В течение нескольких мгновений триумф превратился в ужас. Вместо того чтобы напасть на империю, наемники, которые когда-то подчинялись Флорес, пробили ряды Стена. Натиоле, ничего не понимая, смотрел на происходящее посреди фронта. Но у него не было времени подумать о том, что это означало для битвы, так как ему нужно было защищать свой фланг.

Его руки болезненно запротестовали, когда он поднял щит и меч, чтобы встретить первого противника. Он блокировал удар, коротко выступил вперед и сам ударил. Но его удар попал всего лишь в щит врага. Сбоку на него дернулось копье, заставляя отступить назад. Натиоле проворно вернулся в ряд, щит к щиту, принял следующий удар и снова ударил. На этот раз он нашел брешь, его меч, скользнув по металлу, вонзился в плоть, и он вытащил его назад уже в крови.

На них напирало все больше солдат. Шаг за шагом Натиоле и воины, которые боролись рядом с ним, отступали.

Усталый Натиоле отошел, и другие заняли его место, в то время как он пробежал несколько шагов в сторону склона, снял шлем и внимательно осмотрел поле боя.

У него даже сердце екнуло от того, что он увидел.

По центру фронт отступал. Туда устремлялось все больше имперских солдат, а линии защитников становились все тоньше и тоньше: Дальше на восток масриды, казалось, еще были в состоянии сохранять свои позиции. Но знамя Аны Натиоле увидел ближе к центру. Там, где масриды боролись рядом с влахаками, было самое слабое место их позиции, и Ана, судя по всему, поняла опасность.

Стоял оглушительный шум, тем не менее Натиоле четко понял: «Мы должны отступить. Если центр продолжит разрываться, то образуются бреши, и тогда придется надеяться только на милость духов».

Его глаза искали знамя отца, и в течение нескольких ужасных мгновений он не мог обнаружить его. Но потом оно снова поднялось, в крови, истерзанное… Но все еще высоко.

— Медленно отступаем! — приказал он так громко, как только смог. — Подтягиваемся к центру!

Отступление во время битвы могло быть убийственным, и юный влахак знал об этом. В любой момент боевой дух мог сломаться, а упорядоченный маневр — превратиться в неудержимое бегство. Чтобы предотвратить это, Натиоле оставался рядом со своими людьми, подбадривал, отдавал приказы, снова и снова прыгал в первые ряды и дрался там, где превосходство противника было самым большим. Но им приходилось отступать, так как центр отходил все дальше, а империя просто посылала на них все больше воинов.

Теперь и фланг Аны стал отходить, преследуемый бесконечной массой имперских солдат.

Но самый сильный удар пришелся на Стена.

Натиоле сжал руки в кулаки, когда с горечью осознал, что ничем не может помочь отцу.