Мы уложили Джоя в постель, он издал глубокий вздох и почти тотчас заснул. Сидя на краешке кровати, я разглядывал спящего брата и никак не мог поверить, что все это наяву, что долгий кошмар позади. Лонни опустился на стул напротив меня и глядел куда-то вдаль, словно тоже только что очнулся от страшного сна.

— Ну и вечерок, — сказал он наконец, откинув голову на спинку кресла и закрыв глаза.

— Нелегко было его найти?

Да не в этом дело. У полиции был список семей, взявших к себе беспризорников. Джой попал к одной зажиточной паре, и они не желали с пим расставаться. Его искупали, накормили, одели в теплую ночную пижаму. Они послали за доктором и сделали для него все что могли, поэтому вначале встретили меня в штыки. Женщина, миссис Артур, даже пустила слезу. Я заколебался, подумал, может, они правы, может, нельзя его трогать, пока он такой слабый. Но сам Джой все уладил. Он решительно заявил, что поедет со мной к брату — тут не может быть двух мнений. Слабый, а такой шум поднял, испугавшись, что я могу уехать без него. Я подошел к плите и налил Лонни кофе, он благодарно кивнул.

— Потом приехал врач и осмотрел мальчонку. Он сказал, что лучше мне забрать его с собой — иначе Джой не успокоится.

Я невольно пожалел Артуров. Джой пробыл у них всего несколько часов, но они успели к нему привязаться.

— Господи, хорошо-то как! — Лонни медленно потягивал кофе. — Она мне предлагали поужинать, но я отказался — не до того мне было.

Я взглянул на прозрачную руку Джон, лежавшую поверх одеяла.

— Лонни, как вы думаете, он поправится?

— Конечно! Доктор сказал, что ему нужна только пища, покой и любовь. Нельзя давать ему слишком много еды в один присест, лучше кормить его почаще.

— Хорошо бы сообщить нашим, подумал я вслух.

— Они уже знают, — отозвался Лонни. — Пока Джоя собирали в дорогу, я съездил на почту и дал телеграмму твоим родителям, а другую — Питу Харрису: «Джоя нашли. Все в порядке». Надеюсь, твой отец сегодня уж уснет — впервые за столько месяцев!

— Да уж наверно! — Я про себя тоже порадовался за отца. Допив кофе, Лонни поднялся и стал расстегивать рубашку.

— Пожалуй, мне пора на боковую, иначе завтра просплю на работу. Ты уж за ним приглядывай.

— Еще бы! — Я поднял на него глаза.

Сколько Лонни сделал для нас за последние месяцы! Сначала помог найти работу и пристанище, потом, когда все пошло насмарку, спас нам обоим жизнь.

— Лонни, — сказал я, — ну и задали мы вам хлопот.

Он чуть заметно улыбнулся:

— Я об атом не жалею. Спокойной ночи, Джош.

Он привернул керосиновую лампу и затворил за собой дверь.

И вот снова, казалось, целую вечность спустя, мы с Джоем вдвоем. Я знал, что нельзя спать в такую ночь. Буду сидеть и глядеть на Джоя. Лишь бы не уснуть, я должен стеречь его. Мне еще не верилось, что все это наяву. Он проснулся примерно через час, я согрел молоко и напоил его. Сев на кровать, я подставил ему спину, чтобы он прислонился к ней. Пил он жадно, а когда допил, поднял руку и потянулся к моей руке.

— Вот я и нашел тебя, — шепнул он.

Я крепко сжал его руку, она была такой тонкой, хрупкой, маленькой. Какое чудо, что он уцелел и я вновь вижу его!

— Расскажи мне, Джой, что с тобой было, — попросил я. — Хоть немного, если не очень хочешь спать.

Он колебался, на лице его отразилась боль — очевидно, вспомнил тот вечер, когда мы поссорились.

— Ну ладно, — наконец вымолвил он. — Я вернулся в сарай. Всю ночь и весь следующий день ждал тебя, но ты не пришел, и тогда я решил добираться домой.

Тут он надолго замолчал.

— Джой, если тебе трудно, не рассказывай. Завтра успеется.

— Нет уж, доскажу. Стал я искать попутные машины в Чикаго, но тут опомнился, понял, что нельзя тебя бросать, и повернул в Омаху. Я был уверен, что ты здесь.

— Почему же ты сразу не пришел к Лонни?

— Представляешь, адреса у меня не было, а фамилии не мог вспомнить. Слышал ее один-единственный раз, когда Лонни прощался с нами в Батон-Руже. Ломал голову, но так и не мог вспомнить. Вот я и заблудился — в Омахе много людей по имени Лонни.

— Хватит, Джой. Спи теперь.

Он покачал головой.

— Должен сказать тебе еще одну вещь. Джош, я не знал, что у тебя был жар в ту ночь. Мне рассказал об этом Лонни, когда вез сюда. Теперь я понимаю, что ты бредил и нес неизвестно что.

— Это меня не извиняет. Я вел себя низко, Джой. И все же верно — я был болен и плохо соображал.

— Должно быть, в последний вечер дома с отцом творилось то же самое, когда он на тебя напустился.

Едва произнеси последнюю фразу, он зарылся в одеяло и тут же уснул. Но я еще долго сидел, не шелохнувшись, разглядывая тени на стенах. Внезапно я понял со всей ясностью, что меня гложет: впервые за эту зиму мне захотелось домой. Тоска во близким застала меня врасплох. Я не мог думать ни о чем, кроме отца, его бессонных ночей — теперь я звал, что такое бессонные ночи; его горьких угрызений совести — я узнал, как они горьки! Я помнил хмурые взгляды, жестокие слова. Помнил, как еще недавно ненавидел его. Но слова Джоя что-то перевернули во мне. Ведь и я сам прошел сквозь тот ад, что выпал на долю отца. Наверно, я повзрослел и научился иначе смотреть на вещи. Мне открылось новое чувство — чувство сострадания. Только не надо обольщаться, не стоит тешить себя надеждой, что мы с отцом сможем теперь легко ужиться. Слишком мы похожи друг на друга. Помню, как он извинялся перед мамой за свои вспышки гнева.

— Мэри, это Грондовский сидит во мне, — говорил он, виня в своих слабостях и пороках нашего деда, которого недолюбливал.

Я тоже часто оправдывал свои поступки наследственностью. Но сейчас мне пришло на ум, что обоим Грондовским — и отцу и мне — пора перестать винить во всем своих предков. Не лучше ли разобраться в самих себе, научиться себя обуздывать?

Я долго ворочался, никак не мог уснуть; мысли хороводом кружились в голове. Казалось невероятным, что желание вернуться в родной дом внезапно так завладело мной. Как легко было доехать на попутных машинах до Чикаго, когда мы были здоровы. А теперь Джою понадобится несколько недель, чтобы прийти в себя; я по-прежнему кашлял, быстро уставал даже от хождения по дому. Кроме того, мы задолжали Лонни. Так что надо поправляться, искать работу, чтобы расплатиться с ним до нашего отъезда. Важнее дела для меня не было. Это заслуга Стефана Грондовского — он научил сыновей отдавать долги; как бы я ни сердился на отца, честности у него не отнимешь.

Однако мы оба еще больны и пока не можем позаботиться о себе. Если бы прошел кашель, Лонни мог бы мне подыскать работу здесь, в Омахе. Или, может, отвезти Джоя в Чикаго, а самому вернуться к Питу, когда снова откроются балаганы? Быть может, уже летом… Столько всяких «бы», что у меня стучало в висках.

В два часа ночи Джой проснулся. Я покормил его супом — котелок стоял на плите и до сих пор не остыл; в шесть утра я встал, чтобы разогреть ему кашу, но тут пришла бабушка, заставила меня лечь и сама покормила Джоя завтраком, добродушно причитая над ним.

Джой поправлялся на глазах. Дженни стала его сиделкой, и порой я замечал смешливый огонек в глазах брата; он исподтишка подмигивал мне в то время, как Дженни хлопотала над ним, кормила его, читала книжки. Она баловала его сверх всякой меры. На третий день пришла миссис Артур, та женщина, что взяла Джоя к себе из полицейского участка. Она мне понравилась: на ней было красивое платье, и от нее пахло весенними цветами. При виде Джоя она всплеснула руками и всплакнула у его постели. Придя в себя, она заговорила со мной.

Ты его брат? Ты Джош? — спросила она.

— Да.

— Джой мог бы некоторое время пожить у нас — я бы с радостью выходила его, но он так рвался к тебе.

Она поглядела на меня сердито, хотя и улыбалась при этом.

— Я вам очень признателен, мадам, за все, что вы сделали для Джоя.

Ее лицо немного смягчилось.

— Мистер Бромер нам рассказал, что выпало на вашу долю в эту зиму. Ты как будто неплохо играешь на рояле?

— Да… как будто, — ответил я.

— Ты долго учился музыке?

— Со мной занималась мама, пока года два назад не пришлось продать пианино.

Она вздохнула и стала разглядывать свои перчатки, точно желая сказать: знаю я цену этим занятиям с собственной мамой! Но тут вмешался Джой:

— Если бы вы слышали, как мой брат играет, миссис Артур, вам бы все стало ясно. Он прямо настоящий пианист!

Она снисходительно улыбнулась Джою.

— Что же, была бы рада в этом убедиться. Может быть, когда ты поправишься, вы оба и племянница мистера Бромера навестите меня, и мы послушаем игру Джоша. Ну как, согласны?

Джой довольно закивал головой, Я же не разделял его восторгов. Мне показалось, что миссис Артур из тех женщин, которые не переносят, когда их любимую музыку подвергают хоть малейшей импровизации или исполняют в непривычном темпе. Все же я поблагодарил ее за приглашение.

— Конечно, я с удовольствием сыграю для вас, — сказал я, про себя надеясь, что случай не представится.

Она привезла Джою книги, игры, всякие лакомства и одежду, якобы оставшуюся от ее теперь уже взрослых детей, но подозрительно новую на вид. Захватила она и старую куртку Джоя, знаменитые боты ценою в двадцать долларов, перочинный ножик с инициалами Пита Харриса на рукоятке. И банджо Хови, тщательно упакованное в большой картонной коробке, точно миссис Артур знала ему цену.

Следующие несколько дней, когда мы с Джоем оставались одни, я брал перо и бумагу и принимался за письма. Прежде всего я написал домой. «Дорогая мама… — начал я, потом подумал и добавил: — и отец». Я рассказал им, как нашелся Джой, как быстро он поправляется, как хорошо нам живется у Лонни. Я не сознался, что скучаю по дому, что собираюсь вскоре вернуться вместе с Джоем. Не мог так прямо все написать! Еще упомянул о Дженни и отдельно послал горячий привет Китти.

Затем сочинил письмо Эдварду С., а Эмили оставил под конец. Как к ней обращаться, стала ли она уже миссис Харрис или еще нет? Подумав, я вывел на конверте: «Питу Харрису для Эмили». О чем же ей написать? Оказалось, это не трудно. Я исписывал страницу за страницей, рассказывая все по порядку, делясь пережитым — и горем и радостью.

Шла вторая половина марта. Мы жили дружно и счастливо в доме Лонни, и я почти избавился от тоски по дому, которая одолевала меня сначала. Все хлопотали вокруг Джоя, забота о нем сплачивала нас. Лонни был очень веселым и радостным в эти дни. Всякий раз он приносил что-нибудь особенное к ужину: устрицы — их очень любила бабушка; мороженое — его обожал Джой. Однажды вечером, когда кашель у меня совсем прошел, Лонни повез меня и Дженни в кино, а Джой остался дома с бабушкой. В утешение он получил от Лонни большой пакет воздушной кукурузы. Лонни считал нас троих своими детьми. По вечерам он просил Дженни читать вслух, мы сидели вокруг стола и слушали. Лонни с Джоем забирались на старую кушетку, и рука Лонни покоилась на плече Джоя. Я заметил, что бабушка, стоя у гладильной доски, наблюдает за Лонни. В ее глазах были слезы.

Я набирался сил и все чаще задумывался над тем, где бы найти работу, дармовой хлеб не лез мне в горло. Лонни понял, что мне не сидится без дела.

— Конечно, конечно, Джош. Буду искать, авось что-нибудь и подвернется. Только не надо торопиться. Ты потерял за зиму восемь килограммов. Я не позволю тебе переутомляться, пока не наберешь силенок.

Как-то вечером снова приехала миссис Артур. Она спросила Лонни, можно ли ей завтра забрать Джоя, меня и Дженни к себе пообедать. Лонни улыбнулся.

— Вы уверены, что хотите позвать всех троих, а не одного вашего любимца? — спросил он, указывая на Джоя.

Миссис Артур оказалась милой женщиной, понимающей шутки.

— Джой — моя первая любовь, — ответила она в тон Лонни, — но остальные мне тоже по душе. Я хочу послушать игру Джоша. Посмотрим, верно ли то, что говорит о нем младший брат.

Я тщательно отутюжил старые брюки, полученные от Пита Харриса, а Лонни одолжил мне приличную рубашку. Джой вырядился в подарки миссис Артур. Дженни надела свое лучшее платье из голубого ситца и перехватила волосы голубой бархатной ленточкой. Ее наряд вызвал наши одобрительные возгласы, от похвалы щеки ее зарделись, веснушки исчезли и она еще больше похорошела.

Миссис Артур заехала за нами в одиннадцать часов. Она держалась очень просто, по-дружески; и нам было с нею легко, мы быстро освоились. Жила миссис Артур в фешенебельном квартале, не то что Лонни. Дом оказался роскошным, но меня притягивало одно — огромный рояль в гостиной. Я подошел к нему, как зачарованный, не замечая, что все смотрят на меня и улыбаются.

— Джош, мы оставим тебя здесь на некоторое время, — сказала миссис Артур. — Ты, наверное, хочешь немного поупражняться. В твоем распоряжении целый час, пока мы не сядем за стол.

Никогда еще я не играл на таком превосходном инструменте. Возникавшие из-под моих пальцев звуки привели меня в такое волнение, что, забыв обо всем на свете, я заиграл сначала негромко, а потом увлекся и дал волю своим чувствам. Я сыграл мелодию, которую сочинил когда-то для Эмили, а потом пустился импровизировать. Вся история, приключившаяся со мной и Джоем, проходила перед моим взором. Я забыл, где я, забыл, что меня могут услышать. Играл и видел, как несут труп Хови по железнодорожным путям; вспомнил девочку, отдавшую мне жаркое. «Мне стыдно, что у меня есть еда, в то время как мои сверстники голодают», — говорила она. Играл и как бы заново испытывал страх, голод, холод, разлуку с Джоем и, наконец, радость и признательность всему миру за то, что мне вернули веру в будущее. Только кончив играть, я увидел, что миссис Артур, Дженни и Джой стоят рядом. Я встретился взглядом с Дженни, ее большие глаза смотрели печально.

— Я не знала тебя, Джош, — почти шепотом сказала она.

Миссис Артур пристально и задумчиво меня разглядывала.

— Ты импровизировал, ведь верно? — наконец спросила она.

— Да, — ответил я, решив, что ей моя игра не понравилась.

— И никто, кроме мамы, тебя музыке не учил?

— Нет, но она прекрасный учитель.

— Я не сомневаюсь, Джош. — Она все так же задумчиво глядела на меня. — Ты бы хотел найти работу как пианист, верно?

— Вы даже не представляете, как сильно мне этого хочется.

— Ну что же, — она перевела взгляд на Джоя, чье лицо светилось гордостью за меня, — ну что же, надо подумать, Джой. Может, и удастся что-нибудь сделать для твоего брата.

Обед я помню смутно, хотя, конечно, накормили нас очень вкусно, подавали на тонком фарфоре — Дженни потом прожужжала бабушке все уши. Миссис Артур была весела и приветлива, Джой и Дженни непринужденно болтали с ней. Только я один помалкивал. Казалось, я грежу наяву, и приходил в себя, лишь когда остальные начинали подтрунивать надо мной. Миссис Артур все время улыбалась.

— Даю слово, Джош, я найду тебе работу.

В тот день мечта, родившаяся когда-то у нас с Хови, начала осуществляться. Не прошло и недели, как миссис Артур снова посетила нас.

— Джош, вчера вечером мы с мужем беседовали с управляющим одного модного ресторана. Его фамилия Эриксон, он приятель мужа. Мы убедили его, что посетителям понравится, если по вечерам в его заведении будет играть музыка. Он и тебе поможет, и сам не прогадает. Я ему все о тебе рассказала. Он считается с моим музыкальным вкусом и дал согласие тебя послушать. Завтра я заеду и отвезу тебя к нему.

Долгий кошмар уступил место волшебной сказке. Мистеру Эриксону понравилась моя игра. Жалованье, которое он мне назначил, казалось королевским во сравнению с пятью долларами в неделю, которые платил мне Пит Харрис. Миссис Артур поехала со мной в магазин и купила мне подходящий костюм и ботинки. Она настаивала, что это ее подарок, но я записал все цены, чтобы расплатиться с ней из первых заработанных денег. Попрошайничество оставило во мне незаживающую рану, которая начинала ныть даже при самых невинных подношениях.

Работа в ресторане пришлась мне во душе. Здесь не нужно было дурачиться и паясничать, как в балаганах. Я был опрятно одет, никто надо мной не потешался, публика вежливо заказывала полюбившиеся песенки. Только одно мне не нравилось, но я не решался говорить об этом вслух. Мистер Эриксон вложил в меню отпечатанный в типографии листок, озаглавленный «Наш беспризорник с большой дороги». В этом листке посетители могли прочесть все о Джое и обо мне; о том, что мы ушли из дома, потому что родители не могли нас прокормить. В листке подробно рассказывалось, как мы попрошайничали, мерзли и голодали. Мне было стыдно. Наши беды выставляли напоказ, как плавники бедного Эллсуорта или слоноподобную мадам Олимпию, как горб Эдварда С. Кенсингтона. Но не то было время, чтобы проявлять излишнюю чувствительность. Работу днем с огнем не сыщешь, и я не имел никакого права роптать. Я ничего не рассказал о злополучном листке ни Джою, ни Дженни, только однажды вечером открылся Лонни. Его губы сжались, глаза посерели, но он промолчал. Спустя некоторое время мистер Эриксон решил выпустить перед публикой и Джоя. В газетах и по радио писали и говорили о мальчике, похожем на ангела, с банджо вместо арфы. Посетители хотели увидеть младшего «беспризорника». Я долго репетировал с Джоем, помогая ему подобрать аккомпанемент к старым балладам и современным песням. И вот Джой встал рядом со мной на эстраде, он пел и брал звонкие аккорды на старом банджо Хови. От публики не было отбоя: хрупкая внешность Джоя и врожденный артистический дар сразу принесли ему успех. Посетители ресторана охотно прощали ему, если он фальшивил. В зале раздавался сочувственный смешок, когда он вдруг пускал петуха; Джой обезоруживал всех своей улыбкой, и зал разражался аплодисментами. Джой не придавал особого значения тому, что с первого взгляда нравился людям. Для него это было чем-то естественным: мол, чего уж тут ликовать? Но для меня наш успех был просто чудом, и я никак не мог к нему привыкнуть. Я часто просыпался ночью, и в первый момент мне казалось, будто я ночую в поле или железнодорожном депо какого-то захолустного городка и мне только что приснился волшебный, несбыточный сон. Наши дела шли неплохо. По вечерам я играл для хорошо одетых, счастливых людей, имеющих достаточно денег, чтобы обедать в ресторанах. А в конце недели нам вручали чек — скоро мы расплатимся с долгами и еще кое-что останется на черный день.

Мы регулярно посылали часть денег домой, а все остальное отдавали Лонни. Он принимал их молча, но я чувствовал, что наши деньги не идут в общий котел, не тратятся на каждодневные хозяйственные нужды.

— Мы должны вам эти деньги, Лонни, они ваши. Мы не хотим сосать вас, как пиявки.

— Пойми же, иногда люди делают что-то, не рассчитывая на плату, — сухо ответил Лонни. — Хорошо, я потрачу часть этих денег на лекарства и всякие непредвиденные расходы. Сделаю это, чтобы пойти вам навстречу. Мне нравится ваша щепетильность. Но не рассчитывайте, что я возьму с вас за еду и ночлег. Я рассказывал о своем сыне, ты должен понять, какие чувства я испытываю к тебе и Джою.

Он вертел в руках деньги, которые я ему вручил.

— Вам они еще пригодятся, когда вы вернетесь в Чикаго, — добавил он.

Он первый заговорил вслух о нашем возвращении в Чикаго. При мысли об отъезде у меня возникали смешанные чувства: тоска по дому, ощущение вины и даже страх.

Однажды почтальон принес письмо, адрес на конверте был написан красиво и аккуратно, точно каждую букву выводили отдельно. Я сразу узнал почерк Эмили и открыл конверт осторожно, чтобы не повредить моего имени, начертанного ее рукой. Она писала о том, какую радость и облегчение испытали Пит, Эдвард С., ее сыновья и она сама, когда узнали, что Джой нашелся и что я поправился после воспаления легких. «Мальчики, вы пробыли с нами всего несколько недель, — писала Эмили, — но мы успели к вам сильно привязаться. Мы вас не забываем, думаем о вас и желаем всего самого хорошего». Эмили передавала приветы от Пита и Эдварда С., писала о том, как Пит готовит к открытию балаганы, с которыми он летом переедет на Север. О своем замужестве она упоминала лишь вскользь. «Мальчики рады тому, что у них снова есть отец, Пит — добрый и отзывчивый человек». И больше ни слова. Интересно, подумал я, ну а сама она счастлива? Я от души желал ей этого. Потом, как и Лонни, она заговорила о нашем возвращении в Чикаго: «Джош, я очень тебя прошу, возьми своего братишку и поезжайте домой. Помирись с отцом хотя бы ради мамы. Родители иногда могут быть неправы — я хорошо это знаю. Но потом они места себе не находят, раскаиваясь в совершенных ошибках. Твои родители достойны уважения, Джош; они не могли бы воспитать таких замечательных ребят, как вы с Джоем, если бы были дурными людьми. Еще раз тебя прошу — пожалуйста, поезжай домой!»

Я играл в ресторане шесть вечеров в неделю, днем приходилось по многу часов репетировать, и на разговоры с Дженни времени не оставалось. Только в выходной день мы совершали вместе далекие прогулки, говоря о том о сем, а иногда сидели дома, греясь у плиты, как, бывало, сидела она с сыном Лонни. Весна в этом году запоздала, но с каждой неделей становилось теплее, и воздух делался мягче. Однажды, когда мы с Дженни вышли на прогулку, нас обволокла туманная изморось, такая мелкая, что, казалось, и зонта не нужно, но все-таки кончики ее локонов намокли и прилипли к щекам.

— Дженни, ты мне очень нравишься, — сказал я, густо краснея.

— Я догадывалась об этом. Помнишь, ты сказал, что я могу не подражать Эмили и не носить сережек…

— Я полюбил тебя с тех самых нор, Дженни, и буду любить всегда, до самой смерти.

Она не сразу ответила. Остановилась, заглянула мне в лицо. Мы как раз вошли в парк.

— Джош, у нас с Лонни был разговор о тебе. Он считает, что вам с Джоем надо возвращаться домой, и я не должна тебя удерживать, хотя я… я так привязалась к тебе. Мне будет ужасно одиноко, когда вы с Джоем уедете. Но нужно слушаться Лонни. Он помог тебе выпутаться из беды. Ему виднее, что для нас лучше.

Она, конечно, была права, но во мне все так и кипело при мысли, что придется расставаться с Дженни.

— Не знаю, как и быть. Я разрываюсь на части, не пойму, где же выход.

Она положила руки мне на плечи.

— Я вернусь к тебе, Дженни, — шептал я, — вернусь, вот увидишь! Помирюсь с родителями и сразу назад.

— Да, конечно, Джош, — сказала она, — я буду ждать.

Я заметил, что она не очень-то верила в мое обещание. Дженни потеряла родителей, двоюродного брата, тетю, которая была ей второй матерью. Ей трудно поверить в то, что любимые люди оставляют ее не навсегда.

Последующие дни были томительными и суматошными. Мне казалось, что я искренне люблю Дженни, но я понимал, что мы слишком молоды для женитьбы, чем обычно кончается дело у влюбленных. Впрочем, от этого наша любовь не становилась менее пылкой. Как-то вечером я мечтательно глядел в окно. Вошел Лонни и молча встал рядом со мной, словно ожидая, что я заговорю первый.

— Вы знаете, что мы с Дженни любим друг друга?

— Да, знаю, — ответил он.

— Только не думайте, что это детская забава.

— Нет, я не из тех, кто смеется над такими вещами. Возраст тут ни при чем. Только вот что я хочу сказать: твоим возвращением домой жизнь еще не кончается. Здесь тебе повезло с работой. В Омахе вы приобрели друзей, которые готовы снова прийти на помощь, если в Чикаго ничего не выйдет. А что касается Дженни, то время покажет, крепко ли ваше чувство. Ты всегда будешь дорогим гостем в моем доме. Захочешь повидаться с ней — милости просим!

Он улыбнулся мне, и я сразу успокоился. Суровая зима кончалась. У меня возникла надежда на будущее. В тот вечер я играл для посетителей ресторана мистера Эриксона с легким сердцем. На душе у меня было радостно.

Мистер Эриксон попросил меня, чтобы я помог Джою разучить новые песни. Думая над тем, какие мелодии могут поправиться посетителям, я вспомнил старинную польскую песню «Горец, ест тебя тоска». Раньше ее часто напевал отец. Она звучала в моих ушах в ту страшную ночь, когда я думал, что умру. Видимо, мне врезалось в память выражение отцовского лица, когда он разучивал со мной слова. «Эта песня о тоске во дому», — говорил он. Я знал, что отец скучает во своей родине, Польше. Теперь я понял, что можно тосковать не только во холмам Польши, во даже во унылому в мрачному чикагскому Вест-Сайду.

Мы репетировали с Джоем по утрам, когда ресторан был еще закрыт. Он выучил слова на польском языке и подобрал мягкий и нежный аккомпанемент на банджо.

— Красивая песня, верно, Джош? — вздохнул Джой.

— Еще бы. Я ее с детства люблю.

— Мне от нее делается грустно. Увидеть бы маму и отца…

Он провел по струнам. Звуки были такими же печальными, как в ту ночь в товарном вагоне, когда Хови побренчал немного, а потом отложил банджо в сторону.

— Ты хочешь домой? — спросил я через некоторое время.

Джой кивнул, не глядя на меня.

— Если и ты поедешь, — сказал он.

Все точно сговорились!

— Так и быть, поедем.

В тот день я поговорил с мистером Эриксоном, рассказал, что с нами творится, и как мы решили поступить. Он дал мне рекомендательное письмо и назвал чикагские рестораны, куда мне следует обратиться. Мы пожали друг другу руку, и я поблагодарил его за все, что он для нас сделал.

В тот вечер Артуры пригласили Лонни, Дженни и бабушку поужинать в ресторане, где мы с Джоем выступали. Когда публика вызывала нас на «бис», я обвел взглядом зал и сделал то, чего никак от себя не ожидал. «Сегодня мм с Джоем споем для вас польскую песню, — торжественно объявил я. — В ней говорится о тоске по дому. Вы, жители Омахи, были добры к нам, и мы никогда вас не забудем. Но теперь нам пора в путь. „Беспризорники с большой дороги“ слишком долго бродили по свету, и теперь их тянет домой».

Мы спели отцовскую песню, и публика долго рукоплескала нам.