— Тут такие дела творились, не приведи аллах. Чиметское начальство на охоту ездило в заповедник. Кашкалдаков били, гусей-утей, фламинго… У нас его называют розовый гусь. Редкая птица. Занесена в Красную книгу. А начальство из этой книги бешбармак готовило… И не стало фламинго. Он у нас каждый год на пролете отдыхал. А тут как отрезало… Видно, у этих птиц тоже телеграф работает. Сообщили друг другу, что в заповеднике черные дела начались. Лучше облететь его на большой высоте.

Да что там говорить, Барат Муктиев, наш бывший директор, разрешил совхозу скот пасти в заповеднике. Как загонят полтыщи бычков на откорм, как танками пропашут, гнезда вытопчут. Егеря возмущались. А что делать? Жили одним днем. Егерь — тоже человек. У каждого коровенка, а то и две. Их надо пасти. Пасли в заповеднике. Конечно, ущерб пустяковый. Это же не совхозное стадо. Но Барат Муктиев держал егерей на крючке. Только заикнись о совхозных бычках, твоя коровенка на мясокомбинате окажется. Так что молчали егеря. Хотя знали, что за совхозных бычков Муктиев брал взятки… Тут у нас в Чимете ресторан есть «Кызыл-Агач», что значит золотое дерево. Так он на этом дереве свил удобное гнездо. Принимал клиентов в отдельном кабинете. В контору не ходил, а в кабинете обделывал дела. Там теплая компания собиралась. Дым коромыслом стоял… Два года у нас открытого партийного собрания не было. Но дождались. И я выступил.

— В наш заповедник без противогаза уже входить нельзя. Дышать уже нечем… Нас государство поставило природу охранять. А мы последний кислород испортили. Дальше так работать нельзя…

И факты привел. Муктиев взвился, глаза вылупил:

— Ты у меня, Курбан Мамедович, от старости стал заговариваться. Думай, что говоришь!

— Давно обдумал, — говорю. — В этом заповеднике я работаю тридцать лет. И такого у нас никогда не было… А началось, когда Муктиев пришел директором. От него весь шахер-махер начался. От него честные егери стали уходить, или выгоняли их…

— Это ты себя честным считаешь? — кричит Барат Муктиев.

— Потому считаю честным, что говорю… И обращаюсь к честным людям! Они меня поддержат!

Вот такое было собрание. Поддержали меня только после собрания. Подходили, когда Муктиев не видел, руку жали. Предупреждали, что Барат — шакал, мстить будет.

Но сначала — ничего. День работаю, ничего. Два работаю, ничего. Три работаю, ничего. На четвертый день еду на своем «Урале» домой. Останавливает меня чиметский милиционер Базиев с дружинниками.

— Чего везешь? — спрашивает.

— Ничего у меня нет, — говорю спокойно. А они лезут в люльку, достают мокрый мешок. Вытряхивают у меня на глазах. Посыпались битые кашкалдаки, утки, два фламинго…

— Хорошо охотишься в заповеднике! — говорит Базиев.

Я спокойно так отвечаю:

— Не мой мешок!

— Твой! — говорит Базиев. — Теперь не отвертишься. Будешь знать, как сильно честным себя считать…

Ну, Базиева я давно знал. Он из гнезда нашего Муктиева. Я говорю:

— Считал и буду себя честным человеком считать. Мешок не мой!

А у Базиева рожа прямо кривая от смеха.

— Твой! — говорит.

Я на Базиева акты составлял — он еще мальчишкой был. Яйца собирал в заповеднике, сетями промышлял. А потом милиционером стал. Скотом обзавелся. У него штук восемьдесят бычков было. Его брат пас, что в совхозе работал. Знаешь, здесь круговая порука была. Они все купили. В том числе и Барата Муктиева с его заповедником. Есть такая пословица: «Разрежешь арбуз, а оттуда чиметец вылезет!» Вот такие разбойники оккупировали наш район…

Составили они на меня акт, отвезли в чиметскую милицию. Я акт подписывать отказался. Требовал, чтобы приехали товарищи из заповедника и прокурор. Я знал, прокурора они еще не купили. Его к нам из Москвы прислали, и он уже начал раскручивать наших разбойников. Чиметские смеялись мне в лицо, а я требовал. Вел я себя, так сказать, буйно. Я им дверь сломал в камере… А утром приехали Барат Муктиев и начальник чиметской милиции. Оба довольны. Рожи как тыквы. Чиметский начальник говорит:

— Будешь акт подписывать? Вот мы твоего Барата привезли. Как просил — товарища…

Барат зубы скалит:

— Подписывай, — говорит, — Курбан Мамедович! А мы что-нибудь придумаем… Можем общественного защитника прислать в суд…

— Теленок не умрет от молока матери! — говорю. — Я честный человек. Я правдой живу. И на суде скажу правду. Это ты мне, Барат, подсунул мешок!

Он в лице изменился и говорит:

— Это надо доказать!

— Прокурор-москвич докажет… Есть еще честные люди…

А начальник милиции смеется:

— Ты, Курбан Мамедович, о противогазе еще вспомнишь… Долго будешь вспоминать… Жить будешь в противогазе…

Долго не долго, а полтора года вспоминал. Осудили меня. Не помог прокурор-москвич. На него самого здесь покушение было. Стреляли в него два раза. Здесь такие черные дела творились! А потом уже приехала комиссия, стала пересматривать дела, и меня освободили — за отсутствием состава преступления.

Но я до сих пор думаю, кто меня предал? Ведь это были свои ребята. Когда мой «Урал» у конторы стоял, в люльку бросили мешок. Не мог это сам Муктиев сделать. Значит, подручные имелись. Но кто? Может быть, я с этими подручными хлеб-соль кушаю, заповедник охраняю… Вот что меня мучит. Вот ты, Саша, умный человек, на телевидении работаешь, скажи — как мне быть? Ведь Муктиев — кто? Пустышка… Фу — и нет его. Но он среди егерей нашел опору, среди простых людей…. Выходит, что некоторым и при Муктиеве жилось хорошо. Снова придет Муктиев, будут друг друга продавать, жить неправдой… Как может неблагородный человек работать в заповеднике!

Молодой оператор телевидения Саша Струков, сидя на дне казанки, улыбался, слушая исповедь старейшего егеря заповедника. Он слегка продрог, хотя одет был тепло. Каспийские ветры принесли холод в заповедник, превратили волны залива в железо. Моторка будто не плыла, а тарахтела дном по стиральной доске волн, позвякивая съемочной аппаратурой. Так что и говорить Курбану Мамедовичу было трудно. И он наклонялся к Саше, чтобы тот его расслышал.

Железные волны еще минут пять тарахтели о дно казанки. Наконец Курбан Мамедович повернул лодку к берегу.

— Сейчас увидишь, что хотел! — сказал егерь заговорщицки, заглушив мотор.

Через камышовую протоку продрались на веслах. Камышовая протока, как и залив, который пересекли на казанке, тоже была совершенно безжизненна.

— Куда же подевалась заповедная птица? — размышлял Саша. — Неужели все перебили муктиевы? За что же страдал Курбан Мамедович?

И тут лодка вышла на широкое озеро в камышах. Здесь было тихо, как у бога за пазухой. И лысухи, и разные утки плавали почти рядом с лодкой. А посредине озера на отмели цвело и постанывало живое облако… Фламинго! Значит, не всю перевели на бешбармак…

Каждая птица в этом живом розовом облаке жила своей жизнью, поворачивала голову, двигала голенастыми ногами, смотрела, не особенно опасаясь, на людей. И нарисовано было это живое облако тончайшими акварельными красками, нежными мазками.

Такое может только присниться — удивительно красивы эти фламинго…

Застрекотала съемочная аппаратура. Саша снимал свой фильм, повеселев и будто согревшись от вида живого розового облака.

Курбан Мамедович объяснял:

— Как видишь, появился у нас фламинго снова… Зимовал хорошо. Нагулявшая жир, сильная птица летит на Мадагаскар. Но часть в заповеднике остается… у которой не хватает «керосину». У нас до Муктиева всегда было много фламинго. И теперь загнездились — около двухсот пар. Ил горкой нагребут и сядут на яйца. Будто джигиты сидят на конях…

Курбан Мамедович явно гордился. Как же, редкая птица — ее только по телевизору показывать. И пока есть что показывать!

Фламинго, совсем не обращая внимания на лодку со стрекочущей по-сорочьи аппаратурой, ходили по отмели на своих длинных ногах, спускали горбатые клювы в воду, искали корм. А вокруг плавали кашкалдаки, утки и лебеди. Еще раз поймав в кадр розовое облако и лицо Курбана Мамедовича, Саша закончил съемку, а затем спросил:

— А куда этот делся, враг всего живого, Барат Муктиев?

Егерь развернул лодку и ответил неспешно:

— Как говорят в нашем народе: мои уста не пьют от него воду. Глаза мои его не видят… Оказалось, что заповедные земли для совхозных бычков отдавал — это полдела. Основное дело — тут левые бригады нутрию и ондатру добывали по разрешению Барата. А шкурами делились с Муктиевым. За колючей проволокой сейчас Барат. Пусть выйдет, как говорится, с чистой совестью… У нас — новый директор заповедника, как ты знаешь…

— Знаю, — сказал Саша. — Новый директор мне сказал: «Лучше Курбана Мамедовича никто заповедник не знает… Бери его на съемку!»

Курбан Мамедович улыбнулся, покачал седой головой. Саша тоже улыбнулся, подумав: «Вот ведь как, такое пережить… И остался человеком, шутит, поговорками сыплет, птицами восхищается… Видно, любит свое егерское дело. Говорят, у него четверо детей… Но пошел на все, чтобы доказать правду…»

И еще Саша подумал вот о чем. Почему на Востоке мужчин сравнивают с орлами? Курбан Мамедович похож — подбористый, сильный, сереброголовый… И кадр получился. Живое облако над головой Курбана Мамедовича. Вполне нормальный кадр!