Юра, с которым мы возвращались по домам, был человек любопытный во многих отношениях. Работал он на ремзаводе – там же, где Ливерпуль и

Грехов, – избирался комсоргом цеха, всегда тщательно и прилично одевался, имел кучерявые волосы умеренной длины. Юра жил в доме у автостанции, из своих окон первого этажа любил с удобством рассматривать происходящее на этом людном перекрестке. Он считался среди нас почти что Кулибиным – все время что-нибудь мастерил, у него неплохо получались столярные работы, включая мебель. В те времена он увлекался изготовлением корпусов для колонок всех размеров. Любимое его словечко – фазоинвертор – с легкой руки Чижа едва не прилипло к нему вместо школьного Аркан. С восторгом слушал у меня видеотоновские колонки: "Словно мячик отскакивает!" Однажды полгода возился с аэросанями, но, разочаровавшись, продал их – двигатель еле тащил по ровному месту. Юра любил путешествовать и отдыхать на природе в компании. Одно время мы гоняли с ним за десятки километров от города на велосипедах. Как-то мы втроем зашли в библиотеку "Белки" при ДК, – по протекции Чижа мне давали здесь дефицитные книги, в том числе, "Три мушкетера" не прочитанные в детстве. В читальном зале Юра выбрал несколько кирпичей Большой

Советской энциклопедии. Особенно его заинтересовал том на букву "П".

В последствии он его приобрел и демонстрировал гостям цветные иллюстрации.

В сентябре 78 года я предложил моему приятелю, владельцу катера, прокатиться вечерком после работы на другой берег с двумя девчонками. Уговаривать его, разумеется, не пришлось.

Незадолго до этого я познакомился с Ириной. Скажу сразу, она мне не нравилась. Теперь я думаю дело в астрологии: по восточному календарю она крыса, а я лошадь, – несовместимая пара. Но тогда таких тонкостей мы не знали, астрология высмеивалась как лженаука средневекового мракобесья, а гороскопы были запрещены для печати.

Ее подруга Лена была полная дура. Правда, надо учесть, что я смотрел на них, восемнадцатилетних, с высоты своего двадцатичетырехлетнего возраста. Встретились на углу Ленина и Грина.

Обе девки пришли в брюках. Еще засветло в нескольких километрах от города вверх по реке на пологом берегу были выгружены все запасы продуктов и приспособлений для пикника оказавшиеся в лодке Аркана, главным образом, немытая посуда. Дамы брезгливо все это подобрали, но с помывкой сковороды и котелка не справились, обнаружив полное отсутствие хозяйственных навыков. Аркан сделал все сам. Не помню, но вина у нас, кажется, не было, возможно, это была ошибка.

Когда стемнело, мы с Ириной уединились, отступив от костра. После недолгих объятий я полез рукой в ее штаны. Признаюсь, это выглядело грубовато и несколько оскорбительно с моей стороны, но результат превзошел все ожидания – бестия схватила меня за оба уха и едва не оторвала их. Я закипел изнутри, и дальнейшее помню смутно. Кажется, на обратном пути (парочка на задней скамейке весело гоготала) грозил выкинуть садистку за борт, а когда причалили, забросил подальше подтяжки ее брюк. Две унылые тени при свете Луны долго искали их на берегу среди десятков привязанных лодок.

В то время я работал в Дорожном участке. Коллектив был в целом хороший, работали и зарабатывали неплохо. Работа у меня была двух видов – художник и помощник геодезиста. Кроме обычной наглядной агитации (стенгазеты, объявления и поздравления, таблицы показателей, стенды по ТБ и советской тематике, лозунги к праздникам на длинных красных тряпках) я рисовал дорожные знаки и красил автомашины по весне. В летний сезон занимался разбивкой трассы для строящейся дороги на Шестаково, – самостоятельно или в компании с недавней выпускницей строительного института Галей Комаровой. Если бы я продолжал там работать и заочно окончил институт, то со временем мог занять свободную должность инженера-геодезиста, стать

Большим человеком и получить квартиру в строящихся домах на Грина.

Но судьба в лице Чижикова распорядилась по-своему. В конце августа в

ДК освободилось место радиста, и Чиж порекомендовал меня как разбирающегося в аппаратуре и, к тому же, непьющего.

Смотрел меня механик в своей стеклянной конторке, расположенной в котельной рядом со зданием клуба. Я предупредил, что не комсомолец, но это его не смутило, а зря. Механик оказался в высшей степени забавным человеком. Карьерист до мозга костей, член партии, учился при фабрике заочно на кого-то, при этом простодушный и смешной на вид. На него невозможно было обижаться. Как, впрочем, и доверять.

Подошвы ботинок умудрялся снашивать с внутренней стороны.

Дом Культуры имени Горького принадлежал меховой фабрике "Белка".

Соответственно, все обитатели ДК являлись работниками фабрики, проходили через ее отдел кадров и бухгалтерию. Фабрика была тогда чуть ли не отдельным государством со своим жилфондом, детсадами, газетой и типографией, домом отдыха в Крыму, профилакторием, бесплатной столовой, свинофермой и, конечно, наилучшим в городе клубом, позже называемым Домом Культуры. В те времена на фабрике работало более пяти тысяч человек. Фабрика постоянно нуждалась в молодых рабочих руках, в основном женских. Зазываемых из сельской местности девок селили в общежитиях. Нравы здесь процветали довольно простые, и до семидесятых годов выражение фабричная девка считалось, чуть ли не синонимом уличной. Коренные слобожане не давали своим сыновьям жениться на таких. В описываемые времена предубеждения эти уже почти исчезли в силу изменившейся демографии – большинство населения города составляли приезжие из сельской местности.

Произошло это после того, как при Хрущеве колхозников уравняли в правах с жителями городов – им постепенно стали выдавать паспорта.

Началось массовое переселение людей, часто вместе с домами. У

Слободского появились пригороды, больше похожие на деревни. Кроме того, фабрика стала строить для своих работников благоустроенное жилье, да, и зарплаты выросли. Ранее при Сталине полунищие астматики-меховщики довольствовались фабричным рабством взамен колхозного.

Надо заметить, почти вся продукция фабрики, как и других предприятий города, при народной власти вывозилась в неизвестном направлении. Можно только гадать, где продавались пошитые в

Слободском шубы, шапки и воротники. В наших магазинах лежали только шапки из кролика. По большим праздникам, правда, кое-что распределялось среди рабочих и служащих – одна вещь в пять лет на человека. Поработав лет двадцать можно было приодеться в меха.

Разумеется, куски меха тащили с работы и шили из них на дому, но за такое многих сурово карали.

Заступал я на место Лени, который за год до того женился и проживал с женой в радиоузле, отгородив постель занавеской. Раза два ранее я бывал у него в гостях с Янычаром. Такое прозвище, навеянное некоторой рыжиной и внешней строгостью персонажа, прилепил, конечно,

Чиж. Самого Сергея некоторые его собутыльники за склонность к аллергическому покраснению после пары стаканов вина травили

Краснощеким. Леня, – аккуратный, вежливый и в целом приятный человек, правда, несколько утомительный, мог часами загружать рассказами о рыбалке и подобных скучных для меня вещах. В то время они с Янычаром считались приятелями, но позже поссорились и отзывались друг о друге не лестно. Мой сосед имел противоположные качества, и от этого утомлял еще больше. После того, как жена Лени родила, семейство съехало из ДК, – ему пришлось менять работу, для семьянина она не годилась. Делал он это с явной неохотой, долго разбирал накопившееся за годы работы барахло, рассказывая о некоторых памятных ему вещах. Леня оставил мне столовый нож, заточенный под финку, гидрант удобный для использования в качестве кастета и халявский телефон – у него имелись знакомые связисты. Все это пригодилось в моей новой жизни. Под конец передачи дел он выставил бутылку водки. Третьим подсел завхоз, – длинный, тощий, всегда голодный как собака, веселый и деловой он пробовал себя в качестве конферансье в клубной самодеятельности. Когда разлили по второй, зашел вечно пьяный баянист Володя. Я предложил свою дозу ему, и тот не отказался. Это заметно раздосадовало остальных.

Коллектив ДК представлял собой Ноев ковчег, – всякой твари по паре. На вершине местной пирамиды власти размещалась наша директриса, еще достаточно молодая и крупная в некоторых местах женщина. Говорили, ее привез откуда-то худрук, – серый кардинал ДК.

Радиоузел располагался на лестничной площадке второго этажа, представляя собой продолговатое помещение примерно два с половиной на шесть метров заставленное столами с аппаратурой и разным сопутствующим творческой работе хламом. Всегда зашторенное окно выходило на едва освещенную лестницу, от чего, если не включать свет, даже днем сохранялся интимный полумрак.

В комнате над радиоузлом стоял приличный бильярдный стол со страшноватой датой "1937 год". Разумеется, такое местечко не могло остаться без внимания моего приятеля. Очень скоро он стал неплохим игроком и на равных сражался за рубли и трешки с многолетними любителями, приходившими в ДК. Это был своего рода закрытый клуб для избранных. Комнату обычно держали на замке, но вездесущий Чиж умел подбирать ключи, при случае разнообразя благородную игру другой, не менее увлекательной под кодовым названием "Ножки среди шаров".

Первое время на работу я ходил как на праздник. Остановись мгновенье, ты прекрасно! Прежде всего, переделал все, как мне нравилось. Вместо огромного "сталинского" усилителя до потолка с паутиной проводов тянувшихся от него во все стороны установил новенький (от киноаппарата), присмотрев его под сценой по наводке завхоза. Правда, по прошествии нескольких месяцев, под ворчанье киномеханика его пришлось вернуть как запасной для вновь установленной звуковой аппаратуры зрительного зала. Взамен визгливых рупорных громкоговорителей в фойе я повесил самодельные колонки, приспособив для этого старые корпуса и динамики от давно умолкшей аппаратуры. Дальний угол в радиоузле оформил для гостей: стол, стулья, зеркало. Сам любил сидеть за рабочим столом на полированном корпусе радиолы "Мелодия" без ножек. Украшением стола являлся неплохой трансляционный приемник "Ишим". В конце 70-х до разгрома

"Солидарности" у нас хорошо была слышна третья программа польского радио, по которой крутили западную музыку. Кое-что я записывал и даже включал в фойе ДК в перерывах между танцами. От многочасового слушания польской речи я знал многие слова, понимал наполовину смысл передач.

Но вернемся в наш клуб, там жизнь била ключом. На третий день как я приступил к работе, со сцены украли бархатный занавес. Воры проникли через окно первого этажа. Кажется, их так и не нашли, зато в Слободском вскоре вошли в моду брюки из черного бархата.

С началом танцевального сезона в сентябре у меня пошла веселая жизнь. Обязанности по работе были не обременительные: включать музыку перед началом вечера и в перерыве на улицу и в фойе. В те года лестница на второй этаж не была зарешечена, и любой мог подняться по ней до темной площадки. Там всегда стояли, сидели на ступенях, пили вино и целовались, а ближе к концу уже валялись пьяные. Понятно, что ко мне на огонек заходили приятели со своими приятелями и так далее до бесконечности. Иногда набивалось человек двадцать, дым стоял коромыслом, столик для гостей завален бутылками.

Интересно, что ни разу никто из администрации не застал у меня пьяную компанию. Прибегут, видят, что пять минут назад тут черт знает, что было, – но нет никого! Сам я старался не пить на работе.

Тут самое важное иметь чутье, когда можно, а когда нельзя. Вино в буфете продавали по праздникам, а в обычные дни (лучше сказать вечера) только по знакомству, своим людям, в том числе работникам клуба. Этим пользовался Чиж, за услугу его поили даром. Иногда просили и меня купить спиртное. Раза два заходил мой одноклассник

Кожин. Он приезжал иногда на родину из Риги, где служил в военной авиации штурманом на вертолете. Однажды он наверно обиделся, что я не взял бутылку. Буфетчица накануне заявила, что я должен три рубля и мне не хотелось с ней встречаться. В начале 80-х Кожин бывал в

Афгане. Как-то он повстречался мне с засохшими ссадинами на лице:

"Свалились, еле остался жив! Война!" Я не спрашивал подробности, а сам он не распространялся. Официально войны не было, а всего лишь

"интернациональная помощь" в строительстве новой жизни. Однако запаянные гробы привозили и к нам, но говорить об этом громко, было не принято.

От нечего делать для уяснения ошибочности основ коммунистической теории, а также, в тайной надежде разбогатеть, в свободное время на работе я читал "Капитал" Маркса. Механик, увидев однажды меня склоненным за увесистым книжным кирпичом, одобрительно заулыбался, мол, понимаю, человек грызет гранит политических знаний. Первый том я осилил полностью, я дальше стал пропускать – пошли повторы.

Вообще, весь трехтомник без ущерба смыслу можно было сократить до книжечки в сотню страниц. Ошибки в учении я тогда так и не нашел.

До того как мы поссорились, Ирина с подругой иногда заходили ко мне в ДК. Однажды я провожал ее до дома, – она жила там же, у седьмой школы, где Кисляков. Видимо она увлеклась мною. Я отличался от многих парней: учился заочно в Москве, не пил и не курил, ездил на красивом велосипеде, интересовался музыкой и работал на видном месте. Мы шли в темноте, рядом шуршал о мостовую мой велосипед, говорили сущую ерунду. Наверно мы тогда от распиравшей биохимии молодости были чуточку сумасшедшие. Однажды придя ко мне на работу во время танцев, Ирина застала меня с другой. Мы сидели молча вчетвером в разных концах пенала радиоузла. Кто-то входил, выходил, говорил со мной. Потом они с подругой тихо ушли. Через неделю я получил на вахте сверток с двумя франко-русскими словарями и письмом, которое бегло прочел и выбросил. Как неосторожны мы бываем к чужим чувствам и как носимся со своими…