Дворец Уайтхолл,

осень 1560 года

Возможно, чувствуя вину за прежнее свое поведение, а может быть, для того, чтобы забыть Роберта Дадли, королева с головой окунулась в работу; день ее был расписан по минутам, а я почти повсюду следовала за ней. Казалось, она вновь нуждалась во мне, словно опять стала юной, а мое присутствие вселяло в нее спокойствие и придавало уверенности в себе. Мне это напомнило случай, когда Елизавета, совсем еще крошка, потеряла маленькое голубенькое одеяльце, которое ей очень нравилось, и горевала, пока оно не нашлось.

Не только мне, но и Сесилу приходилось напрягать все силы, чтобы выдержать заданный королевой темп. Мы с ним оба испытали большое облегчение — ведь Роберта хоть и вернули ко двору, но не встретили с распростертыми объятиями. Впрочем, королева все же снова стала оказывать Дадли всяческие милости. Но вот оставаться с ним наедине она избегала, словно Роберт заразился оспой.

По утрам Елизавета поднималась рано и отправлялась на короткую прогулку. Фрейлинам приходилось догонять ее резвым шагом, а я после такого променада вообще дышала с трудом. Затем мы вдвоем с ее величеством скромно завтракали в ее личных покоях, — Елизавета предпочитала не есть на людях, разве что по праздникам или на официальных пиршествах. После этого она подписывала различные документы и распоряжения, затем нередко созывала Тайный совет. У нее постоянно случались конфликты и с советом, и с парламентом из-за вопроса о замужестве — даже Сесил уговаривал ее выйти замуж ради блага государства.

— Взгляни на это, Кэт! Нет, ты только посмотри! — с такими возгласами однажды зимним вечером Елизавета вбежала в мою гостиную, где я на досуге делала свои записи. И бросила передо мной (прямо поверх страницы этой повести о моей жизни) официальное обращение парламента, содержащее просьбу как можно скорее выйти замуж, дабы обеспечить надлежащее наследование престола. — Да как они смеют? — гневно спросила королева, тыча указательным пальцем в строчки документа, так что даже крышка материнского перстня приоткрылась и болталась туда-сюда, пока Елизавета снова ее не защелкнула.

— Смеют, — ответила я, — потому что их долг — давать вам советы. К тому же парламент весьма опасается страшных потрясений, если не будет законного наследника трона Тюдоров.

— Думаешь, я сама этого не понимаю? — Елизавета стала расхаживать по комнате, ее юбки шуршали и раздувались.

Поскольку королева была на ногах, я тоже попыталась подняться из-за стола.

— Ах, Кэт, сиди, пожалуйста, когда я врываюсь в твои покои. Раз ты не возмущаешься, значит ли это, что ты на их стороне?

— Только с государственной точки зрения. Сердцем я хорошо понимаю ваши чувства и страхи.

— Ну, если так, тогда ты одна такая! Назови же мне — назови те причины, по которым я никогда не выйду замуж, сколько бы парламент ни направлял мне обращений, хоть сейчас, хоть в будущем.

Я отложила перо, откинулась на спинку стула и заговорила:

— Во-первых, потому, что вы видели, как женщины — даже королевы — умирают при родах.

— Принимается. Моему королевствуя необходима не меньше, чем мне — оно и мой народ. Я останусь девственницей и буду повенчана только со своим народом. Во-вторых, — продолжала она, словно я недостаточно быстро ответила на ее вопрос, — при совокуплении мужчина подчиняет себе женщину. Не сомневаюсь, что мужчинам нравится быть сверху во всех смыслах, а я этого не потерплю. А потом, получив удовольствие, они начинают поглядывать в другую сторону. Станешь возражать?

— Не могу отрицать этого, если говорить о вашем отце. Однако…

— Однако что? Разве ты сама не рассказывала мне о том, что твой отец не желал даже предположить, что его вторая, более молодая жена, возможно, расправилась с твоей матерью?

— Это так, но я думала о своем муже. Джон…

— Таких, как твой господин, очень мало. Вот если бы я встретила такого — сильного духом, но и не мешающего мне исполнять свой долг… такого, кто стал бы меня лелеять, а не пытаться то погонять, то дергать за узду… А правда, удивительно, что и Джон, и Робин так ловко управляются с лошадьми?

Я поразилась такой быстрой смене темы. С тех пор как Роберт Дадли был возвращен ко двору, Елизавета почти не упоминала при мне его имени. Она тряхнула головой, словно прогоняя непрошеные мысли, и продолжила говорить, расхаживая по комнате:

— Кроме потери власти и права распоряжаться собой, брак, как я убедилась, доставляет горести и в другом отношении. Сестра моя любила короля Филиппа всем сердцем, а ему не терпелось наградить ее ребенком только ради того, чтобы поскорее вернуться в Испанию к любовнице. Наверное, все короли и принцы такие же.

Теперь Елизавета кружила возле моего стола, оживленно жестикулируя.

— Ты была права — мой зять Филипп хотел соблазнить меня в тот день, когда мы с ним познакомились, и оглядывал меня, будто кобылицу на рынке. Что еще хуже — несчастная Мария перевернулась бы в гробу, если бы узнала о том, что он так скоро после ее смерти стал добиваться моей руки. Политический союз, необходимый для короля и королевы, — вот что такое брак.

— Дорогая моя, — смогла наконец я вставить слово, — мне грустно слышать, что вы говорите такие печальные вещи.

— Скорее я называю вещи своими именами, Кэт. Я хочу править страной самостоятельно. Только так я смогу чувствовать себя спокойно. Робин считает, что это ты настраиваешь меня против него, и потому я благосклонна к нему на людях, а когда нет посторонних, становлюсь холодна. Я пыталась объяснить ему, что дело вовсе не в этом, что я поступаю по своей воле и не собираюсь выходить замуж. Ну, ладно, сказано уже достаточно.

Елизавета протянула руку через мое плечо, забрала парламентскую петицию и разорвала ее пополам.

Рассказывая о напряженнейшем, изматывающем рабочем дне королевы, я добавлю, что во второй половине дня и по вечерам Елизавета принимала представителей иностранных государств, беседуя с ними на общепринятой латыни или же на их родном языке. Не раз и не два я видела, как отвисали челюсти у иноземных послов, когда они с невольным восхищением вглядывались в молодую стройную королеву. Кроме того, она выкраивала время для игры на лютне, чего не делала уже давным-давно, или садилась за клавесин. Елизавета доводила себя до изнеможения, и я понимала почему. Как же я изумилась, когда она объявила, что собирается пожаловать Роберту Дадли титул графа Уорика — титул, которого был лишен его отец. Она добавила, что приглашает всех желающих присутствовать при подписании указа в ее официальном приемном кабинете.

— Что это она задумала? — спросил у нас с Джоном Сесил sotto voce, пока остальные собирались и перешептывались, а королева уже заняла место за столом, передвинутом по ее распоряжению на середину кабинета.

Роберт, нарядившийся в изысканный бархатный дублет переливчато-синего цвета и чулки, стоял рядом с ней, надувшись, словно только что заполучил целое королевство.

— Мы в таком же недоумении, как и вы, — ответила я Сесилу.

— Не провела ли она нас? — пробормотал он себе под нос. — Королева делает вид, что холодна с Дадли, а между тем все-таки рассчитывает на него и хочет сперва вознести его повыше? Как гласит старинная пословица, «О женщины, непостоянство имя в…»

Я хмуро взглянула на него, но тут появилась Милдред и ткнула мужа локтем в ребра, заставив умолкнуть на полуслове.

— Я не потерплю, чтобы ты так унижал сильных женщин, любовь моя, — сказала она. — Кэт, как я рада снова видеть тебя! — И она от всей души крепко обняла меня, а потом и Джона.

Мы вчетвером стояли у дверей, когда королева стала вслух зачитывать прошение. Придворные быстро затихли.

— Ах, — воскликнула Елизавета трагическим голосом, высоко поднимая пергамент, перевязанный лентой с восковой печатью, словно желая получше присмотреться к тексту, — вот документ о даровании графского титула! Но ведь те, кто достигает столь высокого положения, должны быть вполне достойны высокого доверия и, безусловно, верны. А ваша семья, лорд Роберт, разве не изменила однажды Тюдорам?

В кабинете стало тихо, как перед бурей. С недоумением глядя на королеву, побелевший Дадли откашлялся.

— Ваше величество, я… Неужели вы не можете просто подписать эту бумагу, не упрекая меня публично в старых грехах?

— Ну, не так уж давно все это было. Боюсь, что мое решение оказалось преждевременным, а возможно, и недостаточно взвешенным, поэтому я хотя бы признаю при всех свою ошибку.

Как и парламентскую петицию (наедине со мной), Елизавета порвала свой указ — порезала его перочинным ножом, что лежал у нее на столе. Вместе с Джоном и Милдред я отшатнулась к выходившей в коридор двери, а Сесил, напротив, подался вперед.

— Вы не можете так унижать меня! — зарычал на королеву Роберт.

— Я поступаю так, как сама считаю нужным! — заорала она в ответ. — Клянусь адскими вратами, в нашей стране есть только один повелитель, и это — ныне царствующая королева!

Роберт Дадли резко развернулся и бросился к двери. Одни уступали ему дорогу, другие старались задеть плечом. Он никому не сказал ни слова, но на меня метнул бешеный взгляд и пробормотал с такой угрозой в голосе, какую мне никогда еще не доводилось слышать:

— Вы довели ее до этого, но вы за это заплатите.

Роберт остался при дворе, хоть и в немилости; он буквально кипел от злобы. Я обходила его стороной, а Джон рассказал, что между ним и Дадли дважды вспыхивали словесные перепалки. Елизавета однажды снова вспылила и отослала Джона ненадолго от двора за непочтительные отзывы о Роберте Дадли.

— Я знаю, как усмирить любого жеребца, пусть и самого норовистого, но ни с Дадли, ни с королевой нет никакого сладу, — сказал мне тогда Джон.

Когда же он возвратился (я не просила за него, просто не сказала за все время королеве ни единого ласкового словечка), было видно, что Елизавета сожалеет о своем поспешном и необдуманном решении. Зато как мы были ей признательны, когда ее величество пожаловала Джону должность, которая — она это знала — обрадует нас больше всего: он был назначен управляющим и главным егерем имения Энфилд, расположенного в графстве Эссекс, к северу от Лондона. Короче говоря, как только Елизавета позволила нам оставить обязанности при дворе, мы с полным правом поселились в поместье, которое уже столько лет нравилось нам обоим больше всех прочих.

— Это за вашу любовь ко мне и верность, — сказала королева, вручая указ о назначении на должности и о полномочиях.

На мгновение я задалась вопросом: а не порвет ли она и этот документ, как поступила с другими? Впрочем, я знала Елизавету. То был дар, продиктованный ее любовью к нам, и она доказала это, позволив мне уехать вместе с Джоном на шесть драгоценных недель — на весь август и начало сентября, — хотя и говорила часто, что не в силах расстаться со мной.

Елизавета обняла нас по очереди, потом расцеловала меня в обе щеки.

— Я завидую вашему прочному и счастливому браку, — призналась она, переводя взгляд с Джона на меня. — Да-да, не нужно ни жалеть меня, ни причитать — я говорю то, что думаю: глядя на вас, я вижу, что такие браки бывают на самом деле. Да простит меня Бог — я по-прежнему люблю Робина и буду любить его всегда, однако я должна выражать свою любовь к нему не как женщина, а только как монархиня. — Ее темные глаза, унаследованные от Анны Болейн, наполнились слезами, но королева сердито сморгнула их. — Я стану думать о том, как вы верхом скачете по Энфилду, как гуляете в тамошних лугах и… и еще о многом другом, — добавила она, шутливо толкнув Джона в плечо. — Теперь ступайте укладывать вещи, пока я не передумала. Увидимся снова, когда весь двор будет проезжать мимо Энфилда, перебираясь на лето в Гемптон-корт, ибо нынешним летом приходится вновь спасаться от поразившей Лондон оспы.

Я видела, что Елизавета вот-вот расплачется. Она буквально вытолкала нас из комнаты и захлопнула за нами дверь. Как я за многие годы научилась читать ее мысли и разбираться в ее чувствах, так и Джон насквозь видел меня. Он тут же сказал:

— Нет, тебе не нужно возвращаться и утешать ее. Для этого у нее есть Мария Сидней — королева никогда не была холодна с ней, не то что с ее братом. Так что пойдем, иначе я, пожалуй, переброшу тебя через плечо и увезу — как мне хотелось сделать в тот день, когда ты чуть не утонула в грязной луже, торопясь в шатер короля Генриха с платочком, посланным ему королевой Анной. Идем же, идем!

И я пошла за ним.

Мы провели вместе несколько чудесных, благословенных недель. В наши-то годы, когда обоим уже перевалило за полвека, мы насладились вторым медовым месяцем. Мы предавались любви, спали допоздна, слонялись по комнатам полуодетыми. Мы катались верхом по густым лесам, где дубы и березы понемногу одевались в ярко-красные и золотые наряды. Гуляли, держась за руки, по садам Энфилда, бросали в ров желуди и пускали кораблики из листьев.

Джон выполнял то, что было положено ему по должности. Мы вместе работали над его книгой, а я к тому же продолжала свою рукопись, которая теперь получила название «Моя жизнь при Тюдорах». Я припомнила, что здесь, в Энфилде, без малого пятнадцать лет назад Елизавета вместе с Эдуардом узнала о кончине своего царственного родителя и о том, что королем стал ее брат. В тот день я осмелилась противостоять Эдуарду Сеймуру, лорд-протектору, отстаивая свое священное право утешать Елизавету.

И в сентябре следующего года, то есть в 1562-м, ее величество снова отправила нас в Энфилд, так что нам даже стало казаться, будто это наше собственное имение. И все же в эти дни любви, мечтаний, наслаждения красотой мне впервые за несколько лет вновь явилась во сне Анна Болейн. На этот раз она не вплыла через окно, как прежде, а вынырнула из неведомых глубин и отворила дверь в кромешной тьме.

— Помоги ей, спаси ее! — прошелестела она с отчаянной мольбой, подобно опавшим осенним листьям, гонимым ветром. — Помоги моей девочке…

Она отвернулась, пошла к двери и жестом позвала меня за собой. «За королевой полагается следовать… королеву надо слушаться», — промелькнуло у меня в голове. Но, как всегда в таких снах, я не могла и пальцем пошевелить. Это меня обрадовало, потому что следовать за ней мне вовсе не хотелось. Что ждет меня там, вдали? Непроглядная тьма могилы? Не знамение ли это моей надвигающейся смерти?

Должно быть, я вскрикнула или застонала, потому что очнулась в объятиях Джона, который укачивал меня.

— Все хорошо, все отлично, — говорил он нежно. — Это что, старый кошмар?

— Да… да, что-то вроде того, только немного не так.

— Ты очень скучаешь по Елизавете. Но ведь не пройдет и недели, и мы снова будем с ней, в Гемптон-корте, как в прошлом году. Поэтому давай пользоваться моментом — кто знает, выпадет ли нам еще такая возможность?

— Но я… Королева Анна позвала меня за собой к какой-то двери, ведущей во тьму, — должно быть, к лестнице, куда-то вниз. Думаешь, она предупреждала, что должна произойти беда?

— Нет, милая, нет, любовь моя. У тебя разыгралось воображение. Это ночные страхи, вот и все. Давай-ка, повернись ко мне спиной, я тебя обниму, и ты снова уснешь.

Я понимала, что хватаюсь за соломинку, но не могла молчать.

— Возможно, во сне кое-что изменилось из-за того, что именно вчера я подумала: как нам повезло, что все двери для нас теперь открыты, не то что в былые дни в Хэтфилд-хаусе или того хуже — когда я сидела в тюрьме Флит и в Тауэре.

— Бр-р-р! — отозвался Джон и сделал вид, что дрожит от страха. — Если ты снова вспомнишь о Тауэре, то у меня тоже начнутся кошмары, и совсем не потому, что нам пришлось там когда-то посидеть за решеткой. Дело в том, что меня ждет много хлопот, когда осенью мы возвратимся в Лондон, — объяснил он, явно стараясь отвлечь меня от тревожных дум.

— Быть может, мы попадем туда только зимой, если не утихомирится оспа, которая косит несчастных лондонцев, — ответила я и устроилась поуютнее, прижавшись к Джону спиной. Он поцеловал меня в обнаженное плечо, причем его борода немилосердно кололась — это было приятно, это было настоящим, как и все, что делал мой любимый. — Слава Богу, — добавила я, — что королева и весь двор вдали от опасности, на лоне природы. Значит, мне просто приснился сон, вот и все.

На следующий день, когда разразился сильный ливень, к нам прискакал паренек, даже не официальный гонец. Я его узнала — это был один из недавно принятых конюхов, которых Джон обучал новым методам тренировки лошадей. Паренек, весь дрожа, стоял у огня, вода струями стекала с него: Джон укутал его в теплое одеяло и сунул в руку кружку горячего сидра. У меня внутри все похолодело — ведь всего через несколько дней мы должны были присоединиться к королевскому двору в Гемптон-корте и пробыть там до конца сентября.

— Ну, Джефф, — обратился к парню мой супруг, — я наказал тебе приехать, если потребуется моя помощь. Так что же стряслось?

— Да нет, помощь не нужна. Меня послал лорд Сесил — передать вот это, — и он протянул смятый и промокший пергамент. — Лорд Сесил сказал, что не может послать никого из постоянных работников — вдруг они понадобятся господину шталмейстеру? Весь двор до смерти перепуган, лондонцы тоже. Но Сесил спрашивает: раз вы не приехали до сих пор, значит, не получили письма от лорда Дадли? У королевы сильный жар, она назначила его лорд-протектором Англии, если ей придется умереть.

— Что? Умереть?! — воскликнул Джон. — А лорд-протектором кто назначен, Сесил или Дадли?

— Дадли, милорд. Лорд Сесил сказал, что королева была уже не в себе. Она все время зовет вас, миледи.

Я задохнулась, хлопнула себя по губам, но Джон уже начал действовать.

— Честер! — крикнул он одному из помощников управляющего, и тот поспешно прибежал к нам. — Вели оседлать трех лошадей — Джентри, Девона и Ориона. Раздобудь для этого паренька сухую одежду и накорми его. Через четверть часа мы отбываем в Гемптон-корт. Кэт, упакуй только то, что войдет в шесть переметных сум, и не забудь запасной плащ с капюшоном. В лучшем случае мы промокнем до костей и будем заляпаны грязью с головы до ног. Ну, ступай, любовь моя. Мы успеем вовремя, ты поможешь вылечить королеву.

Я уже выбегала из комнаты, когда юный гонец снова заговорил:

— К ней опасно близко подходить. Его сиятельство говорит, что у нее оспа.

Остаток того дня и утро следующего остались у меня в памяти смутным пятном на фоне страшного ливня и нахлынувшего страха. Дороги превратились в месиво жидкой грязи, местами было совсем не проехать, но мы продвигались вперед; иной раз лошади шли по бабки в воде, струившейся по обочинам. Отчего к нам не попало письмо Роберта Дадли? Я молилась о том, чтобы ее величество не подумала, будто мы задержались, а то и решили вовсе не приезжать из страха подхватить заразу. Оспа! Существовало несколько ее разновидностей: французская, разумеется, но эта болезнь бывает лишь от любовных связей; свиная — ею нередко болели дети. Но собственно оспа убивала людей сотнями и уродовала тысячами. Только не королеву! Только не мою любимую Елизавету.

Добравшись до берега Темзы, мы наняли барку, чтобы подняться по реке; это, между прочим, недешево нам обошлось. Дело было не только в том, что трудно грести против течения по вздувшейся от ливней реке, но и в том, что гребцы слышали, будто королева заболела оспой, и ни за что не хотели плыть в те края. Не успели мы сойти с их барки и вывести на берег лошадей, как лодочники поспешно устремились назад, вниз по реке.

Я понимала, что выгляжу так же, как и чувствую себя: сильно напуганной, опустошенной, измученной. В записке Сесила говорилось, что королева действительно назначила Дадли лорд-протектором на случай, если умрет или будет не в состоянии управлять страной.

Умрет! Да ни в коем случае!

Мне хотелось сразу побежать вверх по лестнице в ее покои, но все же мы сперва остановили первого, кто попался нам по дороге — уже не припомню, кто это был, — и спросили, как здоровье королевы.

— Чуть жива, — был ответ. — Наступает кризис, она может умереть.

Оставив юного гонца при лошадях, мы пробежали через нижний двор, потом через круглый двор к фонтанам, а уже оттуда было недалеко и до королевских покоев. Нам мало кто встречался по дороге. Джон подтолкнул меня к пустой приемной комнате, чтобы сменить верхнюю одежду и вымыть лицо и руки. Мы с ним вымокли буквально до нитки, и мои зубы выбивали непрерывную дробь — то ли от холода, то ли от страха.

— Я сейчас пойду к ней, — сказала я Джону. — Обо мне не нужно докладывать.

— Возможно, спальня закрыта.

— Тогда я взломаю дверь.

Мы пошли по коридору к главной лестнице и тут увидели, что по ступеням спускается Роберт Дадли — несомненно, он спешил поздороваться с нами, возможно, и проводить к королеве. Он был в великолепном наряде — черное с серебром. Припоминаю, на нем тогда были новенькие испанские высокие сапоги из кожи, которые при каждом шаге издавали громкий скрип. За ним шла свита из нескольких человек; Дадли остановил их взмахом руки и подошел к нам.

— Как она? — спросила я у него. — Мы не получили вашего письма. Но ведь не может быть, чтобы ей стало хуже! Я сейчас же иду к ней.

— Это невозможно, леди Эшли, — ответил он. — За ней ухаживает моя сестра Мария, и ее величество перенесла на нее ту любовь, которую прежде питала к вам. У двери ожидают члены Тайного совета — они должны знать, переживет ли королева кризис. А входим к ней только мы с Сесилом. Я, разумеется, в качестве лорд-протектора, так что фактически сейчас здесь всем распоряжаюсь я.

— Но мне сказали, что ее величество звала меня, — настаивала я. Джон поддерживал меня, обняв крепкой рукой за талию. — Я иду к ней.

— Я и Тайный совет не можем допустить вас к августейшей персоне, — сказал Дадли, нахмурившись. Глаза у него загорелись, подбородок вздернулся вверх. — Мы теперь поменялись местами, разве нет?

— Ах ты, лживый… — начал было Джон, но Роберт оборвал его на полуслове:

— Ведите себя тихо и держитесь подальше отсюда. Я не допущу, чтобы подле королевы был кто-то из тех, кто настраивает ее против меня. Пока вас не было, она назначила меня своим преемником на троне. Я предупредил телохранителей, стоящих у ее дверей, чтобы вас не впускали. А сейчас меня ждут дела.

И он со своей свитой прошествовал дальше по коридору. Я стояла с раскрытым ртом. Голова шла кругом.

— Дадли винит меня в том, что я настраиваю Елизавету против него, хотя она назначила его протектором.

— Да, так она назвала этого негодяя в жару и бреду.

— Но мне же надо как-то к ней попасть! Ради нее самой, ради меня — ведь именно это и пыталась сказать мне королева Анна тогда, в моем сне.

— Возвращайся в комнату, где мы умывались, а я пойду отыщу Сесила. Он не станет слушать этого жадного до власти соблазнителя.

— А если ты его не найдешь, если Сесил обязан выполнять приказы Роберта? А вдруг… вдруг Елизавете станет хуже без меня, когда я тут, так близко? — В моем голосе уже слышались рыдания.

Джон провел меня в комнату и закрыл дверь. На миг я испугалась, что он запер меня, но нет — это просто щелкнула ручка. Накинув на себя сухой плащ с капюшоном, я взяла единственную масляную лампу, которая, шипя, горела в комнате, и снова вышла в коридор, затем во двор. Теперь я понимала, о чем говорил со мной во сне призрак Анны: «Помоги моей девочке… спаси мою девочку…» — и потом этот жест, указывающий на дверь во тьме.

По булыжникам двора хлестал крупными каплями дождь, но меня это устраивало: мало кто покинет помещение в такую погоду, а тем более когда повсюду бродит страшная зараза. Где же дверца, увитая буйно разросшимся за прошедшие годы плющом? Он теперь стал куда гуще, чем в тот день, когда девятилетняя Елизавета с пятилетним братом Эдуардом обнаружили дверь, ведущую в спальню короля. Она должна быть где-то здесь.

Я потянула сперва за усик, потом за целую плеть, пробиваясь через настоящую сеть уже тронутого желтизной плюща, вьющегося по скользкой кирпичной стене. Да, вот она — показались очертания двери, в которую было утоплено железное кольцо. Когда я только начинала служить при дворе, сама королева Анна поведала мне о том, что во дворце имеются потайные лестницы и переходы, устроенные кардиналом Уолси — лукавым господином, которому служил тогда Томас Кромвель. Но если королева вдруг заперта изнутри, все мои усилия пойдут прахом.

Мне пришлось немало потрудиться, одновременно прикрывая лампу, чтобы она не погасла под дождем, и упираясь обеими руками в засов, пока дверь наконец не заскрипела и не поддалась. К моему удивлению, она была не заперта — наверное, потому, что ею не пользовались. Никто даже не подозревал о ней, так что мне не пришлось поддевать внутренний засов перочинным ножиком. То был добрый знак, не так ли? Могу поклясться: в тот день я ощущала такую силу в руках, в спине, в ногах, что была бы способна побороть и могучего Джона.

На меня пахнуло теплым застоявшимся воздухом. Я потянула дверь сильнее и проскользнула внутрь. Мне удалось защитить чуть теплившийся в лампе огонек от дождя, но теперь он затрепетал и чуть не погас на сильном сквозняке.

Я затворила за собой скрипящую дверь и осмотрелась вокруг. Слабенький огонек почти не рассеивал тьму — густую, непроглядную, как в моем сне. «А что, — подумала я, — если Елизавета рассказала Роберту об этом переходе, когда он ухаживал за ней? Что, если он или она заперли дверь наверху, спрятанную за шпалерой в ее спальне?»

По моему лицу струились капли дождя вперемешку с потом; казалось, ко мне липнет каждая паутинка, к какой я только прикасаюсь. Ладно. У меня есть важное дело: мне нужно выиграть битву. Только бы мне удалось пробиться к Елизавете, потом меня уже не выгонят. Чертов Дадли, протектор он там или кто, не сможет помешать мне заботиться о ней.

Я пропустила ступеньку и чуть не свалилась с лестницы, но успела судорожно ухватиться за перила. Эми Дадли упала с лестницы и свернула себе шею. Не сомневаюсь, что Роберт терпеть ее не мог, как и меня. Но так ли сильно он не любил свою жену, чтобы убить ее?

Я попыталась припомнить, по скольким же лестничным пролетам мне пришлось взбежать в тот день почти двадцать лет назад, чтобы разыскать весело смеющихся, непослушных отпрысков Тюдоров? Но сегодня я задыхалась гораздо сильнее, чем тогда. Щепка из грубо отесанных перил врезалась мне в ладонь. Должно быть, король Генрих пользовался этим ходом лишь в юности, ведь позднее его массивная фигура с раздавшейся талией попросту не пролезла бы здесь. А Кромвель? Пользовался ли этой лестницей ради свершения своих тайных дел мой бывший хозяин, которого я от души проклинала и так же горячо благодарила за многое?

Потом произошло нечто воистину поразительное. По спине у меня пробежал холодок, а волосы на затылке зашевелились. В воздухе повеяло ледяной стужей. На какой-то миг мне померещилось, что я вижу впереди на лестнице женскую фигуру, которая жестами подзывает меня, — женщину с черными как вороново крыло волосами и алым ожерельем на тонкой шее. Анна! Но стоило мне моргнуть, как видение исчезло.

Я взобралась еще на один извивающийся спиралью пролет и остановилась передохнуть перед смутными очертаниями двери — как я решила, той самой, что вела в королевскую опочивальню. Как и погруженная во тьму лестница, дверь была опутана паутиной и скрыта завесой пыли. Я приложила ухо к двери. Приглушенные голоса. Кто-то заунывно читает молитву. Я взялась за щеколду с этой стороны двери — да, мне помнилось, что это именно щеколда, а не железное кольцо.

Я налегла, поднатужилась, сильно толкнула дверь плечом. Потом я сообразила, что нужно тянуть на себя. Эта дверь подалась быстрее, чем первая. Прикрывавший ее гобелен слегка пошевелился. Заметит ли меня кто-нибудь? Попытается ли помешать? Пусть только попробует!

Первое, что бросилось мне в глаза, — огонь в камине; он еле-еле горел, но яркий свет все равно ослепил меня. Над ложем королевы склонились несколько человек, среди них — два лекаря и Мария Сидней. Священник читал из Псалтыри: «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной…»

«Боже правый, — подумала я, — ведь это те же слова, которые повторяла перед смертью Анна Болейн у самого эшафота».

Жаль, что я не увидела в комнате Сесила, зато там не было ни Роберта, ни кого-нибудь еще из тех, кто попытался бы мне помешать. Как и сказал Дадли, члены Тайного совета ожидали, вероятно, в приемной комнате.

Я поставила лампу на письменный стол королевы и подошла к возвышению, на котором стояло ложе Елизаветы под богатым пологом. Сколько раз мы с ней беседовали тут допоздна, пока она наконец не засыпала, а я не уходила к себе! Мария Сидней заметила меня первой и захлопала ресницами, словно увидела привидение. Я молилась о том, чтобы она не позвала брата, — а вдруг он велел ей не подпускать меня к королеве?

— А мне сказали, вы не вернетесь, — произнесла она. Было видно, как утомлена она и трудами, и переживаниями: по лицу струился пот, лицо приобрело сероватый оттенок. — Как я устала, Кэт…

Я кивнула и ободряюще пожала ей плечо, потом обошла ее и увидела королеву, лежащую в забытьи. Да, на белом лице Елизаветы уже появилось несколько язвочек. Меня это потрясло, привело в ужас, однако королева дышала.

— Теперь я здесь, Мария, можете пойти отдохнуть, — сказала я и, встав на скамеечку, дотянулась до ложа и присела на его краешек.

— Нет-нет, госпожа, к ней нельзя прикасаться, — вмешался один из лекарей. — Можно только смачивать кожу и пускать кровь. — В руках у него я заметила ланцет и тазик для кровопусканий.

— Я Кэтрин Эшли, первая леди королевской опочивальни. Я много лет состою неотлучно при ее величестве. А вас я при дворе раньше не видела.

— Вызвали нескольких опытных лекарей, когда собственные врачи королевы заявили, что ей уже ничем нельзя помочь. Лорд Сесил уехал, чтобы привезти еще лекарей, а пока вы не должны прикасаться к ее величеству.

— Я буду прикасаться к ней, а вот вы не будете пускать ей кровь, — решительно заявила я, отталкивая его руку. — Что ей давали для того, чтобы сбить жар?

— Вареный корень алканны с вином, смешанный с несоленым маслом; его запивают горячим пивом, чтобы прогнать оспу.

— Ну, толку от этого никакого, верно? Королеве только хуже.

— Но у нее же сейчас кризис, миледи, и мы ее либо спасем, либо потеряем.

— Елизавета, это я, Кэт. Ваша Кэт с вами, все будет хорошо. Мы с Джоном примчались сразу, как только услышали, что вы заболели.

— Ты здесь? — прошептала Елизавета, но глаз не открыла, лишь плотнее сомкнула веки.

— Да, да, милая моя. Здесь я, здесь.

Я взяла чашу с теплой, похожей на молоко водой, которой смачивали лицо королевы, протерла губкой ее лоб и шею.

— Мама, — прошептала она, — как я рада, что ты со мной.

В ту ночь мы изо всех сил боролись за жизнь королевы. Я беспрестанно повторяла Елизавете, что она крепкая и все вынесет.

Шепотом я напоминала ей о прежних счастливых временах. Она не отвечала ни слова.

Позднее (я уж и счет времени потеряла) появился Сесил. Рядом с ним шел Джон, а за ними — негодующий Роберт Дадли. Я кивнула и Джону, и Сесилу, но больше не обращала на них внимания. Сесил привез с собой коротышку-немца, доктора Буркота, который и занялся лечением королевы, не слушая ворчания английских лекарей.

— Ми заворачивайт ее в этот красна полотно, расфодить огонь, а ее посадить перед эта огонь, — распоряжался доктор Буркот. — Красна оспа виходит с пот на красна полотно — это ест нови лечение, ошен помогайт. Тепер нам нушен помош — поднимайт ее, — скомандовал он, и тут на помощь пришли Сесил с Джоном. Куда девался Роберт — не знаю, да я и не интересовалась.

Мы устроили Елизавету на подушках перед самым огнем. Жар шел такой, что мы все пропотели. Вся мокрая («Даже если и у меня начнется жар, я все равно не покину Елизавету!»), я много часов неподвижно сидела рядом с ней, молилась, гладила ее руку, говорила с ней. Королева еще два раза назвала меня мамой, причем один раз — глядя затуманенным взором прямо мне в глаза.

Но ведь это правда — в каком-то смысле я и была ей матерью. Ее родная мать и при жизни, и после смерти просила меня помогать ей, заботиться о ней; что я и делала, даже с опасностью для своей жизни.

Жар у Елизаветы спал только на рассвете, и мы снова уложили ее в постель.

— Ах, Кэт, — проговорила она, глядя на меня прищуренными глазами, — ты вернулась.

За спиной я услышала вздохи облегчения после того, как Джон и Сесил что-то кому-то сказали, — вероятно, они настояли на том, чтобы снова появившийся в опочивальне Роберт Дадли вышел и ждал в приемной комнате вместе с другими членами Тайного совета.

— Как хочется пить, — произнесла Елизавета.

— Ja, ви перешивайт оспа, — сказал ей доктор Буркот. — Я думайт, ви не иметь много шрам.

— Шрамы… слишком много шрамов на сердце, Кэт, — прошептала королева, когда доктор Буркот передал мне кубок с вином, сдобренным специями. Елизавета жадно выпила, и я подумала, что теперь она уснет, но королева спросила: — А где Мария? Она тоже обо мне заботилась.

На миг мне показалось, что она снова бредит и вообразила, будто за ней ухаживала не только ее матушка, но и покойная сестра, королева Мария. Потом до меня дошло, что Елизавета спрашивает о сестре Роберта Дадли, своей верной подруге Марии Сидней.

— Она пошла спать, — сказала я. — И вам тоже надо отдохнуть.

Елизавета слабо пожала мне руку, кивнула и забылась сном.

Шесть дней спустя Елизавета сидела в постели и ела самостоятельно. Я не стала говорить ей о том, что ее Робин, человек, которого она назначила лорд-протектором своего королевства, пытался помешать мне увидеться с ней, когда она так в этом нуждалась. Он ведь сумеет убедить ее, что просто беспокоился, как бы я не заразилась оспой. Возможно, я не пожаловалась на него еще и потому, что мне представлялась единственная возможность держать этого негодяя в своих руках. К тому же Дадли был глубоко опечален, как и все мы, тем, что его сестра, ухаживая за королевой, тоже заразилась оспой. Мария также осталась жива, однако спаситель королевы, забавный коротышка доктор Буркот, которого сумел где-то разыскать Сесил, объявил, что Мария, в отличие от своей царственной госпожи, на всю жизнь останется изуродованной.

— Кэт, либо дай мне зеркало, либо скажи сама, сколько у меня оспин на лице, — потребовала Елизавета, к которой вернулся прежний голос и повелительный тон. — На руках и ногах я сама сосчитала. Ты, Мария и Сесил с Джоном — мое маленькое семейство — вот и все, кому я верю. Вы скажете мне правду, даже если мне не захочется ее слышать. Итак?

Ей еще никто не рассказал о беде, постигшей Марию. Доктор Буркот настаивал, чтобы королеву ничем не огорчали. Насколько я понимала, огорчений в грядущие годы будет еще немало, зато Англию в царствование Елизаветы ожидает и много радостей. Если она спросит меня о Марии, я отвечу ей правду.

— Вижу одну оспину на лбу, — сказала я, наклоняясь ближе и прищуриваясь. — Нет, две — не очень большие. Одна на левой щеке, еще одна на подбородке — эта довольно глубокая. Но готова поклясться, их можно замаскировать белилами, так что никто ничего не заметит.

— Спасибо тебе, — произнесла Елизавета и схватила меня за руку. — Кэт, расскажи мне правду о том, что скрывают лекари. Мария Сидней — она что, больна?

— Да, ваше величество. Она будет жить, но следы от оспы у нее будут куда заметнее, чем у вас.

— Ах, красавица Мария! Она ведь ухаживала за мной! — воскликнула Елизавета, и по ее щекам покатились слезы. — Служба мне навлекла за долгие годы беды и несчастья на многих, вот и на нее тоже. Ну, как бы Мария ни выглядела, я ее не покину, так же как ты никогда не покидаешь меня. Но прежде чем пойти и утешить ее, я кое о чем тебя попрошу. Ты должна кое-что для меня сделать.

— Разумеется, ваше вели…

— Кроме того, не стесняйся называть меня своей любушкой и своей девочкой, как раньше. — Королева легко сняла с пальца перстень, заключавший в себе двойной портрет, — Елизавета всегда отличалась стройностью, а из-за болезни совсем исхудала. Она нажала крошечную пружинку, и мы вдвоем вгляделись в лица королевы в младенчестве и отважной Анны Болейн.

— Ты знаешь нас обеих, обеим ты служила, обеих любила — и в добрые времена, и в лихие, — прошептала Елизавета, из глаз которой струились слезы. — Она оставила этот перстень мне, но ведь и тебе тоже.

— Только для того, чтобы я сохранила его для вас. Я много лет носила его, помните?

— Ты носила этот перстень ради нее и ради меня, вот я и хочу, чтобы ты носила его снова.

Елизавета протянула перстень мне. Я не пошевелилась, тогда она взяла меня за руку и попыталась надеть его мне на палец.

— Ваше величество… любушка моя, моя девочка…

— Нельзя спорить с королевой, Кэт.

На этот счет я имела немало возражений, но была тронута до глубины души. Меня всегда трогала блестящая, красивая и дерзкая Елизавета Тюдор, далеко превосходившая всех своих предшественников — настолько, что это с лихвой искупало все те испытания, какие мне довелось претерпеть из-за ее ужасных родственников.

— Я стану носить этот перстень в память о… обо всей моей жизни, проведенной близ Тюдоров, — пообещала я Елизавете, и она надела перстень мне на палец рядом с обручальным кольцом, подаренным мне единственным за всю жизнь, кроме нее, человеком, которого я так же горячо любила.

— Ну вот, а теперь мне предстоит столько дел, — сказала Елизавета, сбрасывая одеяло и торопливо вытирая мокрые щеки. — Подай мне, пожалуйста, одежду — я пойду утешать Марию. Готова поспорить, там сейчас доктор Буркот. Надо убедиться, что его достойно вознаградили за умело проделанную работу… Да, и моего дорогого Сесила тоже.

Она казалась бледной, ослабевшей после болезни, без обычного блеска. Но вот моя девочка встала на ноги, я набросила ей на плечи накидку и расчесала корону золотисто-рыжих волос. Никогда еще Елизавета не выглядела такой царственной.