Из затененной ниши Триста и Пен наблюдали, как Дот увела прихрамывающего Чарльза. Мистер Грейс тщательно потушил огонь и ушел в ночь в своем сумеречном пальто, оставляя аккуратные отпечатки, словно горошины на белом платье.

— Мне плохо, — тихо произнесла Пен. — Меня тошнит.

Триста обнаружила, что прижимает руки к груди, словно защищаясь от ножниц.

— Он их просто убил. — Ее голос звучал хрипло и потерянно. — Зачем он их убил?

— Мне они не понравились. — Лицо Пен искривилось, и глаза заблестели. — Но… они были напуганы…

— …И никому не причинили вреда, — договорила Триста. — Пока на них не напали. — В ее мозгу снова и снова проигрывалась эта сцена. — Может быть, мужчина и правда хотел напасть на Дот, по крайней мере мистер Грейс, похоже, так подумал. Но иногда мистер Грейс ошибается. Со мной он ошибся.

— Что мы будем делать? — захныкала Пен.

Триста глубоко вдохнула и обнаружила, что у нее нет слов. Что им делать? Если она не остановит мистера Грейса, чем это может обернуться? Если он проникнет в ряды запредельников и найдет дорогу в их убежище, он ни перед чем не остановится, чтобы уничтожить их новый дом со всеми обитателями. Но если она предупредит запредельников, она почти наверняка подпишет ему смертный приговор. К тому же как она сможет связаться с запредельниками, не выдавая себя Архитектору?

— Не знаю, Пен, — слабым голосом ответила она. — Я не знаю.

Триста взглянула на свою не-сестру, на ее круглое исказившееся лицо, снежинки в волосах, ноги, дрожащие от холода. И все стало намного проще. «Может быть, позже мне придется выбрать сторону в этой большой битве, но сначала надо спасти людей. Мне нужно освободить душу Себастиана и помочь ей уйти из снегов. И спасти свою тезку. Я должна спасти Трисс. Ради Трисс, ради Пирса и Селесты. Ради Вайолет, чтобы ее не отправили в тюрьму за убийство. И ради Пен, чтобы ей не пришлось расти с мыслью о том, что она стала причиной смерти сестры. И ради меня самой: что бы ни случилось, моя жизнь будет иметь смысл».

Она закрыла глаза и сосредоточилась на воспоминании о ломком голосе Трисс в телефоне. Трисс с ее намеками на лягушку, ее ужасом при мысли, что ее похоронят заживо. Похоронят заживо…

Триста открыла глаза, и ее ослепил снежный водоворот.

— Пен, я знаю, что это за сумасшедшие скачки! Я знаю, где убежище и куда Архитектор отвезет Трисс!

— Да? — Любопытство пересилило плохое настроение Пен. — Куда?

— Речь не про Подбрюшье. Ты слышала запредельницу, это новое место, куда они только начали переезжать. Это строящийся вокзал! Конечно, как мы сразу не догадались! И именно там Архитектор хочет заживо похоронить Трисс. Он в форме пирамиды, Пен. Пирамида — это гробница. И завтра утром твой отец будет руководить церемонией открытия, опустит верхушку пирамиды и навечно запечатает Трисс.

Кровь Тристы пульсировала. Не было ни малейшего сомнения, что Архитектор со свойственной ему извращенной элегантностью и иронией воспользуется этим событием.

В темных испуганных глазах Пен Триста увидела сочувствие. Наконец-то Трисс перестала быть угрозой и причиной конфликта в душе девочки. Трисс была лягушкой, прислушивающейся, как земля сыплется на крышку ее коробки-гроба.

— Пен, — тотчас сказала Триста, — я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделала. Это трудно, но очень важно. Ты должна пойти домой, найти отца и сообщить ему, что Архитектор везет Трисс на вокзал. Если он не получит известий от нее или от меня до завтрашнего утра… значит, мне не повезло и ему придется найти способ остановить церемонию. Он может объявить… что на вокзале пожар или что внутрь попала собака… что угодно, лишь бы они не опускали верхушку.

— Но он никогда меня не слушает! — возразила Пен.

— На этот раз послушает, — твердо сказала Триста. — Все будут пытаться тебя успокоить, отвести к доктору, напоить молоком и уложить спать. Но ты должна во что бы то ни стало поговорить с отцом.

Пен оглянулась на припорошенную снегом улицу. Она выглядела совершенно беззащитной, и у Тристы сжалось сердце при мысли о том, чтобы отправить ее одну через весь город ночью. Но старые доки сейчас стали еще более опасным местом.

— Пойдем со мной! — воскликнула Пен. — Раз мы знаем, куда Архитектор отвезет Пен, тебе не обязательно следить за ними…

— Обязательно, — ласково перебила ее Триста. — Ты видела, как трудно было попасть в Подбрюшье. Если Архитектор спрячет Трисс на вокзале, как ее найдут? Я должна попытаться спасти ее до того, как он это сделает.

Триста стянула с себя одеяло и сильно закутала Пен, так что та стала похожа на персонажа рождественской пьесы.

— Если ты потеряешься или испугаешься, найди полицейского или скажи кому-нибудь, чтобы тебя отвели домой за вознаграждение, — посоветовала Триста. — Сначала я не решалась отправлять тебя домой, опасаясь, что мистер Грейс навредит тебе, но сейчас его там нет. Он здесь.

— Я не боюсь, — яростно запротестовала Пен, дрожа под одеялом. — Я никогда не боюсь.

— Я знаю, — сказала Триста, потянувшись к сестре. Их объятия были короткими, холодными и влажными. — Иди. Быстро!

Приземистая фигурка в одеяле понеслась прочь, словно маленькое привидение, скользя по свежему снегу. «Прощай, Пен».

Триста осталась одна. С уходом сестры она почувствовала холод и странную легкость, Пен была сродни пальто — тяжелому, но согревающему. Триста не думая сбросила чужие туфли и оставила их в переулке. Снег обжег ее подошвы, она была живая, живая и ощущала это каждую секунду. Она открыла рот и попробовала снежинки на вкус, чувствуя, как они пощипывают язык и от них ноют зубы.

«Теперь некому больше судить меня, говорить мне, что делать. Не на кого производить впечатление, некого разочаровывать. Пришло время узнать, кто я такая».

Триста поискала глазами пальто женщины-запредельницы рядом с жаровней, на случай если потребуется маскировка. Но от пальто ничего не осталось, за исключением нескольких обугленных клочков и запаха горелых перьев. Она изучающе оглядела фасад пансиона, перепрыгнув с подоконника на подоконник, забралась на крышу и там нашла себе укромное место между дымовыми трубами. Камины топились, так что трубы были горячими. Не боясь замерзнуть, она могла наблюдать за улицей, невидимая на фоне неба. Она устроилась поудобнее, скорчившись, словно горгулья. Волосы были влажными от падающего снега.

С ее наблюдательного пункта снег казался широко раскинувшейся стаей белых хлопьев, колыхавшейся от малейшего дуновения ветра. Она смотрела, как он неустанно ложится на подоконники и пороги, с кроткой настойчивостью давит на проходившие по низу крыши водосточные трубы, готовые треснуть.

Время от времени на улице парами или тройками появлялись запредельники. Никто из них ее не замечал. Некоторые оставляли в снегу следы, как от раздвоенных копыт, будто оленьих, кое-где тянулись отметины от хвоста. Люди же попрятались, как будто чуяли чужаков. В пабах вдоль реки постепенно замерли звуки. Ни стук копыт, ни шум двигателя не нарушали установившееся молчание. Снег завладел всем.

В отдалении церковные колокола отбивали время, но их голоса звучали приглушенно и растерянно, словно у ночных стражей, потерявших в бурю свое оружие.

По мере того как темнота сгущалась, к причалам прибывали новые лодки, и снежная стена расступалась перед ними, словно прозрачный занавес. Здесь был маленький паром из ореховых скорлупок, и его паруса из паутины едва не рвались под тяжестью снежинок. Потом появилась белая лодка из ивняка, обтянутая кожей, с поврежденным бортом, напоминающим зазубренную половинку яичной скорлупы. Сразу за ней — плот из крашеных палок, связанных покрытыми плесенью лентами, на котором сгрудилась стайка тихих, одетых в серое детей.

Каждый раз, когда Триста моргала, казалось, запредельников становилось все больше, они заполняли улицу, молча выжидая в своих пальто цвета неба. Скоро они стояли уже около каждого причала, у каждой стены, в каждом дверном проеме. Некоторые легко приземлились на крыши, сложив крылья, словно зонтики, или вычищая их клювом.

Приближалась полночь — Триста почувствовала это. Снег закружился с новой силой, холод усилился. По всем старым докам запредельники подняли головы, уставились в темноту и зашипели.

В остальных частях города глухо звонили церковные колокола. Триста едва обратила на них внимание. Ее взгляд был сосредоточен на черном, как ночь, трамвае с двумя вагонами, неожиданно, словно из воздуха, появившемся в поле зрения и скользившем по дороге без рельс. Поравнявшись с причалами, он вмиг остановился, даже не замедляясь, и вагоны не стукнулись друг о друга.

Без движения трамвай выглядел совершенно заурядно. У всех вагонов были винтовые лесенки спереди и сзади и привычные деревянные рамы, а на бортах — реклама мыла для рук. Как и у обычных трамваев, в передней и задней части вагонов были открытые площадки, чтобы их можно было прицепить любым концом, и уютные круглые фонари. Но чего в нем не было, так это водителя — обычного водителя, одетого в непромокаемую ткань и бросившего вызов снегу и ветру. Трамваем никто не управлял.

Половина запредельников вошли в вагоны и расселись в салонах первого этажа или поднялись по винтовой лестнице на второй, открытый этаж — что-то вроде балкона. Остальные собрались у дверей, подрагивая от нетерпения.

Двери головного вагона не открылись, и никто не попытался туда войти. На миг Триста увидела Архитектора в одном из нижних окон, он с королевским достоинством махал кому-то затянутой в перчатку рукой. Рядом с ним был кто-то ростом пониже, с бледным лицом, скрытом под полями шляпы…

Дзынь-дзынь. Трамвай звякнул, и этот звук тоже был неестественным в своей обыкновенности. Трамвай снова тронулся, с головокружительной скоростью уносясь по докам. Те, кто не сел в вагоны, устремились за ними серо-коричневой волной, подскакивая и подпрыгивая. На всех окрестных крышах заметались силуэты, некоторые раскрыли крылья, похожие на оборванные плащи или листья, другие прыгали с крыши на крышу с легкостью блохи.

Сделав глубокий вдох, Триста выскочила из своего укрытия и присоединилась к ним. Первый прыжок чуть не стал для нее последним. Она не оценила, насколько предательскими стали покатые крыши под снегом. Белое покрывало заскользило под ее весом, она потеряла равновесие и чуть не упала на камни мостовой. Вовремя ухватившись за каминную трубу, Триста выровнялась и продолжила прыгать, каждый раз приземляясь на четвереньки и впиваясь когтями-шипами в щели между черепицами.

Впереди трамвай резко повернул направо, уходя от реки в сторону. Без малейшего усилия он поднялся вверх по фасаду ближайшего дома, потом покатил по крыше, оставляя за собой две темные полосы. Потом снова сменил курс, ускорился и продолжил ехать по крышам, накреняясь параллельно скату. Полузаметная серая масса следовала за ним, словно стая гигантской мошкары.

Триста бросилась в погоню, доверившись своим инстинктам и когтям. Ее волосы развевались при каждом прыжке, и ветер холодил стиснутые зубы. Сердце билось чересчур сильно, но для нее это ровным счетом ничего не значило, словно забытые вещи постукивали в старом ящике.

Она едва замечала других участников этих безумных скачек, хотя они окружали ее со всех сторон. Шум их крыльев бился в ее ушах. Ее ноги касались уродливых следов на крышах. Время от времени она встречалась взглядом с глазами цвета лишайника или ловила оскал зубов, обнажившихся в дружеской усмешке. Она почувствовала вкус снежинок и осознала, что ее рот открыт, что она улыбается.

Внезапно все показалось игрой. Трамвай несся извилистым путем, и она мчалась следом за ним, увеличивая скорость. Она была котенком, прыгавшим за веревкой. Она собрала всю энергию и рванулась вперед с удвоенной силой.

Триста вскочила на подножку в конце заднего вагона. Она хорошо рассчитала прыжок и знала, что приземлится где надо. Ее колени рефлекторно согнулись, готовясь смягчить удар, и она вытянула руку, собираясь схватиться за ручку. Но в этот миг все изменилось прямо у нее на глазах.

Грохот двигателя превратился в стук копыт и скрип колес. Вместо металлической подножки Триста наткнулась на что-то, показавшееся скользкой деревянной стеной, ударилась челюстью и задохнулась. Она попыталась уцепиться за что-нибудь, оставляя царапины на окрашенном в черный цвет дереве, но не удержалась и упала, ударилась о покатую черепичную крышу, покатилась по снегу и перевалилась через край. Чудом в последнюю минуту ухватившись за водосточную трубу, Триста не упала на дорогу.

Несколько секунд с пересохшим ртом она висела в таком положении. Вокруг себя девочка обнаружила выпавшие из нее кусочки: сухие листья, скомканные страницы дневника, пряди волос… у нее не было времени подбирать их. Цепляясь когтями за кирпичную кладку, она забралась обратно на крышу.

Куда повернула черная карета? Где ее шипящее сопровождение? Все исчезло, проглоченное снежным бураном. Но на окрестных крышах остались следы, которые снег торопился стереть. Лисьи лапы, оленьи копыта, необутые детские ножки… и среди них следы колес и полумесяцы лошадиных копыт.

Триста смахнула снег с ресниц и снова бросилась в погоню. Она неслась по крышам трущоб, потом по маленьким ухоженным улицам изысканных торговых районов. Время от времени тянущее чувство в боку говорило ей, что она потеряла ветку, безделушку, клочок бумаги.

Туда, вперед! Три черные кареты неслись по крышам, а вокруг них летела и скакала свита. У Тристы дрожали ноги, но она отваживалась на более длинные и безумные прыжки в попытке нагнать их. Она вскочила на крышу муниципального совета, потом на верхушку памятника войне и наконец приземлилась на запятки последней кареты.

На этот раз пальцы ее ног вцепились в доски и она вонзила когти в дерево кареты. Она удержалась, даже когда карета снова и снова меняла форму. В один миг она цеплялась за запаску огромного черного «даймлера». В следующий — обхватывала хвост гигантской черной змеи. Наконец ее странный транспорт снова обрел очертания трамвая. Она с шумом приземлилась на его заднюю площадку, схватившись за поручни, чтобы обрести равновесие.

Переводя дух, Триста бросила взгляд сквозь стекло в нижний салон вагона. Ей предстала подозрительно невинная сцена. Из маленьких круглых ламп на потолке лился электрический свет. Розово-зеленые плакаты рекламировали «Транспортные услуги Сорокопута» и заявляли: «Элчестер, ваш дом вдали от дома!» Все сиденья были заняты, пассажиры хорошо одеты и безмолвны, большинство из них устремили взор на свои колени или смотрели друг на друга с немой безмятежностью. Все были одеты в серо-коричневые пальто, серо-коричневые шали, серо-коричневые шляпы. Кто-то читал, но буквы в книгах и газетах двигались и наползали одна на другую. Триста заметила женщину из кондитерской, похожую на утопленницу, она скромно пудрила нос компактной пудрой. В дальнем конце вагона сидел Сорокопут, смакуя масло из своей серебряной коробочки.

Триста не рискнула пройти сквозь этот вагон. Может быть, новоприбывшие не в курсе, кто она такая, но Сорокопут знает ее. Единственный способ миновать его незамеченной — забраться на второй этаж.

Ей показалось, что кто-то шелохнулся, поднял голову и повернул к ней бледное лицо, и Триста пригнулась, чтобы скрыться из виду. На трясущихся ногах она поднялась по винтовой лестнице, а ветер сыпал в глаза снег и рвал одежду. Наверху ветер дул еще яростнее. Здесь стояли деревянные лавки, скользкие от растаявшего снега. За них цеплялась горстка неразличимых фигур, которые бросало взад-вперед, когда вагон менял направление и становился на дыбы. Иногда они слетали со скамеек, отчаянно хлопая крыльями в попытке вернуться на место. Никто не обратил на Тристу ни малейшего внимания.

Опустившись на четвереньки, чтобы укрыться от ветра, Триста поползла вперед мимо скамеек. Снег тяжело ложился на волосы и обжигал уши. Добравшись до передней части вагона, она быстро схватилась за перила, крепко сжав их пальцами рук и ног, и собралась было перепрыгнуть на второй вагон. Расстояние было невелико, но оно изменялось непредсказуемым образом, когда вагоны кренились и меняли курс, и Триста помедлила, пытаясь рассчитать прыжок. В этот миг трамвай прорезал колонну густого дыма из трубы, ослепив ее и вырвав у нее вскрик. Какое-то время она могла только цепляться за перила, зажмурившись и пытаясь унять кашель. Смаргивая паутину с глаз, она услышала слабый стук шагов по винтовой лестнице за спиной. В панике она обернулась, опасаясь, что это Сорокопут. Кто-то действительно шел по крыше по направлению к ней, прикрывая рукой лицо. Его краденое пальто хлопало, волосы ерошил беспощадный ветер.

Это был мистер Грейс.