Себастьян, оторванный от незнакомца в коричневом пальто, уставился в широкую, обрамленную бакенбардами физиономию одного из патрульных с Боу-стрит.

Себастьян тряхнул головой, чтобы смахнуть пот с глаз.

— Будь оно все проклято.

— Ну-ка, потише, — прикрикнул второй патрульный, вцепившись в другую руку Себастьяна.

Откатившись назад, противник виконта кое-как поднялся с земли и бросился наутек.

— Тупицы, сукины дети, — выругался Себастьян, отводя руку назад, чтобы изо всей силы всадить локоть в обтянутое красным жилетом толстое пузо того, кто первый его схватил.

Тихо охнув, сыщик согнулся пополам, зажав руками живот, и выпустил Себастьяна.

— Эй, ты, — начал его напарник, но в ту же секунду получил удар кулаком в лицо, позволивший Себастьяну высвободить и левую руку.

К этому времени незнакомец в коричневом пальто успел добежать до конца площади. Себастьян ринулся за ним, тишину ночи пронзили трели свистков полицейских с Боу-стрит.

Впереди показался широкий открытый берег Темзы, огороженный низенькой стеной. Промчавшись по широкой, мощенной камнем площадке, незнакомец в коричневом пальто вскочил на ограждение, предполагая, видимо, избежать транспорта, забившего улицу, и добраться до спуска к реке прямо по парапету.

Но парапет был старый, а потому раскрошился от ветра и сырости. Человек покачнулся на непрочном камне, замахал руками, стараясь удержать равновесие, а потом отрывисто вскрикнул и полетел вниз.

Раздался звук глухого удара. Все стихло, кроме настойчивых полицейских свистков и плеска воды у края берега.

Себастьян оперся руками о стену и глянул вниз, глотая ртом воздух. На камнях, широко раскинув руки, вытянулся на спине человек, уставившись в никуда невидящими глазами.

— Будь оно все проклято, — пробормотал Себастьян и, оторвавшись от парапета, провел грязным рукавом по измокшему лбу.

— Если вашей единственной целью было выяснить, кто он такой, — говорил сэр Генри Лавджой, рассматривая лежавшее у ног тело, — тогда зачем вы его убили?

— Я не убивал, — буркнул Себастьян. — Он упал.

— Да, конечно. — Осторожно ступая по мокрым камням, Лавджой опустился перед неподвижным телом и уставился в мертвое лицо, в свете луны казавшееся совершено пепельным. — Вы знаете, кто это?

— Нет. А вы?

Маленький судья покачал головой.

— Есть версии, почему он за вами следил?

— Я надеялся, что вы сможете помочь мне выяснить это.

Лавджой с досадой взглянул на него и поднялся.

— Вы уже видели утренние газеты?

— Нет. А что?

Судья хоть и не дотрагивался до трупа, но вынул из кармана носовой платок и тщательно вытер руки.

— Незадолго до рассвета парковая шлюха обнаружила в Сен-Джеймс-парке труп.

Ветер поднял зыбь, волны заплескались о камни у самых ног. В воздухе стоял густой запах реки и грязи, к которому примешивалось неистребимое зловоние сточных вод. Себастьян смотрел, как по темной реке скользит утлый ялик. В городе, где было полно куртизанок и проституток, парковые шлюхи занимали самую низшую ступень; это были жалкие создания, настолько изуродованные болезнями, что могли охотиться за клиентами только в темноте, обычно выбирая для этой цели какой-нибудь из городских парков.

— И что здесь необычного? — удивился Себастьян.

— Необычно то, что жертву, о которой идет речь, забили, как скот. — Лавджой убрал платок в карман. При свете луны его лицо казалось почти таким же мертвенно-бледным, как и у трупа, который лежал на земле. — Буквально. Разделали, как мясную тушу.

— Кто это был? Вы знаете?

Лавджой кивнул констеблям, чтобы те унесли труп, и снова повернулся к собеседнику.

— В том-то и беда. Им оказался старший сын сэра Хамфри Кармайкла. Молодой человек двадцати пяти лет.

Сэр Хамфри Кармайкл был одним из богатейших людей города. Родившись в семье ткача, он сам всего достиг, и теперь не нашлось бы той отрасли, за которую он не брался, — в мануфактуре и в банковском деле, в разработке шахт и в перевозках — везде была его рука. Пока не поймают убийцу его сына, городские констебли и судьи ничем другим заниматься не будут.

— Кстати, один из моих людей с Боу-стрит собирается выдвинуть против вас обвинение, — сообщил Лавджой, поднимаясь по ступеням лестницы. — Вы сломали ему нос.

— Он порвал мой сюртук.

Лавджой обернулся и окинул взглядом великолепно сшитый сюртук из тонкого сукна, превращенный в грязные рваные лохмотья. Обычно строгий судья улыбнулся краем рта.

— Я передам ему ваши слова.