. Ты знаешь, чего не хватает Луне?

– Льда.

– Системы распространения информации по многим параллельным каналам. Наш дружок Майк для нас опаснее всего на свете.

– Да ну? Вы что. Майку не верите?

– Мануэль, есть вещи, в которых я сам себе не доверяю. Не бывает свободы распространения информации там, где существуют «небольшие оговорки». Точно так же, как не бывает «частичной беременности», это классический пример. Мы всё еще не свободны и не будем свободны до тех пор, пока кто-то, – пусть даже наш союзник Майк, – держит в руках поток информации. Моя мечта – завести газету, не зависящую ни от каких каналов или источников. Я был бы счастлив печатать ее на ручном прессике, как это делал Бенджамин Франклин.

Я сдался.

– Проф, предположим, эти переговоры накроются и зернопоставкам конец. Что случится?

– Народ у нас дома разозлится на нас… А здешний народ крепко подвымрет. Ты Мальтуса читал?

– По-моему, нет.

– Крепко подвымрет. А потом опять восстановится равновесие на уровне небольшой прибавки: чуть пооборотистей народ, чуть получше питание. Эта планета не перенаселена – она не так управляется… И самое скверное для голодного человека – это подаяние. Рука дающая. Почитай Мальтуса. Похохатывать над доктором Мальтусом избави бог, он из тех, кто смеется последним. С ним рядом жизнь не мила, хорошо, что он умер. Но пока мы здесь не закончим, не читай. Изобилие фактов – помеха дипломату, особенно честному.

– Не такой уж я честный.

– Но у тебя нет таланта к брехне, так что спасти тебя могут только невежество и упрямство. Упрямства в тебе хватает. Старайся сберечь невежество. На данный момент. Хлопче, дядя Бернардо жутко устал.

Я извинился и долой на своих колесиках из его комнаты. Больно он шустрый, за ним шаг-в-шаг не поспеть. Покончить бы в темпе с этим, если будет верный шанс закатить профа в корабль, и долой из этой гравитации. Но транспорт как был, так и остался односторонний: баржи с зерном и ни фига больше.

А проф еще и забавлялся. Когда я выкатывал и рукой махал, чтобы свет выключился, то невольно глаз положил на игрушку, которую он купил, он ей рад был как шпент на Рождество, – бронзовую мортиру.

Самую настоящую, времен парусных кораблей. Не дюже большая, на бочонок похожа в полметра длиной, станок деревянный, масса – килограмм пятнадцать. Судя по ярлычку, «сигнальная пушка». Напоминала древность, пиратов и кого они на фиг топили. Вещь, конечно, но я спросил профа, а на к чему? Если устроимся насчет отъезда, цена за такую дуру до Луны ого как куснет. Я бы примирился гермоскаф бросить, хоть столько лет носил. Всё бросил бы, кроме двух левых рук и пары трусов. Если прижмет, «компанейскую» бросил бы. Если очень прижмет, без трусов обошелся бы.

Он потянулся и щелкнул по блестящей бочке.

– Мануэль, здесь жил-был один мужик, политикой занимался, как многие в этом директорате, а вот такие бронзовые пушки стояли вокруг суда.

– На зачем суду были пушки?

– Неважно. Он много лет занимался. Кормился с этого, накопил маленько, но в этом мире далеко не пробился. И в один прекрасный день бросил он это дело, все сбережения собрал, купил бронзовую пушку и подался в самостоятельный бизнес.

– Послушать, так придурок.

– Несомненно. Тик-в-тик как мы, когда Вертухая скинули. Мануэль, ты меня переживешь. Когда Луна заведет свой флаг, мне хотелось бы, чтобы на нем была золотая пушка на черном поле и черно-красная полоса поперек в знак гордости нашим паскудным происхождением. Как думаешь, это можно будет устроить?

– Отчего бы и нет, если изобразите? Но к чему флаг? На всей Луне ни одного флагштока нету.

– Он развевался бы в наших сердцах… Как символ всех дураков, которые настолько непрактичны, что думают, им удастся выкорчевать городскую мэрию. Запомнил, Мануэль?

– Железно. То есть напомню вам, когда время придет.

Не во ндрав мне были такие разговорчики. Проф кислородной палаткой начал пользоваться, но только у себя, ни в коем случае не на публике.

Насчет моих невежества и упрямства в кавычках – оба сработали в Лексингтоне, в Кентукки, Центральный административный округ. Зашло не насчет политики и без вызубренных ответов – просто за жизнь на Луне. Проф велел говорить правду, причем нажимать насчет домашнего, насчет теплоты и добрых чувств в непривычных здесь проявлениях.

– Помни, Мануэль: те тысячи землян, которые ненадолго бывали на Луне, – это ничтожная доля процента. Для абсолютного большинства мы будем диковина, вроде животных в зоопарке. Помнишь черепаху на выставке в Старом куполе? Вот точно так же и мы.

Еще бы не помнить! На эту насекомую так пялились, что чуть не уморили. Так что когда эти мужик с бабой пристали с расспросами насчет семейной жизни на Луне, я себя не помнил от радости, отвечая. И только приукрасил тем, насчет чего опустил. Ну, насчет что это не семейная жизнь, а так, замена от убожества, в общинах, где мужики в большом избытке. Луна-сити – это дома и семьи, по нормам Терры дурацкие, но мне они во ндрав. И точно так же другие поселения, где народ трудится, детишек поднимает, о том, о сем толкует и большей частью веселится при обеденном столе. Говорить особо не о чем, так что я вдался про подробности, кому насчет них интерес. Хотя, по сути-то, обычаи на Луне происходят от эрзлинских, поскольку мы все оттуда. Просто Терра больно велика, так что в Северной Америке могут и не знать про обычаи, скажем, в Микронезии.

Эта баба, – дамой не могу ее назвать, как хотите, – добивалась знать про разные виды брака. Причем, во-первых, правда ли, что на Луне можно жениться без предварительного оглашения в церкви? Я спросил, что за штука это оглашение. Ейный дружок сказал:

– Да брось ты, Милдред! В общинах пионеров четко обходятся без оглашений.

– И даже записей у вас не ведут? – та пристала.

– Обязательно ведут, – говорю. – У нас дома есть книга, там записано всё с первой высадки в Джонсон-сити. Все браки, рождения, смерти, каждое важное событие не только по прямой линии, но и по ответвлениям, насколько мы можем держать в поле зрения. И помимо того есть один мужик, школьный учитель, он надумал собрать все старинные семейные записи в нашем поселке и написать историю Луна-сити. В виде хобби.

– Но я имею в виду официальные записи! Здесь у нас, в Кентукки, есть официальные записи за сотни лет.

– Мадам, мы там так долго не прожили.

– Да, но… Скажем, у вас в Луна-сити должен быть специальный чиновник. Может, он у вас называется «писарь графства». Чиновник, который постоянно следит за такими вещами. За актами гражданского состояния и так далее.

– Так не думаю, мадам, – сказал я. – Кое-кто из букмекеров работает как нотариус, подписи на контрактах свидетельствует, регистрирует их. Это для тех, кто писать-читать не умеет и сам вести не может. Но никогда не приходилось слышать, чтобы кто-то просил о записи брака. Не скажу, что такого не бывает. Но не приходилось слышать.

– Какая очаровательная непосредственность! Но есть еще слух, что на Луне взять развод проще простого. Не побоюсь сказать, это так, не правда ли?

– Нет, мадам, не скажу, что насчет развода просто. Слишком много пришлось бы распутывать. Ннуу, возьмем простой пример: одна дама и, скажем, два ее мужа…

– Как это «два»?

– Бывает и больше, бывает, что один. А бывает и сложная семья. Но возьмем случай, когда у одной дамы два мужа. И она решает развестись с одним. Скажем, по-дружески, причем второй муж с этим согласен, а тот, с кем расстаются, – без шухера. Без, поскольку от него только хуже. Окей, она с ним разводится, он линяет. Однако до конца еще далеко. Мужчины могут быть деловые партнеры, у со-мужей это сплошь и рядом. А из-за развода партнерству конец. Денежные дела устроить надо. У всех троих одинаковые права на кубометраж, и хоть он и на ее имя, экс-муж, вероятно, запросит отступного разом или в рассрочку. И всю дорогу надо думать о детях, как поддержать и так далее. Хлопотное дело. Нет, мадам, развод – это не просто. Развестись можно в десять секунд, а потом десять лет можно потратить на концы распутать и разрубить. Что, здорово отличается от того, что здесь?

Она как-то странно говорила:

– Пыуковнк, нзыбвайте, выпросы здыю я, тык буыт прощы.

Но можно было понять, когда я усвоил программу. Больше изображать не буду.

– Но если это брак, как вы говорите, простой, то как выглядит сложный?

Увлекся, объяснил ей насчет полиандрии, кодлы, группы, цепочки и менее распространенных видов – их консервативный народ, вроде моей собственной семьи, за пошлятину берет. Того, что моя матушка затеяла, когда с моим стариком горшки побила, не изобразил, поскольку матушка всю дорогу приударяла в крайности.

– Вы меня совсем с толку сбили. Какая разница между цепочкой и кодлой?

– Просто разные вещи. Возьмем, например, меня. Имею честь принадлежать к одной из старейших цепочек на Луне, и, может, я и неправ, лучших. Вот вы насчет развода интересовались. В нашей семье ни одного не было и, уверенно заложусь, не будет. Цепочка из года в год только крепче делается, набирает опыт, как вместе держаться, чтобы идея насчет уйти в голову не приходила. И опять же требуется единогласное решение всех жен, чтобы с кем-то из мужей развестись, а такого не случится. Старшая жена не допустит, чтобы так далеко зашло.

Сходу преимущества описал. Финансовую гарантию, счастливую жизнь для детворы, поскольку факт насчет кто-то из старших помер – драма, конечно, но не такая, как во временной семье, особенно в чем касаемо детворы. Та в элементе никогда в сироты не угодит. Положим, на радостях лишку блеск навел, но ведь моя семья для меня в чистом виде важнейшая на свете вещь. Кто бы я был без нее? Однорукий слесарюга, ликвиднуть его – никто ухом не поведет.

– Вот почему она стабильна, – говорю. – Возьмем мою самую младшую жену, ей шестнадцать. Похоже, раньше чем в восемьдесят ей в старшие жены не заделаться. Не значит, что все жены старше ее перемрут к тому времени. Вряд ли – на Луне такое возможно, там женщины вообще как бессмертные. Но могут отказаться в семье коноводить. По нашей семейной традиции так обычно бывало, причем не потому, что младшие жены давили. В этом случае Людмиле…

– Людмиле?

– Русское имя. Из сказки. Миле еще полста лет иметь перед глазами добрый пример, прежде чем это на нее свалится. С умом возьмется, непохоже, что ошибок наделает, а если даст промашку, другие жены остепенят. Самостабилизация, как у машины с четко подобранной обратной связью. Качественная цепочка бессмертна. Полагаю, моя меня переживет по крайней мере на тысячу лет. И потому не буду возражать насчет помереть, когда время придет. Лучшая часть меня всяко жить останется.

А тут профа выкатили. Он велел каталку остановить и прислушался. Я к нему повернулся.

– Профессор, – говорю. – Вы мою семью знаете. Не изволите ли сказать этой даме, почему это счастливая семья? Если так думаете.

– Что счастливая, факт, – согласился проф. – Однако желательно высказать замечание общего порядка. Дражайшая мадам, смахивает, что вы находите наши брачные обычаи несколько экзотическими.

– Ну, настолько-то не захожу, – та в темпе откликается. – Просто кое в чем непривычными.

– А они, как и всякие брачные обычаи, возникают в силу экономической необходимости обстоятельств. В свою очередь, наши обстоятельства очень отличаются от здешних. Возьмем цепочку, которую мой коллега так восхваляет. И хотя он пристрастен, уверяю вас, что восхваляет справедливо. Я холостяк, я беспристрастен. Цепочка есть наиболее прочный механизм сбережения капитала и страховки благополучия детей, что везде и всюду является основной социальной функцией брака. В окружении, где нет никаких гарантий ни для капитала, ни для детей, индивидуумы изобретают нечто взамен. Так или иначе человеческие существа всегда приспосабливаются к окружению. Цепочка есть выдающееся по успешности изобретение в этом отношении. Все прочие формы брака на Луне преследуют ту же цель, но не так успешно.

На том он сказал «спокойной ночи» и отчалил. А у меня с собой всю дорогу есть фотка моей семьи, в тот раз – новейшая, с нашей свадьбы с Вайоминг. Новобрачные принаряжены, Ваечка сияет, и все остальные наши выглядят очень мило и счастливо, а Дед – такой высоченный и гордый, причем даже не видно, что с ним не всё как следует быть.

Но разочаровался, поскольку эти глянули на фотку как-то странно. Однако хмырь (Мэтьюз – его фамилия) сказал:

– Полковник, не одолжите ли?

Я поежился.

– У меня всего одна. А до дому ой как далеко.

– Да на секунду. Разрешите, я пересниму. Не сходя с места и прямо из ваших рук.

– Ежели так, извольте.

Не сказать, что лучшая моя фотка, но мое лицо видно, с Ваечкой всё в ажуре, а с Ленорой насчет красоты не потягаешься.

Ну, переснял он, а на другое утро к нам в номер гостиницы явились, разбудили меня ни свет ни заря, предъявили ордер на арест, выволокли из коляски и вообще и засадили в камеру за решетку. За двоеженство. За многоженство. За откровенную безнравственность и за то, что публично склонял окружающих к тому же.

Хорошо, Мама не могла это видеть.

 

19

Стю целый день потратил на представить дело в суд ФН и прекратить. Его юристы просили, чтобы ввиду «дипломатической неприкосновенности», но судьи из ФН на эту удочку не поддались, просто объявили предъявленные обвинения вне юрисдикции суда нижней инстанции, за исключением в кавычках склонять, касаемо чего нашли недостаточность улик. Нет у ФН никакого кодекса о браке. И не может быть. А есть правило, что каждая нация обязуется проявлять «полное доверие и уважение» к брачным обычаям других наций, состоящих членами.

Из этих одиннадцати миллиардов народу, наверное, семь живут там, где признают многоженство, и шарага по общественному мнению, что Стю подрядил, кинула вопл насчет «преследования». Это привлекло к нам сочувствие множества, которые иначе про нас не услыхали бы. Причем даже в Северной Америке и других местах, где многоженства не признают, но многие считают, мол, «живи сам и давай жить другим». Очень кстати, поскольку надо было, чтобы нашу проблему заметили. Ведь для большинства этих миллиардов по битком набитым ульям Луна была ничто. А нашего бунта в упор не примечали.

А великая мысля засадить меня под арест озарила шустриков у Стю на подхвате. Мне только через несколько недель сказали, когда я поостыл и понял выгоду этого дела. Нашли судью-тумака, прохиндея-шерифа и воспользовались местным зашором, я его расшевелил той милой фоткой, поскольку Стю потом признался, что именно разброс цвета кожи в семье Дэвисов взбесил судью, и так-то дурака отроду, до полной потери соображанса.

А утешался насчет до Мамы не дойдет про мою посадку я зря. Мои мрачные портреты сквозь решетку были во всех лунных газетах, причем переписаки больше попользовались самыми злобными эрзлицкими нападками, чем которые несправедливость обличали. Но надо было больше верить в Мими. Она не за позор для семьи сочла, а хотела податься на Эрзлю и там кое-кого нарезать кубиками.

На Эрзле помогло, но гораздо больше на Луне. Лунтики из-за этой дурацкой зарубы больше сплотились, чем всю дорогу раньше. Приняли как личное оскорбление, причем «Адам Селена» и «Саймон Клоунс» постарались. Лунтикам все до фени кроме женщин. Любая дама на Луне посчитала себя за оскорбленную в новостях с Терры, так что лунтики-мужики, кто чхал на политику, вдруг обнаружили, мол, я свой парень.

И обратно. Старые зеки стали нос задирать перед отроду вольняшками. А меня потом приветствовать начали: «Здоров, певец за решеткой!» Вроде как масоны своего. Я одобрил.

Но в тот момент ничего хорошего не заметил. Загнали, как наравне со скотиной, отпечатки пальцев взяли, со всех боков фотки сняли, жратва – мы такого свиньям не даем, я до беспредела был возмущен и только из-за ихней гравитации никого пришить не нацелился. Был бы на месте шестой номер, когда заметали, мог бы и нацелиться.

Но, как освободили, не до того было… Через час мы вылетели в Агру, поскольку нас в комитет вызвали. Настроился по-доброму на дух перевести в номере у магараджи, но, меньше чем за три часа одиннадцать часовых поясов отмахавши, нам отдохнуть не дали. Поволокли на слушания, а у нас глаза слипаются, и держимся на одной химии.

Слушали не нас, а мы. Председательствующий разорялся. Целый час. Если коротко, то:

Наши нелепые претензии отклонены. Святая опека Главлуны не может быть прекращена. Беспорядки на «Earth's Moon» недопустимы. Более того, недавние беспорядки показывают, что Главлуна была слишком снисходительна. Упущение должно быть исправлено через энергичную программу, пятилетний план, в ходе которого все аспекты деятельности Главлуны будут пересмотрены. Предусмотрено разработать кодекс законов. Будут установлены гражданский и уголовный суды для блага «привлекаемой клиентуры», что означает всех лиц в зоне опеки, а не только тех, кто срока не отбыл. Будут открыты общедоступные школы, а также в случае необходимости начальные школы для взрослых из «привлекаемой клиентуры». В целях более эффективного использования природных ресурсов и труда «привлекаемой клиентуры» будут учреждены конторы: Лунэкономплан, Лунстройплан и Лунсельхозплан. В результате применения научных методов планирования предусматривается четырехкратное увеличение зернопоставок в ближайшие пять лет – цифра легко достижимая, она расценивается как предварительная целевая установка. На первом этапе «привлекаемая клиентура» будет отвлечена от непроизводительных занятий и ориентирована на строительство новой системы сельхозтуннелей с тем, чтобы гидропоника в них заработала не позже, чем в марте 2078 года. Эти новые гигантские фермы, работающие на научной основе, будут находиться непосредственно в ведении Главлуны, а не отданы на произвол частных владельцев. Предвидится, что к концу планируемого пятилетнего периода эта новая система позволит полностью пересмотреть квоты зернопоставок. В течение этого срока «привлекаемой клиентуре» будет разрешено продолжать частное зернопроизводство. Но таковое будет со временем поглощено новой системой как менее эффективное и более не вызванное необходимостью.

Тут председательствующий от бумажки отклеился.

– Короче говоря, лунные трудколонии намечено цивилизовать и включить в управляемое соответствие всей остальной цивилизации. Нам выпала неблагодарная задача, но в большей степени как гражданин, а не как руководитель данного комитета я чувствую обязанность поблагодарить вас за привлечение нашего внимания к столь вопиющей ситуации, требующей немедленного вмешательства.

Уши бы ему отжечь! «Привлекаемая клиентура»! Вон оно как изящно теперь рабов называют! Но проф спокойненько сказал:

– В высшей степени интересный план, как нахожу. Не дозволите ли задать несколько вопросов? В порядке ознакомления?

– В порядке ознакомления – извольте.

Североамериканец весь подался вперед.

– Но имейте в виду: никаких хамских выпадов от пещерных людей мы здесь выслушивать не собираемся. Так что следите за собой. А то вы даже эту простую вещь до сих пор себе не уяснили.

– К порядку! – сказал председательствующий. – Продолжайте, профессор.

– Мне представляется несколько неясным термин «Привлекаемая клиентура». Учтено ли при этом, что большинство населения крупнейшего естественного спутника Земли является не заключенными, отбывающими срок, а свободными индивидуумами?

– Разумеется, – небрежно согласился председательствующий, – Проработаны все юридические аспекты новой политики. За малыми исключениями примерно девяносто один процент колонистов либо прямо, либо косвенно располагает гражданством тех или иных государств – членов Федеративных Наций. Те из них, кто пожелает вернуться к себе на родину, вправе сделать это. Довожу до вашего сведения, что Главлуна рассматривает план, в соответствии с которым обязательства по реэтапированию будут осуществлены… Вероятно, под надзором Красного Креста и Красного Полумесяца. Мог бы добавить, что всем сердце, поддерживаю этот план. Чтобы раз и навсегда покончить с разговорами о «рабском труде».

И заулыбился, будто так и надо.

– Понял, – сказал проф. – В высшей степени гуманно. Исходил ли при этом комитет, – или Главлуна, – из того факта, что большинство, а я бы сказал: «практически всё», население Луны физически неспособно жить на вашей планете? Что за время своей принудительной и длительной ссылки оно подверглось необратимым физиологическим изменениям и до конца жизни не сможет пребывать в комфорте и добром здравии в гравитационном поле, шестикратно более сильном, чем то, к которому применились их организмы?

Вонючка губы поджал, будто ему впервые в голову пришло.

– Опять же, если говорить лично обо мне, я не располагаю данными, безусловно подтверждающими правоту ваших слов. У одних это так, у других – иначе. Люди разные бывают. Например, ваше присутствие здесь доказывает, что возвращение на Землю для жителя Луны не связано со смертельным риском. В любом случае у нас нет намерения возвращать кого бы то ни было принудительно. Мы надеемся, что многие предпочтут остаться. Мы надеемся поощрить многих к эмиграции на «the Moon». Но это дело индивидуального выбора в пределах свобод, гарантируемых Великой Хартией. А что касается упомянутых физиологических изменений – это не оговорено законом. Если кто-то благоволит считаться с этим или во имя своего блага предпочтет «the Moon» в качестве места проживания, – это его личное дело.

– Понял, сэр. Мы свободны. Свободны либо оставаться на Луне и трудиться по нормам и ставкам, которые установите вы, либо вернуться на Землю, чтобы здесь умереть.

Председательствующий пожал плечами.

– По-вашему, так мы душегубы. Ничего подобного. Да будь я молод, я сам выехал бы на «the Moon»! Величайшие возможности! Вы просто искажаете факты, но это меня не волнует. История оправдает нас.

Я надивиться не мог на профа: он не боролся. Тревожно сделалось: столько недель напряжения и вдобавок дурная ночь. А он всего-навсего сказал:

– Высокочтимый господин председательствующий, я полагаю, вскоре будет возобновлена отправка на Луну. Нельзя ли устроить моего коллегу и меня на первый же корабль, который туда отправится? Ибо приходится признать, сэр, что гравитационное недомогание, о котором идет речь, в наших случаях – сугубая реальность. Наша миссия окончена, мы нуждаемся в возвращении домой.

(И ни слова насчет барж с зерном. И насчет зафитилить булыганами тоже ни слова. И насчет ни к чему бить корову. На слух, проф был просто уставши.)

Председательствующий подался вперед и сказал со злобной радостью:

– Профессор, тут есть ряд трудностей. Говоря без обиняков, вам, очевидно, будет предъявлено обвинение в действиях против Великой Хартии, а также против человечества в целом. Обвинительный акт находится в процессе рассмотрения. Однако сомневаюсь, что к человеку в вашем возрасте и при вашем состоянии здоровья будет применена более строгая мера пресечения, чем условное наказание. Неужели вы полагаете разумным с нашей стороны дать вам возможность вернуться туда, где вы совершили указанные действия и способны продолжить ваши бесчинства?

Проф вздохнул.

– Ваша точка зрения мне понятна. Могу ли рассчитывать на извинительное отношение присутствующих? Я крайне утомлен.

– Разумеется. Вы задержаны в распоряжении настоящего комитета. Дальнейшие слушания отложены. Полковник Дэвис!

– Сэр?

Я как раз разворачивал коляску, чтобы выкатить профа, поскольку нашу обслугу в зал не допустили.

– Позвольте на одно слово. У меня в кабинете.

– Хммм, – глянул я на профа, а у него глаза закрыты, и гид, как без сознания. Но пальцем мне тычет, в сторону этого типа тычет. – Высокочтимый господин председательствующий, я больше нянька, чем дипломат. Мне поручено присматривать за ним. Он старик, он больной.

– Персонал о нем позаботится.

– Тогда… – пристроился к профу поплотнее, как мог на своей коляске, нагнулся к нему. – Проф, насчет вас порядок?

А он одними губами шепчет:

– Разведай, чего он хочет. И не ершись. Но потяни резину.

Раз-два, и мы с председательствующим остались нос к носу, двери звуконепроницаемые, но это ничего, не значит: в самой комнате дюжина ушей, и еще одно – в моей левой руке.

– Рюмочку? – говорит. – Или кофе?

– Нет, благодарю вас, сэр, – отвечаю. – Здесь вынужден воздерживаться.

– Предположим. Вам действительно никак без этой коляски? Вид-то у вас здоровый.

– Мог бы, если придется, встать и пройтись по комнате, – отвечаю. – Мог бы при том заслабнуть. Или даже хуже. Предпочитаю не рисковать. Шестикратный вес против моей нормы. Сердечко не приучить к такому.

– Предположим. Полковник, я слышал, у вас была нелепая неприятность в Северной Америке. Весьма сочувствую, причем от души. Некультурное место. Терпеть не могу заглядывать в те края, когда приходится. Полагаю, вы теряетесь в догадках, зачем вы мне понадобились.

– Нет, сэр. Думаю, вы сами скажете, когда сочтете нужным. Теряюсь в догадках, почему вы называете меня «полковником».

Он хохотнул, как залаял.

– Предположим, по привычке. Всю жизнь приходилось блюсти протокол. Но, впрочем, это звание в дальнейшем может сослужить вам службу. Скажите, что вы думаете о нашем пятилетнем плане?

Что срань он подлая.

– Он выглядит тщательно продуманным.

– Причем весьма тщательно. Полковник, вы на вид разумный человек, а уж я-то знаю: это именно так и есть. Я знаю всё ваше прошлое, мне известно каждое сказанное вами слово и почти все ваши мысли с той минуты, как вы ступили на Землю. Вы родились на Луне. И вы считаете себя патриотом? Я имею в виду, Луны?

– Предположим. Хотя больше склоняюсь к мысли, что всё нами сделанное – это то, что так или иначе следовало сделать.

– Между нами, да. Всё из-за Хайберта, из-за старого дурака. Полковник, это действительно хороший план, но ему не достает исполнителя. Если вы действительно патриот или, скажем так, практичный человек, принимающий близко к сердцу интересы своей страны, вы могли бы стать человеком, который приведет его в исполнение, – он даже ручкой замахал. – Не спешите! Я не предлагаю вам продаться, пойти в изменники или что-то в этом роде. Что за глупости! Это ваш шанс действительно оказаться патриотом, а не пресловутым героем из тех, что идут на смерть за гиблое дело. Взгляните с этой точки зрения. Неужели вы полагаете, что лунные трудоколонии устоят против силы, которую способны обрушить на них Федеративные Нации Земли? Вы не профессионал-военный, я это знаю, и, кстати, мне очень приятно. Но вы знаток по технической части, причем хороший знаток, и это я тоже знаю. Положа руку на сердце, скажите, сколько кораблей и бомб, по-вашему, будет достаточно, чтобы покончить с лунными колониями?

– Один корабль, шесть бомб, – ответил я.

– Совершенно верно! Господи, как приятно говорить с разумным человеком. Две из шести, судя по всему, омерзительно крупные, вероятно, специальной конструкции. Кое-кто останется в живых ненадолго. В небольших поселениях вне зон прямого поражения. Но с этим справится один корабль за каких-нибудь десять минут.

– Допускаю, сэр, – сказал я. – Но профессор де ла Мир подчеркнул, что битьем от коровы молока не получишь. А уж расстрелом – тем более.

– Вы что же, думаете, мы тянули и целый месяц ничего не делали? Этот кретин, мой коллега, – не будем упоминать имен, – намекал насчет ваших «хамских выпадов». Хамские выпады меня не волнуют, переговоры суть переговоры, и я заинтересован в их исходе. Но, мой дорогой полковник, мы не расстреляем корову, мы просто в том случае, если нас вынудят, дадим ей понять, что она может быть расстреляна. Ракеты с термоядерными боеголовками – дорогая игрушка, но нас хватит потратить несколько штук на предупредительные удары по голым скалам, чтобы дать корове понять, чем это может кончиться. Однако и это более сильное средство, чем хотелось бы: неровен час, корова испугается, и молоко скиснет, – он еще раз хохотнул, как залаял. – Желательней было бы убедить старичка быть неуступчивее.

Жду, молчу.

– И знаете, как? – он спрашивает.

– Как? – я подпеваю.

– Через вас. Не спешите с лишними словами, я вам объясню…

И вознес он меня на весьма высокую гору и показал мне все царства земные. Вернее, лунные. Предложил должность и. о. Протектора, понимай и без «и. о.», если я потяну. Втолкомячу лунтикам, что им не победить. Втолкомячу, что задумано было ради их блага и процветания, – все эти школы задаром, больницы задаром, то да се задаром, детали позже, но только ни в коем случае не правительство, как на Терре. Налоги, поначалу низкие и как бы нечувствительно – при машинном учете и через отчисления от платы за зернопоставки. И что самое важное, на этот раз Главлуна не сунет пацана вкалывать за мужика, – при двух полках жандармерии, не сходя с места.

– С этими миротворцами-карателями, будь они неладны, ошибочка вышла, – говорит. – И мы ее впредь не повторим. Между нами, именно поэтому мы месяц тянули, пока убедили контрольную палату по поддержанию мира, что горстка людей не в силах управиться с тремя миллионами народу в шести крупных поселениях и полусотне с лишком мелких. Так что вы стартуете с достаточной поддержкой: не со строевыми частями, а с военной жандармерией, которая расправляется с гражданскими при минимальном шуме. И кроме того на этот раз будет придано вспомогательное женское подразделение, как положено по норме – десять процентов численности, так что жалоб насчет изнасилований не будет. Ну, что, сэр? Думаю, вы в силах замахнуться на это Причем с ясным пониманием, что это в смысле дальнего прицела лучше некуда для вашего собственного народа.

Я сказал, мол, надо бы ознакомиться в деталях, в частности, с планом и квотами по поставкам по годам, а сходу, мол, кидаться на такое ни к чему.

– Разумеется, разумеется, – говорит. – Я дам вам беловую копию, у нас она готова. Возьмите с собой, изучите, утро вечера мудренее. Завтра еще раз поговорим. Только обещайте мне как джентльмен, что это останется между нами. В действительности тут никаких секретов нет, но прежде договорись, а потом публикуй. Будете нуждаться в широкой гласной поддержке, вам это обеспечат. Мы готовы на расходы, чтобы нанять кого позаметнее, заплатить им, что они стоят, обеспечить центрифугу на манер как ученым. Да сами знаете. Уж на этот раз мы промашки не дадим. Этот старый дурак Хайберт, в действительности-то он приказал долго жить, не так ли?

– Нет, сэр. Но маразм полнейший.

– Хорошо бы с ним покончить раз и навсегда. Вот ваш экземпляр плана.

– Сэр, кстати о старике. Профессору де ла Миру нельзя оставаться здесь. Он шести месяцев не протянет.

– Тем лучше, не так ли?

Я давай изворачиваться.

– Вы недооцениваете. Его очень любят и уважают. Самое лучшее, что я мог бы сделать, это просветить его насчет вашего плана теромоядерного запугивания и убедить, что спасти всё, что можно, – это его патриотический долг. Но так или иначе, если я вернусь без него, – мне не то, что замахнуться на это дело не дадут, меня еще до того прикончат.

– Хмм… Утро вечера мудренее. Завтра поговорим. Скажем, в четырнадцать ноль-ноль.

Я откланялся и еле дождался, чтобы меня в фургон закатили, так меня трясло. Вовек у меня не будет подхода на уровне должной высоты.

Вместе с профом меня ждал Стю.

– Ну? – спросил проф.

Я глянул по сторонам, уши потеребил. Мы сгрудились головами к голове профа, два одеяла поверх накинули. Каталка была чистая, и моя коляска тоже. Я их каждое утро проверял. Но что касаемо самой комнаты, похоже, было безопасней шептаться под одеялами.

Начал. Проф перебил.

– Про его маму и привычки потом. Давай факты.

– Мне предложена должность вертухая.

– Убежден, что ты принял.

– На девяносто процентов. Обязался изучить это дерьмо и завтра дать ответ. Стю, как быстро мы можем исполнить план РВ КГТИ?

– Уже исполняем. Ждали только, пока ты вернешься. Если дадут.

Следующие пятьдесят минут дались тяжко. Стю обеспечил тощего индюшку в дхоти. Через полчаса индюшка стал копия профа, а профа переложили на ковер. Со мной легче пошло. Как смеркаться начало, наших дублей выкатили в гостиную номера, где обед был подан. Ну, и несколько людей вошло и вышло, среди них дряхлая старуха-индюшка в сари, Стю Ла Жуа ее вел под обе руки, а за ними толстячок-бабу.

Самое трудное было доставить профа на крышу по лестнице. Он и так-то не из ходоков был, не ту жизнь вел, но вдобавок больше месяца подряд на спине отвалялся.

Но Стю ему ворухнуться не дал, вознес на руках. Я зубы сцепил и все тринадцать жутких ступенек сам одолел. Когда на крышу выполз, думал, сердце в клочья разорвет. Только бы выдержать, мысля была, только бы не отрубиться. Тихий дельталланчик скользнул из мрака точно в срок, и через десять минут мы были на борту чартерного стратолета, которым весь последний месяц летали, и еще через две минуты усвистали в Австралию. Не в курсе, почем стоило заказать эту пляску и держать наготове на случай нужды, но сработало железно.

Растянулся я рядом с профом, перевел дух и спросил:

– Как себя чувствуете, проф?

– Окей. Устал немножко. И все мои надежды рухнули.

– Уж это-то йес. Именно «рухнули».

– Да я про то, что так и не довелось повидать Тадж Махал. Пока молодой был, всё никак не приходилось. А тут два раза был под самым боком, один раз несколько дней, другой – чуть ли не сутки, да так и не полюбовался, и уже не придется.

– Да ну, могильный памятник.

– А Прекрасная Елена – просто баба. Спи, хлопче.

Приземлились в китайской половине Австралии, местечко Дарвин называется, и нас сходу закатили в корабль, уже заправленный и на пусковом стенде. Проф был уже отрубившись, и я от взлетной химии почти забалдел, вдруг вижу, Стю входит, улыбится, привязывается рядом. Я глянул на него.

– Ты с нами? А кто за лавочкой приглядит?

– А те, кто по-настоящему-то всю работу делал. Дело налажено, и во мне больше нужды нет. Хватит мне околачиваться бог знает где от дома. От Луны, имею в виду, если у тебя есть сомнения. А это, считай, последний поезд из Шанхая.

– Причем тут Шанхай?

– Это я так… Забудь, Манни. Мне кранты, я пустой. Направо-налево жуткие гроши должен. А заплатить смогу, когда кое-какие акции вверх пойдут, насчет чего Адам Селена убеждал, то есть вскоре после исторического поворота. Но я уже в розыске или буду в розыске по обвинениям в нарушении общественного спокойствия и покушениях на честь и достоинство. Считай, что я им сэкономил на своем этапировании. Как считаешь, выйдет из меня помбур в моем возрасте?

А у меня уже туман перед глазами, химия свое берет.

– Стю, на Ллуне ты не в возрасте… Начнешь, и всё… А в случчего… у нас завсегда места за столом… И Мими тебя ллюбитт…

– Спасибо, кореш, я попробую. Табло зажглось. Вдохнули поглубже! Оп!

И тут меня как стебанет под зад десятью "g"!

 

20

Наше летсредство по конструкции было паром, их используют для смены экипажей на спутниках, для снабжения кораблей ФН на патрульной орбите и как пассажирские доставить-снять публику со спутников-варьете и спутников-казино. Но вместо сорока душ на нем было трое нас и никакого груза кроме наших гермоскафов и бронзовой пушки (йес, эта дурацкая игрушка оказалась-таки на борту; наши гермоскафы и профова бабахалка поспели в Австралию неделей раньше нас), так что на славном «Жаворонке» было голо. Всей команды был шкипер и кибер-пилот.

Зато «Жаворонок» по ноздри был заправлен горючкой.

Мы проделали (так мне потом сказали) нормальный подход к спутнику «Элизиум» и вдруг как сигаем с орбитальной скорости на скорость убегания! Причем броском пожестче, чем старт.

Это засек крейсер ФН «Скайтрек». Нам скомандовали отставить и дать объяснения. Я об этом дознался из вторых рук, от Стю, пока приходил в себя и наслаждался шиком-блеском невесомости на одном стропе ради зачалиться. Проф был в отключке.

– Хотят знать, кто мы и что себе думаем делать, – сказал мне Стю. – Отвечаем, что мы китайский регистровый каботажник «Распускающийся лотос», нас подрядили на миссию милосердия, то есть вывезти ученых, которые на Луне застряли. И даем кодовый набор «Распускающегося лотоса».

– А как насчет автоответчика?

– Манни, ежели я получаю, за что заплатил, наш автоответчик еще десять минут назад подал нас как «Жаворонка»… а сейчас подает как «Лотос». Скоро узнаем. Только один крейсер занимает позу, с которой можно долбануть по нам, и ежели что не в струю, то, – он поглядел на часы, – через двадцать семь минут мы об этом узнаем, как считает джентльмен на проводах, который помахивает ведром с нами, а иначе их шансы достать нас практически в нулях. Так что ежели это тебя тревожит, ежели помолиться охота или тянет на что-нибудь, что в такие минуты принято, то имей в виду: сейчас самое время.

– Думаю, нам разбудить бы профа.

– Хай его спит. Лучше не придумаешь, чем моментом сигануть из мирного сна в светлое облачко плазмы. Или ты в курсе насчет его религиозной потребности соответствовать ситуации? Строго говоря, он мне в упор не казался во что-нибудь такое верующим.

– Он неверующий. Но ежели тебе приперло в этом духе, ты меня не стесняйся.

– Спасибо, обо всём, насчет чего показалось надо, я озаботился до отлета. А как насчет тебя, Манни? Преподобный отец из меня не очень, но ежели смогу помочь, то постараюсь. Есть грехи на душе, кореш? Ежели есть в чем исповедаться, я мал-мал петрю насчет грехов.

Я вперед сказал, мол, в таком не нуждаюсь. А после припомнил кое-что за душой и выложил более-менее правдивую версию. Это и ему напомнило насчет своего, которое опять же и мне память прочистило… И так мы друг перед дружкой очищались от грехов, а тем временем срок настал и прошел. Стю Ла Жуа – подходящий мужик с ним последние минуты провести, даже если потом обернется, что они не последние.

* * *

Двое суток нам было абсолютно не хрен делать кроме как выполнять процедуры насчет не занести на Луну всякую заразу. Но я не возражал ни против зубами стучать от озноба, ни против помаяться от горячки. Невесомость – сама по себе отдых, а еще и по дороге домой – так я себя не помнил, настолько был радостный.

Ну, не совсем радостный, так что проф меня даже спросил, чего это я кисну.

– Да так, – говорю. – Домой охота – терпенья нет. Но… По правде-то, на глаза неохота показываться после того, как мы облажались. Проф, что мы не так сделали?

– Облажались, говоришь?

– А как еще назвать? Рассчитывали, мы пробьем насчет признания. А мы не потянули.

– Мануэль, я должен перед тобой извиниться. Ты помнишь прогноз Адама Селены насчет наших шансов перед отъездом из дому?

Хотя Стю поблизости не было, имени «Майк» мы никогда не упоминали. «Адам Селена» – так безопаснее.

– Еще бы не помнить! Один из пятидесяти трех.

А когда добрались до Эрзли, упало до одного из сотни. Как полагаете, а теперь сколько? Один из тысячи?

– Я получал прогнозы каждые несколько дней… И вот именно по этому поводу и должен принести извинения. Последний получил как раз перед отъездом, причем в предположении, что нам удастся сбежать, покончить с Террой и добраться домой целехонькими. Или что хоть одному из нас троих это удастся, вот почему камрада Стю домой вытребовали при том, что он в диком темпе всё больше склонял эрзликов в нашу пользу. По сути-то, восемь прогнозов на разные случаи: от того, что мы все трое погибнем, до того, что все трое спасемся, и еще куча промежуточных. Не соизволишь ли поставить пару-другую долларов на то, каков последний прогноз, обозначить в скобочках свое мнение? Я маленько намекну. Ты уж чересчур в пессимизм ударился.

– А, да пошло оно на! Скажите, не томите.

– Шансы не в нашу пользу сейчас семнадцать против одного. И чем дальше, тем выгодней будут для нас. А я тебе об этом не говорил.

Я на радостях аж кувыркнулся – и жутко обиделся.

– А по какому-такому случаю мне не говорили? Проф, если я из доверия вышел, турните меня из исполкома и замените на Стю.

– Это пожалуйста. Он войдет, если что-то стрясется с любым из нас: со мной, с дражайшей Вайоминг или с тобой. Я помалкивал на Эрзле и только теперь тебе говорю вовсе не потому, что ты из доверия вышел, а потому, что ты не актер. Ты мог справиться с ролью только в том случае, если глубоко верил бы, что наша цель – добиться признания независимости. Притом чем глубже верил бы, тем лучше сыграл бы.

– Тоже скажете!

– Мануэль, Мануэль, наш первейший долг был драться за это изо всех сил. И обязательно не добиться успеха.

– А я что, недостаточно взрослый пацан, чтобы об этом знать?

– Мануэль, не надо. От того, что тебе темнили, наши шансы только росли. Спроси потом у Адама. И разреши добавить, что Стюарт принял вызов на Луну с восторгом, причем даже не спросил, а с чего это. Камрад, этот комитет по расследованию был слишком мал, а его «высокочтимый» – слишком умен. Всю дорогу был риск, что они предложат нам приемлемый компромисс, причем особенно в первый день. Если бы нам удалось протолкнуть наш вопрос на Великую Ассамблею, то с гарантией вышла бы нужная дурость. Но нам не дали. Всё, что я мог сделать, – это натравить комитет на нас, даже унижаясь до личных оскорблений, лишь бы добиться, чтобы хоть один из его членов лишился здравого смысла.

– Гад буду, мне вовек не понять, что такое подход на уровне должной высоты.

– Видимо, да. Но наши с тобой таланты взаимно дополнили один другой. Мануэль, ты хочешь видеть Луну свободной?

– Сами знаете, что да.

– И ты знаешь, что Терра в силах покончить с нами.

– В элементе. Ни один прогноз даже близко не спал рядом с равными шансами. Вот до меня и не доходит, за каким вам надо было натравливать их на нас.

– Погоди ты. Поскольку они способны навязать нам свою волю, наш единственный шанс – ослабить эту волю. И ездили мы на Терру только ради этого. Чтобы воткнуться клином. Чтобы посеять разные мнения. Самый проницательный генерал из тех, что были в Китае за всю его историю, однажды заметил, что высшее военное искусство состоит в подрыве воли противника, причем настолько, чтобы он сдался без боя. Именно в этом плане следует понимать и нашу цель, и опасность, которая нам больше всего грозила. Предположим, – и в первый день очень на это смахивало, – нам предложили бы заманчивый компромисс. Вместо Вертухая – губернатора, причем, возможно, из числа лунтиков. Местное самоуправление. Членство в Великой Ассамблее. Повышение цен на зерно на срезе катапульты и надбавку за дополнительные поставки. Осуждение поведения Хайберта, плюс соболезнование по поводу насилия и убийства, плюс приличную денежную компенсацию родственникам погибших. Мы бы это приняли? И вернулись бы с этим домой?

– Они нам ничего такого не предлагали.

– «Высокочтимый» готов был предложить нечто в этом роде на первом же заседании, и в тот момент он держал комитет в руках. Он предложил нам начальную цену, вполне достаточную, чтобы торговля продолжилась и кончилась сделкой. Предположим, мы в главных чертах добились бы всего, что я перечислил. У нас дома это приняли бы?

– Скорей всего, да.

– Не «скорей всего», а с восторгом. Потому-то так и мрачен был прогноз, когда мы отправлялись в путь. Именно этого надо было избежать любой ценой – соглашения, которое успокоило бы умы, ослабило бы волю к сопротивлению, а в сущности ничего не изменило бы в нашем сползании к предсказанному бедствию. Поэтому-то я ушел от разговора, саму возможность компромисса вдрызг изничтожил своими неуместными выходками и вежливенькими подкусываниями. Мануэль, ты и я, мы знаем, и Адам знает: с поставками продовольствия должно быть покончено. Только это может спасти Луну от беды. Но ты можешь представить себе фермера-хлебороба, который боролся бы за прекращение хлебопоставок?

– Нет. А нельзя ли отсюда дознаться, как у нас дома встретили новость о прекращении поставок?

– Нет такой новости. Именно поэтому Адам придержал ее, Мануэль. Никаких оповещений не будет ни на Терре, ни у нас – вплоть до нашего возвращения. Закупки зерна продолжаются. И баржи как прибывали в Бомбей, так и прибывают.

– А вы там сказали, что с этим покончено.

– Больше пригрозил, а не побил горшки. Чуть больше барж – нам без разницы, нам важнее выиграть время. Союзников у нас нет, за нас меньшинство. Имеется меньшинство, которое временно может быть привлечено на нашу сторону, сейчас неважно, каким именно способом. Но есть еще одно меньшинство, которое потенциально против нас. Это фермеры-зернопроизводители, они в жизни не занимались политикой, но цены на зерно знают четко. Они со скрипом, но одобрили декларацию, понадеялись, мол, стоит подождать, пока выяснится, что к чему. Но как только мы объявим о прекращении поставок, они всеми силами выступят против нас. И Адам имеет в виду обеспечить нам твердое большинство в тот момент, когда мы объявим эмбарго.

– Это когда же? Через год, через два?

– Дня два-три ему нужно. Может быть, четыре. Пока с умом отредактируем выдержки из «пятилетнего плана» и из записей с твоего мага. В особенности из того, что этот ублюдок тебе вкручивал. Эксплуатнем твой арест в Кентукки.

– Э, э! За это лучше забудьте!

Проф ухмыльнулся и бровку поднял.

– Ннуу, – сказал я через силу. – Окей. Ежели будет в жилу.

– Еще как в жилу! Похлеще, чем любая статистика насчет природных ресурсов.

* * *

Экс-мужик на проводах, наш пилот, обошелся без промежуточного облета, сманеврировал на посадку сходу, не постеснялся нас тряхнуть, поскольку корабль был без груза и легко слушался. Но тормозной путь был всего-то два с половиной кэмэ, длился девятнадцать секунд, и мы сели в Джонсон-сити. Я перенес нормально, хотя грудь сдавило и было чувство, что жуткой лапищей сердце зажало, но в темпе кончилось, вздохнулось легко, и я с радостью принял наконец натуральный человеческий вес. Но беднягу профа при том чуть не доконало.

Майк мне потом сказал, что пилот отказался передать управление. А уж у Майка-то была наготове программа с длительным плавным режимом торможения, чтобы посадить нас, как яичко в гнездышке, поскольку он знал, что проф на борту. Но, возможно, кибер знал, что делает: плавный режим торможения означает повышенный расход топлива, а наш «Лотос-Жаворонок» сел с до упора пустыми баками.

Но речь не про кто об что пекся, а при этой посадке Гаррисона мы чуть профа не потеряли. Хорошо, Стю заметил, пока я отдышивался, так что мы оба к профу кинулись. Сердечный стимулянт, искусственное дыхание, массаж сердца. Наконец, у него ресницы дрогнули, глянул он на нас, заулыбился. И: «Дома», – шепнул.

Мы дали ему отдохнуть минут двадцать, раньше чем позволили с корабля податься. Он же чуть концы не отдал в натуре при нас, благодетелях. Тем временем шкипер баки наливал и волком глядел, чтобы побыстрей от нас избавиться и принять пассажиров. Этот хер голландский за весь рейс нам слова не сказал. Думаю, жалел, что за гроши ввязался в такой рисковый рейс.

К тому времени Ваечка на борт прорвалась. Надела гермоскаф и пришла нас встретить. Не думаю, что Стю видел ее в гермоскафе, а уж блондинкой-то наверняка не видел. Так что не признал. А я ее облапил несмотря на гермоскаф. Стю рядом стоял, ждал, пока познакомлю. И вдруг этот незнакомый мужик в кавычках его как облапит! Он жутко удивился.

А я слышу Ваечкин голос, но неотчетливо:

– О, господи! Манни, шлем!

Я захваты откинул, помог снять. Она кудрями тряхнула, у самой рот до ушей.

– Стю, ты мне не рад? Или не узнаёшь?

У него помалу улыбка по лицу поплыла, как рассвет по лунному морю.

– Зэдрастуити, гаспажа! Чрезвычайно счастлив вас видеть.

– Нашел «гаспажу»! Милый, я тебе всю дорогу «Ваечка»! Тебе что, Манни не сказал, что я взад блондинка?

– Сказал. Но одно дело – слыхать, другое – видать.

– Скоро привыкнешь.

Она остановилась, нагнулась к профу, хихикс ему выдала, а потом как выпрямится, как приложит мне без шлема добро пожаловать домой – так, что нас обоих слеза прошибла в этих скафах сучьих. Потом опять как повернется к Стю и давай его целовать.

Он даже мал-мал попятился. Она перестала.

– Стю, мне что, сбегать дочерна намазаться, чтобы ты меня признал?

Стю на меня глянул, потом чмокнул ее в щечку. Кроме шуток, у нее на него больше времени и мысли потратилось, чем на здоровканье со мной.

Я только потом сообразил, что к чему. Стю, хоть и хлестался, мол, он теперь лунтик, а далеко не лунтик был. А Ваечка тем временем замуж вышла. Какая при том разница, спрашиваете? Ну, на Эрзле-то разница, а у Стю в мозгах костей не сидело, что дама на Луне – сама себе хозяйка. Так он, пижон несчастный, трухал, что я обижусь!

Засунули мы профа в скаф, сами залезли и пошли себе, причем я с той мортирой под мышкой. Как под землю спустились и шлюз прошли, так скафы сбросили. И я был потрясен, поскольку увидел, что Ваечка напялила скаф на тот красный комплектик, почти века прошли, как я его ей купил. Она его вычистила так, что сиял.

Иммиграционный зал был пустой, только вдоль стенки стояли в ряд сорок душ народу, вроде как новички этапированные. Все в гермоскафах, и шлемы пристегнуты. Эрзлики домой собирались, туристы подзастрявшие и несколько ученых. Гермоскафы с ними не поедут, их перед отлетом выгрузят. Глянул на них, и припомнился кибер-пилот. Когда «Жаворонок» сюда собирался, его начисто раздели, только три лежанки оставили. Этому народу придется лежа на голой палубе ускорения сносить. Если шкипер не позаботится, он же этих эрзликов в натуре как сквозь решето пропустит.

Еще внимание Стю обратил.

– Ай, оставь, – сказал он. – У капитана Лериса на борту есть запас пены на подстилки. Он эту публику пуще глаза будет беречь. Только благодаря ей у него голова на плечах останется. В чистом виде страхование жизни.

 

21

Вся семья, тридцать с лишним душ, стар и мал, ждала за следующим шлюзом уровнем ниже, мы разнюнились, носами расшмыгались, обнимались-целовались, и тут даже Стю не удержался. А Хэзел, малявка, целый спектакль устроила: напялила на нас, всех троих, «шляпоколы свободы», поцеловала, и по этому знаку вся семья шляпоколы надела, тут уж я не выдержал, разревелся. Наверное, патриотические чувства – это что-то в этом роде, когда слова не выговорить и аж больно от счастья. А может, это просто от встречи с теми, без кого свет не мил.

– А Слим где? – спросил я у Хэзел. – Неужели не позвали?

– Он не мог прийти. Он замраспорядителя насчет вас встретить.

– Нас встретить? Да нам больше ничего не надо!

– Вот посмотрите!

И посмотрели. Хорошо, что семья нас вперед встретила. Там, на месте, и по дороге в Эл-сити (мы целую капсулу заняли) свиделись, а потом довольно долго не пришлось. На Западном вокзале жуткая толпа собралась, все выли от восторга, все в шляпоколах. Нас троих несли на руках до самого Старого купола, вокруг стиляги вроде эскорта, взявшись за руки, пробивали дорогу сквозь давку, все радуются, все поют. Парни во фригидских колпаках и белых рубашках, а их девчата – в белых джемперочках и красных шортиках под цвет шляпоколов.

На вокзале и всю дорогу до Старого купола меня целовали женщины, которых я не видал ни до, ни после. А я, помню, Бога молил, чтобы сработала профилактика, мы ее еще на корабле прошли, а то половина народу в Эл-сити от гриппа свалится или еще похуже. Всё же сработала: эпидемии не было. А помню время, я еще совсем малец был, когда корь прорвалась и тысячи народу погибли.

Ну, и за профа тревожился. Для человека, который час назад в чистом виде мертвеца напоминал, такая встреча – это слишком. Но он не просто обрадован был, он железную речугу толкнул в Старом куполе. Насчет смысла не дюже, зато слова – закачаешься. И про «любовь» помянул, и про «Луну», и про «камрадов и соседей» и даже про «плечо к плечу», причем в натуре в струю.

Под здоровым видеоэкраном для новостей на южном фасе трибуну построили. С экрана нас Адам Селена поприветствовал, и вдруг во весь экран сделался проф, зверски увеличенный, причем прямо у себя над головой, так что кричать не пришлось. Но пришлось делать перерывы после каждой фразы. Толпа в ответ на каждую ревела так, что голоса с экрана, жутко усиленного, было бы не расслышать. Ну, и заодно как бы отдых получался. Но проф больше не смахивал на старого-больного-усталого. Оказавшись взад на Валуне, это его как бы взбодрило. Заодно, как и меня тоже. Жутко чудно было иметь вес, как положено, свою сильность чуять и дышать чистым, в норме заправленным воздухом вместе со всем родным городом.

Насчет «со всем городом» это без балды. Всему Эл-сити в Старый купол запихнуться – это представить себе невозможно, но вид был такой, что старались. Я прикинул площадь в десять квадратных метров и попробовал головы сосчитать на ней, дошел до двухсот, причем половины не сосчитал, и бросил. В «Лунатик» написали, что было тридцать тысяч народу, но похоже на лажу.

Профову речу слушало почти три миллиона. Видео разнесло кадры ко всем, кто не смог протолкаться в Старый купол, а по кабелям и релейным линиям дошло через пустые моря во все поселения. Проф сходу шанс ухватил и рассказал, каким образом Главлуна задумала нас до упора поработить. Размахивал «беловой копией».

– Вот они! – кричал. – Оковы для вас! Кандалы для вас! Вы их согласны таскать?

– НЕТ!

– А они говорят, будете! Они говорят, бомбу кинем! Кто жив останется, те лапки кверху сами под цепи подставят! Подставите?

– НЕТ! НЕТ! НИКОГДА!

– Никогда! – проф кивнул. – Они грозятся войска прислать, жуть как много, чтобы насиловали и резню чинили. Мы с ними будем биться!

– ДА!

– Мы будем биться наверху, мы будем биться в трубах, мы будем биться в коридорах! Если суждено умереть, мы умрем свободными!

– Йес, да-да! Йес, да-да!

– И если умрем, то история запишет: то был самый славный час для Луны! Или нам свобода… или нам смерть!

Что-то такое я уже вроде бы слышал. Но звучало как в первый раз. Причем и я орал. Знал, что Терре нам окорота не сделать. Я же технарь и четко рублю: ракета с термоядерной боеголовкой, кто смелый, кто нет, не разбирает. Но хлестался со всеми. Мол, если у них руки чешутся, мы стенка на стенку пойдем.

Проф дал всем поорать, а потом затянул «Боевой гимн республики» на слова Саймона Клоунса. На экране Адам появился, перехватил запев и дальше повел, а мы сунулись смыться с трибуны с задней стороны при помощи Слима и его стиляг. Но женщины проходу не давали, а хлопцы, как ни старались, дам остановить не могли. Те прорвали цепь. Так что лишь в двадцать два ноль-ноль мы четверо, то есть Ваечка, проф, Стю и я сам, добрались до номера «Л» в «Дрянде», где Майк-Адам присоединился к нам по видео. Я был зверски голодный к тому времени, впрочем, как и все, и потому заказал обед, и проф настоял, что сперва поедим, а потом займемся планами.

Поели – и взялись за дело.

Адам начал с предложения зачесть вслух «беловую копию» ради него и камрада Вайоминг.

– Но раньше, камрад Мануэль, если у вас с собой записи, которые вы сделали на Эрзле, то не передадите ли их по телефону ускоренным способом ко мне в офис? Я потом их приведу к нормальному виду и изучу. Ведь до сего момента я располагаю лишь краткими кодированными резюме, которые пересылал мне камрад Стю.

Я так и сделал в разумении, что Майк их раскрутит сходу, а говорил ради соблюсти секрет «Адама Селены». Причем тут же решил перемолвиться с профом насчет полностью ввести Стю в курс дела. Если мы собираемся включить Стю в исполком, то дальше темнить – дико не в струю.

Закачать записи в Майка заняло пять минут, и еще примерно полчаса отняло чтение вслух. Покончили, и Адам сказал:

– Профессор, благодаря вашей речи встреча прошла успешнее, чем я рассчитывал. Думаю, следует протолкнуть эмбарго через конгресс безотлагательно. Нынче вечером я могу разослать извещения о созыве сессии завтра в полдень. Ваши мнения?

Я сказал:

– Да ну, эти зануды жизни затянут дело на несколько недель. Ежели насчет этого есть необходимость, – хотя не вижу, какая, – то лучше поступить, как с декларацией. Собрать их попозже, потянуть резину заполночь и шепнуть нашим, чтобы к тому времени подгребли.

Адам сказал:

– Извините, Манни. Я сейчас ознакомлюсь, как обстояло дело на Эрзле, а вы ознакомьтесь, как обстоит здесь. Конгресс уже не тот. Камрад Вайоминг, вам слово.

– Манни, дорогой, теперь у нас выборный конгресс. Он у нас теперь за правительство, и эмбарго пройдет запросто.

Я сказал не спеша:

– Так вы тут выборы провели и дела конгрессу поручили? Причем все-все? Тогда чего мы тут воду в ступе толчем?

И глянул на профа, думал, он как задаст сейчас жару! Я почему завелся? Не потому, что думал насчет правительств, как проф, а потому что не видел смысла вперед один хурал держать, а потом другой. И та гопа была по крайней мере такая, что верти ею, как хошь, а эта-то приклеится к креслам – не оторвешь.

А проф – как ни в чем не бывало. Кончики пальцев составил, вид беззаботный.

– Мануэль, не думаю, что обстоит так худо, как тебе, по-моему, кажется. На каждой стадии надо приспосабливаться к общепринятой мифологии. Было время, царей назначало божество, и тогда проблема заключалась в том, чтобы это божество не дало маху относительно кандидата. В наше время господствует миф насчет «воли народа» – хотя проблема остается той же, только видимость у нее другая. Мы с камрадом Адамом достаточно долго занимались вопросом насчет как определить волю народа. Осмелюсь предположить, он разрешен именно в плане наших бесед.

– Ннуу… окей. Но нам-то почему не сказали? Стю, ты был в курсе?

– Нет, Манни. С чего было меня ставить в курс? – пожал он плечами. – Я монархист. Мне выборы до фени. Но согласен с профом, что в наши дни это необходимый ритуал.

– Мануэль, до нашего возвращения сообщать нам об этом не было смысла, – сказал проф. – Нам с тобой и так дел хватало. Камрад Адам и дражайшая камрад Вайоминг справились с этим без нас. Так давай вперед послушаем, как они выкрутились, а потом уже будем судить.

– Ваша правда. Так что с этим, Ваечка?

– Манни, не так уж и всё-всё мы передоверили на волю случая. Мы с Адамом решили, что трехсот душ в конгрессе хватит за глаза и за уши. Потом несколько часов просматривали списки, кто в партии состоит и кто нет, но по-хорошему выдвинулся. Подобрали список кандидатов, добавили кое-кого из специального конгресса, там не все подряд были зануды, так что включили, сколько смогли. Потом Адам звякнул каждому и прощупал насчет согласия, причем обязал пока помалкивать. Кое-кого пришлось вычеркнуть и заменить. Когда всё было готово, Адам выступил по видео и объявил, что настало время партии выполнить свое обещание насчет свободных выборов, назвал дату, сказал, что голосовать будут все, кто старше шестнадцати, и что все, кто хочет быть кандидатом, обязаны представить список в сто подписей, кто за них, и вывесить эти списки в Старом куполе или на доске для оповещений у себя в поселении. Ах, да, установили тридцать временных избирательных округов, чтобы в каждом избрали по десять депутатов. Так, чтобы даже в самом малом поселении был по крайней мере один округ.

– Значит, всё заранее разыграли и партийный список прошел?

– Нет, дорогой. Официально никакого партийного списка не было. Но наши кандидаты были наготове. И, надо сказать, мои стиляги постарались по-умному организовать сбор подписей. Наши подписные листы были вывешены в первый же день. Но и многие другие себя кандидатами выставили. Всего набралось больше двух тысяч. Но с этого момента до выборов был срок всего в десять дней, мы знали, чего хотим, а оппозиция сорганизоваться не успела. Адаму даже не пришлось выступить в чью-то пользу. И сработало. Ты, например, получил перевес в семь тысяч голосов, а твой ближайший соперник и тысячи не набрал.

– То есть я победил?

– Ты победил, я победила, профессор победил, камрад Клейтон победил. Почти все победили, кто, по нашему мнению, должен был пройти в конгресс. Это было нетрудно. Хотя Адам вслух никого не поддержал, я в темпе подсказала нашим камрадам, кого он предпочел бы. И Саймон ручку приложил, не без того. И у нас хорошие связи с прессой. Жаль, что тебя не было в тот вечер, когда шел подсчет результатов. Здорово было!

– А как вы подсчет вели? В жизни не мог понять, как это делается на выборах. Что, имена на листочках писали?

– Да нет же, мы почище систему придумали. Ведь писать-то умеют единицы. Избирательные участки мы организовали в местных отделениях банков при том, что счетовод из банка опознавал клиентов, а клиенты подтверждали личности членов своей семьи и тех соседей, у кого нет счета в банке. Люди говорили счетоводу, за кого голосуют, а тот при голосующем отстукивал имя кандидата на банковском компьютере, и это сходу передавалось в счетную палату в Луна-сити. Мы все проголосовали меньше чем за три часа, а результаты были распечатаны через несколько минут после окончания голосования.

И тут у меня в черепке маленько засветило насчет этого дела, однако я решил, что спрошу потом у Ваечки с глазу на глаз. Нет, не у Ваечки – у Майка. Припомнил историю с чеком и начал гадать, сколько же за меня в натуре-то голосовало. Семь тысяч? Семьсот? Или просто семья и кореша?

Но насчет нового конгресса у меня теперь тревоги не было. Проф не по тонкому льду это дело толкнул, а по промороженному до самого донышка. А сам на Эрзле лялякал, пока тут дельце проворачивали. Что толку Ваечку спрашивать? Ей ни к чему было даже знать, что там Майк вытворяет, и, наверное, лучше будет, если ей такая мысля в чистом виде не придет.

И никому не придет. Весь народ железно считает: ежели в компьютер числа вводят по-честному, то уж он-то результат выдаст честный. Я сам так считал, пока не попался мне компьютер с чувством юмора.

Сходу переиграл в уме насчет просветить Стю про Майкове самосознание. Это такое дело, что знать про него троим – уже избыток. Ну, не избыток, а больше – в упор ни к чему.

– Май… – чуть не проговорился, но в темпе поправился. – Май даром не прошел, стало быть. А железно придумали. И какое у нас вышло большинство?

Адам ответил, в натуре глазом не моргнул.

– Восемьдесят шесть процентов наших кандидатов прошло. Примерно столько, сколько я прикидывал.

(Примерно! Одной левой справился, причем такой же липовой, как моя. И не «примерно», а «точно». Сколько это скобяное изделие прикинуло, столько и вышло.)

– Возражение насчет сессии в полдень снимается, – вслух говорю. – Постараюсь сам быть непременно.

– Если считать, что эмбарго вступит в силу с момента принятия, – сказал Стю, – то, представляется, надо будет чем-то поддержать энтузиазм, свидетелями которого мы нынче были. Иначе нас ждет долгий мирный период возрастающего экономического спада, – я имею в виду, вызванного эмбарго, – и разочарования в иллюзиях. Адам, я нахожусь под глубоким впечатлением от вашего умения прогнозировать события. Имеются ли основания для высказанных мною опасений? – Безусловно.

– Так как же?

Адам в свою очередь оглядел нас, и невозможно было поверить, что это просто поддельная картинка, а по делу Майк просто навел на нас свои бинауральные рецепторы.

– Камрады.. конфликт должен перерасти в открытую войну как можно скорее.

И молчание. Одно дело языками трепать насчет войны, а оказаться носом к носу с ней – это совсем другое. Наконец, я вздохнул и сказал:

– И когда же мы приступим насчет булыганов?

– Не сразу, – ответил Адам. – Первый камень должны бросить они. Каким образом мы можем их довести до этого? Я выскажу свое мнение последним. Камрад Мануэль?

– Я в этом деле не советчик. Они меня так допекли, что я выбрал бы булыган поздоровее да как вмазал бы по Агре, где этот тип зря место занимает! Но вы же все наверняка против.

– Так не пойдет, – Адам серьезно ответил. – Вы не только приведете в ярость всю индийскую нацию, которая считает, что жизнь священна и неприкосновенна, – вы приведете в ярость все народы Эрзли. Они будут потрясены разрушением Тадж Махала.

– Все народы Эрзли плюс меня, – сказал проф. – Мануэль, не говори гадостей.

– Я же в порядке предположения, – отбрехнулся я. – И потом, можно было бы и не целить в этот ваш Тадж.

– Мануэль, – сказал проф, – как подчеркнул Адам, наша стратегия должна состоять в том, чтобы они нанесли удар первыми. Классический маневр а ля Пирл-Харбор, как значится в теории игр мировой политики. Вопрос в том, как этого добиться. Адам, по-моему, надо внушить им мысль, что мы слабы, что у нас раскол и что довольно будет чистой демонстрации силы, дабы заставить нас ходить по линеечке. Что скажете, Стю? Ваши люди на Эрзле могли бы в этом деле подсобить. Предположим, конгресс аннулирует наши с Мануэлем мандаты. Это подействовало бы?

– Что хотите, но не это, – сказала Ваечка.

– Именно это, дражайшая Вайоминг. Нет никакой необходимости разыгрывать такой междусобойчик. Надо просто пустить это по каналам новостей на Землю. Причем самое лучшее, по тому тихому лучику, который считается принадлежащим ученым с Терры, поскольку на «Жаворонке», как я заметил, уехали далеко не все. И при том, что по официальным каналам пойдет кое-что четко меченное очень жесткой цензурой. Адам, что скажете?

– Не возражаю как против тактического приема в рамках вероятной стратегии. Мероприятие необходимое, но не достаточное. Надо добиться, чтобы они нанесли бомбовый удар.

– Адам, – сказала Ваечка, – почему вы этого так добиваетесь? Даже если Луна-сити устоит под самой сильной из ихних бомб, – не дай бог случая в этом убедиться, – мы же знаем, что тотальной войны Луне не выиграть. Вы же сами об этом много раз говорили. Нет ли какого-нибудь способа, чтобы они просто оставили нас в покое?

У Адама правая щека дернулась, и я подумал:

«Майк, если эта твоя игра продолжится, я же в тебя сам поверю!» Аж тошно стало от него, и так захотелось другого разговора, без оглядки на «председателя Селену».

– Камрад Вайоминг, – взялся он объяснять, – этот случай рассматривается в теории игр в разделе игр со сложной ненулевой суммой. У нас есть некоторый резерв, то есть «фишки», и некое множество возможных ходов. У нашего противника резервы много больше и спектр ответных ходов много шире. В этом случае наша задача сводится к поиску такого варианта игры, чтобы наши силы использовались для достижения оптимальных решений при том, что противник либо растрачивает свой избыток, либо отказывается от его употребления. Существенен выбор момента и необходим гамбит, который обуславливает цепь ходов, благоприятных для осуществления нашей стратегии. Понимаю, что на словах это не слишком ясно. Давайте, я оценю все факторы на компьютере и покажу вам распечатку. И вы либо согласитесь с моими выводами, либо сможете выработать собственное суждение.

Вот так, под самым носом у Стю, он сумел напомнить Ваечке, что никакой он не Адам Селена, а Майк, наш чудо-юдо мудрачок, который в силах справиться со сложными задачами, потому что он – компьютер, причем шибко умный, других таких не сыщешь.

Ваечка пошла на попятный.

– Нет-нет, – сказала. – Я в математике ни в зуб. Окей, раз надо, значит, надо. Но как мы этого добьемся?..

Где-то к половине пятого у нас созрел план, который удовлетворил профа и Стю наравне с Адамом. А может, столько времени у Майка ушло на то, чтобы протолкнуть свой, делая вид, что мы ему кое-что подсказали. А может, это вообще был профов план, а Селена только всучил его нам.

Так или иначе, а был план, расписанный по срокам, в развитие генерального плана от четверга 14 мая 2075 года. С той первой заседаночки в «Дрянде» много чего случилось и сикось-накось легло, и теперешний план отличался от прежнего только учетом этого. Если кратко, от нас требовалось вести себя как можно нахальней и в то же время подкидывать мыслишку, что нас можно прихлопнуть одним щелчком.

* * *

К полудню я был в общинном зале, причем невыспанный, и оказалось, что мог бы прихватить еще часика два. Конгрессмены из Гонконга не могли поспеть так рано даже при достроенной трубе. И только в четырнадцать тридцать Ваечка дала команду начинать.

Да, новоявленная моя женушка была и. о. председателя сборища, которое еще не сорганизовалось. На вид выбор оказался в сам раз: правила будто с детства усвоила, а гопа лунтиков ведет себя, как паиньки, когда командует дама.

Не собираюсь подробно излагать, что этот новый конгресс говорил и делал на этой сессии и потом. Загляните в вестник. Я там показывался только когда нужно, а насчет правил хурала ознакомиться не побеспокоился. На мой взгляд эти правила – смесь поровну обычной вежливости и приемчиков, которыми председатель, как в элементе колдун, добивается всего, чего ему (или ей) надо.

И только это Ваечка молотком шарахнула, как вскочил какой-то кореш и говорит:

– Гаспажа председатель, предлагаю временно послать правила и заслушать профессора де ла Мира!

И в зале загигикали в знак одобрения.

Ваечка снова трах молотком!

– Предложение идет в раскосец с ранее принятой повесткой, и представителю от Нижнего Черчилла предлагают сесть. Настоящее заседание продолжает ход предыдущего, и слово имеет председатель комитета насчет постоянной организации, резолюций и состава правительства.

А им оказался Вольфганг Корсаков, представитель от Саб-Тихо (заодно член профовой ячейки и первейший наш крутила из «Лу-Но-Гон»), и он не просто слово взял, а на целый день, причем уступал его, когда и кому захотел. И не тем, кто рвался, а тем, кого сам вытягивал. Но народ не слишком пузырился. Этой гопе, похоже, было во ндрав руководство. Галдела, но не рыпалась.

К позднему вечеру Луна заимела правительство для замены временного, то есть, того подставного, которое мы сами из себя составили и еще от него послали на Эрзлю профа и меня. Конгресс утвердил все решения временного правительства, то есть передом повернулся насчет того, что мы сделали, вынес благодарность за службу и поручил комитету Вольфганга продолжить постоянную работу над составом нового.

Профа избрали председателем конгресса и ex officio премьер-министром промежуточного правительства вплоть до принятия конституции. Он вперед отнекивался, мол, возраст и здоровье, а потом сказал, что примет, если ему кое в чем пойдут навстречу. Мол, слишком он стар и слишком силы потратил на съездить на Эрзлю, чтобы нести обязанности председателя, – разве за исключением представительских, – и поэтому хочет, чтобы конгресс избрал спикера и его зама. И кроме того ему сдается, что конгрессу следует увеличить свою численность, но не намного, а процентов на десять, избрав себе экстраординарных членов. Так, чтобы премьер-министр, кто бы он ни был, мог бы включить в Совмин или на особые посты тех, кто сейчас членом конгресса не является. Мол, он имеет в виду министров без портфеля, чтобы на них перевалить часть нагрузки.

Народ уперся. Большинство носилось со своим «конгрессменством», а тут вдруг с кем-то делиться! Но проф просто сел с усталым видом, будто ждет, и кое-кто сделал вывод, что он с ними очень считается. Ну, и дали ему, что просил.

А потом кто-то исхитрился речу толкнуть под видом вопроса к президиуму. Мол, все знают (это он так считал), что Адам Селена отказался баллотироваться в конгресс, поскольку председатель временного чрезвычайного комитета не должен пользоваться преимуществом положения и пропихиваться локтями в новое правительство. Но не могла бы высокочтимая гаспажа председательствующая сказать, а что мешает избрать Адама Селену экстраординарным членом? Как в признание его великих заслуг? Чтобы вся Луна, а также все эти эрзлики, причем особенно из экс-Главлуны, знали, что никто Адаму ни в каком доверии не отказал, а наоборот, он наш любимый и почитаемый государственный деятель и не президент только потому, что сам наотрез не захотел.

Всю дорогу ему гигикали. Можете сами раскопать в вестнике, кто эту речу толкнул, но ставлю десять против одного, накатал ее проф, а нашла кому толкнуть Ваечка.

Вот так в течение дня помаленьку и выстроилось:

Премьер-министр и государственный секретарь по иностранным делам – профессор Бернардо де ла Мир.

Спикер – Финн Нильсен. Замспикера – Вайоминг Дэвис.

Подсекретарь по иностранным делам и министр обороны – генерал О'Келли Дэвис. Министр информации – Теренс Шихан (он свалил «Правду» на зама, чтобы работать с Адамом и Стю). Министр без портфеля по особым поручениям в министерстве информации – Стюарт Ла Жуа, экстраординарный член конгресса. Государственный секретарь по экономике и финансам (а также опекун вражеской собственности) – Вольфганг Корсаков. Министр внутренних дел и госбезопасности – камрад «Клейтон» Ватанабе. Министр без портфеля и советник премьер-министра по особым вопросам – Адам Селена. Плюс еще дюжина министров и министров без портфеля не из Луна-сити, а из других мест.

Сечёте, что к чему? Пышные названия пышными названиями, а ячейка «Б» как вела всё дело, так и дальше продолжала в натуре, как Майк посоветовал, но уже имея за собой конгресс, в котором мы не могли продуть насчет вотума недоверия, а железно продули бы те, кого мы на это наметили или кто нам был до фени.

Но я в то время не придавал значения насчет всех этих хуралов.

На вечернем заседании проф отчитался за поездку, а потом уступил слово мне, причем с согласия председателя комитета Корсакова. Так что я смог доложить, что такое этот «пятилетний план» и как Главлуна норовила сунуть мне в лапу. Оратор из меня никакой, но в перерыве на обед я вызубрил текстуру, что Майк накатал. А он так накатал, что я взад завелся и был жутко злой, пока говорил. Даже сдерживать себя пришлось. И к моменту, когда я кончил, конгресс готов был рвать и метать.

А проф шажочек вперед сделал, сам тощий, бледный, и тихим голосом сказал:

– Камрады представители, как поступим? Я считаю, причем с согласия председателя Корсакова, что мы в неофициальном порядке обсудим, как трактовать эту наглость по отношению к нашей нации.

Один деятель из Новолена потребовал объявить войну, и это прошло бы не сходя с места, если бы проф не напомнил, что на повестке дня отчет комитета.

И повело, и всё в ту степь. Наконец камрад представитель Чанг Джонс сказал:

– Коллеги конгрессмены, ах, извините, председатель Корсаков! Я фермер по рису и пшенице. Имею в виду, был, поскольку еще в мае взял ссуду в банке и мы с сыновьями перешли на многополье. В доме ни гроша, на билет досюда одалживать пришлось, но семья сыта, и когда-нибудь мы наскребем на расчет с банком. Зерно выращивать бросили, по крайней мере, я. Но другие-то не бросили. Катапульта ни на одну баржу отправку не урезала за всё время, пока мы свободны. Мы гнали поставки, рассчитывая, что ихние чеки когда-нибудь будут оплачены. Но теперь-то мы в курсе! Они нам сказали, что имеют в виду сделать с нами. И из нас. И, по-моему, есть только один способ показать этим вонючкам, что так дело дальше не пойдет. Это сходу же прекратить поставки. Чтобы больше ни тонны, ни грамма… пока сами не придут и не договорятся по-честному и за честную цену.

Вот так к полуночи и протолкнули эмбарго, а потом, по-новой взялись за отложенный вопрос и предложили комитетам продолжить.

Мы с Ваечкой подались домой, и я представился семье, кто я теперь есть. Мне в конгрессе дела больше не было. Майк-Адам и Стю занялись насчет Эрзле это пожестче преподнести, а катапульту Майк прикрыл еще сутками раньше, мол, «неполадки в системе управления полетами». Последнюю баржу, что была уже в пути, центр управления в Пуне принял примерно еще через день, и Эрзле было сказано самым нахальным образом, что это-таки последняя и фиг они что-нибудь когда-нибудь от нас получат.

 

22

Удар по фермерам смягчили чем? Тем, что продолжали закупку зерна при катапульте. Но на расчетных чеках теперь была надпечатка, что Свободное государство Луна по ним обязательств не несет и не ручается, что Главлуна когда-нибудь выплатит по ним, причем даже в бонах, и тэ дэ, и тэ пэ. Кое-кто из фермеров всё равно оставлял зерно, кое-кто нет, но воем выли все. Однако сделать ничего не могли. Катапульта была закрыта, транспортеры без движения.

В остальной экономике спад ощутился не сходу.

Набор в полки обороны так проредил ледокопов, что продажа льда на свободном рынке оставалась доходной. «Лунспецсталь», ее «Лу-Но-Гон» организовала, брала на работу любого здорового мужика, где только находила, и Вольфганг Корсаков был тут как тут с бумажными деньгами, они назывались «национальный доллар», по виду были похожи на «гонконгские» и в теории обеспечивались гонконгскими. Продовольствия на Луне было завались, работы – завались, грошей – завались, так что народ не затронуло, и насчет пивка, насчет заложиться, насчет женщин и работы обстояло как обычно.

«Нацики», как их называли, были инфляционные гроши, гроши военного времени, дохленькие, обскубанные на долю процента в первый же день выпуска под видом платы за обмен в кавычках. Их выпустили в чистом виде, чтобы расходовать, до нулевой стоимости они так и не дошли, но дешевели в темпе, и обменный курс это показывал. Новое правительство тратило гроши, которых не имело.

Но это попозже было. Ультиматум Эрзле, Главлуне и федеративным нациям нарочно составили как могли нахальней. Судам ФН было приказано не приближаться к Луне на десять диаметров, и даже там запрещался орбитальный облет под угрозой уничтожить без предупреждения. (Каким способом уничтожить, не говорилось, поскольку мы никаким не могли.) Судам, зарегистрированным как частные, посадка разрешалась при условиях, что а) разрешение получено загодя, б) судно переходит под управление лунного центра (то есть Майка) с дистанции в сто тысяч кэмэ и следует по разрешенной траектории и в) не имеет на борту оружия кроме ручного огнестрельного в количестве трех стволов, положенного старшему командному персоналу. Последнее подлежит проверке при посадке прежде разрешения кому-нибудь покинуть борт и прежде заправки топливом или запасом рабочего тела для реакторов. Нарушение карается конфискацией судна. Высаживаться на Луну дозволено только погрузочно-разгрузочной бригаде, ремонтникам и обслуге судна. Всем прочим воспрещается за исключением граждан тех государств, которые признали Свободную Луну. (Признал один только Чад, а у него кораблей не было. Проф ожидал, мол, кое-какие частные суда зарегистрируются под чадским торговым флагом.)

Указывалось, что ученые с Терры, часть из них еще осталась на Луне, могут вернуться домой на любом судне, которое выполнит перечисленные требования. Всем свободолюбивым нациям Терры предлагалось осудить враждебные действия против нас, как предпринятые, так и планируемые Главлуной, признать нас и вступить в добрососедскую торговлю и все прочие отношения. И подчеркивалось, что на Луне нет никаких тарифов или искусственных ограничений для торговли, а также что это долгосрочная политика правительства. Иммигранты приглашались в неограниченном количестве, причем было подчеркнуто, что у нас нехватка рабсилы и любой иммигрант с первого же момента может быть полностью самообеспечен.

Похвалились обилием продовольствия. Мол, на взрослого приходится свыше четырех тысяч калорий в день, причем с высоким содержанием белка, по низким ценам и без рационирования. (Стю подсказал Майку-Адаму финт насчет цены на водку высшего сорта – полста центов гонконгскими за литр, при оптовых закупках скидка, никакого акциза. Поскольку это было в десять раз дешевле, чем розничная цена обычной водки в Северной Америке, там жутко поразятся, ручался Стю. Адам, поскольку в чистом виде трезвенник, об этом не подумал. Один из редких просчетов у Майка.)

Главлуне предлагалось в полном составе собраться в каком-нибудь месте подальше от населенных, скажем, в неорошенной части Сахары, и получить задаром последнюю баржу с зерном, причем на полном разбеге без торможения. И хамски было присовокуплено, что мы готовы проделать то же самое с каждым, кто вздумает угрожать нашей мирной жизни, и, мол, у нас при катапульте хватает груженых барж для такой незамедлительной доставки без долгих церемоний.

И ждем-пождем.

Но ждали активно. Действительно оставалось несколько груженых барж. Их разгрузили и по-новой загрузили камнем, а в схему телеуправления внесли изменения, чтобы центр в Пуне не мог перехватить. ТДУ с них сняли, оставили только движки тангажа и рысканья, а снятые ТДУ доставили на новую катапульту и там переделали опять же на движки тангажа и рысканья. День и ночь волокли сталь на новую катапульту и там варили обечайки для цилиндрических каменных глыб. Сталь была узкое место.

Через два дня после ультиматума заработало подпольное в кавычках радио с антенны, направленной на Терру. Слабенькое, то и дело затухало, как бы спрятанное в кратере, где могло работать только в определенные часы, покуда отважные ученые опять же в кавычках майстрячат систему автоматической наводки луча на Эрзлю. Рабочую частоту мы выбрали по соседству с «Голосом Свободной Луны», и этот «Голос» то и дело заглушал поддельную нелегальщину бесстыжей визготней.

(По делу-то, у эрзликов, что на Луне остались, не было никаких возможностей вести передачи. Те, кого допускали до приборов, были всю дорогу под надзором стиляг и спали в казармах под замком.)

Но эта подпольная в кавычках радиостанция умудрялась сообщить на Терру якобы правду. Профа-де уличили в уклоне и посадили под домашний арест. Я-де казнен за измену. Лун-Гонконг-де откололся и провозгласил отдельную независимость, и, похоже, там у власти кто-то благоразумный. В Новолене-де беспорядки. Всё сельхозпроизводство-де коллективизировано, и на черном рынке в Луна-сити яйца идут по три доллара за штуку. Произведен-де набор в женские батальоны, каждая мобилизованная дает присягу убить хотя бы одного землянина, и всех их муштруют с дрекольем вместо настоящего оружия в коридорах Луна-сити.

Последнее было очень близко к правде. Многие дамы желали заняться военным делом и вошли в части ополчения, «видами» их прозвали. Вот только учили их без балды, правильным вещам, причем Хэзел дулась, поскольку Мама не разрешила ей вступить. Потом бросила дуться и организовала «Юных стиляг», ополчение из пацанят, которые учились после школы, но без оружия. Их приписали к частям компрессионной обороны, куда стиляг набирали. Мальцов учили оказывать первую помощь, ну, и приемам самбо, насчет чего Мама, – я так полагаю, – была не в курсе.

* * *

Даже я не знаю, насчет чего рассказывать, насчет чего нет. Всего мне не рассказать. А в книжках по истории наврано безбожно по любому поводу.

Министр обороны из меня был не лучше, чем конгрессмен. Причем мне не стыдно, поскольку этим делам не учился. Революция почти для всех – самодеятельность, почти все революционеры – самоучки. Один проф, похоже, знал, что делает, но при том и у него опыта не было, поскольку он в жизни не участвовал в удачной революции, тем более не состоял в правительстве, да еще и будучи главой.

Как министр обороны я четко видел, насколько мало у нас способов обороняться помимо тех, над которыми мы уже поработали. Имею в виду бригады стиляг насчет воздуха в поселениях и стрелков-лазерников при локаторах дальнего обнаружения. Если ФН решат нас бомбить, я не видел способа остановить. На всей Луне не было ни одной ракеты-перехватчика, а это вам не хухры-мухры, из чего попадя не склепаешь. Гад буду, мы даже не умели делать атомных боеголовок для таких ракет.

Но кое-что я затеял. Попросил тех же инженеров-китаёз, что лазерные ружья освоили, попробовать таким же образом решить проблему перехвата бомб или ракет. Проблема-то – одна и та же, просто ракета идет на вас с большей скоростью.

И другими вещами занялся. Понадеялся, что ФН в жизни не решатся бомбить поселения. Некоторые поселения, как, например, Эл-сити, расположены глубоко, и была вероятность, что выдержат даже прямое попадание. Кубометраж на нижних уровнях комплекса, где в основном устроился Майк, был оборудован по всем правилам защиты от бомбежек. А с другой стороны, Саб-Тихо обстроился в здоровенной пещере пузырем, вроде Старого купола, причем кровля была толщиной порядка метров. Уплотнитель по внутренней стороне держали в полужидком виде, ради этого трубы с горячей водой там проложили, чтобы как возникнет трещина, так ее автоматически уплотняло. И расколошматить Саб-Тихо хватило бы не такой уж крупной бомбы.

Это при том, что термоядерные бомбы можно сделать любой мощности. ФН запросто могли соорудить бомбу, чтобы достала Эл-сити. А по идее могли бы сработать и «бомбу светопреставления», чтобы Луну разнесло в клочья, как дыню, довершив дельце, начатое астероидом, что жвахнул в Тихо. Уж если там на такое решатся, тут ничем не остановишь, так что я и не дергался.

Вместо этого я занимался тем, что по силам, помогал при новой катапульте, возился насчет усовершенствовать прицелы для лазерных буров возле радиолокаторов (и хлопотал насчет удержать на службе ледоколов: половина из них слиняла, как только цены на лед подскочили), налаживал рассредоточенное управление инженерными сооружениями во всех поселениях. Майк разрабатывал блок-схемы, мы гребли, где только могли, компьютеры общего назначения (платили, конечно, «нациками», на них краска не успевала высохнуть), а командовал этим делом Макинтайр, бывший главный инженер Главлуны. Работа была ему в сам раз по плечу, а мне с этими схемами и переключениями было бы не справиться, даже если очень захотеть.

Замахнулись на самый большой компьютер, он стоял в Лун-Гонконгском банке, всю бухгалтерию там вел. Я перелистал его инструкции по эксплуатации и решил, мол, больно он умен для такого, что разговаривать не может, вот и попросил Майка научить этого теленка баллистике. Кинули времянки, чтобы обе машины обзнакомились, и Майк доложил, мол, можно научить тому, что нам надо, то есть управляться при новой катапульте, хотя он, Майк то есть, поостерегся бы лететь на корабле, которым управляет этот тип. Мол, никакого полета в решениях и советов не слушает. Дурак в натуре.

Ну, нам с ним было не стихи писать и не хохмами заниматься. Нам надо было, чтобы наши булыганы уходили с катапульты в заданную миллисекунду и с заданной скоростью, а потом проследить, как они приближаются к Терре, и в нужный момент подпихнуть.

Лун-Гонконгский банк не горел жаждой насчет продать. Но у них в правлении были патриоты, и мы обещали вернуть, как только снимем осадное положение. И перетащили на новое место. Не по трубам, – больно он был здоровый, – а вертокатом, вся темная половина лунного месяца ушла. Чтобы выволочь с территории поселения, пришлось воздушный шлюз-времянку городить. Опять же это дело я на Майка повесил, и он всё же обязался преподать насчет искусства баллистики, поскольку надо было считаться, что его связь с новой катапультой может быть нарушена при нападении.

(А знаете, что в банке использовали вместо компьютера? Двести клерков со счетами. Что такое счеты? Это, знаете, такие прутики с костяшками, древнейшее счетно-цифровое устройство, их так давно придумали, что уже не упомнят, кто. Русские, китаёзы и япоши всю дорогу ими пользовались, они и сейчас есть в лавчонках помельче.)

Чикаться насчет переделать лазерные буры в оружие космической обороны было легче, но не так впрямую. Каретки им пришлось оставить прежние. На новые не было ни времени, ни стали, ни мастеров по металлу. Так что мы вдарили на тему улучшить прицельные устройства. Бросили клич насчет оптики. Оказалось, кот наплакал: какой зек имел дело с оптикой после этапа? Где не было спроса, там нет и запаса. Нашарили теодолиты и шлемные бинокуляры для гермоскафов плюс кое-что конфискованное в лабораториях у эрзликов. Но сумели оборудовать буры маломощными широкоугольными визирами поиска и мощными линзами точного прицеливания, соорудили механизмы наводки по азимуту и углу места, телефонную связь наладили, так что Майк мог дать целеуказание. Четыре бура оснастили сельсинными приводами-повторителями, так что Майк мог наводить их сам. Сельсины тиснули в обсерватории Ричардсона. Астрономы ими пользуются при картировании неба с камер Бауша и Шмидта.

Главная проблема заключалась в людях. Не в грошах: платить мы могли до беспредела. Буровик, он ишачить любит, а иначе в это дело не полез бы. А сутками торчать в дежурке, ждать тревоги, причем она каждый раз оказывается учебная, – это им рехнуться надо. Драпали. Как-то раз в сентябре я проверочку устроил, и всего семь постов имели комплект обслуги.

В ту же ночь поговорил об этом с Ваечкой и Сидрой. На следующий день Ваечка спросила у меня и профа, готовы ли мы гроши выкинуть, но только «оучэн балшийе». Состряпали боевую часть, Ваечка придумала ей название «Служба Лисистраты». За что им платили и сколько, я так и не сунул нос, поскольку на следующий раз, когда проверял дежурку, нашел там трех девчат и полный комплект буровиков. Девчата были в форме Второго полка так же, как и мужики (а до того буровики в гробу видали положенную форму), причем одна была с сержантскими нашивками и значком командира орудия.

Я рванул оттуда в дичайшем темпе. У большинства девчат мускулов таких нет, чтобы вкалывать буровиком, и очень сомневаюсь насчет той, с командирским значком, будто она с буром таскалась. Но настоящий командир орудия был на месте, уныния у девчат, они там с лазерами учились дело иметь, не чувствовалось, наоборот – настроение бодрое, готовность на высоте. И я насчет этого дела решил не шустрить.

* * *

Недооценил проф свой новый конгресс. Убежден, ничего ему не надо было кроме гопы, которую можно на все бока тянуть, как резинку, что мы уже проделывали, и таким образом изображать «голос народа». Однако новые конгрессмены были не то, что прежние зануды, и взялись покрепче, чем проф того ожидал. Особенно комитет по постоянной организации, резолюциям и составу правительства.

Мы-то за всё хватались, вот и выпустили это дело из рук. Постоянно руководили конгрессом проф, Финн Нильсен и Ваечка. Проф показывался только в тех случаях, когда речу толкнуть собирался, то есть редко. Он больше сидел то с Майком над планами и анализом обстановки (за сентябрь 2076 наш шанс возрос до одного из пяти), то со Стюартом и Шини Шиханом насчет пропаганды. Проверял наши официальные новости на Эрзлю, якобы нелегальщину, которая очень от них отличалась, и перекраивал новости, которые шли с Эрзли. Ну, и во всё совался. Я ему раз в день докладывал, и точно так же все министры, что настоящие, что липовые.

Финну Нильсену спуску не давал я. Он был у меня «командующий вооруженными силами». У него в ведении была наша пехота-лазерщики: в день, когда мы Вертухая сцапали – шесть душ с трофейным оружием, а нынче – восемьсот человек по всей Луне с жигалками, которые в Гонконге с тех трофейных передрали. И кроме того Ваечкины полувоенные организации: стиляжные бригады противодекомпрессионной обороны, «Юные стиляги», «Аиды», «Иррегулярные» (мы их сохранили для настроения и переименовали в «ППП» – «Пиратов Питера Пэна») и «Служба Лисистраты», – подчинялись через Ваечку Финну, я их на него сбагрил. У меня других дел хватало. Вроде совмещать в себе министра и слесаря-наладчика по компьютерам, когда настал срок устанавливать гонконгский компьютер при новой катапульте.

Кроме того, службист из меня никакой, а у Финна был талант к этому делу. Так что Первый и Второй полки я тоже сбагрил на него. Но вперед решил соединить оба эти хилых полка в «бригаду», а «бригадиром» назначил судью Броди. По военному делу Броди тянул не больше меня, то есть по нулям, но зато был известная личность, его уважали, он ни при каких обстоятельствах не терялся и, вдобавок, до того, как ногу потерял, был буровиком. А Финн буровиком не был, его нельзя было назначать буровикам в прямые начальники: они бы его не слушали. Сначала я думал Грега назначить, своего со-мужа. Но Грег был нужнее в Море Волн на новой катапульте, он там единственный слесарюга, который принимал участие на всех этапах строительства.

Ваечка помогала профу, помогала Стю, со своими организациями возилась, моталась в Море Волн, так что председательствовать в конгрессе ей редко доводилось. Это дело свалилось на Вольфа Корсакова, а он… а он был занятой нас всех: «Лу-Но-Гон» заправляла всем, чем прежде Главлуна заправляла, да еще и новых забот прибавилось.

А комитет у Вольфа подобрался – будьте нате. Профу бы поприсматривать за ним пожестче. Вольф провернул им Моше Баума, своего босса, в вице-председатели, со всей серьезностью поставил задачу насчет правительства, каким оно должно быть. И развернулся к этому делу задом.

А эти деловые хлопцы разбежались кто куда и справились с задачей. Изучили в библиотеке Карнеги, какие бывают правительства, разделились на подкомитеты по трое, по четверо в каждом (припомните, проф такой численности опасался), и, когда конгресс по-новой собрался в сентябре ратифицировать кое-какие бумаги и довыбрать экстраординарных членов, камрад Баум взял молоточек и вместо того, чтобы прервать работу на это время, собрал комитет целиком и протащил в конгрессе резолюцию, так что мы ни с того ни с сего узнали, что теперь у нас не конгресс, а Конституционный Конвент, разделенный на рабочие группы во главе с теми подкомитетами.

Я думал, профа тряханет. Но было уже не переделать, Баум провернул всё по правилам, которые сам проф накатал. Однако проф проштемпелевал это дело, съездил в Новолен (где конгресс в этот раз собрался, поскольку до Новолена всем ближе) и толканул им речу, но, как всегда, по-доброму и не столько упрекнул, что не то сделали, сколько выразил сомнения насчет всей затеи.

Вначале всех поблагодарил, а потом начал нести по кочкам предложенные наметки.

"Камрады представители! Как огонь и термояд, правительство – слуга опасный, а шеф ужасный. Нынче вы свободны, но сможете ли остаться свободны? Непременно помните, что можете потерять свободу вперед по собственной вине, а не из-за какого-нибудь другого тирана. Поспешайте медленно, по семь раз отмеряйте, относитесь к каждому слову как к ребусу и ломайте голову, а не имеет ли этот ребус другого решения. Я не огорчусь, если у конвента уйдет десяток лет на эту работу, но мне станет страшно, если он справится меньше чем за год.

Не доверяйтесь очевидному, относитесь к традиции настороженно. Ибо в прошлом оседланное правительствами человечество так и не добилось ничего хорошего. Вот, например, в одной из наметок предлагается учредить комиссию по разделению Луны на избирательные округа и пересмотру этого деления время от времени в соответствии с изменениями численности населения.

Это традиционный прием. Следовательно, к нему надо отнестись настороженно, пусть он прежде докажет свою невиновность, а до того считайте его небезгрешным. Вам, вероятно, сдается, что это единственно возможный прием. А я назову вам другие. Место жительства человека – это наверняка наименее важная из его характеристик. Группы избирателей могут быть сформированы делением населения по занятиям, по возрасту, даже по первым буквам имен в алфавитном порядке. А может быть, в таком делении и вовсе нет нужды и каждый депутат должен избираться всенародным голосованием? Не возражайте, что это лишит малоизвестного по всей Луне человека возможности быть избранным. Такое «лишение» может оказаться благословением для Луны.

А может быть, избранными следует считать кандидатов, получивших как раз наименьшее число голосов? Малопопулярные люди могут оказаться спасением от новой тирании. Не отбрасывайте эту мысль просто потому, что она кажется вам нелепой. Обдумайте и эту возможность. В прошлом правительства, составленные из популярных людей, оказывались не лучше, а иногда даже хуже, чем явные узурпаторы.

Но если окажется, что вам не отрешиться от мысли иметь представительное правительство, то для его созыва возможны лучшие приемы, чем выборы по территориальным округам. Например, каждый из вас представляет около десяти тысяч человеческих существ, то есть около семи тысяч допущенных к выборам по возрасту, но кое-кто избран незначительным большинством. Предположим, что вместо проведения выборов мы введем представление кандидатом списка сторонников, скажем, на четыре тысячи подписей. Такой депутат твердо опирался бы на поддержку четырех тысяч человек, и притом отсутствовало бы раздраженное меньшинство, ибо те, кто вошел бы в такое меньшинство по территориальным округам, теперь получат свободу либо устроить свой сбор подписей, либо присоединиться к другому. Таким образом, каждый имел бы возможность быть представленным через депутата, которого он предпочел бы. А человек, набравший восемь тысяч подписей, имел бы право на два голоса при принятии решений. Здесь есть ряд трудностей, возникнут возражения, придется вырабатывать новую практику, – да всего не перечесть! Но выработайте, – и тогда вы избежите хронической болезни представительных правительств, а именно – существования недовольного меньшинства, которому сдается, – причем правильно сдается! – что его лишают гражданских прав.

Что бы вы ни делали, не давайте прошлому напялить на вас смирительную рубашку!

Мне попалось на глаза предложение превратить конгресс в двухпалатный орган. Отличное предложение: чем больше препятствий на пути законотворчества, тем лучше. Но вопреки традиционному решению, я предложил бы, чтобы одна из палат принимала законы, а другая – только отменяла их. Установил бы правило приема законов в первой палате большинством в две трети голосов и правило отмены законов во второй палате меньшинством по крайней мере в одну треть. По-вашему, это нелепо? А вы вдумайтесь. Если законопроект не в состоянии обеспечить себе поддержку двух третей депутатов, то не окажется ли он скверным законом? А если по крайней мере трети из вас закон не по нраву, то не лучше ли вообще без него обойтись?

При подготовке конституции разрешите мне обратить ваше внимание на замечательные достоинства запретов. Четко установите запреты. Пусть в этом документе побольше говорится о том, что правительству запрещается делать на веки вечные. Нет обязательной военной службе, нет малейшим покушениям на свободу печати, слова, переездов, собраний, религии, образования, средств связи, занятий. Решительное нет принудительному налогообложению. Камрады, если вы лет пять проведете, изучая историю и одновременно думая над тем, что вашему правительству предстоит обязаться не затевать, и при этом проект конституции окажется состоящим сплошь из таких запретов, у меня не будет страха за последствия.

Больше всего я опасаюсь разрешительных постулатов трезво мыслящих и благонамеренных людей, готовых вручить правительству власть делать что-нибудь из того, что представляется необходимым. Пожалуйста, постоянно помните, что Главлуна была создана для достижения благороднейших целей именно такими трезво мыслящими и благонамеренными людьми, каждый из которых был всенародно избран. Именно этим напоминанием я хотел бы проводить вас к взятым на себя трудам. Благодарю".

– Гаспадин президент! Есть вопрос! Вы сказали: «Нет принудительному налогообложению». А как, по-вашему, мы будем платить за всё за это? Элдээнбэ!

– Помилуйте, сэр, но теперь это ваши трудности. Можно было бы предложить несколько способов. Во-первых, добровольные взносы подобно тому, как поддерживают себя религиозные организации… Или, скажем, правительственные лотереи, но без принудительного охвата… А может быть, вы, господа конгрессмены, пороетесь в собственных кошельках и заплатите за всё необходимое. Последнее представляется мне единственным способом заставить правительство всегда по одежке протягивать ножки. Если будет одежка. С меня было бы довольно, если бы единственным законом было Золотое Правило. Не вижу нужды ни в чем другом, как, впрочем, и необходимости навязывать это силой. Но если вы действительно верите, что для собственного блага ваши соседи нуждаются в законах, пришедших вам в голову, то почему бы вам за это не заплатить? Камрады, очень вас прошу: не прибегайте к обязательному налогообложению. Нет в мире худшей тирании, чем принуждать человека платить за то, чего он не хочет, просто потому, что с вашей точки зрения это для него благо.

Проф откланялся и удалился, мы со Стю подались следом. Когда в капсуле кроме нас троих никого не осталось, я взялся за него.

– Проф, многое, что вы сказали, мне во ндрав… но насчет налогоообложения не говорите ли вы одно, а делаете другое? Кто, по-вашему, разогнался бы платить за то, на что мы гроши тратим?

Он молчал, молчал, а потом сказал:

– Мануэль, я одного хочу: дожить до дня, когда смогу перестать притворяться высшей государственной персоной.

– Это не ответ.

– Ты затрагиваешь дилемму правительства целиком и повод, почему я стал анархистом. Власть учреждать налоги, будучи однажды дана, предела не имеет. Это оковы, а оковы не иначе, как рвут. Я не шутки шутил, когда предложил им порыться в собственных кошельках. Вероятно, без правительства обойтись невозможно. Иногда мне кажется, что правительство – это неизлечимая болезнь человечества как такового. Но возможно не дать правительству разрастись, держать впроголодь, лишить напористости. А можно ли придумать лучший способ для этого, чем потребовать, чтобы правители сами оплачивали цену своей антиобщественной страстишки?

– И всё-таки вы не сказали, каким образом расплачиваться за то, что мы сейчас делаем.

– Каким образом? Мануэль, но ты же сам прекрасно знаешь, каким. Деньги на это мы воруем. Нечем гордиться, но и нечего стыдиться. Уж такое мы выбрали средство. Если нас на этом прихватят, то, поди-ка, ликвиднут, и я к этому готов. По крайней мере, воруя, мы не создаем разбойного прецедента налогообложения.

– Проф, мне жутко неприятно об этом говорить…

– Тогда зачем говоришь?

– Затем, ё-моё, что сижу в этом по уши так же, как и вы… И хочу понять, как потом вернуть эти гроши. А жутко неприятно потому, что эта ваша речь, на мой слух, это сплошное лицемерие.

Он хрюкнул.

– Мануэль, милый мой! Неужели у тебя столько лет ушло на то, чтобы сообразить, что я лицемер?

– Так вы признаете это?

– Нет. Но если тебе так сдается, изволь, думай на здоровье, пусть я буду твоим козлом отпущения. Но перед самим собой я не лицемер, потому что в тот день, когда мы задумали эту революцию, я четко представлял себе, в какие деньги она станет и как их придется добывать. Мне это воровство совести не гложет, потому что, я разочел, лучше оно, чем голодные бунты спустя семь годов и людоедство на восьмой. Я сделал выбор и по этому поводу не угрызаюсь.

Я заткнулся, но гад буду – чего-то не договорили. Тут начал Стю:

– Профессор, очень приятно было слышать, что вы стремитесь перестать быть президентом.

– Это по тому случаю, что вы разделяете заблуждения нашего общего друга?

– Только отчасти. Меня отроду учили быть богатым, и поэтому воровство меня смущает гораздо меньше, чем его. Но главным образом потому, что пока этот конгресс занимается конституцией, я намерен сидеть там вплотную. Хочу добиться, чтобы вас провозгласили королем.

Вот тут профа тряхнуло.

– Сэр, если меня провозгласят, я аннулирую это решение. Если изберут, я отрекусь.

– Не спешите. Возможно, это единственный способ ввести конституцию, которая вам по нраву. И мне по нраву при примерно том же мягком дефиците энтузиазма. А провозгласить вас королем – дело вполне возможное, и народ вас примет. Мы, лунтики, с республикой не венчаны. А милое дело – этикет, облачения, двор и всё такое прочее.

– Нет!

– А вот и да! Когда настанет время, у вас не хватит духу отказаться. Потому что нам нужен король, а другого приемлемого кандидата нет. Бернардо Первый, Король всея Луны и Государь прилегающего космоса.

– Стюарт, мне придется просить вас перестать. Меня попросту тошнит.

– Привыкнете. Я роялист, потому что демократ. И как не остановила вас мысль о воровстве, так не станет поперек дороги и эта идея.

Я сказал:

– Стю, постой. Ты говоришь, ты демократ, потому что роялист?

– Конечно. Король – это единственная защита народам от тирании… особенно от худшей из всех тираний, тирании их самих. Проф – идеальная фигура на этот пост… потому что его не хочет. Единственная помеха – он холостяк, и у него нет наследника. Но мы с этим сладим. Собираюсь провозгласить наследником тебя. Кронпринцем. Его Королевским Высочеством принцем Мануэлем де ла Мир, герцогом Луна-сити, генерал-адмиралом вооруженных сил и Заступником слабых.

Я опупел. Закрыл лицо руками и сказал:

– Готтсподи, боже ты мой!