— Дяденька, почитать вам газету?

Слабый голос пробивался сквозь грохот дождя, пыхтение мулов, чавканье копыт и хлопки мокрых тентов, возвещавшие о капитуляции очередного торговца перед непогодой. Рынок расплывался, как рафинад в кофе, самые стойкие разбегались по норам, прикрыв голову подносами и корзинами.

— Эй, господа! Почитать вам газету?

Пара фермеров пробежала мимо, не поднимая глаз. Они не заметили малявку, нашедшую даже не убежище, а место, где вода просто капает, а не хлещет изо всех сил. Здания суда, долговой тюрьмы и магистрата набычившись уперлись друг в друга верхними этажами. Внизу у стены съежилась девчушка, прикрывая телом от воды мятую, отсыревшую газету «Пинкастер», неведомо каким ветром занесенную сюда. Несчастный листок безжизненно поник в руках. И неудивительно. Ведь и в больших городах мало кто умеет читать, а уж в Грабели, крошечном поселке овцеводов, никто не знал даже букв.

Дождь, будто ластиком, стер с рыночной площади всех людей, прилавки и тележки, только девчушка еще держалась, как особо упрямое пятно. С кончика острого носа капала вода. Из-под потрепанного чепчика торчала непослушная щетка волос, похожая на разворошенное гнездо дрозда. Оливковое платье на пару размеров больше было подхвачено в талии веревочкой, его подол до колен покрывал толстый слой желтой грязи. Из-под мокрых косм на мир смотрели угольно-черные глазищи. В них читались упорство, мрачность и скрытое пламя.

У этого стучащего зубами от холода воплощенного упрямства, промокшего до нитки, было имя. Звали его Мошка Май. Мошка — потому что родилась в вечерний час, посвященный Мухобойщику, отводящему мух от варенья и масла. Это имя сразу узнали бы в ее родной деревне и поинтересовались бы у его хозяйки, почему сгорела мельница, кто выпустил опасного преступника и украл крупного злобного гуся. В портовом Манделионе некоторые особо осведомленные граждане были в курсе, что это имя связано с заговором, убийством, сражением на реке и революцией, преобразившей город.

Три месяца назад ворота Манделиона закрылись за спиной Мошки. С тех пор наступила зима, подметки башмаков протерлись до дыр, щеки впали, кошелек опустел и, что самое важное, попутчик переполнил чашу ее терпения.

— Мошка! — раздался сзади слабый, капризный голос, как у помирающей бабки. — Ты что, хочешь, чтобы я погиб от нужды? Где твое обаяние? Цветочницы зазывают покупателей воркованием и песнями, они не клекочут, как ястреб в атаке.

Говорили из зарешеченной щели, служившей окном в долговой тюрьме. Мошка едва различала внутри грузную фигуру, развалившуюся на соломенном тюфяке. Круглое лицо человека выражало обиду и трагизм, словно это он, а не Мошка, боролся со стихией. Его камзол, парик и цепочку от карманных часов продали, остался разве что залатанный жилет. Это лежал Эпонимий Клент, великий поэт, маэстро сладкозвучной магии слов и вечный бич глупцов, рассчитывающих, что он оплатит счета. В свое время Мошка решила, что путешествовать с ним будет лучше, чем осесть в Манделионе. Их объединяли любовь к словесности, вкус к приключениям и неоднозначные отношения с правдой. Но на таких общих интересах далеко не уедешь. Складывалось впечатление, что Грабели будет их последней остановкой.

— А чем ваше обаяние нам помогло, а, мистер Клент? — процедила Мошка. — Может, очаруете стражу, чтобы вас выпустили? И наобаяете нам ужин?

— Издевается, — пробурчал Клент с таким пафосом стоического всепрощения, что у Мошки свело зубы. — Такова уж ее природа. Скорбные головой и слабые духом, едва столкнувшись с настоящими трудностями, всегда оборачиваются против лучших друзей и защитников. Пусть пряхи судьбы засвидетельствуют, здесь нет ее вины. Мадам, обратите внимание, вы-то остались на свободе.

— Ага, тут так здорово. — Мошка подняла глаза: небо свободы щедро поливало ее водой. — Еще один глоток свободы, и я заболею.

— Также, — продолжал Клент с нотками горечи, — вспомните причину, по каковой оказался я в столь плачевном положении. По вашему настоянию мы привели кошмарное существо в этот проклятый городишко.

Мошка скривилась, будто съела кислое яблоко, но, к сожалению, Клент был по-своему прав. Сарацин затесался в их компанию ее стараниями. Когда Мошка осиротела, Сарацин стал ей единственным другом и защитником. Убегая с нищей, вечно сырой родины, она прихватила его с собой. С тех пор она упрямо сопротивлялась всем попыткам Клента продать его, потерять или отправить на сковороду. Обычно Мошка держала Сарацина в наморднике и на поводке, но в первую ночевку в Грабели весельчак конюх ошибочно предположил, что существо с переваливающейся походкой весьма забавно, а забавное существо безобидно, а с безобидного существа можно безнаказанно снять намордник…

Клента бросили в долговую тюрьму, потому что он не смог оплатить ущерб, причиненный постоялому двору. Конюх, пострадавший из-за собственной глупости, требовал, когда его уносили, чтобы Сарацина заковали в колодки (едва ли подходящие для крыльев) и публично высекли (чем никто не рискнул бы заняться). Когда горожане собрали достаточно смелости и длинных острых предметов, Сарацин убежал в поля.

С тех пор гусь сделал себе имя. И было это имя не Сарацин. Нет, в разговоре его обозначали фразами вроде «дьявольская птица», «видал, что он сделал с моей ногой», «бей его, бей его, вот он» или «эвона что натворил этот гадский гусь». Стоило Мошке выпросить, украсть или заработать нужную сумму, чтобы оплатить долги Клента, как в город приползал очередной помятый и окровавленный крестьянин и заявлял о проломленной крыше или перепуганном осле. Проделки Сарацина вменяли в вину Кленту, и все начиналось сначала.

— Уж я-то заработал бы денег, если б мог, — продолжал Клент уныло. — Но Книжники больше не покупают моих стихов. Что мне осталось?

Все знали, хоть и отказывались признавать вслух, что страну объединяют лишь могущественные гильдии ремесленников. Зловещая гильдия Книжников следила за каждым печатным словом. Если книга казалась опасной, она тут же летела в костер. Никто не возражал: бытовало поверье, что от чтения плохих книг сходят с ума. Книжники, несмотря на привычку одной рукой исправлять твое правописание, а другой — жечь твоих соседей, воспринимались как меньшее из зол. Клент прежде для них шпионил, по их команде он приехал в Манделион с Мошкой на хвосте. Только вот Книжники не приказывали ему свергать правительство. Участие Мошки с Клентом в революции не порадовало гильдийцев. Свое неудовольствие они выразили тем, что за последние три месяца не купили у Клента ни строчки.

— Не хотите, чтобы я писал, так отрежьте мне руку! — орал на них Клент. — Не хотите, чтобы я мечтал, так отрежьте мне голову!

— Мистер Клент, мы рассматривали такой вариант, — жестко ответили ему.

Воспоминания об этой сцене не добавили Мошке хорошего настроения. На тот момент в ее распоряжении была лишь одна вещь, представляющая рыночную ценность: ее глаза, помноженные на то обстоятельство, что, кроме них с Клентом, никто в Грабели не умел читать. Сюда иной раз заносило газеты, по приказу из соседних городов на дверь суда вешали объявления и плакаты с разыскиваемыми преступниками, но будь листы испещрены птичьими следами, местные и то поняли бы больше. Последние две недели Мошка каждый день стояла на площади и предлагала прочитать газету, письмо, плакат или памфлет любому, кто заплатит пенни. Всю жизнь ее одолевал книжный голод, но сейчас ей завладел его куда более прозаический собрат.

Большинство интересовалось «Пинкастером», все хотели знать, как так вышло, что Манделион взбунтовался, герцог погиб, а во главе города встал бывший разбойник и до сих пор остается у власти, несмотря на неодобрение соседей. К сожалению, за неделю не осталось ни одного человека, незнакомого с историей. Мошка стала придумывать отсебятину, а люди, похоже, начали это замечать.

— Крикни еще раз, только нежнее…

— Да тут нет никого! — взорвалась Мошка. — На улице ни единой, чтоб тебя, души! Всем плевать, что творится в мире! Я продаю новости растрепанным голубям! Никто… оп-па, погоди…

Из здания суда вышел служитель. Он смущенно посмотрел на плакат, а потом прибил его к двери вверх ногами. Если в Грабели присылали текст закона или официальное объявление, судья неизменно приказывал выставить его на общее обозрение, как положено, хотя сам понятия не имел, о чем там говорится.

— Мистер! Мистер! Прочитать вам плакат? Мистер! Всего пенни!

Тот посмотрел на Мошку и провел рукой по лицу, убирая мокрые волосы.

— Ладно. — Он кинул ей пенни. — Только суть. Покороче.

Придерживая шляпку, Мошка нагнула голову, чтобы прочесть перевернутый текст.

— Это… — Промокшая до костей Мошка ощутила сухость. Жаль, что только во рту. — Это… уведомление о… новом налоге на… ножки стола.

— Ножки стола! — ругнулся мужчина. Он поднял воротник и, уходя прочь, буркнул себе под нос: — Дык, похоже, все к тому шло.

Мошка с белым лицом и отвисшей челюстью уставилась на плакат. На самом деле он гласил:

«Эпонимий Клент разыскивается за тридцать девять случаев мошенничества, подделки документов, продажи и оборота развратной и нелицензионной литературы. Также обвиняется в том, что выдавал себя за герцогского сына в бедственном положении, судью и коновала. Также обвиняется в том, что нарушал клятвы, сорок семь раз бежал под покровом ночи, не уплатив долги, грабил святилища, ускользал от правосудия, крал пироги с витрин и мелкие предметы с постоялых дворов. С корыстными целями придумал Лошадиный мор Великого Палтропа. Без лицензии играл на шарманке. Рекомендуем населению не одалживать ему денег, ничего у него не покупать, не пускать на постой и не верить ни единому слову. Несмотря на все заверения, он не заплатит вам послезавтра».

В долговой тюрьме Эпонимий Клент сидел под настоящим именем. А как иначе? Никто не назовется чужим именем, ведь можно разозлить своего Добряка-покровителя. Люди верили, что Добряки — это мелкие божки, отвечающие за то, что жизнь идет своим чередом, облака плывут в небе, куры несутся, а песок не летит деткам в глаза. Добряков слишком много, чтобы каждому посвятить целый день в году, так что они довольствуются несколькими часами. Во время какого Добряка ты родился, тот и станет твоим покровителем. Имя тебе дадут в его честь. И оно станет твоей судьбой, божественным даром, твоей сутью. Назваться чужим именем — все равно что отвесить богу пощечину или сунуть в тело новую душу.

Клента назвали Эпонимием, потому что он родился в час Фангавота, дарующего плавную речь, сказителя о великих деяниях. Беззастенчивый спутник Мошки запросто мог притвориться кем угодно, от верховного констебля до ежика, но даже он не стал бы называться чужим именем. Рано или поздно в Грабели заглянет грамотный человек, увидит объявление, а то и прочтет вслух…

— Добегались, — буркнула Мошка, — нам крышка.

Ей пришло в голову, причем не в первый раз, что добегался Клент, а ей не обязательно составлять ему компанию.

Стук деревянных подошв по мостовой слился с шумом дождя. Городок был крошечным, и вскоре перед Мошкой открылась дорога на восток. Под ногами зачавкала грязь. Дома бросились врассыпную, и Мошка осталась хлюпать носом посреди серых пустошей.

Вдоль дороги выстроилась комиссия по встрече: грубо вытесанные статуи нескольких Почтенных. Размокшее дерево будто покрылось темно-красной слизью. Вот Серослав с мечом в руках, вот Полдороги размахивает секстантом, вот Набатчик лупит в барабан.

Утро было посвящено Добрячке Углекоже, защищающей мясо от порчи и лишней жесткости. Но с полудня до заката наступало время Добряка Спрингцеля, льющего воду за воротник и прячущего жемчуг в раковины. Он отвечает за сюрпризы, и хорошие, и плохие. Кто-то повязал его статуе на шею корявую гирлянду из листьев, подчеркивая, чей настал час.

Как и все, Мошка с малых лет поклонялась Почтенным. Привычка требовала выполнять мелкие ритуалы, отдавая дань уважения божкам, чтобы те отвели крошечные и великие беды. «А что случится, если я откажусь?» — вопрошал ее острый, непокорный, практичный разум.

Мама Мошки умерла при родах, девочку растил отец, великомудрый и несгибаемый Квиллам Май. В семь лет Мошка осиротела — папа тоже покинул этот мир. В людской памяти он остался великим мыслителем, героем войны против кровавых Птицеловов, чья власть обернулась массовыми казнями. Но поскольку он выражал в своих работах весьма жесткие и радикальные взгляды на всеобщее равенство, то был сослан в едва не смытую вечным дождем убогую деревушку Чог. Там родилась и росла его дочь. Сколько Мошка себя помнила, деревенские относились к ее отцу крайне настороженно. Узнай чогцы всю правду о его взглядах, они бы небось сожгли его на месте… ибо Квиллам Май втайне был атеистом.

Узнав об убеждениях папы, Мошка потихоньку перестала кивать статуям Почтенных, молитвами успокаивать их и оставлять дары в часовенках. Оказалось, что дождь не мочит ее сильнее, молоко не прокисает быстрее и стаи волков не идут по ее следу.

Потому она без тени сомнения уселась на широкую голову Добряка Спрингцеля, чтобы пораскинуть мозгами.

«Пора прощаться с мистером Клентом, на этот раз — окончательно. Найду Сарацина, а этот неблагодарный бурдюк с помелом вместо языка пусть варится в своем соку».

Только куда ей бежать? На запад, в Манделион? Непростое дело. У нее там остались друзья, но после революции некие могущественные и опасные люди дали ей понять, что их с Клентом и Сарацином видеть в этом городе не рады. К тому же не факт, что она дойдет. Складывалось ощущение, что землю под ногами скоро охватит пожар войны.

С месяц назад города в окрестностях Манделиона торопливо приняли указы, запрещающие торговать с бунтовщиками. По идее, те должны были помереть от голода. На деле вышло иначе: в поселениях вроде Грабели, где сводили концы с концами исключительно за счет торговли с Манделионом, прилавки опустели, а в амбарах повесились мыши. Люди прикинули, что в Манделионе всяко не хуже, и пошли вливаться в ряды бунтовщиков. Теперь сторожа и прочие представители закона прочесывали местность в поисках беглецов. Тех ждали камеры еще гаже, чем у Клента.

Можно ли пережить зиму в городке или поселке к северу или к югу отсюда? Вряд ли. Скоро с деревьев опадут последние яблоки, холодные ветра унесут прочь остатки доброты и веселья, никто не станет платить, чтобы ему прочитали газету. Знания мало стоят, когда нечего есть. Как пережидают зиму мухи?

— А никак, — пробормотала Мошка, чувствуя, как из глаз течет вода. — Помирают, и все. Отсюда и будем плясать.

Надо двигаться на восток. Как-нибудь перебраться через «непреодолимую» реку Длиннопер, с ревом текущую в ущелье с гор до самого моря. Доползти до Чандеринда или Оттакота — люди говорят, там жить легче. Но как попасть на ту сторону Длиннопера? Единственный мост на сто миль вокруг находится в городе Побор, и цена за проход несоизмерима с ее скудными возможностями… Разве что еще разок запустить руку в чужой карман.

Разглядывая окраину Грабели, Мошка заметила силуэт, прячущийся в развалинах амбара. Фигуру почти скрывал поток воды, льющийся с мокрой соломы. Человек был высок, слегка сутулился, будто слишком маленький плащ стискивал ему плечи, и он махал ей рукой.

Мошка в ту же секунду сорвалась с места и вскоре нырнула в амбар. Она смахнула с лица мокрые сосульки волос, чтобы лучше видеть незнакомца. Тонкое лицо, длинный нос. Человек замер в странной позе, напомнив Мошке цаплю, которая так же неподвижно стоит посреди озера, но превращается в стремительное копье из костей и перьев, едва форель подплывет к ее ногам.

— Буквы знаешь? — гулко и скрипуче прозвучал вопрос.

— Ага, хотите, почитаю вам газету? У меня… — Мошка решительно вскинула кулак с разбухшей бумажной кашей.

— Не стоит. Идем со мной. Пообщаешься с моими друзьями.

Мошка пошла за ним в соседний амбар. Пока глаза скользили по зеленому плащу незнакомца, хорошим сапогам и промокшей фетровой шляпе, мозг лихорадочно работал. Она, конечно, попросит с него как следует, но какую цену назвать, чтобы не перегнуть палку? На какой сумме они плюнут и уйдут, даже не став торговаться?

В соседнем амбаре на сене сидело четверо мужчин. Один мокрым платком чистил воротничок, другой выжимал шляпу. Едва Мошка вошла, все глаза уставились на нее.

— Ведь это девчонка, мистер Скеллоу! — сказал юнец со злым ртом.

— Именно, — ответил тот, кто привел ее. — Девочка, как тебя зовут?

— Мошка. — Конечно, теперь они будут смотреть на нее и видеть муху, жрущую помои и гуляющую по потолку. Тут ничего не поделаешь. Чужое имя не назовешь.

— На ученую не особо похожа, — заметил тот же юнец. — Врет она. Наверняка читает не больше нашего.

— Я могу доказать! — уязвленно воскликнула Мошка. — Дайте любые буквы, и я их прочитаю! А хотите, сама напишу!

— Годится, — ответил Скеллоу. — Так, Грайп, ты ведь у нас знаешь пару букв?

Бородач в шляпе без полей отвел глаза.

— Только свое имя, — буркнул он в воротник.

— Сойдет, нацарапай его на полу. Посмотрим, как оно прозвучит в ее устах.

На глазах у Мошки бородач встал на колени и указательным пальцем вывел в грязи и сенной трухе несколько линий.

— Тебя зовут Бен, — сказала она, когда тот закончил. — Только Б у тебя написано задом наперед.

Мужчины обменялись долгим взглядом.

— Она годится, — сказал Скеллоу.

— В дождь я беру дороже, — заявила Мошка, стуча зубами. — Особая услуга, все дела. Риск утонуть в разлившейся реке, испорченная одежда и… и… плеврит. — Она с удовлетворением отметила, что незнакомое слово произвело впечатление.

«Ага, а еще я беру дороже с людей в хороших сапогах и с тех, кто прячется по амбарам, а не идет в постоялый двор, хоть и промок, как рыба. Вам есть что скрывать, мистер Скеллоу, и надо прочитать какую-то важную бумагу, так что вы заплатите».

— Насколько дороже? — осведомился Скеллоу.

Мошка открыла рот и замерла, быстро прикидывая варианты. Глядя Скеллоу в глаза, она назвала сумму долгов Клента и чуть-чуть сверху — на случай, если собеседник решит поторговаться.

Повисла звенящая тишина. Один из мужиков озадаченно хохотнул, но главное, ей не дали пинка под зад.

— Должно быть, — холодно сказал Скеллоу, — ты очень, очень боишься этого плеврита.

— Семейное проклятие, — тут же ответила Мошка.

Скеллоу надолго замолчал, прожигая ее взглядом.

— По рукам, — наконец сказал он.

Мошка ощутила, как загораются и распахиваются глаза. Она огромным усилием сдержала довольную улыбку, аж щеки заболели. Получилось, она взяла их на понт, тяжкий камень с грохотом упал с ее плеч…

Скеллоу взялся за кошелек и замер.

— Я ведь плачу только тебе и только сейчас, верно? Не получится так, что мы вручим тебе деньги, а потом окажется, что у тебя есть хозяин, голодные родители, братья и сестры с плевритом и им надо дать еще столько же?

Мошка вспомнила Клента. Думать о нем как о хозяине было мучительно.

— Нет, — подпустила она в голос яду. — Никого нет. Я одна. Мне не о ком заботиться.

— Зашибись, — сказал Скеллоу. Последнее «сь» он просипел, будто камнем провел по стеклу, и улыбнулся. Уголки губ залезли на щеки, во все стороны разбежались морщинки, оскалился полный рот зубов. Сразу было видно — он из тех, кто улыбается нечасто, ему далось это с трудом.

Эта улыбка стала последним, что увидела Мошка. На голову ей опустился душный мешок, и мир погрузился во мрак и тишину.