Подарок мертвеца

Харрис Шарлин

Харпер Коннелли получила свой дар после того, как в нее ударила молния. Девушка может определить, где находится тело умершего человека, и разделить с мертвецом последние мгновения его жизни. Она служит мертвым и дает утешение живым.

Правда, покойникам все равно: у них впереди вечность. А живые нетерпеливы и, как правило, не довольны тем, что сообщает им Харпер. В романе "Подарок мертвеца" Харпер Коннелли по просьбе своего знакомого прибывает в Мемфис, чтобы продемонстрировать свой уникальный дар. Там, на старом кладбище, к удивлению присутствующих и своему собственному, она обнаруживает сразу два тела в одной могиле. Но это не последний сюрприз. На следующее утро в этом же захоронении находят третий труп.

 

Шарлин Харрис

Подарок мертвеца

 

Глава первая

Когда мы встретились с Клайдом Нанли на старом кладбище, он не понравился мне с первого взгляда. Дело было не во внешнем виде: его одежда вполне подходила для мягкой зимы в Южном Теннеси, тем более учитывая, чем он собирался заниматься. На нем были старые голубые джинсы, рабочие ботинки, бесформенная шляпа, фланелевая рубашка и вполне уместный жилет с начесом. Но доктор Нанли излучал вкрадчивость и самодовольство, говорившие о том, что он привел меня сюда, чтобы сделать объектом насмешек. Он явно считал меня мошенницей.

Нанли потряс мне руку и втайне позабавился, пристально разглядывая меня и брата, стоящих бок о бок в ожидании его указаний.

На факультете антропологии под эгидой колледжа Бингэм доктор Клайд Нанли читал курс «Открытый ум: что происходит за пределами нашего мирка». От меня не укрылась ирония этого факта.

— На прошлой неделе у нас был экстрасенс, — сказал доктор.

— На обед? — спросила я.

Он сердито взглянул на меня.

Я же искоса посмотрела на Толливера. Тот слегка сощурил глаза, давая понять, что его это развлекает, но предупреждая, чтобы я вела себя вежливо.

Если бы не присутствие засранца профессора, я бы была полна предвкушения. Сделав глубокий вздох, я посмотрела мимо доктора Нанли, на надгробия, старые и поблекшие. Место как раз по мне.

По американским меркам кладбище могло считаться старым. Здесь росли почти двухвековые деревья. Некоторые из них могли быть всего лишь побегами, когда тех, кто лежал на кладбище Святой Маргариты, предали земле. Теперь деревья стали высокими, с толстыми ветвями, летом их тень наверняка была благословением. Но сейчас, в ноябре, ветки лишились кроны, а выцветшую траву усыпали высохшие листья. Небо, холодное и серое, навевало печаль.

Я ожидала бы в подавленном настроении, пока здесь соберутся остальные, если бы меня не ждало угощение.

Надгробия, все еще не покосившиеся, были разными и по цвету, и по положению. Под ними меня ждали мертвецы.

Дождя не было уже около недели, поэтому я надела не сапоги, а кроссовки «Пума». Контакт будет лучше, если я сниму обувь, но студенты и профессор, без сомнения, примут такой поступок за еще одно подтверждение моей эксцентричности. К тому же было немного холодновато для того, чтобы разгуливать босой.

Студенты Нанли явились сюда, чтобы посмотреть, как меня будут «демонстрировать». В том и заключалась суть дела. В группе было около двадцати человек, двое из студентов — постарше прочих: одной женщине перевалило за сорок. Я могла побиться об заклад, что она явилась сюда в вышедшем из моды мини-фургоне, который выдавался среди других машин, припаркованных за проволокой, натянутой между белыми столбиками, которые отделяли кладбищенскую парковку от травы погоста. Женщина рассматривала меня с открытым и полным любопытства лицом.

Еще одним «нетрадиционным» членом группы был мужчина, на мой взгляд, лет тридцати с небольшим, одетый в вельветовые брюки и пестрый свитер. Ему, наверное, принадлежал сияющий «колорадо»-пикап. Клайд Нанли, скорее всего, приехал на древней «тойоте». Остальные четыре машины, потрепанные и маленькие, должно быть, принадлежали «обычным» студентам, которые столпились плотной группой, чтобы наблюдать за демонстрацией.

Хотя кладбище Святой Маргариты вообще-то находилось на территории колледжа Бингэм, старая церковь располагалась на самых задворках университетской территории — за небольшим стадионом, теннисными кортами и футбольным полем, — поэтому неудивительно, что все студенты приехали сюда на машинах, тем более в такую зябкую погоду.

Собравшиеся здесь парни и девушки входили в обычную возрастную категорию от восемнадцати до двадцати одного года. Я испытала странное потрясение, осознав, что они всего на несколько лет моложе меня. Они носили обычные голубые джинсы, спортивную обувь и утепленные куртки — примерно так же оделись и мы с Толливером.

Куртка Толливера была из «Лэндз энда», ярко- красная с голубыми полосками. Красное шло к его черным волосам, и куртка была достаточно теплой для большинства южных штатов. Я носила свою серо-голубую утепленную куртку, потому что чувствовала себя в ней уютно и безопасно и потому что мне ее подарил Толливер.

Все мы выделялись яркими пятнами на фоне серого цвета вокруг. Деревья, окружавшие старую церковь, ее двор и кладбище, давали чувство уединения, как будто здесь, на задворках университетского городка, мы оказались на необитаемом островке.

— Мисс Коннелли, нам не терпится увидеть вашу демонстрацию, — сказал доктор Нанли, чуть ли не смеясь мне в лицо.

Он сделал стремительный вычурный взмах рукой, охватывавший множество надгробий. Студенты не отличались энтузиазмом, они казались замерзшими, скучающими и лишь слегка заинтересованными. Я подумала: кто был тот экстрасенс, которого им демонстрировали раньше? Немногие экстрасенсы обладают истинным даром.

Я снова посмотрела на Толливера. «Задай им!» — сказали его глаза, и я улыбнулась.

У всех студентов имелись блокноты, и в каждом блокноте был аккуратно начерчен план кладбища с четко обозначенными могилами. Никакой другой информации там не было, но я знала, что существуют похоронные записи этого кладбища, фиксирующие причину смерти большинства лежащих здесь людей. Приходской священник, служивший в церкви Святой Маргариты, вел такие записи сорок лет, продолжая дело своего предшественника. Но доктор Нанли сообщил мне, что здесь никого не хоронили уже полвека.

Записи церкви Святой Маргариты были обнаружены три месяца назад в коробке в самой заброшенной комнате библиотеки колледжа Бингэм. Поэтому я никоим образом не могла заблаговременно раздобыть содержащуюся в них информацию.

Доктор Нанли, организовавший группу изучения оккультизма, каким-то образом прослышал обо мне. Он не сказал, где именно мое имя привлекло его внимание, но это меня не удивило. Существуют веб-сайты, дающие ссылки на веб-сайты, дающие ссылки на другие веб-сайты, и в каждом из таких скрытых от широкого мира кругов я знаменита.

Клайд Нанли думал, что платит мне за то, чтобы продемонстрировать своей группе «Открытый ум».

Он думал, что я считаю себя некоего рода экстрасенсом или практикую черную магию.

Конечно, это была чушь. То, чем я занималась, не имело отношения к оккультизму. Я не молилась никаким богам, прежде чем войти в соприкосновение с мертвыми. Я верила в Бога, но не считала свой маленький талант Его даром. Этот дар я получила благодаря удару молнии. Если вы верите, что Бог посылает стихийные бедствия, тогда — да, полагаю, за мое дарование был ответствен Бог.

Когда мне было пятнадцать, меня ударила молния, влетевшая в открытое окно трейлера, где мы тогда жили. В ту пору моя мать была замужем за отцом Толливера, Мэттом Лэнгом, и у них родилось двое детей, Грейси и Мариелла. Кроме этой «малой семейки» в трейлере ютились остальные члены семьи: я, моя сестра Камерон, Толливер и его брат Марк. Я не помню, как долго с нами прожил Марк. Он был на несколько лет старше Толливера. Так или иначе, в тот день Марка в трейлере не было. Это Толливер делал мне искусственное дыхание и массаж сердца до тех пор, пока не приехала «скорая».

Мой отец устроил Камерон дикий скандал за то, что та вызвала врачей. Медицинская помощь стоила дорого, и, конечно, у нас не имелось страховки. Доктор, который хотел оставить меня в больнице на ночь, чтобы понаблюдать за мной, тоже получил разнос. Я никогда больше не видела его — и никакого другого доктора. Но, судя по сведениям из Интернета, там есть список людей, которых ударила молния, список, где значится и моя фамилия, — я поняла, что мне все равно вряд ли можно было помочь.

Я поправилась — более или менее. На правой ноге и туловище у меня появился странный узор, похожий на паутину. Эта нога у меня временами слабеет, и иногда дрожит правая рука. У меня случаются головные боли. Меня преследуют всякие страхи. И я могу разыскивать мертвых. Если известно, где они находятся, я могу определить причину их смерти.

Именно эта сторона моего дара и заинтересовала профессора. У него имелись записи, фиксирующие причину смерти почти каждого, похороненного на этом кладбище, записи, к которым я не имела доступа. В его понимании, то был идеальный тест, который разоблачит меня как обманщицу.

Вид у профессора был почти развязным, когда он провел свою маленькую группу через ворота в полуразрушенной железной ограде, охранявшей кладбище столько десятилетий.

Откуда вы хотите начать? — спросила я с безукоризненной вежливостью.

Пока мои родители не пристрастились к наркотикам, меня хорошо воспитывали.

Клайд Нанли ухмыльнулся, глядя на своих студентов.

Что ж, было бы прекрасно начать с вот этой, — сказал он, показывая на могилу справа.

Конечно, холмика не сохранилось, вероятно, его не было уже сто семьдесят лет. Надпись на надгробии не поддавалась расшифровке, по крайней мере для невооруженных глаз. Если бы я наклонилась и посветила фонариком, то, может, и сумела бы ее прочесть. Но никого не интересовала надпись, все хотели знать, что я скажу о причине смерти похороненного здесь человека.

Слабая дрожь, вибрация, которую я чувствовала, подойдя к кладбищу, усилилась, когда я шагнула на могилу. Я ощущала шум в ушах еще до того, как миновала заржавленные ворота, а теперь он стал громче, вибрируя у меня под черепом. Я словно подходила все ближе и ближе к улью.

Я закрыла глаза, потому что так легче сосредоточиться. Кости находились прямо подо мной, ожидая меня. Я послала еще один импульс в землю под ногами, и знание пришло ко мне, как старый любовник.

На него упала телега, — произнесла я. — Мужчина. Я сказала бы, лет тридцати. Эфраим? Что-то вроде этого? Ему раздробило ногу, начался шок. Он истек кровью.

Наступило долгое молчание.

Я открыла глаза. Профессор перестал ухмыляться. Студенты торопливо делали записи в блокнотах. Одна из девушек смотрела на меня, широко распахнув глаза.

Хорошо, — заметил доктор Клайд Нанли, его тон стал куда менее пренебрежительным. — Давайте попробуем вон ту.

«Попался!» — подумала я.

В следующей могиле была похоронена жена Эфраима. Не кости рассказали мне об этом, я догадалась об их родстве по похожему надгробию, стоящему рядом с надгробием Эфраима.

Изабелла, — решительно произнесла я. — Изабелла. О, она умерла при родах.

Я слегка прикоснулась к низу своего живота. Изабелла, должно быть, была беременна, когда с ее мужем произошел несчастный случай. Не повезло.

Минутку, — сказала я.

Я подождала, интерпретируя слабое эхо, которое услышала под вибрацией, исходившей от Изабеллы. Пусть думают что хотят, к дьяволу их! Я сняла обувь, но оставила носки — уступка холодной погоде.

Там, с ней, ребенок, — сказала я и тихо добавила: — Бедный малютка.

Ребенок умер без страданий.

Я открыла глаза.

Группа стояла теперь по-другому. Они придвинулись ближе друг к другу, но встали подальше от меня.

Следующая? — спросила я.

Клайд Нанли, вытянув сжатые губы в прямую линию, показал вперед, на могилу столь старую, что ее надгробие раскололось и упало. Когда надгробие водрузили, его мрамор был белым.

Мы с Толливером подошли туда — брат держал руку на моей спине, — и тут один из студентов сказал:

Он должен встать в другом месте. Что, если он каким-то образом передает ей информацию?

Это проговорил студент постарше, парень лет тридцати, с парой седых прядок в коричневых волосах, с узким лицом и широкими плечами пловца. Вообще-то в его тоне не слышалось неуважения ко мне, он просто хотел быть объективным.

Хорошее предложение, Рик. Мистер Лэнг, не могли бы вы встать так, чтобы мисс Коннелли вас не видела?

Я почувствовала крошечное тревожное трепетание, но заставила себя спокойно кивнуть Толливеру. Он вернулся к нашей машине и прислонился к ней — мы припарковались у развалившейся кладбищенской ограды. Пока я наблюдала за братом, подъехала еще одна машина — ветхая, помятая, исцарапанная, но чистая, из нее вылез молодой чернокожий мужчина с камерой.

Всем привет! — крикнул вновь прибывший, и несколько младших студентов помахали ему. — Простите, что опоздал!

Мисс Коннелли, это Кларк, — сообщил профессор. — Я забыл вам сказать, что студенческая газета хочет получить несколько снимков.

Вряд ли он забыл, ему было просто плевать, стану я возражать или нет.

Мгновение я поразмыслила. Вообще-то мне было все равно. Да, я приготовилась к схватке с Клайдом Нанли, но не к бесцельной схватке.

Не возражаю, — пожала я плечами, шагнув на могилу рядом с надгробием.

После этого я полностью сосредоточилась на земле под собой. Этого мертвого трудно было «прочитать». Могила была очень старой, кости рассыпались, гроб сгнил. Я почувствовала, как моя правая рука начала чуть заметно подергиваться, а голова — поворачиваться из стороны в сторону. Лицевые мышцы танцевали под кожей.

— Почки, — наконец сказала я. — Что-то случилось с его почками.

Боль в спине нарастала, став почти невыносимой, а потом исчезла. Я открыла глаза и сделала глубокий вдох, сопротивляясь желанию повернуться и посмотреть на брата.

Одна из самых юных студенток стала белой как простыня. Я здорово ее напугала. Я улыбнулась ей, пытаясь выглядеть дружелюбной и успокаивающей. Вряд ли мне это удалось. Студентка сделала шаг назад, чтобы оказаться подальше от меня. Со вздохом я снова сосредоточилась на работе.

Я нашла женщину, которая умерла от пневмонии, потом ребенка, умершего от острого аппендицита, потом младенца с пороком сердца, потом младенца с проблемой крови — вероятно, он был вторым ребенком супружеской четы с конфликтом резус-факторов, потом ребенка лет десяти — двенадцати, умершего от лихорадки, возможно от скарлатины. Время от времени я слышала, как фотограф делает снимок, но меня это вовсе не беспокоило. Меня не заботило, как я выгляжу во время работы.

Спустя тридцать — сорок минут я, похоже, почти убедила Нанли. Он показал на могилу в углу кладбища, дальнем от ворот. Указанное им место находилось совсем рядом с оградой, которая здесь едва держалась. Надгробие почти полностью прикрывали нависающие ветви дуба, под них едва проникал свет.

Я занималась утомительной работой и начала уставать, поэтому сначала приписала исходящие из этой могилы невероятные импульсы именно своей усталости. Потом открыла глаза и нахмурилась.

Это девочка, — сказала я.

Ха! — Нанли почти счел себя отомщенным.

Он несколько переборщил со злорадством, настолько был счастлив доказать свою правоту.

Ошибочка! — заявил он.

Мистер Открытый Ум.

Я не ошибаюсь, — ответила я, хотя почти не думала о нем, о студентах или даже о Толливере.

Я думала о загадке под землей. Я думала о том, как ее разгадать.

Я сняла носки. В зябком воздухе мои ноги казались хрупкими. Я шагнула на сухую траву рядом с надгробием, чтобы найти новый наблюдательный пункт. Впервые я заметила, что, несмотря на попытки выровнять могилу, на мягкой почве виднелись плоские места, где прихлопывали лопатой: землю здесь недавно потревожили.

Так-так-так. Мгновение я стояла неподвижно, мой мозг трудился над возможными умозаключениями. У меня появилось зловещее, жуткое чувство, которое возникает, когда ты точно знаешь, что нечто находится за пределами твоих познаний — скверная часть будущего, приготовившаяся выпрыгнуть из-за двери и завопить тебе в лицо.

Пока младшие студенты чуть слышно переговаривались, а те двое, что были постарше, беседовали тихими голосами, я присела, чтобы разобрать надпись на камне. Надпись гласила: «Джосая Паундстоун, 1839-858. Покойся с миром, любимый брат». Никакого упоминания о жене, или о близняшке, или…

А что, если земля слегка подалась и тело, похороненное рядом с Джосаей, попало сюда?

Я снова шагнула на могилу и присела на корточки. В отдалении я услышала щелканье фотоаппарата, но это было неважно. Я положила руку на потревоженную землю. В более тесный контакт с мертвецом я могла бы вступить, только если бы растянулась ничком.

Я оглянулась на Толливера.

Здесь что-то не так, — сказала я достаточно громко, чтобы он услышал. Брат двинулся ко мне.

Какая-то проблема, мисс Коннелли? — спросил доктор Нанли со жгучей насмешкой.

Вот человек, который любит оказываться правым.

Да.

Я сошла с могилы, встряхнулась и попыталась снова. Стоя прямо над Джосаей Паундстоуном, я снова «потянулась» вниз.

С тем же самым результатом.

Там два тела, не одно, — сказала я.

Нанли, как и следовало ожидать, предпринял попытку найти объяснение.

Гроб в соседней могиле рассыпался, — нетерпеливо сказал он. — Или случилось еще что-нибудь вроде этого.

Нет, тело, которое находится ниже, — в нетронутом гробу. — Я сделала глубокий вдох. — А верхнее тело — без гроба. И оно куда более свежее. Землю здесь разворошили совсем недавно.

В конце концов, заинтересовавшись, студенты умолкли. Доктор Нанли сверился со своими бумагами.

И кого… вы… там видите?

Нижний труп, более ранний…

Я закрыла глаза, пытаясь вглядеться в одно тело сквозь другое. Я раньше никогда такого не делала.

Это молодой человек по имени Джосая, как и написано на надгробии. Между прочим, он умер от заражения крови после пореза.

По лицу Нанли я увидела, что права. Какими бы словами священник ни описал смерть Джосаи, современная медицина могла распознать симптомы. Однако чего священник, вероятно, не знал, так это того, что порез был колотой раной, полученной в драке. Я могла видеть, как нож вонзается в тело молодого человека, чувствовать, как он останавливает поток крови. Но инфекция все равно его погубила.

Верхнее тело, более свежее, принадлежит девочке.

Наступила внезапная и полная тишина. Я слышала движение машин на оживленной дороге всего в нескольких ярдах от старого кладбища.

И как давно умерла эта девочка? — поинтересовался Толливер.

Максимум два года назад, — ответила я.

Я наклоняла голову то к одному плечу, то к другому, чтобы как можно лучше «прочитать» импульс. Возраст костей я определяю в основном по интенсивности вибрации и по тому, как она ощущается. Я никогда не называла себя ученым. Но я права.

О господи, — прошептала одна из студенток, в конце концов сообразив, что все это значит.

Она жертва убийства, — сказала я. — Ее звали… Табита.

Когда я услышала, как произношу эти слова, меня захлестнуло ужасное чувство обреченности. Бука выпрыгнул из-за дверей и завопил мне в лицо.

Брат двинулся через разделявшее нас пространство, как коуртербек, который видит конец зоны. Он остановился возле самой могилы, не наступив на нее, но достаточно близко, чтобы взять меня за руку. Наши взгляды встретились, в его глазах читалось такое же уныние, какое ощущала я сама.

Скажи, что это не так, — произнес Толливер, не сводя с меня карих глаз.

Это так, — ответила я. — Мы наконец-то нашли Табиту Моргенштерн.

Спустя мгновение — молодые студенты успели заинтригованно переглянуться — Клайд Нанли сказал:

Вы имеете в виду… девочку, которую похитили из Нэшвилла?

Да, — ответила я. — Именно ее я и имею в виду.

 

Глава вторая

Недавно я стояла над двумя жертвами убийства. Одно убийство было древним — по крайней мере, для меня, — второе произошло в наши времена. Импульсы, которые я получала от более раннего трупа, были совсем другими, не говоря уж о потрясении, которое я испытала, найдя Табиту. Я отодвинула Джосаю Паундстоуна на задворки сознания, чтобы поразмыслить о нем позже. Сегодня на кладбище Святой Маргариты никто им не интересовался.

— Вы должны кое-что объяснить, — начал детектив.

Он говорил очень мягко. Мы находились в отделе по расследованию убийств. Комнаты с коврами, звонящие телефоны и свисающий со стены флаг придавали этому этажу сходство со скромной компанией, начинающей бизнес, а не с полицейским участком.

Иногда я теряю сознание, когда нахожу тело человека, чью жизнь прервали жестоким образом. Было бы хорошо, если бы я упала в обморок и на сей раз. Но этого не случилось. Я слишком хорошо сознавала недоверие и ярость на лицах полицейских — и тех, что были в форме, и облаченных в штатскую одежду. Первоначальные скептицизм и гнев двоих полицейских в форме, прикативших на место первыми, были понятны и предсказуемы. Они не представляли, как кто-то мог раскопать столетнюю могилу, что бы там ни утверждала чокнутая женщина, зарабатывающая на жизнь мошенничеством.

Но чем дольше объяснял суть дела Клайд Нанли, тем более нерешительный вид принимали копы. После долгих сравнений поверхности этой могилы с другими, находившимися вокруг, большой чернокожий коп по рации вызвал сюда детектива.

Развернулся следующий этап событий. На это ушло много времени. Мы с Толливером ждали, прислонившись к нашей машине, и все больше уставали и мерзли, пока тянулся медленный и скучный допрос.

Все на нас злились, считая нас мошенниками. Клайд Нанли все больше повышал голос и становился все агрессивнее в ответ на каждое новое проявление недоверия со стороны копов. Да, он ведет курс, во время прохождения которого студенты «испытывают» людей, заявляющих, будто те могут общаться с мертвыми: охотников на духов, экстрасенсов, тех, кто читает карты Таро и занимается другими паранормальными практиками. Да, люди и вправду посылают своих детей в колледж, чтобы изучать подобные предметы, и — да, они платят за обучение немалые деньги. Да, бумаги, касающиеся старого кладбища, держались в строгом секрете, и у Харпер Коннелли не было ни малейшего шанса с ними ознакомиться. Да, ящик с бумагами был запечатан, когда его обнаружили служащие библиотеки. Нет, ни Толливер, ни я никогда не были студентами колледжа. Мы невольно улыбнулись, услышав это.

Никто не удивился, когда нас «попросили» проехать в полицейский участок.

Мы сидели там, снова и снова отвечая на одни и те же вопросы, пока нас не оставили сидеть в комнате для допросов. Корзина для бумаг была полна оберток от закусок и запятнанных одноразовых кофейных чашек, стены нуждались в покраске. Кресло, в котором я сидела, швыряли на пол. Я знала это потому, что одна из металлических ножек была слегка погнута. По крайней мере, в комнате было достаточно тепло. На кладбище я промерзла до костей.

Как ты думаешь, если я займусь чтением, это будет выглядеть некрасиво? — спросил Толливер.

Брату уже двадцать восемь, и ему нравится отпускать волосы, некоторое время носить длинными, а потом коротко стричь. В данный момент его волосы достаточной длины, чтобы завязать их в короткий хвост. Он носит усы, на щеках его видны следы угревой сыпи. Он занимается пробежками, как и я. Мы проводим много часов в машине, и бег — хороший способ возместить недостаток активности.

Да, думаю, это будет выглядеть бессердечным, — ответила я.

Толливер сердито взглянул на меня.

Ну, ты сам спросил, — сказала я.

Минуту или две мы сидели в мрачном молчании.

Интересно, должны ли мы снова повидаться с Моргенштернами? — спросила я.

Ты же знаешь, что мы с ними повидаемся, — ответил брат. — Держу пари, им уже позвонили и они сейчас едут сюда из Нэшвилла.

Его мобильник зазвонил.

Толливер проверил, кто звонит, взглянув на номер совершенно непонимающим взглядом, и ответил на звонок.

Да? Да, это правда. Да, мы сейчас в Мемфисе. Я собирался позвонить вам вечером. Я уверен, что мы увидимся. Да. Да. Хорошо, до свидания.

Он закрыл телефон с не очень довольным видом. Конечно, мне хотелось знать, кто звонил, но я ничего не спросила. Если что-нибудь могло сделать меня еще мрачнее, так это мысль о том, что рано или поздно нам придется увидеть Диану и Джоэла Моргенштернов. Когда я поняла, кому принадлежат кости, я испытывала не триумф, а страх. Восемнадцать месяцев назад я подвела Моргенштернов, хотя всеми силами старалась найти их дочь. Теперь я наконец добилась успеха, но этот успех был горьким.

Как она умерла? — очень тихо спросил Толливер.

Никогда не знаешь, кто тебя слушает в полицейском участке. Полагаю, мы выглядим слегка подозрительными.

Ее задушили, — сказала я.

Молчание.

Голубой подушкой.

Мы видели так много фотографий живой Табиты: в теленовостях, на стенах ее комнаты, в руках ее родителей, увеличенные фото, иллюстрировавшие листовки, которые нам дали. Она была обычной девочкой одиннадцати лет — для всех, кроме своих родителей. У Табиты были пушистые русо-рыжие волосы, с которыми она еще не научилась справляться. У нее были карие глаза и скобки на зубах, и она еще не начала созревать физически. Ей нравились гимнастика и уроки искусства, и она ненавидела застилать постель и выносить мусор. Я вспомнила все, что мы узнали из бесед с ее родителями, вернее, слушая их монологи. Диана и Джоэл, казалось, верили, что, если они заставят меня увидеть живую Табиту, я буду трудиться усерднее, чтобы ее найти.

Как думаешь, она все время была там, с тех пор как исчезла? — в конце концов спросил Толливер.

В Нэшвилл семья Моргенштернов вызвала нас весной прошлого года. К тому времени Табита отсутствовала месяц. Полиция только что перестала искать ее в полную силу, так как полицейские уже искали везде, где только могли. ФБР тоже свело свое присутствие к минимуму. Они убрали оборудование, которое внедрили, чтобы отслеживать телефонные звонки, потому что не поступило никаких требований выкупа. К тому времени никто уже не ожидал подобных требований.

Нет, — сказала я. — Землю потревожили недавно. Но я думаю, что она все это время была мертва. Я очень на это надеюсь.

Есть только одна вещь, более ужасная, чем убийство ребенка, — это когда ребенка подвергают долгим пыткам и сексуальным надругательствам перед тем, как убить.

Ты никоим образом не могла ее найти, — заметил Толливер. — Тогда.

Не могла, — согласилась я.

Но не потому, что плохо старалась. Моргенштерны позвонили мне, когда исчерпали все обычные способы найти пропавшего ребенка.

Да, я потерпела поражение, но сделала все, что могла. Я исследовала их дом, двор, окрестности, дворы всех, кто значился в полицейских записях и жил неподалеку. Кое-какие розыски я вела ночью, так как владельцы домов часто не давали своего согласия. Я рисковала не только потому, что меня могли арестовать, но и потому, что меня могли ранить. Во вторую ночь меня чуть не схватила собака.

Я прочесала ближайшие кладбища старых автомобилей, свалки, пруды, парки, кладбища. И во время поисков нашла другую жертву убийства в багажнике выброшенного автомобиля: бесплатное угощение для полиции Нэшвилла — они были так довольны, что могут внести в свои записи еще одну жертву убийства, — и одного человека, умершего естественной смертью, бездомного в парке. Но я не нашла одиннадцатилетней девочки.

Я искала девять дней, пока не настало время сказать Диане и Джоэлу Моргенштернам, что не могу найти их дочь.

Табиту похитили теплым весенним утром, во время каникул — прямо со двора ее дома в роскошном пригородном квартале Нэшвилла, когда она поливала цветы в палисаднике. Когда Диана вышла, чтобы отправиться за покупками, то обнаружила, что Табиты нигде нет. Из шланга все еще бежала вода.

Дочь главного бухгалтера фирмы, имевшей дела с множеством певцов Нэшвилла, Табита была благословенным ребенком. У нее имелся сводный брат, поскольку Джоэл раньше уже был женат и овдовел. Табита явно наслаждалась хорошо отрегулированной домашней жизнью, основанной на том, чтобы делать ее здоровой и счастливой, а между делом и Виктора, ее сводного брата.

Мне, как и Толливеру, выпало совсем другое детство — во всяком случае, в главном. В том, что наши родители-юристы пристрастились к наркотикам и пьянству своих клиентов. Спустя некоторое время последние перестали быть клиентами и стали приятелями. Это скольжение по наклонной и привело меня к тому моменту, когда я стояла в ванной трейлера в Тексаркане, в окно которой влетела молния.

Мысленные прогулки в прошлое никогда не бывали для меня счастливыми.

Я почти обрадовалась, когда детектив — его звали Корбетт Лейси — вернулся с чашками кофе для меня и Толливера. Он пытался сыграть с нами в хорошего полицейского. Рано или поздно — скорее всего, рано — кто-нибудь другой попытается сыграть в плохого полицейского.

Расскажите, как получилось, что этим утром вы оказались здесь, — предложил Корбетт Лейси.

Он был плотным мужчиной с редкими светлыми волосами, большим животом и быстрыми голубыми глазками, похожими на беспокойные мраморные шарики.

Нас пригласил доктор Нанли. На старом кладбище мне полагалось показать студентам, что я делаю.

И что именно вы делаете?

Он выглядел таким искренним, как будто собирался поверить в любой мой ответ.

Я нахожу мертвых.

Вы выслеживаете людей?

Нет, нахожу трупы. Люди звонят мне, приглашают, и я нахожу тех, кто перешел в мир иной.

Я прибегла к своему любимому эвфемизму. У меня имелся порядочный набор всяких эвфемизмов.

Если местонахождение трупа уже известно, я могу установить причину смерти. Именно этим я и занималась сегодня на кладбище.

Каков процент успешных попыток?

Что ж, этого я не ожидала. Я предположила, что теперь он насмехается надо мной.

Если родственники или полиция дают мне наметки для поисков, я могу найти тело, — буднично произнесла я. — Когда нахожу тело, то узнаю причину смерти. В случае с Табитой Моргенштерн — меня вызвала семья девочки — я не смогла ее найти. Думаю, когда ее похитили со двора, то быстро запихали в машину, и трупа просто не было там, где я могла бы его почувствовать.

Как это срабатывает?

Еще один неожиданный вопрос.

Я ощущаю это как гул в голове. Чем ближе я нахожусь к мертвым, тем интенсивнее становится гул, вибрация. Когда же стою прямо над ними, то могу «потянуться» вниз и сказать, как они умерли. Я не экстрасенс. Не прорицательница и не телепат. Я не вижу, кто их убил. Вижу только смерть, когда я рядом с костями.

Он не ожидал такого делового ответа. Полицейский посмотрел на меня, подавшись ко мне через стол. Его забытая чашка с кофе стояла перед ним.

Почему вам кто-то верит? — задумчиво спросил Лейси.

Потому что я выдаю результаты, — ответила я.

А вы не думаете, что это слишком невероятное совпадение? Моргенштерны вызвали вас, когда искали свою дочурку, а теперь, несколько месяцев спустя, в другом городе, вы говорите, что нашли ее? Как, по-вашему, будут чувствовать себя эти бедняги, когда указанное место раскопают и ничего там не найдут? Вам должно быть стыдно. — Детектив рассматривал меня с бесконечным отвращением.

Этого не случится, — пожала я плечами. — И стыдиться мне нечего. Она там. — Я посмотрела на часы. — Сейчас ее уже должны найти.

Телефон детектива Лейси зазвонил, и полицейский ответил:

— Да?

Пока он слушал, лицо его менялось. Он стал выглядеть суровее и старше. Глаза его остановились на мне с выражением, которое я видела слишком часто: во взгляде смешались отвращение, страх и зарождающееся доверие.

Они раскопали какие-то кости в мешке для мусора, — с трудом произнес он. — Слишком маленькие, чтобы останки принадлежали взрослому.

Я очень постаралась выглядеть безучастной.

В футе под этими костями найдены остатки дерева. Вероятно, гроба. Так что там может оказаться еще один набор костей, — тяжело вздохнул полицейский. — Но нет никаких следов гроба, в который были бы помещены кости, находящиеся сверху.

Я кивнула. Толливер сжал мою руку.

Через пару часов мы получим самую предварительную идентификацию, если это девочка Моргенштернов. Из Нэшвилла по факсу передали записи ее дантиста. Конечно, придется подождать окончательного опознания тела. Ну, того, что осталось от тела. — Детектив Лейси с излишней силой поставил свою чашку с кофе на обшарпанный стол. — Полиция Нэшвилла посылает рентгеновские снимки машиной, и машина будет здесь через пару часов. Местный офис ФБР отрядил агента, чтобы он был свидетелем полной аутопсии. Фэбээровцы предложили свою лабораторию для отслеживания следов. Но не говорите об этом никому, пока мы не побеседуем с семьей.

Я снова кивнула.

Хорошо, — сказал Толливер, просто чтобы заполнить паузу.

Корбетт Лейси смотрел на нас, не отводя взгляда.

Мы должны позвонить ее родителям, и, если это не она, мне даже не хочется думать, каково им придется. Если бы вы не объявили ее имя перед целой группой стоявших на кладбище людей, мы могли бы держать все в тайне, пока не выяснили бы что-то определенное. А теперь нам придется разговаривать с семьей, потому что, похоже, все чертово телевидение скоро будет об этом вещать.

Простите. Я просто об этом не подумала.

Мне следовало держать рот на замке. Детектив был совершенно прав.

Зачем в любом случае вы занимаетесь подобным?

У него было озадаченное лицо, как будто он и в самом деле никак не мог меня раскусить. Вряд ли он был полностью искренним, но я была.

Всегда лучше знать, чем не знать. Вот почему я это делаю.

Ив придачу, похоже, зарабатываете приличные деньги, — заметил Корбетт Лейси.

Я должна зарабатывать на жизнь, как и все остальные.

Я не собиралась делать вид, будто стыжусь своей работы. Но, честно говоря, иногда мне хотелось бы работать в «Уол-Марте» или в «Старбаксе» и оставить мертвых лежать ненайденными.

Итак, думаю, Диана и Джоэл в этот момент отправляются в путь, — сказал Толливер. Он был прав, изменив тему разговора. — Сколько времени у них уйдет, чтобы сюда добраться?

У детектива Лейси был озадаченный вид.

Моргенштерны. Сколько они потратят на дорогу от Нэшвилла до Мемфиса? — спросила я.

Теперь взгляд Лейси было трудно расшифровать.

Можно подумать, вы не знаете.

Вот этого я совсем не поняла.

Знаю что?..

Я посмотрела на Толливера. Тот пожал плечами, пребывая в том же недоумении. Мне в голову пришла одна догадка.

Скажите мне, что они не мертвы!

Моргенштерны мне нравились, а я нечасто испытываю какие-то чувства к своим клиентам.

Пришел черед Лейси выглядеть озадаченным.

Вы и в самом деле не в курсе?

Мы не понимаем, о чем вы говорите, — заявил Толливер. — Просто расскажите нам.

Моргенштерны покинули Нэшвилл примерно через год после похищения их малышки, — сказал Лейси, пробежав рукой по редеющим светлым волосам. — Они теперь живут в Мемфисе. Муж управляет мемфисским отделением той же самой фирмы, а его жена снова беременна. Может, вы не знали, но он и его первая жена оба были отсюда. А так как семья Дианы живет за океаном, то, вернувшись в Мемфис, Моргенштерны нашли поддержку семьи, в которой нуждаются во время ее беременности и родов.

Я подозревала, что у меня отвисла челюсть, но в тот момент мне было на это плевать. В голове у меня крутилось столько мыслей, что я не могла одновременно их переварить. Моргенштерны здесь, и это переворачивало все вверх тормашками. Если раньше я думала, что мы попали в скверную ситуацию, то наша ситуация была пустяком по сравнению с переплетом, в который угодили они.

Для них это было кошмаром — то, что здесь нашли тело Табиты. Их присутствие в Мемфисе делало тот факт, что именно я в конце концов ее нашла, куда более подозрительным, ведь раньше они нанимали меня для поисков. Я просто не могла придумать никакого объяснения, которое убедило бы супружескую пару, что я никоим образом не причастна к смерти их дочери.

Моя ошеломленная реакция бросилась детективу в глаза, а Толливер сознавал ее еще более четко. Лейси отрывисто кивнул, как будто нехотя убеждался в чем-то.

После этого нам больше не задавали вопросов. Нам позволили вернуться в мотель, один из совершенно типичных, невысокого класса мотелей у аэропорта. Мы выбрали его потому, что он находился у магистрали, соединяющей два штата, и недалеко от колледжа.

На пути обратно мы проехали через «Уэндиз», кафе для автомобилистов, и взяли сэндвичи. Мы еще не успели добраться до нашей комнаты, как извлекли безалкогольные напитки из ящика со льдом на заднем сиденье.

Наша комната была благословенно тихой и теплой. Я залпом выпила содовую, потому что мне нужен был сахар после пережитого на кладбище. Путем проб и ошибок мы выяснили, что сахар действительно помогает мне взбодриться после работы. И точно — после того как сахар начал действовать, я смогла спокойно съесть сэндвич и почувствовала себя много лучше.

Убрав объедки, Толливер встал и посмотрел вниз из окна второго этажа.

Репортеры уже собираются, — сказал он спустя минуту. — Только вопрос времени, когда они поднимутся сюда и постучат в дверь.

Я уже думала об этом.

Это даст нам широкую рекламу, — заметила я, и на лице Толливера отразились противоречивые чувства.

Наверняка мое лицо выглядело точно так же.

Как думаешь, нам стоит позвонить Арту? — поинтересовался Толливер.

Арт Барфилд был нашим адвокатом, его фирма находилась в Атланте.

Неплохая идея, — отозвалась я. — Ты с ним поговоришь?

Конечно.

Толливер вытащил мобильник и набрал номер, а я пока отправилась умыть лицо. Выключив воду, я услышала, что брат разговаривает. Я причесывала перед зеркалом волосы — почти такие же темные, как у Толливера, — когда он закончил разговор.

Его секретарь сказала, что сейчас у Арта клиент, но он перезвонит нам, как только сможет. Конечно, Арт вытряхнет у нас из карманов все, если мы попросим его приехать. Если, конечно, сможет приехать.

Он приедет или порекомендует какого-нибудь местного юриста. Мы просили его только однажды, и мы его самые… сенсационные клиенты, — трезво заметила я. — Если он не приедет, нас потопят.

Арт перезвонил нам примерно через час.

Судя по словам Толливера, юрист не пришел в восторг от перспективы покинуть дом — Арт немолод и любит домашний комфорт, — но, когда Толливер рассказал ему о репортерах, собравшихся у полицейского участка, тот дал уговорить себя немедленно вылететь в Мемфис.

Коринна позвонит вам и сообщит о моем рейсе, — сообщил Арт Толливеру, но я тоже ясно его слышала.

Арт обладает звучным голосом, который бывает очень полезен, если ты юрист, выступающий на суде.

Барфилд любил гласность почти так же, как любил пульт управления телевизором и стряпню своей жены. Он вкусил гласности и рекламы с тех пор, как стал юристом, и с тех пор его практика неуклонно росла. Его секретарь, женщина средних лет по имени Коринна, позвонила нам через несколько минут, чтобы сказать номер рейса Арта и предполагаемое время прибытия.

Вряд ли будет разумным, если мы встретим Арта в аэропорту, — сказала я Коринне, наблюдая за тем, как на парковке появился еще один фургон прессы. — Думаю, мы переберемся в отель, где охрана понадежнее, чем здесь.

Вам лучше сделать это немедленно, и я сниму комнату для мистера Барфилда в том же самом отеле, — практично заметила Коринна. — Я позвоню ему на мобильник, когда он приземлится. Вообще- то я сделаю несколько звонков, найду подходящее место и забронирую номера для всех вас. Для вас и мистера Лэнга брать одну комнату или две?

Отель наверняка будет очень дорогим. При обычных обстоятельствах я была бы склонна разделить комнату с Толливером, как мы делали сейчас. Но если газеты будут это проверять, лучше погрешить против богини правил.

Две, — ответила я. — Примыкающие друг к другу. А если можно будет получить люкс из нескольких комнат, тоже будет хорошо.

Я быстренько обзвоню отели и дам вам знать, — сказала расторопная Коринна.

Вскоре она перезвонила, чтобы сообщить, что для нас взяты номера в «Кливленде». Как я и предполагала, отель оказался слишком дорогим, но сейчас стоило заплатить, чтобы обеспечить приватность. Мне не нравилось, когда меня показывают по телевизору. Публичность полезна для бизнеса, но только если тебя представляют в нужном свете.

Мы покинули мотель, замаскировавшись как можно лучше, только чтобы не выглядеть в своей маскировке нелепо. Прежде чем небрежно выйти из боковых дверей и двинуться напрямую к машине, мы закутались до ушей. Поскольку мы выглядели очень просто, несли сумки, а Толливер к тому же тащил ящик для льда, нам удавалось спастись от внимания репортеров — до тех пор, пока мы не выехали с парковки.

Женщина-репортер, чьи губы сияли так, что казались полиуретановыми, совершила летящий прыжок и приземлилась прямо перед окном водителя. Толливер не видел, как ему совершить левый поворот, влившись в поток машин, следовавших в нужную нам сторону, поэтому мы оказались в ловушке. Он опустил окно и постарался мило улыбнуться.

Шелли Квайл с Тринадцатого канала, — представилась сияющая женщина.

Кожа ее была цвета горячего шоколада, черные волосы блестели как отполированные, походя на гладкий шлем. Макияж Шелли Квайл был тоже воинственным: много ярких цветов и точных линий. Интересно, сколько времени у нее уходит на подготовку, прежде чем она покидает дом. Шелли носила брючный костюм в обтяжку из коричневатого твида с оранжевыми крапинками. Маленькие веснушки заставляли ее кожу светиться.

Мистер Лэнг, вы менеджер мисс Коннелли? Я правильно поняла? — спросила сияющая женщина.

Да, правильно, — любезно согласился Толливер.

Я знала, что камера поворачивается, но верила в своего брата. Он обладал большим обаянием, когда того требовали обстоятельства, и сильнее всего его обаяние проявлялось в присутствии хорошеньких женщин. Даже Шелли Квайл казалась смущенной. Но снова взялась за свое:

А это ваша сестра? Ее несколько месяцев назад наняли в Нэшвилле, чтобы найти Табиту Моргенштерн, а потом наняли, чтобы осмотреть могилы на старом кладбище Святой Маргариты здесь, в Мемфисе? И тело, принадлежащее Табите Моргенштерн, — если верить отчетам — было найдено на этом кладбище?

— Мы понятия не имеем, как так получилось, и нам самим не терпится услышать объяснения, — отрезал Толливер, как будто нас жестоко обманули.

Шелли Квайл в замешательстве замолчала, придумывая следующий вопрос, и мы воспользовались передышкой, чтобы совершить левый поворот.

 

Глава третья

Отель «Кливленд» оказался красивым, с обходительным штатом. Мне не хотелось видеть, какой нам предъявят счет и как он ударит по нашей кредитке в начале следующего месяца.

Служащий забрал нашу машину, и мы в отчаянной спешке и неразберихе с багажом миновали вестибюль гостиницы, торопясь поскорее убраться от репортеров, которые преследовали нас вплоть до нашего нового отеля.

Здешние служащие были настолько вежливы, словно мы останавливались в «Кливленде» четыре раза в год. В мгновение ока мы оказались на втором этаже, где нас никто не смог бы достать. Я была так рада, что у нас появилось время в относительной безопасности и уединении прийти в себя, что чуть не расплакалась.

В номере люкс имелась гостиная, по обе стороны которой находилось по спальне. Направившись прямиком в спальню справа, я сняла обувь, легла на большую кровать и обложилась подушками. Вот что я любила в по-настоящему хороших отелях: обилие подушек.

Как только я зарылась в подушки и мне стало тепло и спокойно, я закрыла глаза и позволила мыслям течь, куда им заблагорассудится. Конечно, они устремились прямо к маленькой девочке, которую я нашла на кладбище.

Вероятно, Табита была мертва уже тогда, когда я прочитала об ее исчезновении, то есть за несколько недель до того, как Моргенштерны попросили меня найти ее тело. Учитывая информацию газетных отчетов и еще больше мой личный опыт, это было логичным предположением. Вообще-то я была почти уверена, что ребенок был мертв уже через несколько часов после исчезновения.

Но это не значило, что мне нравилось быть правой. Имея все время дело со смертью, я не огрубела — по крайней мере, мне так не кажется. Думается, скорее я… отношусь к этому по-деловому. И я сама видела, как страдают Моргенштерны. Я им искренне сочувствовала, поэтому упорно продолжала поиски — дольше, чем полагала разумным, и достаточно долго, чтобы сильно снизить наши доходы. Толливер даже не выставил им полный счет, он ничего мне об этом не сказал, но, подсчитывая в конце года наши доходы и расходы, я заметила это сама.

Поскольку Табита все это время была мертва, я думала: Диане и Джоэлу будет лучше знать, что же именно произошло с их дочерью.

Я могла только надеяться, что мой откровенный ответ детективу: «Лучше знать, чем не знать» — окажется обоснованным. Я могла лишь надеяться, что Моргенштернам станет хоть немного легче, если они узнают наверняка, что произошло с Табитой. По крайней мере, они будут знать, что она не побывала в руках какого-то безумца, не страдала от пыток.

Я поймала себя на том, что желала бы подольше пробыть рядом с ее телом. Меня сильно испугало то, что я опознала незаконного «постояльца» в могиле, а потому не потратила достаточно энергии, оценивая последние моменты жизни девочки. Я видела только голубую подушку, вспышку долгих секунд, пока Табита погружалась в бессознательное состояние, а потом скончалась — перешла от подобия смерти к самой смерти.

Я не верила, что смерть и жизнь — две стороны одной медали. Все это чушь собачья. Я не собиралась говорить, что Табита сейчас пребывает в покое и мире, с Богом, потому что Бог не давал мне об этом знать. И в моей связи с телом мертвой девочки было нечто странное — чувство, которое я редко испытывала раньше. Я пыталась распознать, в чем тут разница, но на ум ничего не приходило. Это будет беспокоить меня до тех пор, пока я не пойму, в чем дело.

Я видела множество смертей, очень много. Я знакома со смертью так, как большинство людей знакомы со сном или с едой.

Смерть — основной неизбежный спутник человека, одинокий уход в неведомое. Но Табита совершила этот уход на много лет раньше, чем следовало, после болезненного и ужасного испытания. Мне было жаль, что она умерла именно таким образом. И в ее переходе в мир иной было нечто такое, чего я не понимала. Я отмахнулась от этого, чтобы поразмыслить над проблемой потом. Может, еще одна прогулка на кладбище поможет. Было маловероятно, что я снова вступлю в контакт с ее телом.

Я повернулась на бок и потянулась, чтобы подпереть подушкой плечи.

Теперь мои мысли вернулись в столь знакомую колею, что в ней как будто отпечатались глубокие борозды. Колея эта вела к моей сестре Камерон. Теперь ее лицо почти стерлось из моей памяти или принимало очертания ее последней школьной фотографии, которую я носила в бумажнике.

Каким-то образом то, что я так неожиданно нашла труп Табиты, подарило мне надежду, что когда-нибудь я смогу найти и останки сестры.

Камерон исчезла шесть лет тому назад. Как и Табиту, мою сестру выхватили из потока ее жизни, бросив на берегу ее рюкзак — свидетеля похищения. Когда Камерон не явилась домой в положенное время, я начала ее искать. Я растолкала мать, чтобы убедиться, что та сможет хотя бы некоторое время присмотреть за Мариеллой и Грейси, и потащилась по душной жаре по той дороге, которой следовала Камерон, возвращаясь домой из школы. К тому времени уже сгущались сумерки.

Сестра задержалась в школе после того, как я ушла, потому что помогала украшать зал для танцев — кажется, для выпускного бала.

Я нашла ее рюкзак, набитый школьными книжками, тетрадками, записями того, что проходили в классе, сломанными карандашами, там же было немного мелочи. Вот и все, что осталось от Камерон. Полиция долгое время держала рюкзак у себя, исследуя все его отделения, задавая мне вопросы насчет каждой записи. Потом мы попросили, чтобы нам его вернули.

Теперь мы возили рюкзак в багажнике нашей машины.

Когда вошел Толливер, я все еще лежала на кровати. Я снова повернулась, чтобы лечь на спину, и уставилась в потолок, думая о сестре.

Машина отеля заберет Арта из аэропорта, — сказал Толливер. — Я все устроил.

Спасибо, — ответила я, пододвинувшись, чтобы дать ему место.

Он лег на другую сторону огромной кровати, сняв, как положено, обувь. Я позволила ему забрать одну подушку. Потом дала ему еще одну.

Когда я вспоминаю, что случилось на кладбище этим утром… — начал он, и у меня ушло мгновение, чтобы вернуться в настоящее.

Да? — отозвалась я, давая понять, что готова слушать.

Ты заметила того мужчину среди юношей и девушек?

Да. С виду ему было около тридцати пяти?

Темно-коричневые волосы, рост пять футов десять дюймов, среднего сложения.

Правильно. Конечно, я его заметила. Он выделялся из остальной группы.

Тебе не кажется, что в нем было что-то подозрительное?

Там была еще одна студентка постарше, — сказала я, не вполне понимая, куда гнет Толливер, но пытаясь это понять.

Да, но та выглядела вполне заурядной. А с парнем было что-то не так. Он пришел туда с некоей личной целью, а не потому, что ему положено было там находиться. Как думаешь, может, он профессионал, специализирующийся на разоблачении обманов, и явился туда, чтобы увидеть, как мы это делаем… Чтобы нас разоблачить?

Ну, мне думается, такова цель курса Клайда Нанли. Не вести расследование, чтобы заставить студентов как следует обдумать спиритизм и занимающихся им людей, а доказать, что все это — показуха.

Но… Не знаю, просто у того парня как будто имелся свой план. Он вел себя очень целеустремленно.

Я понимаю, о чем ты.

Думаешь, нас подставили? — спросил Толливер.

Да, думаю. Если только это не самое удивительное совпадение за всю историю совпадений.

Но зачем?

Толливер повернул голову и посмотрел на меня.

И кто? — задала я встречный вопрос.

Беспокойство на лице брата было отражением моего собственного беспокойства.

Мой бизнес умер бы без вестей, передаваемых из уст в уста. Но этим вестям полагалось быть негромкими. Если за мной потянется хвост газетчиков и телерепортеров, половина людей, пользующихся моими услугами, не захотят меня видеть. Некоторых хлебом не корми — дай побыть в центре внимания прессы, но таких очень немного. Большинство клиентов чувствуют себя неловко просто оттого, что им приходится меня нанимать: они не хотят казаться легковерными простаками. Некоторые пребывают в таком отчаянии, что готовы ухватиться за соломинку, быть именно легковерными простаками, но лишь немногие хотят, чтобы за этим наблюдали посторонние.

Поэтому нет ничего плохого в том, чтобы время от времени давать оповещения в печати. Однажды хороший репортер написал обо мне статью для полицейского журнала, благодаря которой я до сих пор получаю заказы. Многие офицеры вырезали эту статью. Когда бывают исчерпаны все остальные средства, они могут связаться со мной через мой веб-сайт. Мои гонорары отпугивают некоторых людей, обращающихся ко мне за помощью. Я не юрист, и никто не просит меня делать работу pro bono. Нет, не совсем так. Люди просят. Но я отказываюсь. Однако я никогда не оставляю лежать найденное мною тело, не доложив о своей находке. Если я нахожу труп во время работы, я докладываю об этом и никогда при этом не беру дополнительных денег.

Если за меня слишком круто возьмутся репортеры, за мной, без сомнения, начнут охотиться, чтобы заставить заняться работой pro bono, просто за хорошие отклики в прессе. Такая работа мне не нужна.

Как ты думаешь, кто нанял бы такого человека? Некто, кого не устроили результаты моих поисков? — спросила я у потолка.

После Табиты у нас не случалось неудач, — сказал Толливер.

Да, у меня была длинная полоса успехов — случаев, когда мне предоставляли достаточно информации, чтобы продолжить расследование при достаточной настойчивости с моей стороны. Тела были найдены, причины смерти подтверждены. Деньги лежали в банке.

Может, кто-то, связанный с колледжем, хочет проверить, чем именно занимается группа Нанли? — высказала я догадку.

Может быть. Или кто-то, связанный с кладбищем Святой Маргариты, решил, что кладбище используют в нерелигиозных целях.

Мы оба замолчали, озадаченные и расстроенные слишком многими вещами одновременно.

И все-таки я рада, что ее нашла, — сказала я. — Как бы там ни было.

Мысли брата следовали тем же путем, как это часто с нами случалось.

Да, — согласился он.

Милые люди, — произнесла я.

Тебе не приходило в голову, что полиция подозревала?..

Нет, — ответила я. — Я никогда не верила, что это сделал Джоэл. В наши дни все первым делом смотрят на отца. «Он насиловал ее? — задала я вопрос голосом диктора телевидения. — Были ли темные секреты в доме, который казался таким нормальным?»

Я улыбнулась, вернее, скривила губы. Людям нравится верить в темные секреты — им нравится выяснять, что нормальные счастливые семьи вовсе не нормальны и не счастливы. На самом деле вокруг существует множество секретов, более чем достаточно. Но Диана и Джоэл Моргенштерны произвели на меня впечатление искренне любящих родителей, а я повидала достаточно родителей, которых нельзя было назвать таковыми.

— Я никогда в это не верила, — повторила я. — Но… они здесь. В Мемфисе.

Мы переглянулись.

— Как, к дьяволу, случилось так, что ее тело оказалось в городе, где теперь живут ее отец и мать? Если только между этими двумя фактами не существует некоей связи.

В нашу дверь постучали.

Прибыла кавалерия, — сказал Толливер.

Да уж. Кавалерия.

У Арта почти не осталось волос, а уцелевшие были седыми и вьющимися. Он был очень тучным, одетым в прекрасный костюм, поэтому смахивал на чрезвычайно респектабельного, добродушного дедушку, что лишь доказывало, насколько обманчивой может быть внешность.

Арт придерживается выдумки, что он мой названый отец.

Харпер! — вскричал он, широко распахнув руки.

Я шагнула к нему и крепко обняла, а потом при первой же возможности подалась назад. Толливер получил хлопок по плечу и рукопожатие.

Мы спросили, как поживает жена Арта, и он рассказал, что поделывает Джастина: учится на художественных курсах, занимается внуками, продолжает активно участвовать в делах церкви, состоит в нескольких благотворительных обществах.

Мы никогда не встречались с Джастиной.

Я наблюдала, как Арт пытается придумать, о чем бы в свою очередь спросить нас. Он не мог спросить о наших родителях — моя мать умерла в прошлом году в тюрьме от СПИДа. Мать Толливера умерла несколько лет назад от рака груди, еще до того, как мы познакомились с Артом. Отец Толливера, мой отчим, болтался без дела с тех пор, как вышел из тюрьмы, где сидел за наркотики. Мой отец по-прежнему находился в тюрьме для важных персон, ему предстояло отсидеть еще лет пять. Он прикарманил деньги своих клиентов, чтобы раздобыть наркотики, к которым пристрастился вместе с моей матерью. Мы никогда не виделись с нашими младшими сестрами, Грейси и Мариеллой, потому что тетя Иона, сестра моей матери, настроила девочек против нас. Брат Толливера Марк жил своей жизнью и не очень одобрял то, как живем мы, но звонил нам минимум раз в месяц.

И конечно, о Камерон так и не было вестей.

Я рад видеть вас обоих, вы потрясающе выглядите, — самым сердечным тоном сказал Арт. — А теперь давайте закажем что-нибудь в номер, и вы подробно расскажете о том, что произошло.

Арт любил есть вместе с нами. Не только потому, что это было выгодно, но и потому, что это его убеждало: мы с Толливером обычные люди, а не какие- то вампиры. В конце концов, мы ели и пили, как все остальные в этом мире.

Еду подадут через минуту, — сказал Толливер.

После этого Арт долго распространялся о том, как замечательно, что Толливер такой предусмотрительный. Вообще-то на меня такая предусмотрительность тоже произвела впечатление.

Во время еды Арт делал заметки, пока мы рассказывали ему все, что могли припомнить о наших поисках Табиты Моргенштерн. Брат достал ноутбук и проверил наши записи, чтобы убедиться, сколько Моргенштерны заплатили нам за бесплодные поиски. Мы заверили адвоката, что не собираемся ничего брать с них за то, что нашли ее сегодня, — вообще- то одна мысль об этом вызывала у меня тошноту. Арт явно почувствовал облегчение, услышав такие заверения.

У нас нет возможности уехать отсюда, не повидавшись с Моргенштернами и не поговорив с полицией? — спросила я, зная, что задаю трусливый вопрос.

Ни малейшей возможности, — ответил Арт.

В кои-то веки его голос звучал так же сурово, каким был его характер.

Вообще-то чем скорее вы с ними поговорите, тем будет лучше. И вы должны сделать заявление для прессы.

Зачем? — спросил Толливер.

Молчание выглядит подозрительно. Вы должны сказать четко и ясно: вы понятия не имели, что найдете тело Табиты, вы шокированы и опечалены и молитесь за Моргенштернов.

Мы уже сказали это Тринадцатому каналу.

Вам нужно сказать об этом всем.

Вы сделаете это за нас?

Да. Нам нужно написать текст заявления. Я прочитаю его за вас перед камерой. Я отвечу на некоторые вопросы прессы, ровно настолько, чтобы никто не сомневался, что вы собой представляете. После этого, думается, вопросы будут просто мутить воду, тем более что я не смогу на них ответить.

Я посмотрела на Арта. Возможно, он прочел в моем взгляде некоторый скептицизм, потому что сделал большие обиженные глаза.

Харпер, ты знаешь, я не стал бы ухудшать ситуацию, вам и без того сейчас жарко. Но мы должны исправить недоразумение, пока можно это сделать.

Думаешь, нас собираются арестовать?

Необязательно. Я этого не говорил. То есть это маловероятно. — Арт дал задний ход, возвращаясь на твердую почву. — Я говорю, что это наш шанс поладить с публикой, пока возможно.

Толливер с минуту смотрел на адвоката.

Хорошо, — принял решение мой брат. — Арт, вы останетесь здесь, пока мы с Харпер пойдем в другую комнату и напишем заявление для прессы. Потом вы сможете на него взглянуть.

Не оставив нашему юристу шанса предложить другой план, мы удалились в комнату Толливера с ноутбуком в качестве нашего секретаря.

Толливер устроился за столом, а я бросилась поперек кровати.

— Доктор Нанли ничего не говорил тебе о Табите? Когда просил нас сюда приехать? — спросила я.

— Ни слова. Иначе я бы тебе рассказал, — ответил Толливер. — Он говорил только о старом кладбище, о том, что это будет настоящей проверкой, так как у тебя нет ни малейшего представления о том, кто там похоронен, и ты никоим образом не можешь этого выяснить. Он хотел знать, устроят ли тебя такие условия. Конечно, он думал, что я найду для тебя какое-то оправдание, пытаясь отказаться от задания. Нанли был искренне удивлен, когда я ответил по электронной почте, чтобы он нас ждал. Он только что имел дело с экстрасенсом Ксильдой Бернардо. Она живет здесь поблизости, помнишь?

Я встречалась с Ксильдой пару раз во время работы.

— Как у нее дела? — спросила я из чисто профессионального любопытства.

Ксильда, эффектная женщина пятидесяти с чем- то лет, любила традиционный цыганский стиль: множество ювелирных украшений и шалей, длинные спутанные волосы — из-за чего люди тут же проникались к ней недоверием. Но у Ксильды и вправду имелся дар. К несчастью, как и большинство экстрасенсов, зарабатывающих деньги с помощью своего таланта, она приукрашивала самородный дар множеством театральных показушных эффектов, считая, что это придает правдоподобие ее прозрениям.

Экстрасенсы — честные из них — получают много информации, когда прикасаются к какому-то предмету, которым владела жертва преступления. Плохая сторона этого таланта заключается в том, что очень часто они получают информацию настолько неясную, что она почти бесполезна: «Тело похоронено посреди пустого поля…» Это бесполезно, если у тебя нет ясной идеи, с чего начинать поиски. Существуют несколько экстрасенсов, способных увидеть четкое изображение, скажем, дома, где держат похищенного ребенка. Но если экстрасенс не в состоянии увидеть адрес, а полиция не может установить, кто живет в таком доме, то изображение дома практически ничего не дает. Есть несколько экстрасенсов, способных добиться подобного, но потом им еще нужно сделать так, чтобы полиция им поверила… Поскольку я ни разу не встречала экстрасенса, владеющего также тактикой SWAT.

— О, если верить Нанли, Ксильда в своем репертуаре, — заметил Толливер. — Туманные замечательные высказывания вроде: «Ваша бабушка говорит, чтобы вы поискали на чердаке нечто неожиданное, нечто, способное сделать вас очень счастливым» или «Остерегайтесь темноволосого мужчины, который явится неожиданно, — ему нельзя доверять» — все это достаточно неопределенно и может подойти к самым разным ситуациям. Слушатели его группы чуть не свихнулись, так как Ксильда настаивала на том, что ей нужно прикасаться к людям, которых она «читает». А студенты не хотели, чтобы Ксильда держала их за руки. Но так уж это делается, для Ксильды прикосновение — самое главное. Как думаешь, она настоящий экстрасенс?

— Думаю, большая часть того, что Ксильда говорит клиентам, — чушь собачья. Но еще я думаю, что у нее случаются мгновения, когда она и вправду видит то, о чем говорит.

Время от времени я пытаюсь понять: если бы молния ударила меня сильнее, если бы я получила еще несколько вольт, смогла бы я видеть тех, кто стал причиной смерти найденных мной людей? Возможно, это стало бы замечательным, воистину ценным даром. А может быть, худшим ночным кошмаром.

Что, если бы молния вошла в мою ногу или голову, вместо того чтобы выпрыгнуть из раковины и угодить в электрический фен, который я держала? Что бы тогда случилось? Вероятнее всего, меня сейчас здесь не было бы. Мое сердце остановилось бы навсегда, а не на несколько секунд. Искусственное дыхание и массаж сердца мне уже не помогли бы.

И сейчас Толливер был бы женат на какой-нибудь милой девушке, которой нравилось бы быть беременной, на девушке, которая получала бы наслаждение от гостей и домашних вечеринок.

Если продолжать эту цепь рассуждений дальше: если бы тогда я погибла, может, Камерон каким-то образом не оказалась на дороге в тот день и час и ее не похитили бы.

Конечно, думать так глупо и бесполезно. Поэтому я нечасто потакаю подобным мыслям. И в тот момент мне тоже нужно было спрыгнуть с поезда подобных рассуждений. Не грезить наяву, а сосредоточиться на том, чтобы помочь Толливеру составить пресс-релиз. То, что он сказал Шелли Квайл, представляло суть политики, которой мы придерживались. Мы начали лишь разукрашивать ее.

Было трудно представить, что кто-нибудь нам поверит: в конце концов, какова вероятность того, что те же люди, которые потерпели неудачу в поисках тела в Нэшвилле, нашли его в Мемфисе? Но мы должны были попытаться все-таки убедить их.

Мы как раз закончили печатать наши заявления, когда мне пришлось ответить на телефонный звонок. Менеджер гостиницы сказал:

Мисс Коннелли, тут внизу какие-то люди, которые хотят подняться и поговорить с вами и с мистером Лэнгом. Вы принимаете посетителей?

Кто они такие, скажите, будьте добры?

Моргенштерны. И еще одна леди.

Диана и Джоэл. Сердце у меня упало. Но через это следовало пройти.

Да, пошлите их наверх, пожалуйста.

Толливер шагнул в гостиную, чтобы известить Арта и показать ему наше заявление. Адвокат прочитал его и, пока мы ждали посетителей, сделал несколько несущественных поправок. Через две или три минуты раздался стук в дверь.

Я сделала глубокий вдох и открыла. Это был еще один шок за день, и без того полный потрясений. Детектив Лейси сказал нам, что Диана снова ждет ребенка, но я не представила себе этого мысленно. Увидев ее теперь, я поняла, что детектив не ошибся. Диана Моргенштерн была и в самом деле беременна — как минимум на седьмом месяце. Она все еще оставалась красивой. С короткими шоколадными волосами, с большими темными глазами, красотой которых она не была обязана макияжу, с маленькими ртом и носиком, Диана смахивала на очень хорошенького лемура. Однако в данный момент выражение ее лица было просто тупым от потрясения.

Ее муж, Джоэл, ростом около пяти футов десяти дюймов, был коренастым и сильным с виду. В колледже он занимался борьбой — я помнила призы в его кабинете в их доме в Нэшвилле. Светло-рыжие волосы, ярко-голубые глаза, румяное квадратное лицо и нос, похожий на лезвие ножа. Как все это, вместе взятое, сочеталось в мужчине, на которого все женщины невольно обращали внимание, я понятия не имела. Джоэл Моргенштерн полностью сосредоточивался на человеке, с которым говорил. Возможно, в том и заключался секрет его магнетизма. К чести Джоэла, следовало сказать, что он, похоже, не сознавал своей притягательности, а может, принимал ее как должное, потому что даже не думал о том, какой эффект производит на женщин.

В Нэшвилле, даже при тогдашних обстоятельствах, я заметила, как представители прессы женского пола собираются вокруг него. Может, они думали, что отец — всегда подходящий подозреваемый, может, пытались выискать прорехи в его истории, но, как бы то ни было, они собирались вокруг него, как колибри вокруг большого красного цветка. И неудивительно, что полиция проверяла снова и снова, нет ли у Джоэла романа на стороне. Они не нашли ни малейших свидетельств такого романа, а все знавшие Джоэла отмечали, что он предан Диане. Если уж на то пошло, было общеизвестно, как он заботился о своей первой жене во время ее смертельной болезни.

Может, потому, что молния поджарила мои мозги, может, потому что у меня были совершенно иные стандарты оценок, но Джоэл не действовал на меня так, как действовал на большинство женщин.

Фелисия Харт, сестра первой жены Джоэла, шла за супружеской парой. Я помнила Фелисию по моей первой встрече с этой семьей. Она очень старалась быть хорошей тетей для Виктора, сына Джоэла от первого брака. Она сознавала, что Виктора подозревают в исчезновении Табиты, и не покидала дом Моргенштернов. Возможно, Фелисия думала, что из- за потери дочери Диана и Джоэл не смогут сосредоточиться на Викторе и на том, в какой юридический переплет тот попал.

— Вы нашли ее! — воскликнул Джоэл, взяв мою Руку и неистово ее тряся. — Господи благослови вас, вы ее нашли! Судебный патологоанатом говорит, что перед тем, как состоится официальное опознание, пройдет еще много времени, но сведения из карточки дантиста совпадают. Мы не должны это ни с кем обсуждать, но доктор Фриерсон был достаточно любезен, чтобы оповестить нас об этом лично. Слава богу, теперь мы можем обрести хоть какой- то покой.

Его слова настолько отличались от тех, которые я ожидала услышать, что не нашлась с ответом. К счастью, Толливер был более хладнокровен.

Пожалуйста, Диана, Джоэл, присядьте, — сказал он.

Толливер очень почтителен к беременным женщинам.

Диана всегда казалась более хрупким партнером в этой паре, даже когда не носила в себе дитя.

Позвольте сперва вас обнять, — тихо произнесла она и обхватила меня руками.

Я почувствовала, как ее выпуклый живот прижался к моему плоскому животу, почувствовала, как что- то ерзает, пока она меня обнимала. Спустя секунду я поняла, что это ребенок бьет ножкой в животе матери.

Что-то глубоко во мне сжалось от смеси ужаса и желания. Я отпустила Диану и шагнула в сторону, пытаясь ей улыбнуться.

Фелисия Харт, к моему облегчению, только крепко пожала мне руку, но обняла Толливера. Она даже что-то прошептала ему на ухо. Я заморгала, глядя на это.

Рада вас видеть, — сказала она слишком громко, глядя между мной и братом.

На мой взгляд, ей было тридцать с небольшим. Ее блестящие коричневые волосы доходили до скул и закручивались вперед, и эти искусно постриженные локоны оставались там, где им было положено. Как имеющая специальность, Фелисия, будучи независимой женщиной, могла тратить все деньги только на себя, и ее одежда и косметика были тому подтверждением. Если я правильно запомнила, Фелисия служила финансовым консультантом в одной из государственных компаний. Хотя я не вела с ней подробных разговоров, я не сомневалась, что Фелисия обладает и умом, и смелостью, раз так успешно справляется со столь ответственной работой.

Когда все уселись: Диана и Джоэл — на диванчике для двоих, Фелисия — на подлокотнике этого диванчика рядом с Дианой, мы с Толливером заняли места в креслах с подголовниками у кофейного столика, в то время как Арт неудобно присел в кресло чуть в стороне, — я поняла, что должна каким-то образом продолжить беседу.

— Мне так жаль, — в конце концов сказала я, и это было правдой. — Мне жаль, что я нашла ее так поздно, и мне жаль, что обстоятельства еще больше осложнили вашу жизнь.

Они дьявольски осложнили и нашу с братом жизнь, но сейчас был неподходящий момент, чтобы зацикливаться на этом.

Вы правы, для нас это не к добру, — вздохнул Джоэл, взяв Диану за руку. — Мы уже были под подозрением. Не Фелисия, конечно, но Диана, я и Виктор. А теперь… — Ему было трудно продолжить. — Теперь из-за того, что ее тело нашли здесь… Именно здесь, а не в каком-нибудь другом городе… Думаю, полиция решит, что с самого начала преступником был один из нас. Я почти не могу их в этом винить. Это и в самом деле скверно выглядит. Если бы я не знал, как сильно мы любили Табиту… — тяжело вздохнул он. — Может, они думают, будто мы сговорились, чтобы убить нашу дочь. Им платят за то, чтобы они всех подозревали. Они не могут знать: это последнее, что мы могли бы совершить. Но пока они сосредоточили внимание на нас, они не будут искать того сукиного сына, который в самом деле ее убил.

Именно, — подтвердила Диана, круговыми движениями поглаживая живот.

Я быстро отвела взгляд.

Давно полиция вас подозревает? — спросил Толливер.

Когда мы были в Нэшвилле, Табита отсутствовала уже несколько недель и полиция почти не появлялась рядом. Но на нас произвели впечатление сердечные отношения, которые, казалось, сложились у Моргенштернов и детектива Хайнес — она была последней, расследовавшей это дело. Мне следовало бы понимать, что другие копы могут разрабатывать иные версии. Но Хайнес и в самом деле узнала Моргенштернов куда лучше, чем знали ее коллеги.

С самого начала, — ответил на вопрос Толливера Джоэл тоном смирившегося с фактом человека. — После того как они некоторое время разнюхивали насчет Вика, у них появилась идея, что во всем виновата Диана.

Я еще кое-как могла себе представить, что полиция подозревает Джоэла, даже Виктора. Но Диану?

Как такое может быть? — неосторожно спросила я, и она покраснела. — Простите, — тут же произнесла я. — Я не пытаюсь пробудить в вас плохие воспоминания. Я уверена, всегда была уверена, что вы и Джоэл говорите правду.

Табита и я поссорились тем утром, — сказала Диана. Большие слезы покатились по ее щекам. — Я рассердилась, потому что мы только что подарили ей на день рождения мобильник, а она уже превысила лимит минут. Я отобрала у нее телефон, а потом велела идти и полить цветы у передней двери — просто чтобы она ушла из дома, ведь я так рассердилась. Она тоже была взбешена. Весенние каникулы, и никакого способа общаться с тремя сотнями ее лучших друзей. Она как раз перешла к этому своему «Ну, ма-а-ма!» и к закатыванию глаз. — Диана вытерла лицо носовым платком Джоэла. — Я считала, что такого не случится, пока ей не исполнится пятнадцать, и вот — пожалуйста, ей всего одиннадцать, а она ведет себя как типичный подросток, — улыбнулась Диана дрожащими губами. — Мне очень не хотелось рассказывать полиции про эту самую тривиальную беседу, но одна из соседок подслушала, как мы спорим, когда пришла, чтобы спросить, закончили ли мы уже с нашими бумагами. Поэтому мне пришлось изложить всю историю полиции, и они быстро стали относиться ко мне враждебно, как будто я утаила от них какую-то важную улику!

Конечно, для полиции это было важной уликой. Тот факт, что Диана этого не понимала, только подтверждало мои подозрения со дня нашей первой встречи: Диана Моргенштерн не была ученым, специалистом по ракетам. Держу пари, она никогда не читала детективов. Если бы она их читала, то знала бы, что любое подобное открытие будит в полицейских подозрения. Весь инцидент наглядно доказал: Диана понятия не имела о том, что хорошо известно всем, кто смотрит телевизор и читает.

— Когда вы переехали в Мемфис? — спросил Толливер.

— Примерно год назад, — ответил Джоэл. — Больше не смогли выдержать ожидания в том доме. — Он слегка выпрямился и, будто декламируя свое кредо, продолжил: — Мы должны были смириться с фактом, что наша дочь мертва, и должны были покинуть тот дом. Было бы нечестно по отношению к новой семье, которую мы создаем, растить там ребенка. Я вообще-то вырос в Мемфисе, поэтому для меня переезд был все равно что возвращением домой. Здесь живут мои родители. И здесь живет Фелисия вместе со своими родителями — моя родня со стороны первой жены. Она и Виктор очень близки, и мы решили, что переезд пойдет ему на пользу. В последнее время ему приходилось нелегко.

Итак, все здесь были счастливы, кроме, возможно, Дианы. Для нее это не было возвращением домой. Для нее это было переездом в незнакомый город, с которым ее мужа связывало много воспоминаний, воспоминаний о первой жене.

Всей семьей мы часто посещали сеансы психотерапии, — прошептала Диана.

Мы все на них ходили — Диана, я и Виктор, — сказал Джоэл. — Даже Фелисия приехала в Нэшвилл из Мемфиса, чтобы посетить несколько занятий.

Я тоже проходила сеансы такой терапии. Школьный консультант пришла в ужас, когда Камерон исчезла и выяснилось, в каких условиях мы живем.

Почему вы не пришли ко мне? — спрашивала она не раз.

А однажды покачала головой и сказала:

Я должна была заметить.

Я не винила ее в том, что она не замечала. В конце концов, мы прилагали огромные усилия, чтобы скрыть, как мы живем, и таким образом остаться вместе. Может, я отчасти надеялась, что наших никчемных родителей заберут и дадут нам вместо них хороших родителей. Но этого не случилось.

Когда ребенок должен появиться на свет? — спросил Арт тем жизнерадостным голосом, каким говорят родители, больше не собирающиеся заводить детей.

Через пять недель, — ответила Диана, и, несмотря ни на что, ее губы изогнулись в невольной улыбке. — Доктора говорят — здоровый мальчик.

Отлично! — произнесли мы с Толливером почти в унисон.

Я смотрела на Фелисию Харт, которая встала за спинкой дивана для двоих. Фелисия не выглядела восторженной, может, даже раздраженной. Возможно, она думала, что из-за нового ребенка Виктору будет уделяться еще меньше внимания. Или же бездетную Фелисию еще больше нервировали беременные женщины, чем меня.

Сегодня мы должны заняться Табитой, — вернула нас Диана к мрачной реальности, к телу, найденному на кладбище. — Как… Вы знаете, как она умерла?

Ее задушили, — ответила я, не зная, какими еще словами можно об этом сказать.

«Насильственно лишили воздуха?» «Лишили кислорода с летальным исходом?»

Я не пыталась шутить сама с собой, но есть столько разных способов сказать о причине смерти человека, даже ребенка, особенно его матери.

Супружеская пара сделала все, чтобы стойко принять эту весть, но Диана не смогла удержаться от стона ужаса. Фелисия отвела взгляд, ее лицо было застывшей маской, под которой бушевали эмоции.

Есть много способов более ужасной смерти, но это едва ли могло послужить утешением. Удушение — достаточно плохо.

— Все было кончено за несколько секунд, — добавила я как можно более нежно. — Несколько мгновений — и она потеряла сознание.

Это было преувеличением, но я подумала, что из-за состояния Дианы я должна как можно больше смягчить весть. Меня ужасало, что у нее могут начаться роды прямо сейчас, у нас на глазах.

Когда Арт смотрел на меня, на лице его было очень странное выражение. Он словно никогда меня раньше не видел, как будто осознание того, что я собой представляю, чем занимаюсь, впервые ударило его прямо в большой живот, который он нес как свидетельство собственной важности.

— Мы должны позвонить Вику, — сказал Джоэл теплым голосом. — Извините, я на минуточку.

Он вытер глаза и нащупал в кармане мобильник.

Когда похитили Табиту, Вик, сын Джоэла от первого брака, был угрюмым пятнадцатилетним подростком. Я мельком видела его, пытающегося быть крутым и сдержанным перед лицом ошеломляющей ситуации.

Джоэл встал, отошел на несколько шагов, повернулся спиной к комнате и набрал номер. Диана, которая как будто очень любила мальчика и почти вырастила его — она вышла за Джоэла, когда Виктор был еще маленьким, — сказала:

— Если ему нужно поговорить со мной, все в порядке.

— Как Виктор поживает тут, в Мемфисе? — поинтересовалась я у Фелисии, просто чтобы что-нибудь сказать.

У меня с Виктором был один странный момент, когда я пыталась найти его сводную сестру. Мальчик вошел в гостиную дома Моргенштернов и начал сыпать ругательствами, очевидно решив, что он тут один. Когда я шевельнулась, он вцепился в меня и заплакал у меня на плече, чуть нагнувшись, чтобы это сделать. Люди нечасто ко мне прикасались, поэтому я испугалась. Но я поняла его горе, поняла, что может принести ему облегчение, поэтому обнимала его, пока он не успокоился.

Когда он перестал плакать, моя блуза была вся в пятнах. Виктор отодвинулся, ужаснувшись своему поступку. Любые мои слова прозвучали бы не так, поэтому я просто кивнула ему. Он кивнул в ответ и убежал.

Фелисия бросила на меня удивленный взгляд. Полагаю, ее удивило, что я вообще помню Виктора.

Он живет… так себе, — сказала она. — Диана и Джоэл отдали его в частную школу. Я им немного помогаю. Он такой хрупкий мальчик, держится на волоске. В этом возрасте дети могут повернуть в любую сторону в любой момент. А теперь, когда должен появиться новый ребенок…

Она не договорила, как будто не могла сообразить, как закончить фразу, не раскритиковав Диану и Джоэла за их несвоевременную плодовитость.

Джоэл вернулся и сел рядом с женой. Он хмурился.

Виктор не очень хорошо держится, — сказал он, обращаясь ко всем.

Лицо Дианы выглядело просто измученным, как будто у нее не было сил поддержать кого-то другого, когда саму ее переполняло горе.

— Теперь, когда мы позвонили, он рано вернется из школы домой. Мы не хотим, чтобы кто-нибудь увидел все в дневных новостях и рассказал ему по возвращении в студенческий городок, — объяснил он.

Все мы с умным видом кивнули, но я думала совсем о другом.

Мы и не знали, что вы переехали, — внесла я полную ясность в нашу беседу. — Поэтому удивились, когда полиция сказала, что позвонила вам. Вас что-нибудь связывает с профессорским составом колледжа Бингэм? Диана, вы не выпускница этого колледжа?

Нет, я училась в Университете Вандербильта, и Джоэл тоже, — смутилась она. — Фелисия, ты не училась в Бингэме? С Дэвидом?

Так давно, что уж и не припомнить, — ответила Фелисия. — Да, Дэвид был в моей группе. Харпер, вы ведь встречались с ним в Нэшвилле. С братом Джоэла.

— Родители Фелисии тоже живут в Мемфисе, — пояснила Диана. — Оба они закончили колледж Бингэм. И родители Джоэла тоже. Разразился семейный скандал, когда Джоэл решил поступать в Университет Вандербильта. А почему вы спрашиваете?

Просто пытаюсь найти связь между вами и этим колледжем. Кто-то положил остан… Табиту туда, и этот «кто-то» позаботился о том, чтобы нас с братом наняли на данную работу.

Супружеская пара смотрела на меня широко раскрытыми глазами. У меня мелькнула жестокая мысль, что сейчас Диана еще больше похожа на лемура. У беременной женщины был такой вид, будто она готова кинуться вон из комнаты, но Джоэл был сосредоточен и собран. В этом человеке всегда ощущался избыток энергии, она кипела вокруг него, даже сейчас. Стоя за спиной Джоэла, Фелисия недоверчиво уставилась на меня.

Конечно же, это просто совпадение, — вмешалась она, глядя на меня так, будто решила: у меня начался бред. — Вы же не думаете… Вы не можете вообразить, будто кто-то составил столь сложный план? Как кто-то мог похоронить здесь Табиту, а потом найти вас и привести сюда, да еще сделать так, чтобы вы нашли Табиту? Это просто невероятно.

Все мы секунду-другую просто таращились друг на друга. Арт переводил взгляд с меня на Фелисию, словно играя в пинг-понг.

Согласна, — сказала я. — Но и в любом другом сценарии я тоже не вижу смысла. Вообще-то смысла нет и в том, что произошло.

Мы должны сделать заявление для прессы, — произнес Арт, поняв, что беседа зашла в тупик. — Это заявление должно держаться тонкой грани. Мы не можем просто отмахнуться от всего, как только что сделала Фелисия. Мы не можем делать фантастические догадки, как сделала Харпер. Мы должны выразить сожаление по поводу всего случившегося и не признаваться ни в каких личных чувствах касательно того, что произошло.

Только Толливер кивнул в знак согласия.

Знаете, внизу ждет наш собственный юрист, — пробормотала Диана.

Нет! — взорвался Джоэл. — Нет! Мы должны осудить того, кто сделал это с нашей дочерью, в самых резких выражениях!

Диана и Фелисия кивнули, соглашаясь.

О, конечно, — сказал Арт. — И это тоже.

 

Глава четвертая

Мы включили телевизор в гостиной люкса, чтобы посмотреть, как Арт встречается с телекамерами новостей. В Мемфисе было три телестанции, и все они послали своих представителей на пресс-конференцию, которая велась на тротуаре возле гостиницы «Кливленд». К этому времени на сцене появилась юрист семьи Моргенштерн, нарядная женщина лет сорока по имени Блайт Бенсон. Диана и Джоэл сказали нам, что Бенсон настаивала на том, чтобы семья Моргенштернов сделала собственное, «раздельное, но равное» заявление. Местный юрист и Арт представляли собой впечатляющий дуэт.

Арт обладал серьезностью пожилого человека, а Блайт была невозмутимой блондинкой, истинной американкой англосаксонского происхождения в десятом колене.

Судя по словам Дианы, Блайт обсудила с Моргенштернами у них дома, что она будет говорить от их имени. Когда Диана это сказала, Фелисия бросила на меня быстрый взгляд, и я подумала: надвигается гроза. Я видела, что Фелисия Харт умнее Дианы. Это заставило меня задуматься, какой была сестра Фелисии, первая жена Джоэла.

Перед гостиницей Блайт Бенсон приготовилась сделать первое заявление. Заявление семьи самое важное, с этим согласились мы все.

Диана и Джоэл Моргенштерны сокрушены новостями о том, что тело, которое может оказаться телом их ребенка, Табиты, было найдено на кладбище Святой Маргариты. Хотя много месяцев они искали именно определенность. Диана и Джоэл Моргенштерны надеялись, что такая определенность вернет им живую дочь. Вместо этого было обнаружено то, что вполне может оказаться ее телом.

Светловолосая юрист сделала эффектную паузу. Репортеров явно трясло от желания задать вопросы, но Блайт продолжала:

Семья Моргенштернов хотела бы попросить о помощи любого, располагающего сведениями об исчезновении Табиты. Хотя теперь вознаграждение за обнаружение тела, скорее всего, уже не рассматривается, остается в силе вознаграждение за предоставление фактов, касающихся похищения Табиты.

Я не была уверена, что это значит. Я понятия не имела о таком вознаграждении, так как, само собой, после того, как я потерпела неудачу в поисках Табиты в Нэшвилле, наш договор с Моргенштернами утратил силу.

Похоже, это был конец заявления, и я повернулась к Толливеру, чтобы узнать его реакцию. Но тут четкий голос Блайт Бенсон раздался вновь. Я снова посмотрела на экран.

А по поводу факта, который полиция называет «удивительным совпадением», — то, что экстрасенс, нанятый Дианой и Джоэлом Моргенштернами для поисков тела Табиты, и в самом деле нашел тело, хотя и в другом месте…

«Она путается в этой фразе», — подумала я.

…этот факт напоминает, что в жизни случаются совпадения, и перед нами — одно из них. Диана и Джоэл Моргенштерны не нанимали Харпер Коннелли, чтобы та приехала в Мемфис. Они не виделись с ней и ее менеджером с тех пор, как мисс Коннелли появилась в Мемфисе. Они не знали, что мисс Коннелли внесли в учебный график с тем, чтобы она продемонстрировала свои навыки этим утром на старом кладбище Святой Маргариты. Никто из Моргенштернов не связан с колледжем Бингэм. Никто из них не связывался с факультетом, который устроил визит Харпер Коннелли на кладбище Святой Маргариты. И ни один из членов семьи Моргенштернов не связывался с Харпер Коннелли и ее братом и менеджером, Толливером Лэнгом, со времени ее безуспешных попыток найти Табиту больше восемнадцати месяцев назад. Благодарю за внимание.

Хотя Арт не сделал ни шага вперед, камеры поймали его в тот момент, когда он пристально смотрел на Блайт Бенсон, как будто у той только что выросли рога, — и я не обвиняла его за этот взгляд.

Для начала Бенсон подчеркнула слова «экстрасенс» и «продемонстрировала свои навыки» так, будто эти слова относились к чему-то отвратительному и пользующемуся дурной репутацией. Потом она перешла к тому, чтобы всячески отъединить от нас своих клиентов. Единственное, чего она не сказала, — это что мы каким-то образом замешаны в смерти девочки.

Нас отдали на растерзание.

Мы с Толливером, не сговариваясь, разом повернулись, чтобы посмотреть на супружескую пару на кушетке. Моргенштерны, похоже, не сознавали, какие выводы можно сделать из речи, которую только что произнесла Блайт Бенсон. Они пристально, в некоем оцепенелом молчании смотрели в телевизор, ожидая речи Арта. Сидевшая за ними Фелисия многозначительно посмотрела на меня, словно подразумевая: «Ха! А что я вам говорила!»

Мы с Толливером недоверчиво переглянулись. Он открыл было рот, но я потянулась, чтобы прикоснуться к его руке.

Не сейчас, — очень тихо сказала я.

Я не была уверена, почему решила вести себя тихо, а не затеять ссору с Дианой и Джоэлом. Видит Бог, даже у Дианы хватало ума, чтобы понять: они только что публично нас угробили, сидя в нашей же — пусть временной — гостиной. По существу, устами своего юриста они сказали: «Что бы ни заявляли эти люди, мы не несем за это ответственности. Мы их не знаем, мы с ними не встречались, не сотрудничали с ними, и они потерпели неудачу тогда, когда мы просили их найти наше дитя».

Арт занял место перед микрофонами. Странно видеть знакомого человека по телевизору, со мной нечасто такое случается. Человек, который только что находился в одной комнате с тобой, теперь выступает в прямом эфире, в данную минуту являясь изображением, — странный и выбивающий из колеи факт. Как будто, появляясь на экране, люди превращались в других существ — в тех, у кого меньше недостатков, кто больше знает, более остроумен и речист.

У Арта было наше заявление — то, которое написали мы с Толливером, но в эту минуту он мысленно вносил новые поправки, резкие и открытые. Я увидела это, когда его глаза долго показывали крупным планом снизу, прежде чем он начал говорить.

— Моя клиентка, Харпер Коннелли, поражена и опечалена событиями сегодняшнего дня. В данный момент мисс Коннелли находится с родителями Табиты, которые явились сюда, чтобы поблагодарить Харпер от всего сердца за ту роль, которую она сыграла в обнаружении тела, по нашему твердому мнению принадлежащего их пропавшей дочери.

Ха! Мяч в твои ворота, Блайт!

— Мисс Коннелли глубоко опечалена трагическим исходом ее поисков Табиты Моргенштерн. Хотя она не поддерживала никакой связи с этой семьей в течение месяцев, прошедших с того времени, как ее наняли, и понятия не имела, что семья Моргенштернов переехала в Мемфис, мисс Коннелли рада, что случайное стечение обстоятельств привело к обнаружению тела давно пропавшего ребенка. Может быть, благодаря моей клиентке долгому неведению этой семьи пришел конец.

Когда Харпер Коннелли встретится с нами? — спросил репортер голосом не то чтобы громким, но очень пронзительным.

Взгляд, которым ответил репортеру Арт, был замечательным — в нем смешались неодобрение и смирение.

Мисс Коннелли не разговаривает с репортерами, — сказал Арт, как будто это был хорошо известный факт. — Мисс Коннелли живет очень замкнуто.

Правда ли, что… — начал женский голос, и камера повернулась, чтобы показать блистательную Шелли Квайл.

— Господи боже, — произнесла я. — От нее просто спасу нет!

Толливер улыбнулся. Он находил упрямство репортера слегка забавным, может, даже похвальным.

— … что мисс Коннелли получает гонорары за найденные трупы?

— Мисс Коннелли — профессионал, женщина с необычным даром, — парировал Арт. — Ей не нравится быть объектом внимания прессы, такого внимания она никогда не искала.

«Довольно правдиво, — подумала я. — Уклончиво, но правдиво».

Правда ли, что ваша клиентка потребует награду за то, что нашла тело Табиты Моргенштерн? — спросила Шелли Квайл, и улыбка Толливера исчезла в мгновение ока.

Сейчас мы обсуждаем не этот вопрос, — решительно заявил Арт. — В данный момент мне больше нечего сказать. Благодарю за внимание.

И он повернулся, чтобы войти в переднюю дверь «Кливленда». Юриста Моргенштернов нигде не было видно. Блайт Бенсон, очевидно, уже успела ускользнуть.

Я надеялась, она не собирается явиться в наш люкс.

По телевизору пошла программа по расписанию, а наш адвокат вернулся в комнату, в текущую реальность. И снова я почувствовала толчок любопытства.

Все прошло хорошо, — сказал Джоэл без намека на иронию.

Мы с Толливером всеми силами старались сохранить нейтральное выражение лиц.

— И конечно, — продолжал Джоэл, — вы получите вознаграждение. — Он встал и посмотрел на часы. — Диана, нам пора домой. Мы должны позвонить кое-кому. Хотел бы я знать, сколько времени уйдет на то, чтобы убедиться, что у них… останки Табиты. Когда мы сможем их забрать.

Фелисия взяла свою сумочку и сумочку Дианы, приготовившись помочь беременной женщине вернуться в машину.

Диана тяжело поднялась на ноги. Она рассеянно поглаживала большой живот, как будто успокаивая его обитателя. Я вспомнила, как моя мать носила Мариеллу и Грейси. А еще невольно припомнила «Ребенка Розмари» — мы с Толливером смотрели его на прошлой неделе по каналу, показывающему старые фильмы.

Спасибо, Фелисия, — сказала Диана.

Дайте нам знать, как дела у Виктора, — совершенно неожиданно сказал Толливер.

Что? — Фелисия повернулась, и ее глаза пригвоздили Толливера к стене. — Что ж, конечно.

В ее голосе прозвучала нотка, которую я просто не поняла. Я перевела взгляд с нее на Толливера, но не получила никаких объяснений.

Виктору пришлось едва ли не труднее, чем всем остальным, — сказал Джоэл. — Дети могут быть такими жестокими.

Сколько ему теперь? Шестнадцать? — живо спросила я, пытаясь разрядить атмосферу.

Сама не знаю, зачем я это спросила. Мне бы следовало стоять в молчании, пока все они не уйдут.

— Только что исполнилось семнадцать, — ответила Диана.

Внезапно ее лицо перестало быть милым лицом Мадонны. Даже при первой нашей встрече она произвела на меня впечатление женщины, которая сыта по горло вздорным поведением своего пасынка-подростка. А теперь она так сжала челюсти, что ее простые слова приобрели весьма резкий смысл.

Я люблю этого мальчика, но все, что говорят о подростках, — правда. А Вик за последние три года сделался скрытным, угрюмым и дерзким. Когда у Табиты начали появляться признаки вступления в подростковый возраст, я просто не была к этому готова. И среагировала слишком резко.

Восемнадцать месяцев назад Виктор был прыщеватым, но атлетически сложенным и привлекательным мальчиком. Я помнила, что он всегда прятался с краю любой группы взрослых в доме Моргенштернов, с лицом, напряженным от сдерживаемого чувства… Ярости? Страха? Ради блага самого мальчика я надеялась, что его цвет лица и поведение теперь пришли в порядок. Я хотела верить, что мысли и чувства Виктора были запутанными и сложными не только из-за его характера. Я верила в это, искренне полагая, что таковы мысли и чувства всех людей.

Как ты можешь так говорить, Диана? — спросила Фелисия, но без большого негодования. — Он был твоим ребенком с младенчества. Ты должна любить его так же, как я.

Я и вправду его люблю, — сказала Диана так удивленно, как может говорить только эмоционально измученная беременная женщина. — Я всегда любила его, сперва ради его матери, но потом потому, что вырастила его как собственного сына. Уж ты-то должна это знать. Даже если бы он был моим собственным ребенком, сейчас мне было бы с ним нелегко. Дело не в нем, просто у него такой возраст.

— Ему очень не нравится здешняя школа, — встрял Джоэл.

Голос у него был такой же усталый, как и у его жены, как будто его вымотало то, что приходилось иметь дело с Виктором.

Но он отлично выступает в теннисной команде.

Бедный Виктор, — заметил брат, удивив меня.

Да, вся эта история была тяжела и для него тоже, — согласился Джоэл. — Конечно, он был уверен, что его арестуют и немедленно казнят. Подростки всегда приходят к крутым выводам, а полиция допрашивала его очень… упорно.

Они подумали, что он мог обижаться на младшую сестру, на то внимание, которое она получала как ребенок от второго брака, — добавила Диана.

После этого она вдруг замерла, и я испытала приступ паники, думая, что что-то случилось с ребенком. Но то просто был один из моментов, когда мука обрушивается на тебя, словно орел с небес, чтобы вонзить в тебя жестокие когти.

Ох, Табита! — проговорила Диана тихим голосом, полным бесконечного горя. — Ох, моя девочка!

Из ее красивых темных глаз покатились большие слезы.

Муж обхватил ее рукой, и они вместе вышли, чтобы вернуться в свой новый дом.

Фелисия шла за ними с мрачным, несчастным лицом.

Я смотрела на дверь еще несколько минут после того, как она за ними закрылась, думая: готова ли уже детская комната? И что они сделали с вещами Табиты?

Когда Моргенштерны ушли, напряжение в комнате спало. Арт, Толливер и я посмотрели друг на друга с некоторым облегчением.

Это отличные новости, насчет вознаграждения. Когда я слышал о нем в последний раз, оно составляло двадцать пять тысяч долларов. Без вычетов налогов, конечно.

По тому, как Арт барабанил пальцами по столу, я понимала, что он мысленно рассматривает события этого дня.

В итоге я рад, что выступил вторым, — сказал он. — Я выслушал Блайт Бенсон. Она сказала нечто такое, с чем я не согласен.

Да, мы заметили.

Толливер вынул из сумки с ноутбуком книжку с кроссвордами и начал шарить в кармане в поисках карандаша.

Если ты думаешь, что я мог бы справиться с делом по-другому, Толливер, так и скажи, — Раздраженно посмотрел на него адвокат.

Брат с явным удивлением поднял глаза.

— Нет, Арт, никаких проблем. А ты как считаешь, Харпер?

— Я заметила: вы не сказали, что Толливер тоже ваш клиент, Арт, — проговорила я.

Адвокат сделал все, чтобы изобразить удивление, хотя я понимала: его удивило лишь то, что мы заметили его оговорку.

Пока что имя Толливера не впутали в это дело, и я просто стараюсь, чтобы так продолжалось и впредь. Или вы хотите, чтобы я позвонил репортерам и внес поправки?

Нет, Арт, все прекрасно, — успокоила его я. — Просто на будущее, будь более точен и включи эту маленькую деталь.

Вас понял, — отозвался юрист жизнерадостно. — Это был длинный день для старика, ребятки. Я отправлюсь в свою комнату, позвоню в офис и сделаю кое-какую накопившуюся работу.

Конечно, Арт, — ответил Толливер, сосредоточившись на открытом кроссворде. — Если ты не улетишь в Атланту до завтрашнего дня, присоединяйся к нам за обедом.

— Спасибо, посмотрим, сколько на меня навалится работы нынче вечером. Может, я просто закажу еду в номер. Но позвоните мне перед обедом.

— Увидимся, — сказала я.

— Какие слухи до него дошли, как ты думаешь? — спросила я, когда Арт благополучно отбыл.

Пытаюсь догадаться. Может, полиция решила, что тело Табиты все время было у меня и я поместил его на кладбище с целью доказать: ты гениальный экстрасенс.

Я уставилась на его, открыв рот, потом засмеялась. Это было слишком нелепо.

Да, правильно. — Толливер положил карандаш и сосредоточил внимание на мне. — Понятия не имею, где я мог бы хранить тело бедняжки восемнадцать месяцев, да и вообще.

В багажнике, — с серьезным видом сказала я.

Спустя секунду Толливер улыбнулся. То была настоящая улыбка, которой он нечасто меня балует, и я ею наслаждалась. Толливера не ударяло молнией, его мама не пыталась продать его одному из своих приятелей-наркоманов для секса — что правда, то правда. Но у брата есть собственные шрамы, и он не больше любит говорить о них, чем я о своих.

Табита где-то находилась восемнадцать месяцев, — заметил Толливер. — То есть ее тело было либо в могиле, либо в каком-то другом укромном месте.

Было ли здесь тело все это время? — спросила я, просто размышляя вслух. — Я так не думаю. Землю потревожили. Остальная земля на кладбище гладкая, но эта могила неровная, и на ней растет трава.

Что ж, мы знаем, что в течение последних восемнадцати месяцев тело было где-то захоронено, — резонно заметил Толливер.

Нет, она могла быть жива часть этого времени. Или она могла быть мертва и находиться в морозильной камере, или в холодильнике, или в морге. Или могла быть похоронена в другом месте, как ты сказал.

Я подумала о возможностях, которые только что упомянула.

Но я в этом сомневаюсь. Я все еще верю, что она погибла, как только ее похитили или почти сразу после этого. Но она не лежала все это время на кладбище Святой Маргариты. Я просто не понимаю, почему ее туда положили и как так получилось, что именно я ее нашла. Это очень странно.

Вообще-то это… почти невероятно, — произнес Толливер задумчиво и тихо.

 

Глава пятая

Утро началось неудачно.

Я включила канал Си-эн-эн, пока пила утренний кофе. Вступительный кадр показывал газету, открытую на странице со старой фотографией Табиты, недавними снимками Моргенштернов и моей фотографией, сделанной два года назад, когда я находилась на месте преступления. Телерепортаж был таким же пусканием пыли в глаза, как и статья в газете. Агенты ФБР, конечно, присутствовали с самого начала при расследовании похищения Табиты. А теперь они предоставили свою экспертизу к услугам полиции Мемфиса, включая ресурсы своей лаборатории.

— Мы не сомневаемся в способностях полиции Мемфиса вести это расследование, — сказал агент, который, судя по виду, ел на завтрак гвозди. — Вместо агента, который первоначально участвовал в расследовании похищения Табиты, мы направим другого, и он позаботится, чтобы в распоряжении местной полиции были все средства, которые мы только можем предоставить. Мы хотим одного: чтобы свершилось правосудие для этой маленькой девочки и ее семьи.

Я подумала: позволят ли нам покинуть город, чтобы вернуться в нашу квартиру в Сент-Луисе. Но лучше, если бы мы могли ускользнуть в неизвестном направлении, чтобы нас было труднее разыскать. Мы не часто жили в той квартире, это верно, но таков был наш официальный адрес, и средства массовой информации наверняка станут искать нас там.

Я не помнила, какая у нас следующая работа по списку и есть ли она вообще. Этой стороной нашей деятельности занимался Толливер. Я уже чувствовала беспокойство и скуку, дочитав книгу, которую захватила из машины.

Обычно в таких случаях я отправляюсь на пробежку.

Сегодня не было никакого смысла заниматься бегом. Хотя после вчерашнего открытия меня все еще немного потряхивало, я определенно была в настроении пробежать пару миль или даже больше. Но если я побегу, меня начнут преследовать, и это будет невесело.

Толливер постучал в дверь спальни, и я крикнула, чтобы он вошел. Он вытирал полотенцем влажные волосы.

— Я занимался на беговой дорожке в местном фитнес-клубе, — сказал брат в ответ на мой невысказанный вопрос. — Все же лучше, чем ничего.

Я ненавижу беговые дорожки. Они заставляют меня чувствовать себя глупо. Ведь на самом деле я никуда не бегу. Но этим утром я была готова на все: мне крайне нужно было размяться.

Пока Толливер наливал себе кофе, я уже в кроссовках, шортах и футболке заходила в лифт.

В зале было несколько беговых дорожек. На одной занимался мужчина лет сорока, с темными волосами, едва начавшими седеть на висках. Он бежал с неподвижным отрешенным лицом. Мужчина встретил меня отсутствующим кивком, на который я едва ответила.

Я изучила контрольную панель и инструкции, так как могла себе представить только одну еще более глупую ситуацию, чем бег по дорожке, — если я слечу с ее дальнего края. Уверившись в понимании того, что прочитала, я начала с медленного темпа, привыкая к ощущению резины под ногами. Я ни о чем не думала, просто чувствовала, как мои кроссовки стучат по дорожке, а потом нажала на кнопку, чтобы увеличить скорость. Вскоре я развила хороший темп и, хотя находилась в помещении, никуда не падала, и чертов пейзаж ни разу не изменился, поэтому я была довольна. Я начала потеть, и постепенно пришла желанная усталость, свидетельствующая о достижении собственных пределов. Я слегка сбавила темп, потом еще раз и наконец примерно пять минут двигалась шагом.

Я смутно сознавала, что Мистер Серебряные Виски все еще в комнате, переходит от одного силового тренажера к другому, с полотенцем мотеля на шее.

Сойдя с беговой дорожки, я тут же направилась столу, на котором лежала стопка таких полотенец. Когда я вытирала мокрое лицо, мужчина спросил:

Хорошо побегать утром, верно? Помогает начать день с хорошей ноты.

Я опустила полотенце, чтобы рассмотреть того, кто задал вопрос.

ФБР? — спросила я.

Он невольно вздрогнул от удивления.

Вы и вправду экстрасенс, — с довольным видом сказал он после паузы.

Нет, — ответила я. — Или экстрасенс с очень ограниченными способностями. Вы находились здесь и тогда, когда Толливер занимался бегом?

У агента ФБР были темно-голубые глаза, которые очень внимательно рассматривали меня. Это раздражало. У него для этого имелась масса времени, пока я бегала. И он рассматривал меня не для того, чтобы решить, привлекательна ли я в сексуальном смысле, занимаюсь ли бегом, чтобы заглушить желание любви. Дело было в чем-то другом.

Я подумал, что с вами легче будет иметь дело, сказал он. — И из вас двоих вы более интересная.

— Вы ошибаетесь.

Агент посмотрел на мою правую ногу. Верхнюю часть ноги испещряли тонкие красные линии, похожие на паутину.

Мои шорты из лайкры доходили до середины бедра, и при внимательном взгляде на правую ногу паутина была ясно видна. Эта нога время от времени меня подводила. Еще одна причина, по которой мне требовались пробежки, — чтобы поддерживать силу в ноге.

Что с вами случилось? — спросил он. — Я еще никогда не видел таких отметок.

Агент сохранял бесстрастность.

В меня попала молния, — ответила я.

Он сделал нетерпеливое движение, как будто уже читал об этом и только что вспомнил. А может, просто не поверил мне.

И как же это произошло? — задал он новый вопрос.

Я занималась прической. У меня было назначено свидание, — сказала я, смутно припоминая детали. — Конечно, я так и не пошла тогда на встречу. Удар молнии сорвал туфли с моих ног и остановил мое сердце.

И что же вас спасло?

Мой брат, Толливер. Он сделал мне массаж сердца и искусственное дыхание.

Раньше я не встречал никого, в кого бы ударила молния и кто выжил бы и мог рассказать об этом.

Таких людей немало, — ответила я и вышла в стеклянную дверь, все еще сжимая в руке полотенце.

Подождите! — окликнул агент. — Мне бы хотелось поговорить с вами, если можно.

Я повернулась к нему лицом. Мимо нас прошла женщина, готовясь приступить к тренировке. На ней были старые шорты и выцветшая от времени футболка. Женщина с любопытством посмотрела на нас, и я поняла, что рада свидетельнице.

— Поговорить о чем?

Я был там, в Нэшвилле, какое-то время. Вот почему я получил это назначение.

Я ждала.

Мне и вправду хочется понять: как вы заранее узнали, что Табита на кладбище?

Я не знала.

Но вы знали!

Если вы не ведете это расследование, я не обязана разговаривать с вами, так? И я не могу найти ни одной причины, по которой мне хотелось с вами беседовать.

Я агент Сет Кениг, — сказал мужчина так, будто я должна была слышать его имя.

Мне все равно.

И я вошла в лифт, прежде чем он смог последовать за мной, нажала на кнопку закрывания дверей и улыбнулась. Кениг удивленно сделал шаг ко мне, поняв, что я и вправду ухожу.

Приняв душ, я постучала в комнату Толливера и рассказала ему о случившемся.

— Тот самый гад. Это была засада, — сказал брат.

Слишком сильно сказано. Больше похоже на стратегический подход.

Толливер узнал Сета Кенига по моему описанию. Конечно, агент был в тренировочном зале, когда брат там упражнялся.

Так он считал, что ты узнаешь его имя? — Задумчиво проговорил Толливер. — Что ж, давай посмотрим.

Ноутбук Толливера был уже включен. Он ввел имя в поисковую систему Google и получил несколько результатов. Сет Кениг участвовал в нескольких охотах на серийных убийц. Он был орудием крупного калибра.

Но все это в прошлом, — сказала я, читая даты. — Ничего подобного за последнюю пару лет.

Верно, — согласился Толливер. — Интересно, что случилось с его карьерой?

А мне интересно, почему он здесь. Я не слышала никаких предположений, что похищение и убийство Табиты были частью действий серийного убийцы. И мне кажется, я бы запомнила, если бы другая девочка была похоронена на кладбище, в милях от того места, где ее похитили, то есть похоронена поверх другого тела в чужой могиле. — Я немного поразмыслила над этим. — Вообще-то, кроме того, что Табита оказалась в чужой могиле, в ее случае нет ничего выдающегося. Но само по себе все ужасно, если об этом задуматься.

Толливер был не в настроении обсуждать вырождение американского общества на примере того, что появление серийных убийц стало обычным делом. Он просто кивнул.

Он не такой, как остальные, — сказала я. — Сет Кениг.

Точнее?

— Он очень напряженный, — покачала я головой — очень серьезный. Не похож на обычного представителя закона.

— Ты втюрилась в него?

— Не-а, — засмеялась я. — Он для меня слишком стар.

Насколько стар?

Ему, наверное, уже за сорок.

Но, судя по твоим словам, он в хорошей форме.

Иногда я не могу должным образом оценить поддразнивания Толливера.

Я говорю не о его теле. Я говорю о его голове.

Ты не могла бы выражаться немного точнее?

Думается… — Я колебалась, неуверенная, как выразить свои мысли. — Думается, он испытывает не только профессиональный интерес. Может, он одержим.

Тобой, — очень ровным тоном сказал Толливер.

Нет. Табитой. Не лично ею, — с трудом старалась я подобрать слова. — Он одержим загадкой этого дела. Знаешь, как некоторые люди проводят большую часть жизни, пережевывая случай с Лиззи Борден? Это же бесплодное занятие, поскольку все

вовлеченные в дело люди уже мертвы и похоронены. Но до сих пор все время появляются посвященные этому книги. Думаю, именно так Сет Кениг относится к Табите Моргенштерн. Посмотри на записи его работы. Он не сделал ничего стоящего с тех пор, как работал над ее делом. И вот он здесь, человек, на которого всегда можно положиться. Не из-за Табиты как личности, не из-за Дианы и Джоэла, а из-за этого загадочного случая. Он относится к этому делу так же, как некоторые полицейские в Колорадо относились к той маленькой девочке, убитой в собственном доме.

Маленькая королева красоты… Итак, ты думаешь, что Сет так же зачарован делом Табиты, как некоторые люди зачарованы тем делом?

Думаю, это возможно. И мне сдается, это опасно.

Я села рядом с братом на край кровати и поняла, что смотрю на фотографию, которую он прикрепил к раме зеркала, — эту фотографию он возил с собой повсюду. На снимке были изображены Камерон, Марк, Толливер и я. Мы улыбались, но не искренне. Марк смотрел слегка свысока, отличаясь от остальных круглым лицом и крепким сложением. Камерон стояла слева от меня и глядела в сторону, поэтому получился только ее профиль. Ее светлые волосы были завязаны в хвост. Толливер и я стояли в центре, 0н обхватил меня рукой за плечи. На первый взгляд меня и Толливера можно было принять за брата и сестру: оба темноволосые, бледные и худые. Но тот, кто проводил с нами хоть немного времени, замечал, что лицо у меня длиннее и уже, чем у Толливера, — у брата лицо практически квадратное, а глаза темно-карие. Хотя мои темные глаза часто путают с карими — люди всегда видят то, что ожидают увидеть, — на самом деле я сероглазая. Губы у Толливера тонкие, отличной формы, а мои — полные. В подростковом возрасте у Толливера была угревая сыпь, и поскольку ее не лечили, на щеках остались шрамы. Моя кожа гладкая и чистая. Толливер притягивает к себе женщин, а мне с противоположным полом не очень везет.

Ты просто пугаешь их, — тихо произнес Толливер.

Я говорила вслух?

Нет, но я могу проследить за ходом твоих мыслей. Ты единственный экстрасенс в нашей семье.

Он обхватил меня рукой и обнял.

Мне не нравится, когда меня называют экстрасенсом, — возразила я, хотя на самом деле не сердилась.

Знаю, но как еще можно тебя назвать?

Мы уже обсуждали это раньше.

— Я та, которая находит трупы, — заявила я с притворным высокомерием. — Я человеческий счетчик Гейгера.

Тебе нужен костюм супергероя. Ты хорошо бы смотрелась в сером и красном, — заметил Толливер. — Трико и плащ… Может, в придачу красные перчатки и высокие красные сапоги?

Я улыбнулась, представив себе такое.

После того как закончится шумиха в прессе, мы можем вернуться на недельку в квартиру, — предложил Толливер. — Заняться накопившейся стиркой и отоспаться.

Наша квартира в Сент-Луисе не была роскошной, но жить в ней было все же лучше, чем в мотеле, даже самом крутом. Мы могли прочитать письма — те немногие, что получали, — постирать одежду, немного заняться стряпней.

Непрерывные странствия быстро начинали надоедать. Мы находились в дороге уже пять лет, сперва почти ничего не зарабатывая, залезая в долги. Но последние три года, когда обо мне начали ходить слухи, дела поступали к нам регулярно — пришлось даже отказаться от пары расследований. Мы расплатились с долгами и накопили кругленькую сумму.

Нам хотелось когда-нибудь купить дом, может, в Техасе, чтобы жить недалеко от младших сестер, хотя благодаря моей тете Ионе и ее мужу шансы на то, что мы будем часто навещать сестричек, оставались невелики. Но все равно мы были бы под рукой, если понадобились бы. И возможно, если Мариелла и Грейси смогут время от времени с нами видеться, то составят о нас лучшее мнение.

Когда у нас появится дом, мы купим газонокосилку и я каждую неделю буду постригать газон. У меня будет большой ящик для комнатных растений, один из тех, что похожи на бочку со срезанной верхушкой, и я наполню его цветами. На цветы станут опускаться бабочки, пчелы с жужжанием будут то влетать в цветки, то вылетать из них. А еще мне хотелось иметь один из больших почтовых ящиков «Раббермейд», их можно купить в «Уол-Марте».

Харпер?

Что?

У тебя снова отсутствующий взгляд. В чем дело?

Думаю о доме, — призналась я.

Что ж, может быть, в следующем году, — сказал Толливер.

Правда?

Да, у нас уже солидный счет в банке. Если не случится катастрофы…

Я мгновенно сделалась серьезной. Конечно, таким людям, как мы, трудно получить медицинскую страховку, так как у нас нет того, что называется постоянной работой, а удар молнии всегда классифицируется как ущерб здоровью, нанесенный до получения полиса. Это означает, что я не могу требовать возмещения ущерба за недуги, которые люди из страховой компании могли бы классифицировать как результат удара молнии. Нам приходится платить громадные суммы за самый обычный страховой полис, и я злюсь всякий раз, когда думаю об этом. Поэтому я прилагаю все силы, чтобы сохранить здоровье.

— Хорошо, мы не разобьем машину, не сломаем руку или ногу и не допустим, чтобы на нас подали в суд, — заявила я.

Повседневные растяжения и порезы мы всегда лечим друг другу сами и как-то провели неделю в мотеле в Монтане, когда Толливер заболел гриппом. Но единственные проблемы со здоровьем, с которыми мы сталкиваемся, — это мои постоянные недуги после удара молнии. Можно подумать, после того, как ты оправишься от первоначальных последствий такого удара, других уже не будет. Большинство докторов тоже так считают. Но это неправда. Я беседовала по Интернету с другими выжившими после удара молнии. Потеря памяти, жестокие головные боли, депрессия, жжение в ногах, звон в ушах, потеря подвижности и множество других симптомов могут проявиться спустя годы. Происходило ли это, как утверждали большинство докторов, из-за невроза или являлось результатом загадочной реакции тела на почти невообразимый по силе разряд электричества… Что ж, мнения на сей счет расходятся.

У меня тоже имелся ряд проблем, и мне еще повезло, что они были довольно терпимы.

И, насколько я знала, не существовало другого пережившего удар молнии человека, который приобрел бы способность находить мертвых.

Я провела много времени в душе, потом оделась, думая, чем мы будем заниматься днем, — но тут эту проблему решили за нас. Снова явилась полиция, чтобы задать мне вопросы.

Детектив Лейси на сей раз пришел с дуэньей — детективом по имени Бриттани Янг. Детективу Янг было лет тридцать. Эта женщина с узким лицом и короткими взлохмаченными коричневыми волосами носила очки, удобную обувь, одевалась не лучше, чем от «Сирз», имела при себе огромную сумку, на ее левой руке поблескивал золотой браслет.

Она с любопытством оглядела комнату, потом с таким же любопытством рассмотрела меня.

Вы всегда путешествуете в подобном стиле? — спросила она, пока детектив Лейси разговаривал с Толливером.

Я почувствовала: у них есть план. Здорово, и что же они могли задумать?

Вряд ли, — ответила я. — Мы, скорее, постояльцы «Холидей-инн» или «Мотеля-шесть». Но нам пришлось позаботиться о надежном убежище.

Она кивнула, как будто и в самом деле это понимала и не считала нас претенциозными. Детектив Бриттани Янг налаживала со мной контакт. Она ухмыльнулась мне, я ухмыльнулась в ответ. Мне приходилось танцевать такие танцы и с другими партнерами.

Нам необходима любая информация, которой вы можете поделиться, — с нажимом произнесла она, все еще улыбаясь. — Это очень важно для нашего расследования — понять, как тело попало туда и как получилось так, что вы его нашли.

Да неужто? Я попыталась не показать виду, что считаю ее идиоткой.

Что ж, — бросила я. — Буду рада рассказать все, что знаю. Но я уверена, что уже сделала это вчера. — И добавила более искренне: — Мне очень жаль Моргенштернов.

Можете ли вы считать себя и брата, скажем так, религиозными людьми?

Теперь она и вправду меня удивила.

Это очень личный вопрос, и я не могу отвечать за брата.

Но вы считаете себя христианами?

Нас воспитали как христиан.

По крайней мере, меня и Камерон. Я не знала, какое религиозное воспитание имело место в доме Лэнгов. К тому времени как отец Толливера женился на моей матери, религиозное воспитание детей уже не было для них делом первостепенной важности. Вообще-то незадолго до того, как мы перестали быть семьей, моя мать едва ли знала, когда наступало воскресенье. Мы подумывали о том, чтобы водить Грейси и Мариеллу в воскресную школу — хотя они обе были еще очень малы, — но нас остановила мысль о том, что остроглазые церковные дамы могут разузнать о нашей жизни дома. Мы так старались остаться вместе. Но все наши старания оказались напрасными.

У ваших родителей были причины иметь предубеждения против евреев?

Что?!

К чему такие вопросы?

Некоторые христиане не любят евреев, — пояснила Бриттани Янг, как будто для меня это должно было стать новостью.

Но она всеми силами старалась говорить нейтральным тоном. Детектив не хотела меня спугнуть, помешать мне высказать собственное мнение на тот случай, если я тайный антисемит.

Мне это известно, — ответила я как можно мягче. — Но мне глубоко плевать на таких людей.

А потом я вдруг все поняла.

Так Моргенштерны — евреи? — спросила я с искренним удивлением.

Я просто не думала об этом, но теперь припомнила, что в их доме в Нэшвилле видела один из особенных подсвечников. Вполне возможно, я пропустила много других символов и знаков, говорящих о том, что они евреи.

Я мало знала об иудаизме. Еврейские дети, с которыми я была знакома в школе, не стремились демонстрировать, что отличаются от прочих, в библейском поясе.

Детектив Янг посмотрела на меня взглядом, полным такого скептицизма, что он почти встал и начал сам по себе расхаживать по комнате.

Да, — сказала она, будто я ее позабавила. — Как вам известно, Моргенштерны — евреи.

Думаю, я была слишком занята поисками их ребенка, чтобы размышлять об их религии, — ответила я. — Вероятно, у меня неправильные приоритеты.

Так. Возможно, я переборщила с сарказмом или произвела впечатление слишком самоуверенного человека. Детектив Янг насмешливо посмотрела на меня. Или она нарочно заняла подобную позицию, желая увидеть, что таким образом можно будет из меня вытянуть.

Я оглянулась на Толливера и обнаружила, что детектив Лейси отвел его на другой конец комнаты.

Эй, Толливер! — окликнула я. — Детектив Янг говорит, что Моргенштерны — евреи! Ты об этом знал?

Догадался, — ответил он, не спеша двинувшись к нам. — Один из людей, с которыми я познакомился в их доме в Нэшвилле — не уверен, познакомилась ли с ним ты, в тот момент ты говорила с Джоэлом… Кажется, этого человека звали Фелдман. В общем, он представился мне как раввин Моргенштернов. Поэтому я понял, что они евреи.

Я не помню его.

Я и в самом деле не помнила такого человека. И до сих пор не понимала, почему так важно, какой веры придерживаются Моргенштерны. Потом у меня в мозгу словно зажглась лампочка.

О, из-за этого все стало еще хуже? — спросила я — Ведь она была похоронена на христианском кладбище? Кладбище Святой Маргариты католическое или епископальное, верно?

Все, что я знала о погребальных обычаях евреев, — это что их полагалось хоронить быстрее, чем предписывала погребать мертвых христианская традиция. Почему так, я не знала.

Оба офицера полиции как будто испугались, словно подоплека их допроса была совершенно не так истолкована.

По-моему, то, что Табита найдена, важнее религиозных соображений, но, может, я не прав, — пожал плечами Толливер. — Такие вещи для некоторых людей важнее, чем для других. Моргенштерны очень религиозны? Потому что, должен сказать, они никогда не упоминали при нас ничего, связанного с иудаизмом. Верно, Харпер? Тебе они что-нибудь такое говорили?

Нет. Все, что они говорили мне, — это: «Пожалуйста, найдите нашего ребенка». Они никогда не говорили: «Пожалуйста, найдите нашего еврейского ребенка».

Брат сел рядом со мной на диванчике — объединенный фронт против Янга и Лейси.

Наш юрист сейчас в соседнем номере, — заметила я. — Как думаешь, может, позвонить Арту, Толливер?

Вы думаете, вам потребуется защита? — быстро спросил детектив Лейси. — Вы получали какие-нибудь необычные послания или телефонные звонки? Не чувствуете ли вы, что вам угрожают?

Ты боишься, Толливер? — Приподняв брови, я посмотрела на брата.

Вряд ли, — ответил он, будто сделав удивительное открытие. — А если серьезно, — обратился он к детективу Янг, как будто до сих пор наш разговор был лишь игрой, — разве против Моргенштернов были какие-то антисемитские выпады? Я считал, что в нашем обществе это осталось в прошлом. Я люблю Юг, но он отстает в социальном развитии. Уверен, вы поймете меня верно.

Мы ждали ответа детектива, но Янг просто смотрела на нас со слишком хорошо знакомым выражением глубокого скептицизма на узком лице. Судя по виду Лейси, тот скорее испытывал отвращение.

Детективы, — произнесла я, устав от этих танцев, — позвольте указать вам на некоторые обстоятельства.

Мы с Толливером сидели на том диванчике, который вчера занимали Моргенштерны, а два детектива расположились в креслах, где вчера сидели мы с братом. Хотя Бриттани Янг была по меньшей мере на десять лет младше Лейси и женщиной, в тот момент выражение ее лица было точной копией его выражения. Я сделала глубокий вдох.

— Моргенштерны наняли меня спустя несколько недель после похищения их дочери. Хотя я читала в газетах статьи о Табите, я никогда не встречалась с Дианой, Джоэлом или другими членами их семьи. Я понятия не имела, что они позвонят мне и попросят на них работать. Я не могу иметь никакого отношения к ее исчезновению, с этим не поспоришь.

Мне показалось, что атмосфера в комнате слегка разрядилась.

Детектив Лейси взял инициативу дальнейшего разговора на себя.

Кто именно вам позвонил? Фелисия Харт? Или брат Джоэла Моргенштерна Дэвид? А может, отец Джоэла? Ни один из них не претендует на эту инициативу.

Прямой вопрос меня обескуражил.

Толливер?

Я никогда не обращалась с клиентами напрямую, пока мы не прибывали на место. Брат думал, что это добавляет мне загадочности. На самом деле это доставляет мне много беспокойства.

Прошло уже немало времени, — сказал Толливер.

Он отправился в свою комнату и вернулся с папкой, в которой были подшиты распечатанные с компьютера страницы. Я заметила, что по вечерам он чаще возится с компьютером и распечатывает новые формы для нашего маленького бизнеса — «Добыча Коннелли и Лэнг». Толливер оформил все наши прошлые дела в новом формате. Эта тетрадь была помечена «Дела 2004 года», и первая страница каждого файла — зеленая — была озаглавлена «Первый контакт». Толливер исследовал страницу, освежая память.

Хорошо. Нам позвонил мистер Моргенштерн-старший по просьбе своей жены Ханны Моргенштерн. Мистер Моргенштерн…

Брат пару минут читал страницу, потом поднял глаза и пояснил копам, что старший мистер Моргенштерн рассказал о своей пропавшей внучке и спросил Толливера, не может ли его сестра помочь.

Я объяснил, чем занимается Харпер, он рассердился и повесил трубку, — сказал Толливер. — Потом, на следующий день, позвонила невестка.

Вы говорите, что вам позвонила Фелисия Харт?

Толливер сверился с именем на странице, хотя это было необязательно.

Да, она мне позвонила. — Толливер выглядел озадаченным — демонстративно озадаченным. — Она сказала, что никто больше не смотрит правде в лицо, но она уверена: ее племянница мертва. Она сказала, что хочет, чтобы Харпер нашла тело Табиты; тогда семья девочки обрела бы определенность.

И что вы об этом подумали?

Я подумал, что она, вероятно, права.

Исходя из вашего опыта, часто ли семьи признают, что считают пропавших близких мертвыми? Этот вопрос был адресован мне. Детектив Янг задала его так, словно ей было просто любопытно.

Возможно, вас это удивит, но — да. К тому времени как мне звонят, довольно многие считают пропавших мертвыми. Людям приходится достичь некоего уровня реализма, чтобы вообще подумать о том, чтобы меня нанять, потому что я нахожу только мертвых. Нет никакого смысла просить меня приехать, если ты считаешь, что близкий тебе человек жив. Тогда следует звонить частным детективам или проводникам ищеек, но не мне. — Я распрямила плечи. — Так гласит обычный здравый смысл.

Не могу сказать, что детективы выглядели шокированными. Полагаю, требуется нечто большее, чтобы шокировать детективов, расследующих убийства. Но вид у них и впрямь стал чуть более суровым.

Конечно, — вставил Толливер, — когда люди теряют близких, их семьи не очень-то дружат со здравым смыслом.

Конечно, — эхом повторила я, видя, что брат пытается подсластить пилюлю, которую я скормила детективам.

Вам все равно? — выпалила детектив Янг.

Она с внимательным лицом подалась вперед, сжав

Руки, поставив локти на колени.

Это был трудный вопрос.

— Я испытываю множество противоречивых чувств, находя тело, — ответила я, пытаясь быть правдивой. Но я всегда рада, когда нахожу тело, которое ищу, потому что в таком случае я выполняю свою работу.

А потом получаете плату, — слегка раздраженно проговорил детектив Лейси.

Мне нравится получать плату, — сказала я. — И я этого не стыжусь. Я оказываю услуги за деньги. И я даю мертвым некоторое облегчение.

У двоих детективов был непонимающий вид.

Знаете ли… они ведь хотят, чтобы их нашли.

Мне это казалось очевидным. Но, судя по выражению лиц Лейси и Янг, это не было очевидным для них.

Вы выглядите вполне нормальной, а потом говорите совершенно безумные вещи, — пробормотала Янг.

Ее старший партнер бросил на нее взгляд, который сразу вернул ее к действительности.

Прошу прощения, — официальным тоном сказала она. — Полагаю, больше я не буду обсуждать с вами эту тему, она… производит на меня впечатление очень личной.

Я слышу такое не в первый раз, детектив, — сухо ответила я.

Полагаю, так и есть.

Мы пойдем, — сказал детектив Лейси, отсутствующим жестом пробежав рукой по коротким волосам, будто полируя любимое украшение. — О, подождите, у меня есть еще один вопрос.

Мы с Толливером посмотрели на него. Брат положил руку мне на плечо и слегка сжал. Но в этом не было необходимости — я знала, что сейчас мы услышим самый важный вопрос.

— Вы разговаривали с кем-нибудь из этой семьи с тех пор, как искали в Нэшвилле девочку Моргенштернов? Вели с ними какие-нибудь телефонные разговоры?

Мне даже не пришлось копаться в памяти.

— Я не вела, — ответила я и повернулась, чтобы посмотреть на Толливера, не сомневаясь, что тот повторит мои слова.

Да, я пару раз разговаривал с Фелисией Харт, — ответил он, и мне понадобилось все мое самообладание, чтобы не вздрогнуть и сохранить спокойное выражение лица.

Итак, вы вели с Фелисией Харт беседы, помимо той первоначальной, когда она попросила вас явиться в Нэшвилл для поисков ее племянницы.

Да.

Я его убью.

Какова была тема этих звонков?

Личная, — спокойно ответил Толливер.

Это правда, что между вами и Фелисией Харт существуют близкие отношения?

Нет, — ответил Толливер.

Тогда почему она вам звонила?

Мы занимались сексом, — сказал он. — После этого она звонила пару раз, когда мы с сестрой были в дороге.

Я почувствовала, как пальцы мои сжались в кулаки, но я заставила их выпрямиться. Это стоило мне огромных усилий, но лицо мое осталось спокойным. Если при этом оно выглядело затвердевшим и неподвижным, тут уж я ничего не могла поделать Я сделала все, что было в моих силах.

Толливер был очень привлекателен, и, хотя мы никогда этого не обсуждали, он явно наслаждался сексом, судя по тому, как выискивал возможности им заняться. Я тоже занималась сексом, но была куда разборчивей брата, когда речь шла о выборе партнера. Насколько я понимала, Толливер смотрел на секс как на спорт, в который он мог хорошо играть с любым количеством игроков в команде. Я думала о сексе как о чем-то более личном. Занимаясь сексом, ты многое открываешь в себе. Я не была готова позволить многим людям увидеть такую большую часть меня, и в буквальном и в переносном смысле.

Может, это типичная разница в отношении к сексу мужчин и женщин.

Итак, о чем она говорила? — спросила детектив Янг.

Мне не нравились ее прищуренные глаза — она как будто поймала Толливера на каком-то постыдном секрете.

Она хотела выпустить пар, поговорить о ситуации в семье, о том, что Табита исчезла уже так давно, о том, как этот стресс подействует на Виктора, — легко ответил Толливер, и я подумала: «Ты лжешь».

Я посмотрела вниз, чтобы мое лицо ничего не выдало.

И уже подумывала: не начать ли действовать странно, не заставить ли детективов нервничать, чтобы они ушли, но я очень сердилась на Толливера. Пускай выбирается из этой паутины, как сумеет.

— Что она говорила в этих беседах?

— Я не помню точно, — пожал он плечами. — В конце концов, прошло несколько месяцев, и эти разговоры не были такими уж запоминающимися. — Осознав, что его слова прозвучали отнюдь не галантно, Толливер поправился: — Я не знал, что мне придется пересказывать кому-то ее слова. Она беспокоилась, конечно, и не только о Викторе. Ее тревожили Диана, Джоэл, ее родители. В конце концов, они же дедушка и бабушка Виктора, хотя больше не тесть и теща Джоэла. И… погодите-ка… Она сказала, что дети в школе обвиняли Виктора в том, что тот имел отношение к исчезновению Табиты. Пару раз он огрызался в присутствии друзей, говоря, что отец любит Табиту больше его. Ведь Табита — дочь Дианы, а он — не сын Дианы.

И что вы на это отвечали?

Да немногое, — сказал Толливер. — Меня ведь там не было, и я плохо знал людей, вовлеченных во всю эту ситуацию. Я чувствовал, что она в основном хотела излить кому-нибудь душу — тому, у кого нет в этом деле законного интереса. А я случайно подвернулся в нужное время.

Она хотела, чтобы вы вернулись в Нэшвилл?

Мы не могли вернуться, — ответил Толливер. у нас было расписание деловых встреч, которого следовало придерживаться, а каждую передышку мы проводили в нашей квартире в Сент-Луисе. Мы почти весь год в дороге.

У вас так много дел? — спросила детектив Янг

Ее это как будто испугало.

Мы порядком заняты, — кивнула я.

От меня не укрылось, что Толливер уклонился от ответа на первоначальный вопрос, но, конечно, я не собиралась на это указывать. Мне не терпелось, чтобы посетители уши.

Лейси и Янг переглянулись и, казалось, обменялись неким безмолвным посланием. Мужчина средних лет и женщина помладше каким-то образом стали хорошими партнерами. Где-то в течение своей профессиональной карьеры они достигли согласия и добились того, чтобы это согласие хорошо на них работало. До недавнего момента я думала, что у нас с Толливером тоже есть такое согласие, которое работает на нас.

Возможно, нам понадобится задать вам несколько дополнительных вопросов, — сказал детектив Лейси, стараясь говорить приятным тоном, словно дальнейшие вопросы были бы неуместными: конечно, не беспокойтесь, не волнуйтесь, будьте счастливы.

Итак, вы будете здесь? — спросила Янг, показывая на пол, чтобы дать понять: она имеет в виду этот отель, имеет в виду, что мы не покинем город.

Да, полагаю, мы здесь будем, — ответила я.

Конечно, вы захотите пойти на похороны, заметила Янг, как будто ей только что пришло на ум нечто само собой разумеющееся.

Нет, — ответила я.

Она склонила голову к плечу, как будто плохо меня расслышала.

— Что вы сказали?

Я не хожу на похороны.

Никогда?

Никогда.

— А как же похороны вашей матери? Мы слышали, она умерла в прошлом году.

Значит, они сделали несколько телефонных звонков.

Я на них не ходила.

Я не хотела чувствовать снова ее присутствие, никогда, даже из могилы.

До свидания, — сказала я, вставая и улыбаясь им.

Теперь они определенно были сбиты с толку и снова переглянулись, на сей раз неуверенно.

Итак, вы останетесь в городе до тех пор, пока мы снова не свяжемся с вами, — произнесла детектив Янг, заправляя за ухо прядь волос жестом, странно напоминавшим жест ее партнера.

Думаю, мы это уже обговорили, — ответила я ровным и любезным тоном.

Конечно, мы останемся, — произнес Толливер без малейшего намека на иронию.

 

Глава шестая

После ухода полиции воцарившееся в комнате молчание было самым громким молчанием, которое я когда-либо с кем-либо делила. Мне даже не хотелось смотреть на брата, не то что обсуждать с ним случившееся. Мы не шевелились.

В конце концов я вскинула руки вверх, издала звук, похожий на «аррр», и протопала в свою комнату, с шумом захлопнув за собой дверь. Дверь немедленно открылась, и вошел Толливер.

Хорошо, а что бы ты сделала на моем месте? — спросил он. — Тебе бы хотелось, чтобы я им солгал?

Я бросилась на кровать, и брат, подойдя, навис надо мной и подбоченился.

Мне бы не хотелось, чтобы ты вообще что-нибудь говорил, — ответила я как можно более нейтральным тоном. Но тут же вскочила на ноги и сердито уставилась на него. — Я не хотела, чтобы ты что-нибудь говорил сегодня. Единственное, чего бы мне хотелось — если бы я могла это получить, — это хоть немного благоразумия, немного здравого смысла несколько месяцев назад! О чем ты думал? Твой верхний мозг вообще участвовал в этом процессе?

Ты просто… Не могла бы ты быть со мной слегка помягче?

Нет! Нет! Официантка здесь и там, что ж, прекрасно! Ты знакомишься с кем-то в баре — что ж, хорошо! У всех нас есть свои потребности. Но вступать в интимные отношения с клиенткой, с тем, кто вовлечен в дело… Брось, Толливер! Ты должен держать свои штаны застегнутыми! Или ты на такое не способен?

Так как Толливер был кругом виноват, он рассердился еще больше.

Она всего лишь женщина. Она даже не член их семьи, по крайней мере в настоящем!

Всего лишь женщина. Хорошо, теперь я понимаю. Всего лишь дырка, в которую ты можешь воткнуть, так ты это называешь? Вот и надейся потом на разборчивость. Вот и надейся на то, что каждый раз, занимаясь сексом, мужчина думает: «Это женщина, которую я выбрал, чтобы завести с ней ребенка!» Потому что именно для этого предназначен секс, Толливер!

Так вот о чем ты думала, когда трахала того копа в Сарне? О том, что хочешь завести от него ребенка?

Снова воцарилось молчание, на этот раз полное иного напряжения.

Эй, — произнес Толливер. — Мне жаль, что я это сказал. — Его гнев прошел.

Я не знаю, жаль мне или нет, — откликнулась я. — Ты знаешь, что поступил неправильно. Почему ты просто не можешь этого признать? Почему ты должен оправдывать свой поступок?

А ты обязательно должна просить признать мою вину?

Да, думаю, должна. Потому что это касалось не только личных взаимоотношений, тут был замешан бизнес. Раньше ты никогда так не поступал.

Ладно, по крайней мере, я не думала, что он так поступал.

Фелисия нам не платила. И она вообще-то не член семьи.

И все равно!

Да, да, — сказал он, наконец сдаваясь. — Ты права. Она находилась слишком близко к месту боя. Я не должен был так поступать.

Он улыбнулся той редкой, сияющей улыбкой, которая чуть было не заставила меня улыбнуться в ответ. Чуть было.

Но она положила на меня глаз, и, наверное, я оказался слишком слабым, чтобы дать ей от ворот поворот. Она предлагала себя, она была хорошенькой, и я не смог придумать веской причины — почему бы и нет?

Я попыталась найти ответ, но не смогла. И вправду — почему бы и нет? Именно по этой причине почему бы и нет — на сей раз сексуальная жизнь Толливера привела к неожиданным и скверным результатам. Теперь мы попали в еще большую беду чем раньше, и наши прежние проблемы были просто пустяками.

Брат обнял меня.

— Прости, — сказал он тихим, искренним голосом.

Я обняла его в ответ, вдохнула его знакомый запах, положила щеку на его широкую грудь. Мы стояли так очень долго, и пылинки танцевали в солнечном луче, пробивающемся через окно отеля. Потом Толливер ослабил руки, и я сделала шаг назад.

Детективам следовало бы тебя спросить: кто позвонил тебе насчет кладбища? — спросила я.

Доктор Нанли. И, выступая в защиту детектива Лейси, он уже спрашивал меня об этом в участке.

Нанли говорил, кто попросил его позвонить? Или у тебя сложилось впечатление, что это его собственная идея?

Я вернулась в гостиную, чтобы выпить. Брат шел за мной, погрузившись в размышления.

По-моему, кто-то привлек к тебе его внимание, потому что он задавал много вопросов. Если бы это он организовал приглашение, он бы знал о тебе больше. Таково мое мнение.

Хорошо. Значит, надо с ним поговорить.

Толливер скорчил рожу, и я посочувствовала ему.

— Да, мне тоже он не нравится. Он засранец, еще какой.

Толливер вытащил мобильник из кармана и сверился с номером, записанным на свернутой бумажке. У брата всегда в карманах были засунуты бумажки, и, если он не сам стирал свою одежду, мне приходилось обыскивать его штаны.

Наконец он нашел нужную бумажку с нужным номером и набрал его. Судя по его позе, я видела, что он слушает, как на другом конце линии раздаются гудки. В конце концов включился автоответчик, и после сигнала Толливер оставил сообщение.

Доктор Нанли, это Толливер Лэнг, — отрывисто сказал он. — Мне и Харпер нужно поговорить с вами. После вчерашнего неожиданного открытия остались кое-какие неразрешенные вопросы. У вас есть номер моего сотового.

Теперь он решит, что мы хотим получить наши деньги.

Толливер задумался.

Да, и перезвонит, чтобы поговорить насчет этого, — наконец сказал он. — Если уж на то пошло, если он нам не заплатит, мы ничего не получим за приезд сюда. Я невольно радуюсь, что мы получим вознаграждение от Моргенштернов.

Я не очень-то хотела его заслужить.

Толливер похлопал меня по плечу. Он отлично понимал, что я имею в виду. Конечно, он понимал также, что мы возьмем эти деньги. Мы, вне всяких сомнений, их заработали.

Я невольно чувствую, что нас во все это втянули, — вздохнула я. — Надеюсь только, что нас не пихнут прямо под стремянку или под другую штуку, приносящую неудачу. Боюсь, мы можем закончить тем, что примем на себя чужой грех.

— Не примем, если я смогу этому помешать, — ответил Толливер. — Знаю, я облажался. Но не сомневайся: отныне я сделаю все, что в моих силах, чтобы никто не связал нас с той бедой, которая обрушилась на Моргенштернов. И тот факт, что мы не похищали Табиту, — факт доказуемый. Вообще-то когда именно ее забрали?

Мы поискали дату в Интернете. Толливер сверился с нашим прошлогодним расписанием. Господи, благослови компьютеры!

Мы тогда были в Скенектади, — сообщил он с облегчением, и я рассмеялась.

Это очень далеко от места преступления, — заметила я. — Рада, что ты так хорошо ведешь записи. Думаю, у нас сохранились квитанции, чтобы подтвердить, где именно мы тогда были?

Да, квитанция на квартиру, — ответил он.

Ты не просто хорошенький мальчик, — сказала я и, взяв его за подбородок, поцеловала в щеку.

Но мое счастье не продлилось дольше нескольких секунд.

Толливер, кто мог это сделать? Убить девочку и положить ее сюда? Ведь не может же все это и впрямь быть невероятным совпадением?

Это даже отдаленно не похоже на совпадение, — покачал он головой.

Мы с тобой знаем, что таких совпадений обычно не бывает. Но я просто не могу вообразить себе столь сложный заговор.

Я тоже, — ответил он.

Как ни странно, следующий человек, от которого мы получили весть, была Ксильда Бернардо.

Мы только что закончили обедать. То была необычная трапеза. Арт разделил ее с нами, и, так как он ел совершенно не то, что обычно ели мы (он плотно обедал, а мы обедали легко), и ему нравилось за едой говорить о делах, не могу сказать, что мы сильно наслаждались обедом. Адвокат собирался вылететь обратно в Атланту, так как не мог придумать, что еще может сделать в Мемфисе. Полицейские не готовы были выдвинуть против нас обвинения. Арт это знал, потому что сделал множество звонков своим знакомым в судебной системе Мемфиса и выяснил это.

Мы заплатили уйму денег за то, чтобы адвокат сюда прилетел и остановился в великолепном отеле, чтобы он сделал эти множество звонков и дал пресс-конференцию, но, вызывая его, мы не знали, какой суммой рискуем.

Наш юрист уминал огромную миску салата, чесночный хлеб и равиоли с телятиной, в то время как мы с братом ели суп и салат. Я наблюдала, как Арт жует ломти хлеба, и пыталась вспомнить уроки по искусственному дыханию и массажу сердца.

Адвокат объяснил, чего нам следует ожидать.

— Вам, вероятно, нужно предоставить записи ваших путешествий с того времени, как вы познакомились с Моргенштернами, — сказал Арт.

Я посмотрела на брата, тот кивнул. Все эти записи у нас имелись. За годы путешествий мы с Толливером научились сохранять каждую квитанцию, все до единого бланки кредитных карточек, каждый кусок бумаги, который попадался нам в пути. В прошлом году мы делали это особенно усердно. У нас был дешевый футляр от аккордеона, который всегда был под рукой на заднем сиденье машины, и ноутбук. Мы хорошо вели свои записи. Мы регулярно перечисляли деньги нашему бухгалтеру Сэнди Диердофф, которая жила в Сент-Луисе, — пышной блондинке лет сорока.

Она лишь приподнимала брови и отрывисто смеялась, когда мы объясняли, чем зарабатываем на жизнь. Похоже, ей очень нравился наш необычный стиль жизни. Вообще-то во время наших встреч она дала нам больше хороших советов, чем когда-либо давал Арт.

Сэнди уже прислала нам мейл насчет нашего ежегодного свидания. Осень быстро переходила в зиму.

Я подумала о Сэнди, а потом — о нашей квартире в Сент-Луисе, пока прощалась с адвокатом. Мы смотрели, как он уходит, с взаимным чувством облегчения. Арт гордился, что мы его клиенты, как будто мы были деятелями шоу-бизнеса. Но в то же время, находясь с нами, он не чувствовал себя легко и непринужденно.

После его ухода, после того как были убраны остатки обеда, я спросила Толливера, не можем ли мы пойти прогуляться. Я все еще не простила брату его огромной ошибки, но готова была убрать это на дальнюю полку, пока все не успокоится. Хорошая прогулка могла вернуть нам былое чувство товарищества.

Толливер начал качать головой, не успела я договорить.

Мы уже побегали этим утром в тренажерном зале, — напомнил он. — Я знаю, тебе не нравится сидеть взаперти в отеле, но если мы куда-нибудь пойдем, кто-нибудь заметит нас и захочет получить наше заявление.

Я позвонила портье, чтобы спросить, ждут ли еще репортеры возле отеля. Дежурный ответил, что не уверен, но подозревает: люди, болтающиеся в кофейне через улицу, — представители прессы. Я повесила трубку.

Дерьмо!

Послушай, надень Темные очки и шляпу, и пойдем в кино, — предложил Толливер.

Он нашел газету «Коммерческий вестник», которую мы получили этим утром, и стал искать, когда идут фильмы. Я поняла, что на первой странице муниципального раздела вижу собственную фотографию. Этим утром я нарочно смотрела только раздел погоды. Да, это я: худая, темноволосая, с большими глубоко посаженными глазами и прямой осанкой, сложившая руки под грудью. Мне показалось, что на фотографии я выгляжу чуть старше своих двадцати четырех лет, и это заставило меня слегка задрожать. Толливер был на фото справа от меня — выше, с более темными волосами, куда крепче.

И оба мы выглядели отчаянно встревоженными. Как беженцы из Центральной Европы, беженцы, спасшиеся от гонений, оставившие позади все, чем они дорожили.

— Хочешь почитать это? — поинтересовался Толливер, протягивая мне газету.

Брат знал: мне не нравится читать те немногие статьи, которые появлялись о нас в прессе, но, поскольку я уставилась на фотографию, предложил мне газету.

Я отрицательно покачала головой.

Тогда он протянул мне страницы с расписанием фильмов, и я начала просматривать рекламу. Нам нравились космические фильмы и боевики. Нравились фильмы со счастливыми семьями. Если им угрожала опасность, нам нравилось, когда они выпутывались более или менее целыми и невредимыми, может подстрелив заодно пару плохих парней. Нам не нравились фильмы о несчастных людях, которые становились все более несчастными, как бы отлично ни были сняты эти фильмы. Не нравились сентиментальные фильмы для девчонок. Не нравились иностранные фильмы. Я не хотела идти на фильм, чтобы узнать что-то о человеческой природе или положении в мире. Насчет и того и другого я знала больше, чем мне бы хотелось.

В газете нашелся фильм на наш вкус, что было неудивительно.

Я надела вязаную шапку, куртку и темные очки, Толливер тоже закутался. Мы попросили швейцара вызвать такси, вместо того чтобы подать к подъезду нашу машину.

Нам попался очень молчаливый таксист — таких я любила больше всего. И он хорошо правил и доставил нас к мультиплексу как раз вовремя, чтобы успеть купить билеты и войти.

Мне нравятся большие кинотеатры с несколькими экранами. Я люблю чувство обезличенности, а тут для нее есть все возможности. Я люблю подростков, которые занимаются здесь уборкой, их яркие одинаковые рубашки и глупые шляпы.

Толливер работал по ночам в таком же кинотеатре в Тексаркане и обычно проводил меня туда, чтобы я могла спрятаться в самом темном уголке и на время забыть о том, что ждет меня дома.

Когда начали показывать анонсы, я была безмерно довольна. Мы сидели рядом в темноте и передавали друг другу попкорн — никакого масла, только слегка подсоленный. Счастливые и удовлетворенные, мы смотрели фильм о хорошенькой девушке-патологоанатоме, которой грозила опасность, зная, что все закончится более или менее хорошо. Мы подталкивали друг друга, когда у нее начались большие трудности с определением причины смерти очень красивого парня.

— Ты могла бы сказать ей, в чем дело, за одну секунду, — прошептал Толливер, чтобы его могла услышать только я.

Кинотеатр не пустовал, но на этом дневном сеансе в середине недели было много незанятых мест. Никто не разговаривал вслух, не плакали дети, поэтому мы хорошо проводили время.

Когда фильм закончился — плохого парня убили несколькими способами после того, как мы думали, что его убили в первый раз, — мы вышли наружу, болтая о спецэффектах и вероятном будущем главных персонажей. Это было нашей любимой игрой. Что случится с ними после того, как закончилось действие фильма?

Она вернется к работе, хотя и сказала, что не вернется, — заявила я. — Оставаться дома после всей этой стрельбы и погонь было бы слишком скучно. В конце концов она треснет того парня по голове утюгом.

Не, думаю, она выйдет замуж за копа, останется дома и посвятит себя готовке семейных ужинов каждый божий вечер, — сказал Толливер. — Она никогда больше не закажет на дом китайские блюда. Помнишь, она сорвала меню, прикрепленное к стене рядом с телефоном?

Наверное, будет просто заказывать вместо этого пиццу.

Толливер засмеялся и вытащил из кармана квитанцию такси, чтобы можно было заказать еще одно и отправиться обратно в отель.

Внезапно меня схватили за руку железной хваткой. Сказать, что я испугалась, было бы большим преуменьшением. Я повернулась и уставилась на вцепившуюся в меня женщину. На ней было сводное пальто в клетку, крашеные рыжие волосы, зачесанные на одну сторону, ниспадали водопадом локонов. Помада на губах была наложена неаккуратно, сережки походили на огромные канделябры со сверкающими камушками, в которых отражалось полуденное солнце.

Толливер развернулся и свободной рукой потянулся к ее горлу.

Я просто должна с вами поговорить, — торопливо и неопределенно сказала женщина.

Привет, Ксильда, — ответила я, пытаясь говорить тем ровным, спокойным тоном, каким разговаривают с неуравновешенными личностями.

Ксильда, — почти прорычал Толливер.

Он приготовился к бою, а теперь ему приходилось быть терпимым. Брат пихнул мобильник обратно в карман с большей силой, чем было необходимо.

Чем мы можем тебе помочь? — спросила я. — Как ты здесь очутилась?

Ты в такой опасности, — заявила она. — В такой ужасной опасности! Я почувствовала, что обязана тебя предупредить. Ты так молода, дорогая. Ты не можешь знать, каким ужасным бывает мир.

Вообще-то я считала, что имею об этом неплохое представление.

Мы с Толливером не так уж молоды, если учитывать наш жизненный опыт, Ксильда, — ответила я, стараясь говорить ласково. — Послушай, тут есть ресторанчик. Может, пойдем и выпьем по чашке горячего шоколада или кофе? А может, у них есть чай?

— Это было бы хорошо, очень хорошо, — сказала Ксильда.

Она разительно отличалась от меня: была ниже, толще и по крайней мере лет на тридцать старше. Бизнесом экстрасенса она занималась с тех пор, как бросила проституцию — свою первую профессию. Муж Ксильды, Роберт, был ее наставником, и его смерть в прошлом году сильно выбила Ксильду из колеи. Я не знаю, как она собиралась выжить, если только кто-нибудь не возьмет ее за руку.

Если бы я искала экстрасенса, то не наняла бы человека с таким внешним видом и манерой поведения. С другой стороны, я, возможно, переоцениваю публику. Некоторые клиенты и впрямь верили, что странные привычки Ксильды и ее манера одеваться служат подтверждением того, что она настоящий, истинный экстрасенс.

С этим я была не согласна. Я знала, что множество экстрасенсов — не только настоящих, но и фальшивых — были также эмоционально неуравновешенны или совсем не в своем уме.

Но если ты родился экстрасенсом, тебе приходится платить за это, и платить самую высокую цену. Это ужасный дар.

Только два экстрасенса из тех, с которыми я встречалась, ухитрялись жить как обычные люди, но эти двое являлись исключениями из правил. И конечно, Ксильда таким исключением не была.

Толливер выглядел мрачным, но смирившимся он повел Ксильду в кафе и помог ей снять ее кошмарное пальто. Потом брат отправился за напитками, пока я усаживала Ксильду за столиком как можно дальше от других посетителей. В кофейне было немного народу. Я сделала глубокий вдох и попыталась изобразить понимающую улыбку.

Ксильда вцепилась в мою руку, и мне пришлось прикусить нижнюю губу, чтобы удержаться и не выдернуть ладонь. Мне не нравились случайные прикосновения, а она уже хватала меня дважды. Но я напомнила себе, что у Ксильды есть причины для такого контакта. Насколько я знала с ее собственных слов во время нашей предыдущей встречи, сейчас перед Ксильдой пробегали видения, в которых фигурировала я. Она объяснила мне это однажды, в один из хороших прежних дней, когда Роберт был еще жив.

Я как будто смотрю быстрое слайд-шоу, — сказала она. — Вижу картинки, картинки из жизни человека, к которому прикасаюсь, некоторые — из его прошлого, некоторые — из будущего, а некоторые… — Она замолчала и покачала головой.

И все эти видения верны? — спросила я тогда.

У меня нет возможности это проверить. Я знаю только, что они могут оказаться верными.

Теперь Ксильда смотрела на меня, ее голубые глаза сверлили меня.

Когда наступит время льда, ты будешь счастлива, — сказала она.

— Хорошо, — ответила я, понятия не имея, о чем она говорит.

Но такими были все беседы с Ксильдой, если это можно было назвать беседами.

— Ты не можешь продолжать лгать, — ласково проговорила Ксильда. — Ты должна прекратить это делать. Не надо больше никого ранить.

Думаю, я правдивый человек, — удивленно возразила я.

Меня можно было обвинить во множестве недостатков и попасть в точку. Но только не во лжи.

О, ты правдива насчет того, что не имеет значения.

Кто-нибудь приехал с тобой в Мемфис, Ксильда?

Да, Манфред.

И где Манфред?

Я не была уверена в том, что знаю, кто такой Манфред, но испытала облегчение, выяснив, что кто-то присматривает за Ксильдой.

— Он припарковывает машину. Места на стоянке не было.

— А, хорошо.

Я испытала еще большее облегчение из-за такого прозаического объяснения.

У столика появился Толливер с нашими напитками. Ксильда, похоже, была рада выпить кофе, благоухающий ванилью и сахаром, и добавила еще сахара маленькой коричневой пластиковой ложечкой. Я пила обычный кофе, а брат взял себе горячий шоколад.

Толливер, Ксильда говорит, что с нею Манфред.

Брат вопросительно приподнял брови — значит, он тоже не знал этого человека. Я пожала плечами:

Она говорит, сейчас он паркует машину.

Толливер встал и уставился в окна, потом начал отчаянно махать кому-то рукой.

Думаю, я его заметил, — сказал он, снова опускаясь в кресло. — Он идет. — Толливер широко ухмыльнулся.

Манфред — хороший мальчик, — улыбнулась Ксильда. — Послушайте, говорят, вы нашли девочку Моргенштернов.

Внезапно она заговорила весьма практичным, трезвым и здравомыслящим тоном.

Да, — ответила я.

Знаете, они мне позвонили.

Да?

Это был не мальчик, — заявила Ксильда. — В дело была вовлечена страсть. Но секса с малышкой не было.

Хорошо, — заметила я. — Тогда зачем ее убили?

Не знаю, — ответила Ксильда, глядя в чашку кофе.

Понимаете, что я имею в виду, когда говорю, что помощи от экстрасенсов очень мало?

Но я знаю, что вы это выясните, — произнесла Ксильда и бросила на меня очень острый взгляд.

Меня здесь уже не будет, чтобы это увидеть, но вы все выясните.

Ты собираешься в другой город? Получила другой заказ?

Да, — уверенно ответила она. — Я получила другой заказ. Знаете, я то, что надо, и люди понимают это, когда встречаются со мной.

Да, понимают, — согласился Толливер, а потом к нам подошел худощавый молодой человек, одетый в черное.

Это и был Манфред.

Вижу, Ксильда застала вас врасплох, — жизнерадостно произнес Манфред. — Простите. Вы ее друзья? Она сказала, что должна встретиться здесь с друзьями.

Изумительно. Телепатические способности Ксильды привели ее к синеплексу, чтобы встретиться с нами.

Манфред был узкоплечим молодым человеком лет двадцати, с узким лицом, зализанными назад обесцвеченными волосами и с такой же светлой козлиной бородкой. Сбоку на его шее виднелась татуировка, лицо украшало множество пирсингов, на пальцах было много серебряных колец. В некотором роде он был под стать Ксильде.

— Я Толливер Лэнг, а это Харпер Коннелли, — представил нас брат. — Вы родственник Ксильды?

Это мой внук, — гордо сказала Ксильда.

Я готова была побиться об заклад, что немногие бабушки могли бы смотреть на украшения на лице Манфреда, не вздрогнув, не то что с простодушной гордостью Ксильды. В Манфреде столько всего бросалось в глаза, а еще больше не бросалось — и его бабушка наверняка обладала достаточными способностями экстрасенса, чтобы это ощутить.

Мы сказали молодому человеку, что рады с ним познакомиться, так как время от времени наши с Ксильдой деловые пути пересекаются.

Она вскочила этим утром прямо из-за стола с завтраком, — сказал Манфред, — и объявила, что мы должны отправиться в Мемфис. Поэтому мы сели в машину — и вот мы здесь.

Похоже, он гордился тем, что так серьезно относится к бабушке и вовремя привез ее сюда на встречу, которую она назначила сама.

Вы знаете, что тело нашли, — сказала я Ксильде, которая допила кофе, прежде чем мы, остальные, начали прихлебывать из своих чашек.

Да, и я знаю, что оно было найдено на кладбище, — отозвалась Ксильда. — Я только не знала на котором. Я рада, что вы нашли девочку. Она уже давно была мертва.

С момента своего исчезновения? — спросила я.

Нет, не совсем, — ответила Ксильда. — Она прожила несколько часов. Но не больше.

Я почувствовала истинное облегчение, услышав это.

Так я и думала. Спасибо, что рассказали мне.

Потом я задумалась: нужно ли выкладывать эту информацию полиции и семье Табиты? После минутного размышления я поняла, что это плохая затея. Если полиции было трудно поверить мне, Ксильде они тем более не поверят. Если бы вы попытались представить себе того, кто сменил профессию проститутки на профессию экстрасенса, Ксильда в первую очередь пришла бы вам на ум. Полиция не склонна доверять ни проституткам, ни экстрасенсам, и Ксильда подкрепила бы их недоверие каждой произнесенной фразой.

Я Видела это, — заявила Ксильда.

Я ощутила заглавную букву в слове «Видела». Ее внук Манфред улыбнулся бабушке — олицетворение гордости. Было ясно: Манфреду плевать на то, что почти каждый посетитель в кафе минуту-другую пристально смотрел на нашу маленькую компанию. Я подумала: это нечто из ряда вон выходящее, особенно для молодого человека, недавнего подростка, если он и вправду уже вышел из отроческих лет. Я осознала, что Манфред и Виктор Моргенштерн почти ровесники, задумалась, как эти двое отнеслись бы друг к другу, и поняла: сама идея об их беседе невообразима.

— Ксильда, вы успели заметить того, кто забрал Девочку? — спросил Толливер.

Он говорил очень тихо, потому что люди, без сомнения, прислушивались к нашей беседе.

Это было сделано ради любви, — напрямик заявила Ксильда. — Ради любви!

Она улыбнулась каждому из нас, оглядев нас по очереди, после чего сказала Манфреду, что ей пора подремать.

Конечно, бабушка, — ответил он. Затем встал и отодвинул кресло, чтобы помочь ей подняться.

Я годами не видела, чтобы мужчина так поступал. Когда Ксильда взяла сумочку и пошаркала к двери в своем невероятном клетчатом пальто, остальные посетители провожали ее глазами. Манфред наклонился, чтобы взять меня за руку.

Рад был с вами познакомиться, — сказал он, и внезапно голос его прозвучал так, будто он был старше своих лет. — Если вам нужен приятель, чтобы провести время, Харпер, я с радостью займу это место.

Его взгляд сказал мне, что, сколько бы лет ни было Манфреду, на самом деле он был вполне зрелым мужчиной. Внезапно я почувствовала себя очень смущенной и — как это ни нелепо — польщенной.

Понятно, — сказала я, и Манфред поцеловал мне руку.

Благодаря его пирсингам эффект был странным. Я почувствовала маленький язык, легкое прикосновение его бородки и четкое холодное металлическое прикосновение серьги в языке. Я не знала, то ли смеяться, то ли взвизгнуть, то ли задохнуться.

— Только подумайте, какие у нас могли бы быть дети, — произнес Манфред, и я решила улыбнуться.

— Это уже слишком, — хмыкнула я. — Пока речь не зашла о детях, все было прекрасно.

Я это запомню, — улыбнулся он. — В следующий раз не допущу подобной ошибки.

Когда они ушли, я повернулась к Толливеру, чтобы спросить, что ему удалось извлечь из запутанного вклада Ксильды.

Брат смотрел вслед Манфреду с отнюдь не дружелюбным лицом.

Ох, будь реалистом, — вздохнула я. — Толливер! Он же на несколько лет меня младше!

Да, может, года на три, — ответил Толливер, и я вспомнила, что брат старше меня на три года. — Но какая наглая задница!

Наверное, в заднице у него тоже пирсинг, — заметила я, и Толливер испуганно посмотрел на меня и не удержался от смеха.

Что бы ты сказала, если бы я сделал себе татуировку и стал носить в ухе серьгу? — поинтересовался он.

Я бы очень хотела на это посмотреть. И мне было бы интересно увидеть, какую именно татуировку ты выбрал. — Я с минуту разглядывала Толливера, пытаясь представить его с серебряным кольцом в брови или ноздре, потом ухмыльнулась. — И мне было бы интересно увидеть, на каком месте ты бы ее сделал.

О, если я когда-нибудь сделаю татуировку, она будет у меня на пояснице. Чтобы ее почти никогда не было видно.

Ты серьезно все обдумал.

Да. Я подумывал об этом.

Хм. Татуировку уже выбрал?

Конечно.

Какую?

Зигзаг молнии, — ответил Толливер, и я не поняла: серьезно он или нет.

 

Глава седьмая

Пока мы ехали на такси из пригородного синеплекса до нашего отеля в центре города, у меня было время подумать. Ксильда была сумасшедшей, но настоящим экстрасенсом. Если она сказала, что Табита прожила несколько часов после похищения, я верила ее словам. Я поняла, что мне следовало бы задать другие вопросы — например, спросить у Ксильды, почему похититель Табиты так долго не убивал девочку. По сексуальной причине? С какой-то иной целью?

Тебе не показалось, что Ксильда была еще более чокнутой, чем обычно? — спросил Толливер, странным эхом отзываясь на мои мысли.

Показалось. Настолько чокнутой, что это заставило меня гадать: сколько же ей на самом деле лет?

Ей не может быть больше шестидесяти.

Я бы сказала, что она моложе, но сегодня…

Она неплохо выглядела.

Неплохо — для Ксильды.

Верно. Но она как будто и двигалась уверенно и ловко.

Но психически она была чуть более сдвинутой, чем всегда… Такой неопределенной. «Когда наступит время льда, ты будешь счастлива». Что, к дьяволу, это значит?

Да, это было странно. И ее слова насчет правдивости…

Я кивнула.

«Время льда». Проклятье, она могла бы сказать нам много того, что непосредственно относится к делу. Может, потеря Роберта заставила ее утратить психическое равновесие? Правда, она никогда не была Мисс Уравновешенность. Но Манфред, похоже, хорошо о ней заботится и уважает ее талант.

Как думаешь, должны мы сказать Моргенштернам о том парне, с которым познакомились в Сан-Франциско? Как, по-твоему, они относятся к ясновидящим?

Нет, — немедленно ответила я. — Если у Тома не будет настоящего видения, он просто что-нибудь придумает.

Как делает и Ксильда.

Но в важных делах она так не поступает, Толливер.

Он посмотрел на меня так, будто не видел разницы.

Например, — начала растолковывать я, ли бы Ксильду посетила какая-нибудь девочка-подросток, желая знать, будет ли она в будущем счастлива, Ксильда могла бы придумать ответ, чтобы девочка ушла уверенная в себе и радостная. В таких делах, где это никому не повредит, Ксильда может выдумывать. Но если от ее ответа многое зависит, если клиент воспринимает ее серьезно, Ксильда не скажет: «О да, ваш пропавший сын на самом деле жив», если только ее не посетит истинное видение. А Том скажет тебе что угодно при любых обстоятельствах, знает он что-нибудь на самом деле или нет. Он просто выдумает.

Тогда я не буду о нем упоминать, — сказал слегка обиженно Толливер. — Я пытаюсь придумать, как помочь им справиться с испытанием, и мне кажется: для них единственный способ покончить с прошлым — это выяснить, кто на самом деле убил Табиту. Конечно, если убийца не один из членов семьи.

Знаю, — ответила я.

Меня удивило раздражение брата.

— Какую информацию ты получила вчера? Когда стояла на могиле?

Мне очень не хотелось возвращаться к тому моменту. Но потом я подумала о лицах Дианы и Джоэла Моргенштернов, об облаке подозрения, окружающем их, и поняла, что мне придется снова посетить Место упокоения Табиты.

— Как думаешь, мы смогли бы туда вернуться? — спросила я. — Я знаю, там не осталось физических останков, но возвращение туда могло бы помочь.

Толливер никогда не оспаривал моих профессиональных суждений.

Тогда поехали, — решил он. — Но мне кажется, лучше отправиться вечером, чтобы никто за нами не увязался. Мы же не отправимся туда на такси.

Я согласилась, перехватив в зеркале заднего вида любопытный взгляд таксиста.

Хочешь, чтобы он подбросил нас на Бил-стрит? — спросил Толливер. — Мы могли бы послушать музыку перед ужином.

Я посмотрела на часы. Вряд ли там играли хороший блюз в пять часов вечера.

Почему бы тебе не пойти одному? — предложила я брату. — А я вернусь в отель и подремлю.

Итак, Толливер вылез из машины на легендарной Бил-стрит у «Клуба величайшего гитариста» и напомнил таксисту, куда тот должен меня отвезти.

Конечно, приятель, я помню, — скорчив гримасу, ответил тот и повез меня прямо в «Кливленд». — Малость слишком заботливый, — сказал он, когда я расплачивалась. — Беспокойный он, твой муженек.

Да, — ответила я. — Он мой брат.

Ваш брат? — посмотрел на меня таксист с полуулыбкой, уверенный, что я его дурачу.

Я оставила ему всю сдачу, потому что была немного смущена. Потом выбралась из такси и вошла в отель, не оглядываясь по сторонам…

Это было глупо.

Второй раз за день меня кто-то схватил. Но на сей раз мужчина, причем сердитый мужчина. Он схватил меня, когда я вошла в холл, и подтащил к креслу, прежде чем я успела понять, кто он такой.

Доктор Клайд Нанли был одет чуть получше, чем тогда, когда мы встретились с ним прошлым утром. Сегодня, в спортивной куртке и темных широких брюках, он выглядел типичным профессором колледжа. Его ботинки определенно нуждались в чистке.

Как вы это сделали? — спросил он, все еще стискивая мою руку.

Что?

Выставили меня дураком. Я же был там. Записи были запечатаны. Я следил за ними. Никто больше их не читал. Как вы это сделали? Вы выставили меня идиотом перед всеми моими студентами, а потом чертов сводник позвонил мне, чтобы потребовать у меня денег.

Я с отвращением поняла, что доктор Нанли пьян, и попыталась выдернуть руку. Он испугал меня, поэтому теперь я была не менее зла, чем он.

— Отпустите меня и отойдите, — сказала я резко и громко.

Краешком глаза я увидела, что трое молодых служащих гостиницы нервно суетятся, неуверенные, что предпринять. Я была очень рада, когда кто-то шагнул вперед и хлопнул доктора Нанли по плечу.

Отпустите леди, — сказал мужчина, который был вчера среди студентов профессора.

В нем чувствовалось спокойствие, говорившее: «Я знаю, что делаю, и никто не связывается со мной».

Что?

Клайд Нанли был совершенно сбит с толку этим вмешательством в его сеанс запугивания. Но его хватка на моей руке не ослабла. Повинуясь дикому импульсу, я вцепилась в руку Мистера Студента, и так мы стояли втроем, держась друг за друга и выглядя, должно быть, смехотворно.

Доктор Нанли, отпустите меня, или я сломаю ваши чертовы пальцы, — заявила я, и это подействовало как заклинание.

Профессор испуганно посмотрел на меня, как будто я наконец стала для него реальным человеком. Губы Мистера Студента, продолжавшего держать нетрезвого профессора, изогнулись в чуть заметной улыбке.

К тому времени один из служащих гостиницы вышел из-за стойки портье и торопливо зашагал к нам, но так, чтобы незаметно было, что он торопится. Это был человек лет двадцати с приятным лицом, который записывал нас в гостиницу.

Какие-то проблемы, мисс Коннелли?

Ни слова, — прошипел доктор Нанли, как будто это наверняка заткнуло бы мне рот.

Должно быть, обычно он имел дело с дурно воспитанными детьми из привилегированных семей.

Да, есть проблема, — сказала я молодому человеку, и лицо Клайда Нанли удивленно дернулось.

Ему и в голову не приходило, что я могу на него пожаловаться. Понятия не имею, с чего он так решил.

— Этот человек схватил меня, когда я вошла в вестибюль, и не дает мне проходу. Если бы не помощь этого джентльмена, меня могли бы ударить.

Конечно, с последним я переборщила, но доктор Нанли определенно напрашивался на скандал, и если он думал, что я забуду, как он назвал моего брата сводником, он глубоко заблуждался.

Вы его знаете, мисс Коннелли?

Я не знаю его, — твердо ответила я.

В экзистенциальном смысле я сказала правду. Знает ли воистину кто-нибудь из нас другого человека? Я была уверена, что служащие вступятся за меня без колебаний, если будут считать, что доктор Нанли — незнакомец с улицы, который мне досаждает. Но стоит мне произнести слова «доктор» и «колледж Бингэм» — и я потеряю кое-какие преимущества несправедливо обиженной женщины.

В таком случае, мистер, вы должны уйти, — сказал мой новый помощник, Мистер Студент. — И, учитывая тот факт, что вы пьяны, я бы на вашем месте вызвал такси.

Клерк сделал вежливый жест в сторону двери, как будто доктор Нанли был почетным гостем.

— Один из наших коридорных будет рад вызвать для вас такси, — радостно сказал клерк. — Прошу туда.

И не успел доктор Нанли прийти в себя, как уже стоял на тротуаре под бдительным надзором двух коридорных, ожидавших, пока подъедет вызванное для него такси.

Спасибо, — сказала я Мистеру Студенту.

Вчера я не узнала вашего имени.

Рик Голдман.

Харпер Коннелли, — слегка кивнув, ответила я. Потом пожала ему руку, хотя моя рука слегка дрожала. — Как вы очутились в нужном месте в нужное время, мистер Голдман?

Просто Рик. Когда меня называют «мистер Голдман», я чувствую себя старше своих лет. Вы не возражаете, если мы на минутку присядем и поговорим?

В вестибюле имелись два парчовых кресла, стоящих как раз под удобным углом и на нужном расстоянии. Я заколебалась. Предложение было соблазнительным. Я вовсе не была такой спокойной и уравновешенной, какой притворялась. Вообще-то меня до сих пор трясло. Меня застали врасплох, в плохом смысле этого слова.

Только на минуточку, — осторожно произнесла я и как можно изящнее уселась.

Я не хотела, чтобы Рик Голдман понял, как меня трясет.

Он сел напротив, его квадратное лицо было нарочито бесстрастным.

Я выпускник Бингэма, — сказал он.

Это абсолютно ни о чем мне не говорило.

Множество людей — выпускники Бингэма, но я их здесь сейчас не вижу, — отозвалась я. — Так в чем же дело?

— Я был копом в Мемфисе несколько лет. Теперь я частный сыщик.

Хорошо.

Хотелось бы мне, чтобы он перестал ходить вокруг да около и сразу перешел к делу.

Сейчас совет попечителей колледжа расколот на две противостоящие группы, — продолжал Рик Голдман.

Что ж, мне уже становилось скучно. Я приподняла брови и ободряюще кивнула.

На либеральное большинство и консервативное меньшинство. Меньшинство очень заботится об облике Бингэма. Когда эта консервативная фракция совета выяснила, чем Клайд занимается на своих занятиях, она попросила меня понаблюдать за людьми, которых он приглашает.

Держать руку на пульсе, — заметила я.

Держать ухо востро, — подтвердил он.

Похоже, он говорил совершенно серьезно. Я почувствовала, что Рик Голдман вообще серьезный парень.

— Клайд вас не подозревал?

— Я заплатил деньги, чтобы записаться на его курс, — сказал Рик Голдман. — Он ничего не мог с этим поделать.

— Та леди в группе, что постарше, тоже ведет слежку?

— Нет, ей просто нравится брать уроки антропологии.

Я секунду подумала.

Итак, вы совершенно случайно оказались нынче вечером в этом вестибюле?

Не совсем так.

Вы следили за Клайдом?

Нет. Он скучный. Вы куда интереснее.

Я не была уверена, что именно подразумевает под этим частный детектив.

Итак, вы следили за мной и братом?

Нет. Но я ждал вас здесь. Я хотел задать вам кое-какие вопросы после того, как вчера понаблюдал вас в деле.

Рик Голдман своевременно вмешался в инцидент с Клайдом Нанли, и теперь я была у него в долгу.

Я выслушаю вас, — сказала я, хотя обычно так не поступала.

Как вы это делаете?

Рик подался вперед, не сводя глаз с моего лица. При других обстоятельствах я могла бы почувствовать себя польщенной. Но, кажется, я понимала, что он имеет в виду, и это было совсем нелестно.

Я посмотрела на него так же пристально.

Вы ведь знаете, что я не могла бы получить информацию заранее. Вы это понимаете, так ведь?

Вы были в сговоре с Клайдом? А теперь порвали с ним?

Нет, мистер Голдман. Я ни с кем не вступаю в сговор. И между прочим, сомневаюсь, что когда-нибудь кто-нибудь произносил при мне эту фразу вслух. — Я отвела взгляд и вздохнула. — Я не мошенница. Можете мне не верить, но рано или поздно вам все-таки придется поверить. Благодарю еще раз.

Я встала и очень осторожно пошла к лифту. Нога все еще норовила меня подвести, и, если я упаду, это будет слишком неловко.

Я быстро ткнула пальцем в кнопку, дверь лифта послушно открылась, я шагнула внутрь, так же быстро нажала кнопку этажа и встала спиной к двери, чтобы больше не видеть Рика. Мне было стыдно, что мне понадобилась помощь. Если бы я была такой крутой, какой хотела бы быть, то смогла бы швырнуть Клайда Нанли к двери и вышибить его вон. Но это могло бы быть слегка чересчур.

Я поняла, что улыбаюсь задней стене лифта. Мне кажется, я отношусь к тем женщинам, которые улыбаются, думая о том, как они пнули бы поверженного мужчину — по крайней мере, такого мужчину.

Я велела себе распрямиться. В конце концов, я неплохо справилась с ситуацией. Я не вопила, не плакала, не утратила чувства собственного достоинства.

«Я не слабая, — сказала я себе. — Я просто иногда теряю голову».

К тому же удар молнии оставил после себя кое-какие психические последствия. Один из таких симптомов обрушился на меня сейчас — головная боль, такая отчаянная, что мне было трудно вставить в щель пластиковый ключ, чтобы попасть в свою комнату.

Я открыла аптечку и вынула пригоршню ибупрофена, а потом скинула обувь. Я уже убедилась, какая удобная здесь кровать, и знала, что через десять минут мне станет лучше. Я пообещала себе это. Вообще-то ушло около двадцати минут, прежде чем боль стала терпимой, а потом я начала смотреть на потолок и думать о докторе Нанли и о его вспыльчивости, пока не уснула.

Толливер разбудил меня пару часов спустя.

Эй, — сказал он ласково. — Как ты? Когда я приехал, мне сказали, что у тебя была стычка с человеком в холле и что какой-то рыцарь в сияющих доспехах явился тебе на помощь.

Да.

У меня ушла минута, чтобы как следует проснуться.

Толливер включил свет в моей ванной комнате и присел на край кровати, я видела лишь его силуэт.

Меня поджидал Нанли, желая знать, «как ты сделала это — ты бесенок или сатана?» и так далее. Он не то чтобы вел себя очень агрессивно, просто считал меня мошенницей. Но Нанли явно решил, что я крупная мошенница, и злился, что ты ему звонил. Он заявил обо всем этом, не сдерживаясь в выражениях.

Он тебя ранил?

Нет, схватил за руку, вот и все. Помнишь того парня постарше в группе Нанли, о котором мы гадали, что он там делает? Он тоже оказался в холле, ожидал моего возвращения. Он остановил Нанли, а тужащий отеля отправил профессора восвояси, а потом парень из его группы рассказал мне кое-что интересное. Вот только после всего этого у меня началась дьявольская головная боль, поэтому я приняла лекарство и рухнула.

Как нога?

Одна проблема часто влечет за собой другую. Мы посетили, наверное, с десяток докторов, и все они сказали, что мои проблемы чисто психологического свойства, — вне зависимости от того, говорили мы им, что я умею находить трупы, или не говорили.

Последствия удара молнии закончатся после того, как вы покинете больницу, — сказал мне один в особенности напыщенный засранец. — Достоверно не задокументировано никаких долгосрочных побочных эффектов.

К сожалению, мои проблемы с медицинскими работниками были обычными для людей, выживших после удара молнии. Очень немногие доктора знали, что с нами делать. У некоторых из нас последствия были еще тяжелее, чем у меня: люди, например, не могли вернуться к работе и пытались получить пособие по нетрудоспособности или по инвалидности.

По крайней мере, у меня не звенело в ушах, чем страдали многие, выжившие после удара молнии, и я не потеряла способность распознавать вкус — еще одна обычная проблема.

— Нога немного дрожит, — призналась я, чувствуя слабость в мускулах, когда попыталась поднять ноги.

Поднялась только левая нога. Правая просто задрожала от усилия. Толливер начал массировать ее, как часто делал в мои плохие дни.

Итак, поведай мне, что интересного рассказал тебе человек из группы профессора.

Он частный детектив, — начала я, и на секунду руки Толливера замерли.

Плохо, — сказал он. — Хотя все зависит от того, каковы его цели.

Я попыталась припомнить все, что рассказал Рик Голдман, и брат слушал меня очень внимательно.

Не думаю, что это имеет к нам непосредственное отношение, — сказал Толливер. — Он, может, и не верит, что у тебя есть настоящий талант, но с каких пор это стало важным? Многие люди не верят. Ты просто еще не понадобилась ему. А что касается совета попечителей, или как он там называется, колледж тебе уже заплатил. И сумма вообще-то небольшая. Мы взялись за это дело скорее ради хороших отзывов, чем ради денег.

Итак, ты думаешь, что Голдман нам не навредит?

Нет, а зачем ему это делать?

Он не выглядел очень сердитым или расстроенным, — признала я. — Но он может решить, что мы обманывали колледж.

И что тогда он предпримет? Не он подписывает чеки. Нас наняли, чтобы сделать работу, и мы ее сделали.

После этого я слегка успокоилась насчет Рика Голдмана и решила больше не думать о Клайде Нанли, хотя и знала: Толливер затаил зло на профессора за то, что тот обошелся со мной так грубо. Может, мы не должны больше встречаться с Нанли?

Чтобы изменить тему разговора, я спросила брата, как прошла его прогулка по Бил-стрит.

Пока его длинные пальцы работали над мышцами моей ноги, Толливер рассказывал мне о Бил-стрит, о своей беседе с барменом о знаменитостях, которые приходили в этот бар, чтобы послушать блюз. К тому времени я почти расслабилась и смеялась, когда раздался стук в дверь. Толливер удивленно посмотрел на меня, я пожала плечами. Я никого и ничего не ожидала.

Это оказался коридорный с корзиной цветов.

Это для вас, мисс Коннелли, — сказал он.

Кому не нравится получать цветы?

Поставьте их на стол, пожалуйста, — попросила я, посмотрела на Толливера и увидела, что он понял намек.

Брат вытащил бумажник, кивнул мне и протянул коридорному чаевые.

Цветы оказались львиным зевом. Не думаю, что мне когда-нибудь присылали львиный зев. Вообще-то не думаю, что мне вообще раньше дарили цветы, если не считать пары букетиков в школе.

Так я и сказала Толливеру. Он вытащил из пластикового зубца корзинки маленький конверт и с бесстрастным лицом протянул мне.

Надпись на карточке гласила: «Вы подарили нам покой». Подпись — «Диана и Джоэл Моргенштерны».

Они очень красивые, — сказала я, легонько тронув цветок.

Со стороны Дианы мило подумать о цветах, — сказал Толливер.

Нет, то была затея Джоэла.

Откуда ты знаешь?

В характере этого мужчины думать о цветах, — уверенно ответила я. — А в характере этой женщины — не думать о них.

Брат решил, что я говорю чепуху.

Нет, вправду, Толливер, поверь мне на слово. Джоэл такой человек, который думает о женщинах.

Я тоже думаю о женщинах. Я все время думаю о них.

Нет, я не о том. — Я попыталась уложить свои мысли в слова: — Он не просто думает о том, что хочет трахаться с женщинами, когда на них смотрит. Нет, он не голубой, — торопливо добавила я, так как Толливер недоверчиво посмотрел на меня. — Я говорю: он думает о том, что любят женщины.

Я недостаточно полно выразила свою мысль, но яснее выразиться не могла.

Ему нравится доставлять женщинам удовольствие, — сказала я.

Но и это было не совсем верным.

Зазвонил телефон, и Толливер ответил на звонок.

— Да, — сказал он. — Здравствуйте, Диана. Харпер только что получила цветы. Да, они ей очень понравились. Вам не стоило так утруждаться… О, это он? Что ж, тогда поблагодарите его.

Брат скорчил мне гримасу, а я ухмыльнулась. Он еще несколько минут слушал, что говорит Диана.

— Завтра? О нет, спасибо, мы будем чувствовать себя как незваные… — У Толливера был непритворно смущенный вид. — Для вас это слишком большие хлопоты, — сказал он осторожно-терпеливым тоном. Послушал еще и нерешительно произнес: — Тогда хорошо. Мы там будем. — Он повесил трубку и снова скорчил гримасу. — Моргенштерны хотят, чтобы завтра мы пришли к ним отобедать. Множество людей приносят им еду в знак утешения, они не могут все это съесть. Кроме того, они чувствуют себя виноватыми, что мы застряли из-за них в Мемфисе. Там будут и другие люди, — заверил брат, увидев выражение моего лица. — Мы не окажемся в центре внимания.

Ладно. В придачу к цветам это будет уже слишком. Есть такая вещь, как чрезмерная благодарность. В конце концов, я нашла Табиту случайно. И мы получим вознаграждение. Так сказал Джоэл. Ты должен был спросить меня, прежде чем давать согласие. Мне совершенно не хочется туда идти.

— Но ты же видишь — нам не отвертеться.

— Да, вижу, — бросила я, стараясь не говорить негодующим тоном.

Я считала, что мой брат хочет снова повидаться с Фелисией Харт.

Толливер кивнул, тем самым закрыв тему, я сомневалась, что закончила плакаться, но он был прав. Не было смысла продолжать эту дискуссию.

Ты готова вернуться на кладбище? — спросил он.

Да. Сейчас холодно? — Я встала, для пробы вытянула ногу. Лучше.

Холодает.

Когда мы тепло оделись, я позвонила вниз и попросила подогнать нашу машину. Несколько минут спустя мы уже ехали на кладбище Святой Маргариты. Ночью в середине недели в центре Мемфиса машин было немного. На Пирамиде ничего не происходило, Эллис Оудиториум тоже не был освещен. Мы ехали на восток через окраины, районы магазинов и старые жилые районы до тех пор, пока не оказались на улицах возле колледжа Бингэм. Немногие люди, передвигавшиеся пешком, были закутаны, как городские мумии.

Я начала перебирать в уме запомнившиеся мне прошлым утром скудные приметы кладбища.

На сей раз мы не проехали через территорию колледжа. Толливер обогнул студенческий городок и выехал на маленькую дорогу на его задворках. Путь перегораживали белые ворота. Еще вчера Толливер метил, что они закрыты, но не заперты. Сегодня ночью было то же самое. Рику Голдману, частному детективу, следовало бы указать руководству Бингэма на то, что в системе безопасности колледжа имеются дыры.

Мы проехали через открытые ворота. Хруст гравия под колесами казался очень громким.

Лужайка кончилась, и мы въехали в лесистый угол студенческого городка. Хотя вокруг нас лежал город, мы как будто находились в милях от любого населенного пункта.

Мы медленно двигались между деревьями, окружающими старое место, а когда проезжали мимо, наши фары выхватывали из темноты ветви и стволы. Все застыло в холодной неподвижности.

Мы добрались до открытого места с церковью и церковным двором. На маленькой, усыпанной гравием парковке миновали несколько связанных проволокой столбиков, мешавших машинам наезжать на газон. На высоком столбе у церкви был сигнальный фонарь, второй — с ее дальней стороны. Они давали ровно столько света, чтобы тень полуобвалившейся железной ограды затемняла кладбище.

— Если бы это был фильм ужасов, один из нас сыграл бы в ящик, — заметила я.

Толливер не ответил, но вид у него был не очень счастливый.

— Я думал, освещение будет получше, — сказал он.

Мы застегнули куртки, натянули перчатки, приготовили фонарики. Толливер сунул в карманы несколько запасных батарей, я поступила так же на старой церкви даже не горел ночной фонарь.

Когда мы захлопнули за собой дверцу машины звук был похож на выстрел. Толливер посветил фонариком на проволоку, чтобы я могла через нее переступить, потом я сделала то же самое для него. Мы открыли ворота, и они громко заскрипели, как и принято в фильмах ужасов.

— Просто отлично, — пробормотал Толливер.

Я поймала себя на том, что улыбаюсь.

Ночью было трудно идти по земле, казавшейся при свете дня совершенно ровной. По крайней мере, для меня трудно. Я медленно продвигалась вперед, беспокоясь о своей запинающейся правой ноге, но не стала просить брата помочь. Я могла справиться и сама.

От ворот нам нужно было идти на юго-восток, чтобы добраться до уединенного уголка, где я нашла Табиту в могиле Джосаи Паундстоуна. Конечно, это оказалось самым темным местом на всем кладбище.

Сегодня ночью оно кажется больше, — сказал Толливер.

Он говорил почти шепотом. Я чуть было не спросила почему, потом поняла, что тоже не хочу шуметь при ходьбе. Когда мы приблизились к открытой могиле, я подумала: выкопали ли в придачу и бедного Джосаю, а если выкопали, что с ним сделали. Знакомая вибрация мертвеца начала звучать у меня в голове все громче и громче.

— Мы когда-нибудь бывали на кладбище ночью? — спросила я, пытаясь стряхнуть тревожное, покалывающее чувство, примостившееся у меня на плечах.

Не было определенных причин ощущать тревогу. Вообще-то на кладбищах я обычно чувствую себя живой, настороженной и счастливой.

Вокруг явно не было ни души. Кладбище окружали две густые рощи, с третьей стороны была парковка, за которой тоже росли деревья, с четвертой стояла старая церковь.

Все это находилось не слишком далеко от оживленной современной улицы, но во время нашего предыдущего визита я заметила, каким уединенным кажется кладбище. У жуков и птиц хватало здравого смысла притаиться и вести себя тихо.

— Помнишь тот случай в Висконсине? Когда супружеская пара хотела, чтобы ты в полночь вступила в контакт с телом их сына на его могиле? — спросил меня на ухо Толливер.

Я так долго молчала, что мне пришлось припомнить, какой мне задали вопрос. И тут же пожалела, что мне напомнили о Висконсине. Я пыталась об этом забыть, запихнуть воспоминание о той ночи в шкаф, в котором хранила ужасы. Та пара потребовала, чтобы я работала в ночь Хеллоуина, просто чтобы сделать свою просьбу еще более экстравагантной. К тому же они пригласили примерно тридцать своих лучших друзей. Думаю, они решили, что раз платят нам столько денег, то должны извлечь из события какую-то выгоду. Они ошиблись насчет моих возможностей, хотя я никогда не пыталась сбить их с толку. И там, прямо перед всеми их друзьями выпалила, что на самом деле случилось с их ребенком. Я содрогнулась при воспоминании об этом.

Потом стряхнула с себя воспоминание.

«Сосредоточься на этой ночи, на этом мертвом даре, на этой могиле», — велела я себе.

Сделав глубокий вдох, я выдохнула. Потом еще раз.

Я знаю, что тело исчезло, — прошептала я. — Раньше моей связью с мертвыми всегда бывало тело, но я хочу попытаться восстановить то, что получила от нее вчера.

Мы на заброшенном кладбище в темноте, — пробормотал Толливер. — По крайней мере, ты не в длинной белой ночной рубашке и мы вместе. И поверь, мой мобильник полностью заряжен.

Я чуть было не улыбнулась.

Обычно я лучше всего чувствую себя на кладбище. Но не на этом и не нынче ночью. Я снова споткнулась. По кладбищам нелегко ходить, особенно по старым. Новые кладбища имеют плоские надгробия. Но на старых сломанные надгробия лежат в траве, земля зачастую неровная, поросшая пучками сорной травы. На более уединенных кладбищах посетители часто оставляют мусор: разбитые бутылки и смятые банки из-под пива, презервативы, обертки от еды — чего только там не найдешь. Не могу припомнить, сколько раз я находила трусы, подходящие и для женщин, и для мужчин, а однажды нашла шляпу-цилиндр, небрежно водруженную на надгробном камне.

Кладбище Святой Маргариты не было таким замусоренным. Траву тут постригли в конце лета, поэтому она была низкой. Пятна света наших фонариков танцевали в темноте, как игривые светлячки, иногда лучи скрещивались, потом уплывая прочь.

Воздух был неподвижным, холодным, настолько холодным, что обжигал руки сквозь перчатки и заставлял меня дрожать. Я надела вязаную шапку и шарф, но нос у меня совершенно замерз. Толливер, в нескольких шагах впереди меня, потер руки и заставил луч своего фонарика затанцевать.

Ночь казалась пропитанной густым ожиданием, от которого у меня мурашки бежали по спине. Я попыталась расслышать за деревьями шум машин на дороге, но крутом царила полная тишина. Я почувствовала укол тревоги.

Конечно же, несмотря на деревья, я должна была видеть свет фар едущих по шоссе машин. Я пошла медленнее, внезапно ощутив, что потеряла ориентацию. Наши фонарики как будто стали светить тусклее. Нужное место было уже близко, но почему- то я не могла его найти. Шум, исходящий от тел вокруг меня, казался необычно ясным и громким для таких старых трупов. Я хотела окликнуть брата, но не смогла.

Внезапно Толливер обеими руками очень крепко схватил меня за предплечье, мгновенно меня остановив.

Смотри под ноги, — странным голосом произнес он.

Я посветила фонариком вниз. Еще один шаг и я бы упала в открытую могилу.

О господи! Чуть не свалилась. Спасибо. Ты ничего не слышишь? — прошептала я.

Одна рука скользнула вниз по моей, сжала, потом выпустила. В этой костлявой руке было нечто странное.

А потом я поняла, что свет фонарика Толливера направлен на меня с другой стороны могилы.

Мое сердце заколотилось так сильно, что мне подумалось: его удары могут разорвать грудную клетку. Я опустилась на колени на мягкую, недавно потревоженную землю.

Видишь? — сказал чей-то голос, хотя я не могла бы определить, откуда он раздался.

С нарастающим чувством ужаса я направила фонарик вниз, в могилу.

В ней было еще одно тело.

 

Глава восьмая

Толливер как будто не в силах был сдвинуться с края открытой могилы, и мы оба светили фонариками на труп.

По крайней мере, я туда не упала, — ухитрилась произнести я. Мой голос прозвучал для меня самой хрипло и странно.

Он тебя остановил, — заметил Толливер.

Ты видел его? Ясно?

Только силуэт.

Даже голос брата был напряженным и задыхающимся.

Невысокий человек с бородой.

Такое с нами случалось впервые. Это было все равно что прослужить бухгалтером пять лет, а потом внезапно получить ряд незнакомых цифр, которые требуется просчитать за пять минут.

Толливер нетвердым шагом обошел вокруг могилы, чтобы опуститься на колени рядом со мной. Он обхватил меня руками, и мы неистово вцепились друг в друга. Мы дрожали, сильно дрожали — не от холода, а от близости к неведомому.

Я издала тихий звук, ужасно похожий на скулеж.

Не бойся, — успокоил меня Толливер, и я слегка повернула голову, чтобы сказать, что боюсь не больше, чем он, — значит, ужасно боюсь.

Он поцеловал меня, и меня утешило его тепло.

Это тонкое место, — сказала я.

Что-что?

Место, где иной мир очень близок к нашему, отделен от него только тонкой мембраной.

Ты снова читала Стивена Кинга.

Я чувствовала себя странно с того момента, как мы сегодня попали сюда.

Не так, как тогда, когда мы были тут в первый раз? Вчера?

Давние трупы всегда ощущаются слегка по-другому в отличие от недавних. Может, я видела смерть более ясно, более подробно.

Я крепче вцепилась в брата. Теперь, справившись с испугом после появления призрака, я боялась множества других вещей. Ну и в историю мы попали!

Что будем делать с телом, Толливер? Мы ведь не станем звонить в полицию? Мы уже под подозрением.

Я питала по отношению к закону в лучшем случае двоякие чувства. Я не могла обвинять полицейское управление Тексарканы за то, что те не знали, что творится у нас дома, когда я была подростком. В конце концов, мы всеми силами старались это скрыть. Я едва ли могла обвинять их в том, что они не нашли Камерон, ведь я лучше остальных знала, как трудно найти труп. Но теперь, когда я стала взрослой, больше всего на свете я ценила возможность строить свою жизнь так, как я хочу. Закон мог в мгновение ока отобрать это у меня.

— Никто не знает, что мы сюда поехали, — произнес Толливер, словно размышляя вслух, — Никто не вышел отсюда с тех пор, как мы сюда явились. Держу пари, мы можем уйти и не попасться. Но кто- то должен вытащить тело из могилы. Мы не можем просто оставить его здесь.

Я начала успокаиваться.

Кто это? — спросила я более твердым голосом.

В конце концов, мертвые — мое поле деятельности. Я вовсе не беспокоилась из-за того, что рядом находился труп. Я беспокоилась о другом: вдруг полиция заподозрит, что этот труп — моих рук дело.

Я не уверен.

Толливер говорил слегка удивленно, как будто с первого беглого взгляда должен был понять, кто лежит в могиле.

— Давай глянем еще раз, — здраво предложила я.

Теперь я почти пришла в себя.

Мы отодвинулись друг от друга и включили фонарики.

Если бы мое сердце могло провалиться еще ниже, оно бы это сделало. Так как труп лежал на животе, я не могла разглядеть лица, но одежда была знакомой. Дерьмо! Это доктор Нанли, — сказала я. — Он до сих пор одет так, как тогда, когда схватил меня в отеле.

Я нажала кнопку на часах, чтобы подсветить циферблат. На мое запястье как будто опустился эльф.

Прошло три часа с того инцидента. Всего три часа. Служащим в вестибюле пришлось поговорить с доктором Нанли, чтобы заставить его уйти, поэтому они вспомнят тот случай. Хуже не придумаешь.

Во всяком случае, не для него, — сухо произнес брат.

Но он слегка улыбался. В отраженном свете я видела слегка приподнятые уголки его губ. Мне захотелось стукнуть его, но я не была уверена, что сейчас достаточно хорошо владею руками.

И для нас это тоже плохо, ты права, — признал Толливер.

Мы оставили отпечатки ног? С тех пор как мы побывали тут вчера, шел дождь?

Нет, но земля вокруг могилы была перелопачена, и я уверен, что мы повсюду оставили следы. С другой стороны, с тех пор, как ты нашла Табиту, через кладбище прошло столько народу… И мы оба в той же обуви, что и вчера.

Но тогда тут не было этой перелопаченной земли. Я не знаю, как мы будем объяснять свой визит сюда этой ночью. Ох, мне так жаль, что я тебя в это втянула.

Ерунда, — быстро сказал Толливер. — Мы сделали свое дело. Мы хотели увидеть, не сможешь ли ты извлечь какую-нибудь информацию из могилы. Что ж, мы выяснили больше, чем хотели. Но это не твоя вина. — Он поколебался. — Ты хочешь попытаться поговорить с ним? С… призраком? А как насчет того, чтобы «прочитать» тело?

Предложение Толливера было столь же отрезвляющим, как быстрая пощечина, которую детективы дают впавшим в истерику женщинам в старых фильмах.

— Да, — сказала я. — Конечно.

Конечно, я должна это сделать. Но сперва надо успокоиться. А это было нелегко, так как в голове у меня жужжало вовсю из-за того, что я находилась близко к телу.

Ближе всего я могла оказаться к телу Клайда Нанли, не спускаясь в могилу — что могло бы уничтожить улики, — только нависнув над краем и протянув к трупу руку. Я легла на землю и, ерзая, стала продвигаться вперед. Толливер держал меня за ноги. Яма была не очень глубокая, и я сумела коснуться рубашки на спине доктора Нанли.

Он умер так недавно, что в моей голове раздавался непрерывный гул, почти заглушивший голос разума. Мне пришлось подождать, пока гудение утихнет, прежде чем я поняла, отчего он умер.

— Удар по голове, — пробормотала я, уловив безмерное изумление, которое он почувствовал перед смертью. — По затылку. Он так удивился.

Шум случившегося все еще витал вокруг него. Он совершенно не ожидал нападения.

Его ударили на этом самом месте?

Да, — сказала я, начиная извлекать картину конца его жизни.

Он так недавно превратился в кусок плоти, который не мог ни действовать, ни рассуждать. Я увидела окружающую его темноту, могильные камни — все было как и сейчас: холод, неровная земля, разворошенная почва.

«Ох, больно! Ох, больно! Голова!»

И яма ринулась ко мне, и нельзя было выбросить вперед руки, чтобы смягчить падение… Все меркнет… Темнота.

Я была близка к тому, чтобы тоже погрузиться в эту тьму, когда Толливер потащил меня вверх и прислонил к себе.

Ну-ка открой рот, — велел он и повторил: — Открой!

Я разлепила губы, и он впихнул мне в рот кусок мятной пастилки.

Давай, ты должна съесть немного сахара, — сказал он резким, командным тоном.

Он был прав. Мы выяснили это путем проб и ошибок. Я заставила себя пососать конфету, и через несколько минут мне стало легче. За мятной пастилкой последовала ириска.

Еще никогда не бывало так плохо, — слабым голосом произнесла я. — Думаю, потому, что он умер совсем недавно.

Меня беспокоило, смогу ли я добраться через кладбище обратно к машине без помощи брата.

— Он полностью ушел, верно? Этот… тот, кто тебя остановил, — это был не он? Кажется, я видел бороду.

Бремя от времени мы обнаруживали душу, привязанную к телу. Это происходило редко, и до сегодняшней ночи я думала, что такие случаи останутся самыми странными из обнаруженных нами. Но теперь мы знали, что есть случаи куда более странные.

— Душа Клайда Нанли ушла, — сказала я, не желая в это углубляться. — И мы тоже должны идти. — Я собралась с силами, чтобы встать.

Да, — отозвался Толливер. — Надо убираться отсюда.

Я застыла, не поднявшись на ноги.

Но тогда мы оставим его одного.

Он был один уже сотню лет, — сказал Толливер, не притворяясь, будто не понимает. — Сможет пробыть один еще немного. И, судя по тому, что нам известно, у него, возможно, есть компания.

Это можно считать самой странной беседой, которую мы когда-либо вели?

Наверное.

Никто, кроме тебя, не мог бы быть здесь со мной, никто, кроме тебя, не понял бы, — сказала я. — Я так рада, что ты тоже его видел.

И такого раньше никогда не случалось, верно? Ты никогда не упоминала ни о чем подобном.

Никогда. Я знаю, бывает, души все еще привязаны к телу. И я думала: не становятся ли они призраками, если не обретают свободу? Я всегда хотела знать, увижу ли когда-нибудь призрака, и всегда была слегка разочарована, что такого не случалось. О господи, Толливер. Он спас меня, не дав упасть в эту могилу, прямо на труп. Я впервые увидела призрака — и он меня спас.

Ты испугалась?

Не того, что он меня обидит. Но я испугалась, потому что это было жутко и я не знала, как с ним поступить. Я не знаю, почему он не может или не хочет уйти, не знаю, как он проводит время, не знаю его целей. А теперь, думаю, все его родные мертвы. Никто не может навестить его или…

Я замолчала, боясь, что впадаю в сентиментальность.

Все мертвые хотят, чтобы их нашли. Это все, чего они хотят. Не мести, не прощения. Они хотят быть найденными. По крайней мере, я всегда так думала.

Но Джосая Паундстоун — а я была уверена, что видела его призрак, — оставался тут с момента своей смерти. Кто-то возвел могильный камень с надписью «Любимый брат». И кто-то убил его, если верить тому, что ему запомнилось. Когда я стояла на его могиле при свете дня, я чувствовала лишь исходившее от него очень слабое трепетание. Тогда я была поглощена гудением, исходившим от более свежего трупа. Я решила, что Джосая Паундстоун ушел навсегда.

Очевидно, я ошиблась.

 

Глава девятая

Мы не торопясь вернулись к машине. Мне пришлось время от времени держаться за Толливера, и вряд ли он возражал против того, чтобы поддержать меня. Мы отряхнули пыль с моей куртки и потопали, чтобы стряхнуть грязь с обуви.

Если в больницах существовали бы отделения экстренной помощи для переживших психологический шок, мы могли бы отправиться туда, — сказал Толливер, открывая машину.

Я никогда еще не оставляла тело, не заявив о находке, — заметила я, вспомнив, что не далее как вчера так гордилась этим фактом. — Никогда. — Меня вдруг передернуло. — Хотелось бы мне поместить свой мозг в теплую ароматную ванну. Предоставить нервной системе ароматерапию.

Ты нарисовала просто отвратительную картинку, — отозвался Толливер.

Он был прав, но я все равно мечтала как-то успокоить развинченные нервы. Я сделала глубокий вдох и попыталась отодвинуть незначительные мысли на второй план.

Нам все еще предстояло принять решение, нелегкое решение.

Ты что-нибудь получила от… вообще что-нибудь получила? — спросил Толливер.

Да, — ответила я. — Да, доктора Нанли застигли врасплох. Я не знаю, почему он там очутился, но он никак не ожидал, что человек, который с ним был, таит злые намерения.

А разве обычно люди ожидают, что на них нападут? — резонно спросил Толливер.

Нет, не ожидают, нахал. — Я с отвращением взглянула на брата. — Я имела в виду совсем не это. Я имела в виду… Он не был с кем-то незнакомым. Он был с тем, кого знал, и понятия не имел, что этот парень желает ему зла.

Ты говоришь «парень» просто для удобства?

Верно.

Мы не можем сообщить полиции.

Конечно, можем, но они нам не поверят. Я не знаю, что еще мы можем сделать. Но я уверена: не стоит говорить им, что мы снова были у той могилы.

Мы спорили всю дорогу до отеля — и, благоразумно прервав спор рядом со служащими гостиницы, возобновили его, очутившись вдвоем в лифте.

Выйдя из лифта, мы лишились дара речи при виде агента Сета Кенига, ожидающего возле нашей комнаты. Если администратор отеля и поглядывал на нас, пока мы шли через холл, мы были слишком по гружены в собственные проблемы, чтобы это заметить.

«Да, я явно не экстрасенс, — подумала я печально. — Если когда-нибудь я объявлю себя экстрасенсом, прикончите меня!»

Нас полностью застали врасплох.

Мы с Толливером остановились как вкопанные и уставились на агента. Не только мы на него таращились, но и он тоже пристально смотрел на нас.

— Что вы двое затеваете? — спросил он.

Полагаю, мы не обязаны с вами разговаривать, — ответил Толливер. — Сестра сказала мне, что вы агент ФБР, а мы не располагаем сведениями, которые могли бы вас заинтересовать.

Где вы были? — спросил Кениг, словно мы обязаны были ему отвечать.

Ходили в кинотеатр, — ответила я.

Сейчас, только что, — настаивал он. — Где вы были только что?

Толливер взял меня за руку и провел мимо агента, который был очень настойчив.

— Мы не обязаны с вами разговаривать, — повторила я слова Толливера.

— Если вы занимались чем-то связанным с Табитой Моргенштерн, мне нужно об этом знать. — Его голос был резким и твердым.

— Пошел ты! — отрезала я.

Толливер испуганно взглянул на меня. Обычно я так себя не веду. Но мне хотелось убраться от этого парня. Брат отпер дверь и быстро провел меня внутрь. Мы захлопнули за собой дверь.

Он одержим своей неудачей, — заявила я, начиная раздеваться.

Я заметила, что, несмотря на все усилия, обувь моя заляпана кладбищенской грязью. Позже надо будет обязательно ее почистить. Но сейчас у меня просто не оставалось сил.

Я чувствовала себя ужасно: измученной, слабой расстроенной.

Я должна принять душ и отправиться в постель. Прости, что от меня мало толку.

Не говори так, — возразил Толливер. Он ненавидел, когда я извинялась.

Я часто думала и иногда говорила вслух, что брат был бы богаче, если бы не взял на себя роль моей опоры. Но когда я пыталась вообразить, как отправляюсь в дорогу одна, то сразу чувствовала в животе огромную дыру, которая отказывалась чем-либо наполняться. Я пыталась держаться в форме, делала все, чтобы оставаться здоровой, но факт оставался фактом: иногда преследовавшие меня физические проблемы просто оказывались сильнее меня. И хотя я любила свою работу, она высасывала из меня силы.

Что получал Толливер, сопровождая меня, я просто не могла понять. Но он, похоже, хотел этим заниматься и, когда я пыталась заставить его найти более подходящее дело, обвинял меня в том, что я упиваюсь жалостью к себе.

Тем временем у нас все было общим: деньги были нашими деньгами, машина была нашей машиной, планы, и проведение в жизнь намеченного маршрута тоже были общими.

— Давай, — сказал Толливер, обнимая меня за плечи, чтобы помочь войти в комнату. — Подними руки.

Как ребенок, я подняла руки, и он стащил с меня свитер.

Сядь на кровать.

Я села, и он снял с меня обувь и носки. Я встала, и он расстегнул молнию на моих джинсах.

Все в порядке, — сказала я. — Дальше я сама.

Уверена? Тебе нужна конфета? Нужно выпить?

Нет, только душ и постель. Когда я посплю, все будет хорошо.

Позови, если я тебе понадоблюсь, — сказал брат и вернулся в гостиную.

Я услышала, как он включил телевизор. Я не могла даже вспомнить, какой сегодня день, поэтому не знала, идет ли один из его любимых сериалов. Мы никогда не надеялись, что нам удастся не пропускать серии, и обсуждали, как бы узнать побольше насчет TiVo, чтобы установить его в нашей квартире.

Пока я лежала в ванне, мне показалось, что я слышу как зазвонил мобильник Толливера, но мне было просто все равно, кто звонит. Я полежала в горячей душистой воде, потом стала тереть себя до тех пор, пока кожа не порозовела. Вытершись и надев пижаму, я пришла в негодование, обнаружив, что все еще слишком взвинчена и не смогу уснуть.

Я включила телевизор, чтобы под него накрасить ногти. Я решила покрасить их в красивый темно-красный цвет, который выглядел осенним, и мирно занималась этим полчаса. Если ваши ногти — центр вашей вселенной, уже не остается места для тревог, и это занятие позволило мне успокоиться.

Но закончив с ногтями, я не смогла мирно почитать, хотя Толливер принес в номер коробку с покет-буками. Мы подбирали книги там и здесь и, дочитав их, оставляли для других людей. Мы любили магазины старой книги. Узнав, что поблизости есть хороший букинистический, мы делали крюк в милю или две. Я читала биографию Екатерины Великой, которая хоть и стала императрицей, но вела аморальную жизнь. Может, так живут все императрицы. Я просто не могла погрузиться в чтение нынче ночью, внутри меня до сих пор все слишком громко, нестройно звенело, чтобы отправляться в постель.

Я побрела в гостиную, чтобы посмотреть, что поделывает Толливер.

Он дымился от ярости, другого слова просто не подберешь.

Экран телевизора треснет, если ты будешь так на него смотреть, — сказала я. — В чем дело?

Брат никогда не был склонен замыкаться в себе, размышлять, поэтому я спрашивала без колебании.

Личное, — огрызнулся Толливер.

На мгновение я была ошеломлена, а потом дала себе хороший совет. Подожди подходящего случая, не спеши заливаться слезами и обижаться.

Хорошо, — спокойно ответила я. — Какой счет?

Толливер смотрел футбол, которым я совершенно не интересовалась, но мой вопрос стряхнул с него хандру и направил раздражение в другое русло. Он начал без умолку говорить о поражении своей любимой команды, «Дельфинов Майами», в первом же дауне. Поскольку я знаю о футболе столько же, сколько о квантовой физике, то пыталась выглядеть сочувственной и держала рот на замке. О сне теперь не было и речи, пока все это не разрешится так или иначе.

Мы могли бы поесть, — предложила я и позвонила в обслуживание номеров, заказав гамбургер для Толливера и сэндвич с цыпленком гриль для себя.

К тому времени как я сделала заказ, брат успокоился, на лице его появилось обычное добродушное выражение.

— Звонила Фелисия Харт, — сказал он.

Я попыталась сохранить спокойствие и не дернуться.

— Я уже сказал, что сожалею насчет… того, что с ней связался, — продолжал Толливер. — Теперь я собираюсь это повторить.

Я не просила, чтобы ты извинялся, — заметила я.

Да уж, — покачал головой брат. — Остатки вины, — сказал он в качестве своеобразного объяснения. — Она хочет снова со мной увидеться. Я ответил, что время неподходящее.

Фелисия уже видела тебя сегодня и напомнила, как она прекрасна, — постаралась улыбнуться я.

Держу пари, она хочет начать все сызнова.

Это кажется неправдоподобным, — покачал головой брат.

Интересно, будет ли она завтра на обеде, — сказала я, пытаясь говорить невинным голосом. — Если понадобится, я тебя прикрою. Фелисия, наверное, попытается заполучить тебя целиком и полностью.

Я так не думаю, — ответил Толливер, отказываясь развивать эту тему. — Она слишком уж защищает Виктора, — произнес он после длинной паузы.

Я подумала: видит ли брат сейчас то, что происходит на телеэкране?

Помнишь, каким было алиби Виктора во время похищения Табиты?

Ну, были весенние каникулы, поэтому он не был в школе, — ответила я. — Нет, не припомню. А почему бы нам не проверить?

Толливер открыл ноутбук и подключился к интернету отеля. Мы начали небольшое расследование преступления, из-за которого в данный момент находились в этой комнате. Я сидела рядом с Толливером, обхватив его за плечи, пока он поднимал знакомую историю и фотографии полуторагодовалой давности. Я забыла многие детали, и теперь, когда знала обо всех вовлеченных в историю людях, фотографии производили куда более сильное впечатление.

Прежде всего я заметила, что на множестве снимков фигурирует агент Сет Кениг. Он был на заднем плане большинства фото, имевших отношение к исчезновению девочки. На всех фотоснимках, был ли он на переднем плане или разговаривал с кем-нибудь на заднем, лицо его оставалось абсолютно серьезным — человек, поглощенный своей миссией.

Меня потрясло то, как состарились Моргенштерны после похищения Табиты. Даже Виктор выглядел теперь более взрослым, хотя в его возрасте, наверное, следовало этого ожидать. На фотографиях Диана была на пять с лишним лет моложе, а Джоэл… Джоэл казался более светлым и веселым. Сейчас он по-прежнему был харизматичным и красивым, но походка стала тяжелее, будто он нес на плечах тяжелую ношу. Мне не хочется говорить об этом банальными словами, но так оно и было.

Мы порылись в историях, освежая память.

Тем теплым весенним утром в Нэшвилле дома с Табитой была только Диана. Джоэл ушел на работу за два часа перед этим. Весна — всегда хлопотливое время для бухгалтеров, и Джоэл по субботам часто уходил на работу и сидел там допоздна. В ту субботу он пришел на работу так рано, что никто не видел, когда он там появился. Джоэл рассказал полиции' что несколько других бухгалтеров явились в офис когда он находился там уже час.

Хотя до похищения Табиты за ним никто непрерывно не следил, другие служащие после своего появления видели его на работе постоянно. Таким образом, он едва ли мог совершить преступление, и все же такая возможность оставалась.

Что касается Дианы, она рассказала нам, чем занималась: спорила с дочерью, говорила по телефону, готовилась отправиться в магазин. И в это время ее никто не видел. Вот и надейся получить информацию о родителях.

Сводный брат Табиты Виктор тоже встал рано тем утром. В восемь утра он поехал в теннисный клуб, и его занятия там продлились час. А потом, по словам Виктора, он просто остался поблизости от теннисного корта, чтобы постукать мячиком о стенку и поговорить с друзьями. Друзья, очевидно, помнили, что видели Виктора, но не были уверены, когда именно это было.

По словам Виктора, после этого он остановился на заправочной станции, чтобы заправить машину и купить «Гаторейд». Кассир на заправке подтвердил, что Виктор там был. Виктор появился дома примерно в одиннадцать часов и обнаружил, что там начинается паника. И снова не было никакого способа определить точно, когда именно он вернулся. Если у Виктора был заранее составленный план, он вполне мог похитить сводную сестру.

Если верить словам одного из его друзей, Виктор не очень любил Табиту. Но этот «друг» не смог привести никаких точных слов, которые Виктор когда-нибудь сказал бы о Табите, — только то, что он считал ее избалованным отродьем.

Это выглядело совершенно обычными словами, которые старшие братья говорят о сестрах, неважно — сводных или родных. С другой стороны, Виктор находился в переходном возрасте.

Были ли другие подозреваемые? Конечно. Статьи, просмотренные нами, упоминали тот факт, что Джоэл — бухгалтер фирмы «Хафф Тайчерт Киллоу», которая вела отчеты многих людей, занятых в музыкальной индустрии. Этот факт приводил к неясным ссылкам на теневую бухгалтерию компании, словно Джоэл мог оказаться замешанным в некоторые сомнительные финансовые сделки, благодаря чему, возможно, приобрел врагов. Но подобное допущение не подкреплялось никакими фактами. И вообще-то сейчас Джоэл продолжал работать на ту же самую фирму. Он просто работал В Мемфисском ее отделении, а не в отделении Нэшвилла. Но конечно, газеты не уточняли, включала перемена места жительства смену работы. Если бы полиция всерьез стала расследовать версию с отмыванием денег, я не сомневалась, что репортеру сразу уловили бы, откуда дует ветер, так как внимательно следили за темой похищения.

Я изучила фотографии из статей: Виктор, угрюмый и потерянный, Диана, выглядящая опустошенной; Джоэл с безжизненным лицом. Еще там была Фелисия, сердитая и неистовая, обхватившая рукой Виктора, а рядом с ней — Сет Кениг, агент ФБР, ожидавший нас в холле этой ночью.

Хм. На фотографии он что-то говорил Фелисии, навеки запечатленный на середине фразы, его лицо за темными очками было серьезным. Заголовок гласил: «Фелисия Харт, тетя пропавшей девочки, утешает своего племянника Виктора Моргенштерна, обсуждая случившееся с агентом ФБР. ФБР предлагает местной полиции любую необходимую помощь».

— Смотри, — сказал Толливер.

Похоже, его что-то позабавило. На очередной фотографии были запечатлены мы. Мы тоже были в темных очках, я на фото повернула голову в сторону. Такая уж у меня привычка, когда я вижу камеры. Я не возражаю против того, чтобы меня фотографировали, но это не значит, что мне это нравится.

Я увидела и снимок брата Джоэла, которого звали Дэвидом. Дэвид выглядел почти клоном Джоэла, только чуточку постарше. Я не помнила, чтобы видела его в доме Моргенштернов, но, может, к тому времени, как нас туда позвали, он уже вернулся к своей работе и обычной жизни. Когда стало ясно, что ситуация быстро не разрешится, люди начали постепенно возвращаться к своей обычной деятельности.

— Проклятье, не думаю, что мы узнали хоть что-то чего не знали раньше, — пожаловалась я.

— Вероятно, ты права, — ответил Толливер. — И мы так и не позвонили в полицию.

— Если мы позвоним, они выяснят, что звонили именно мы. Вряд ли мы можем так рисковать. Они все равно его найдут. Вскоре он будет числиться пропавшим.

Ладно, это могло окончательно заклеймить меня как бессердечную особу, и меня это вовсе не радовало. Я остро сознавала, что Клайд Нанли лежит мертвый в холодной темноте. Но мертвые ведь ничего не чувствуют. Они просто ждут.

Если его не отыщут на следующий день, может, я смогу «найти» его снова. Полагаю, никто не удивится, если завтра мы отправимся на старое кладбище. То, что мы решили поехать туда среди ночи, выглядело необычно. Теперь, поразмыслив, я поняла: мы и вправду совершили необычный поступок. И в придачу глупый.

Но сокрушаться было уже поздно, и, если выяснится, что мы там были, нам придется иметь дело с последствиями.

Перед сном я долго размышляла. Случившееся с Табитой Моргенштерн теперь озадачивало меня больше, чем раньше, до того, как я нашла ее останки, присутствие призрака на могиле заставляло меня изменить все мои предположения насчет мертвых.

Да, мне было о чем беспокоиться, но я была так измучена, что уснула, не успев понять, что засыпаю.

Я редко вижу сны, но той ночью мне снились удерживающие меня руки, превратившиеся в кости. Во сне я не боялась. Но твердо знала, что это неправильно.

На следующее утро мы с Толливером завтракали и читали утренние газеты. Брат решал кроссворд. Я уже перечитала все, что смогла найти о похищении Табиты, и продвигалась в хронологическом порядке к более новым статьям об обнаружении ее тела. Я добралась до статей, выжимавших до капли все, что можно было выжать из этого факта. Там была и статья на главную тему — очень предварительная позитивная идентификация, основанная на работе с зубами. Еще одна статья о похищении, о планах семьи насчет заупокойной службы на следующей неделе, цитаты из слов горюющих дедушки и бабушки, статья о «спрятанных» кладбищах Мемфиса, и еще одна — о похищении детей в целом, со статистикой, говорившей о том, сколько детей находят живыми, сколько — мертвыми и сколько не находят вообще. У Камерон была большая компания.

Едва ли можно вообразить что-либо более страшное, чем исчезновение ребенка. Я подумала о своих младших сестрах и задрожала. Мариелла и Грейси были очень хорошенькими малышками, когда все мы вместе жили в трейлере. Я не знала, какие они сейчас, так как моя тетя и ее муж все время говорили, что девочки не хотят нас видеть. Это могло быть правдой или неправдой, но так уж сложилось. Иона и Хэнк скармливали девочкам много вранья о нас с Толливером, и мне хотелось бы это исправить. Девочки не любили меня, но я их любила.

Мои мысли блуждали, но стук в дверь вернул меня к действительности.

Мы с братом переглянулись. Толливер встал и посмотрел в дверной глазок.

Это снова агент ФБР, — сказал он.

Дерьмо, — пробормотала я.

Я была лишь в купальном халате, принадлежавшем отелю, — позанимавшись этим утром на беговой дорожке, я снова приняла душ.

Лучше впустите меня, у меня есть для вас новости, — сказал агент из-за двери.

Толливер глянул на меня.

Мы поразмыслили.

Хорошо, — согласилась я. — Лучше выяснить, что ему надо.

Толливер открыл, и Сет Кениг, шагнув в комнату, сразу закрыл за собой дверь. Он мгновенно бросил взгляд на мои ноги, потом отвел глаза.

— Я записал утреннюю программу новостей, полагая, что вы могли ее не видеть, — сказал агент.

Он подождал нашего ответа, и мы оба покачали словами. Как правило, мы не включаем телевизор. Судя по выражению лица агента, я ожидала, что сейчас увижу нечто скверное.

Он подошел к нашему телевизору, вставил запись в плеер и включил и то и другое с помощью пульта. После мгновения спортивных новостей на экране появилась Шелли Квайл. Она выглядела великолепно в ярком осеннем костюме и своем обычном сияющем макияже. Лицо Шелли было серьезным, как и положено диктору новостей. Она явно собиралась поведать Мрачные Вести.

Рано утром смотритель спортплощадок колледжа Бингэм сделал шокирующее открытие. Денниса Кутберта послали туда, где находятся старая церковь Святой Маргариты и кладбище, чтобы он убрал мусор, оставшийся после того, как два дня назад в старой могиле на кладбище были обнаружены останки Табиты Моргенштерн. То, что нашел Кутберт, было не менее шокирующим. В той же самой могиле он нашел еще одно тело.

Комментаторы явно любили слово «шокирующий».

Камера показала крепкого чернокожего мужчину в темно-голубой униформе. Деннис Кутберт выглядел очень расстроенным.

Прихожу туда — и вижу, что на парковке стоит машина, — сказал он. — Там никому не положено было быть, поэтому я начал потихоньку осматривать окрестности.

В тот момент вы думали, что случилось что- то плохое? — спросила Шелли, ее лицо походило на серьезную маску.

Да, я подумывал об этом, — ответил Деннис Кутберт. — В общем, я начал ходить вокруг и скоро заметил, что могила выглядит по-другому.

Как именно?

Край как будто слегка осыпался. Поэтому я подошел, заглянул вниз, и вот — он там лежит.

Хорошо. Он прошел по тому месту, где я растянулась, чтобы коснуться трупа.

Камера снова развернулась к Шелли, которая сказала:

В этой могиле Кутберт нашел тело мужчины, предварительно опознанного как профессор колледжа Бингэм доктор Клайд Нанли. Доктор Нанли был мертв.

Потом камера показала старый дом, наверное, застройки годов сороковых — такие дома покупают и реставрируют амбициозные люди среднего класса.

Жена доктора Нанли, Анна, рассказала полиции, что ее муж покинул дом во второй раз между шестью и семью часами прошлым вечером, чтобы что-то проверить — так он сказал. Он не вдавался в детали. Когда он не вернулся в положенное время, она отправилась спать. Проснувшись утром и обнаружив, что мужа все еще нет дома, она позвонила в полицию.

Очевидно, Анна Нанли отказалась дать интервью, потому что не появилась на экране. Умная женщина.

— Полиция не говорит, каким именно образом умер доктор Нанли. — Сияющая Шелли крупным планом. — Но источник, близкий к расследованию говорит, что смерть могла последовать в результате как несчастного случая, так и убийства. Очевидно самоубийство исключается. Слово тебе, Чип.

Сразу после этого экран стал серым.

Я не осмеливалась взглянуть на Толливера. На Сета Кенига мне тоже не хотелось смотреть.

Агент шагнул вперед и выключил плеер, потом повернулся ко мне:

Что вы думаете по этому поводу, мисс Коннелли?

Думаю, что это очень странно, агент Кениг.

Пожалуйста, зовите меня Сет.

Он подождал мгновение, чтобы увидеть, не сделаю ли я ответного жеста вежливости, но я его не сделала. Я думала, как нам теперь поступить. Мне отчаянно хотелось, чтобы агент ушел, потому что мне нужно было обсудить с Толливером новый загадочный поворот событий.

Смотритель заметил на парковке машину, сказал Сет Кениг. Он ждал нашего ответа.

Так сказал репортер, — отозвался Толливер.

Его голос был холоден как лед. Я завидовала выдержке брата. Хотелось бы мне иметь такую же.

Конечно, там не было никакой другой машины, когда мы припарковались. Доктор Нанли не совершал самоубийства и не умер в результате несчастного случая. Это мы знали вне всяких сомнении.

— В могиле были камни, — сказал Сет Кениг.

— Что за камни? — Я подняла глаза и встретилась с ним взглядом.

— Большие. Возле его головы.

— Но…

Я не договорила, как следует подумав над словами агента. Само собой, мы рассматривали могилу не при свете дня и не очень долго, но я была уверена, что «больших камней» там не было. Это могло быть неуклюжей попыткой создать видимость того, что смерть наступила в результате несчастного случая — якобы доктор Нанли каким-то образом поскользнулся и упал в открытую могилу, ударившись головой о камни внизу. Убийца хотел, чтобы полиция расценила это как несчастный случай. Или, в качестве альтернативной версии, что доктор Нанли и в самом деле был убит, но прямо в могиле. Якобы кто- то заставил его спуститься в нее, а потом закидывал большими камнями до тех пор, пока доктор не испустил дух. Что ж, это выглядело правдоподобно.

Сет Кениг сел за кофейный столик напротив меня и встретился со мной взглядом. Глаза его были карими, с теплым золотистым блеском, грубое лицо с морщинами — привлекательным. Полностью сосредоточившись на мне, он сказал:

— Я не знаю вас как человека, но знаю: у вас есть Дар. И теперь я хочу, чтобы вы воспользовались своим даром. Я хочу, чтобы вы пошли, посмотрели на тело Клайда Нанли в морге и сказали мне, что с ним случилось. Я уверен, вы дадите мне об этом знать.

Трудная задача, однако. Как же ответить?

Зачем вы сюда пришли? — спросил Толливер.

Он стоял позади меня, наклонившись так, что его локти опирались о спинку кушетки рядом с моей головой.

Почему вы занимаетесь этим делом? Ведь ФБР больше не принимает в нем активного участия. Но вы предложили полиции услуги своей лаборатории, верно?

Верно, — сказал Кениг.

Он обратил прожекторы своих глаз на Толливера, что для меня было облегчением.

Но я здесь также для того, чтобы предложить любую помощь и поддержку, в которой они нуждаются, и останусь до тех пор, пока… — Он не смог закончить фразу.

Вас с самого начала вызвали для участия в этом деле. — Я старалась говорить ласково. — Вы были в Нэшвилле.

Да, был. — Он сделал глубокий вдох. — Наши пути там никогда не пересекались, но меня послали туда, как только исчезла Табита. Я говорил с ее матерью, с ее отцом, с братом, тетей, дядей, дедушкой и бабушкой. Я говорил с дежурным у школы, который сделал Табите замечание за то, что та неосторожно переходила через улицу, я говорил с учителем, который грозил послать записку ее родителям насчет то го, что Табита болтает в классе, я говорил с газонокосильщиком, сказавшим ее отцу, что Табита вырастет красавицей. — Он снова сделал глубокий вдох. — Я пошел с полицейскими, чтобы поговорить с мамами которые ездили в служебной машине вместе с Дианой, я говорил с Виктором и его друзьями, я говорил с бывшей подружкой Виктора, поклявшейся, что расквитается с ним, я говорил со служанкой — та сказала, что Табита терпеть не могла прибираться в своей комнате.

Кениг долго сидел молча. Мы ждали.

— И ни у одного из них я ничего не выяснил, — наконец произнес он. — Я так и не обнаружил ни единой причины, по которой кто-нибудь мог захотеть убрать девочку с дороги. Она не была идеальной. Каждый, кто любил ее, время от времени имел с ней проблемы. Итак, Табита не была сплошным обаянием. Ни один ребенок не бывает таким в возрасте между детством и отрочеством. Но, насколько мне кажется, мама и папа любили ее, что бы она ни сделала и ни сказала. Насколько я могу судить, они очень старались быть хорошими родителями. И не заслуживали того, что с ними произошло из-за исчезновения Табиты.

— Почему именно Табита? Почему вы так сосредоточены именно на этом деле? — спросила я. — Вы должно быть, расследовали и другие исчезновения. И, уверена, другие исчезновения детей.

Он обеими руками крепко потер лицо, как будто хотел стереть несколько морщин.

— Много семерок, — сказал он. — Слишком много.

Мы с братом переглянулись. Толливер тоже не понял, о чем говорит агент.

«Семерок»? — Я старалась говорить очень спокойно.

Этот человек через многое прошел, и я не хотела выбить его из колеи.

Похищений детей. Так называется программа расследования похищений детей, — объяснил Кениг

Требования выкупа за Табиту так и не поступило, — сказал Толливер. Он подался вперед, поставив локти на колени. — ФБР может участвовать в деле, даже если преступник не пересек границу штата? И не поступало требований выкупа?

Любое подозрительное исчезновение ребенка расценивается как семерка, — кивнул агент. — Мы предложили свое оборудование полиции Нэшвилла и полиции Мемфиса. Наши судебные эксперты обследовали тело. Наши парни детально изучили могилу. Слава богу, тот, кто убил Нанли, не бросил его туда до того, как наша команда закончила работу. И та же самая команда снова изучила могилу этим утром, после того, как там был найден труп.

Я закрыла глаза и откинулась на спинку кресла.

Конечно, Нанли был здесь вчера вечером и схватил вас за руку, мисс Коннелли. Но мы знаем, что потом он ушел. Профессор не позволил служащим гостиницы вызвать для него такси. Они видели, как он сел в свою машину и уехал. Нанли контактировал с вами снова прошлым вечером?

— Нет, — ответила я.

— Почему Нанли так сердился?

— Он думал, что я его каким-то образом одурачила. Профессор никак не мог всерьез воспринять мои способности. Он пытался найти рациональное объяснение тому, что просто необъяснимо.

Я подумала: не позвонить ли Арту Барфилду.

Сет Кениг выглядел задумчивым, как будто делал очень большую мысленную заметку себе на память.

А где были вы, мистер Лэнг? — спросил агент.

Я гулял по Бил-стрит, пытаясь найти заведение, где можно было бы послушать хороший блюз. Делал то, чем обычно занимаются туристы.

Когда именно вы вернулись в отель?

Около семи, думаю. Харпер уже спала.

Я была расстроена из-за той маленькой стычки с доктором Нанли, — объяснила я. — У меня ужасно болела голова. Пришлось принять лекарство.

Кто-нибудь видел вас в этот промежуток времени?

Прислуга в комнату не заходила, никто не звонил.

Проклятье!

— А вас, мистер Лэнг?

— Возможно, кто-нибудь вспомнит меня в тех местах, где я останавливался на Бил-стрит.

Толливер перечислил места, которые он посетил, и сказал агенту Кенигу, что пил пиво в одном из баров.

Но возможно, никто меня не вспомнит. Улица не была полна народа, но все же порядком оживлена

И вы ходили пешком?

Да, к кинотеатру мы приехали на такси.

Вы посмотрели фильм?

Мы досконально припомнили весь наш день, в том числе нашу встречу с Ксильдой Бернардо и ее внуком Манфредом.

Я встречался с госпожой Бернардо, — улыбнулся Кениг.

Я впервые увидела, как он улыбается, и улыбка ему шла.

Он оставался в нашем номере еще час, снова и снова обсуждая наш день и вечер. Как раз когда я начала думать, что мы уже у цели, Кениг сказал:

А теперь перейдем к интересному. Кто был тот человек в вестибюле, который вчера отшил доктора Нанли?

А я-то думала, когда же он найдет время, чтобы перейти к Рику Голдману.

Его зовут Рик Голдман. Он представился частным детективом, — осторожно произнесла я. — Он был в группе студентов на кладбище позапрошлым утром. Если верить его словам, он записался на курс оккультизма потому… Ну, потому что одна из фракций правления колледжа, или как там это называется, питала легкие сомнения насчет курса, который читал доктор Нанли. Если верить Голдману, его попросили понаблюдать, что там происходит, и доложить.

— Вы взяли его визитку?

— До этого у нас с ним дело не дошло.

Кениг фыркнул, сделал пару пометок и сунул блокнот в карман. Я была слегка удивлена, что он не пользуется чем-нибудь более современным вроде «блэкберри».

Еще один вопрос, — сказал он.

Агент явно ждал, пока я расслаблюсь, чтобы неожиданно что-то сообщить. Я отказалась последовать невысказанному предложению вздохнуть свободнее.

Когда вы двое покинули отель прошлой ночью, почему вы вернулись на кладбище Святой Маргариты?

 

Глава десятая

Я ждала, как персонаж мультфильма, удерживающий на голове пианино, когда же на нас обрушится кульминация беседы, — и вот она обрушилась.

Мы с Толливером переглянулись.

Нам следовало принять решение. Знал ли Кениг, что мы побывали на кладбище? Ведь там остались четкие доказательства нашего присутствия. Был ли его вопрос основан на чистейшей догадке — эдакий удар в темноте, чтобы проверить, не попадет ли он цель? Или агент знал лишь, что мы куда-то уезжали на своей машине?

Толливер слегка склонил голову к плечу. Решай сама, молча говорил он мне.

— Мы отправились в долгую поездку. Нам осточертело сидеть взаперти, — сказала я. — Мы просто поехали осмотреть Мемфис. Раньше мы тут не бывали. Но мы избегали всех мест, где нас могли бы узнать. Не хотелось привлекать к себе внимание прессы. Мы хотели выбраться из отеля и не попасть на глаза публике.

— Вы относитесь к тем немногим людям, от которых я могу выслушать подобные слова без желания рассмеяться им в лицо, — произнес Кениг. Он провел рукой по своим жестким темным волосам. — У меня складывается впечатление, что вам очень повезло, что я расследую это дело, а не…

— А не один из ваших коллег, который не поверил бы в то, что я умею делать? — спросила я.

Он захлопнул рот. И спустя секунду кивнул.

Никто не знает, верно? Там, где вы работаете? Что вы верите в меня.

Кениг снова кивнул.

Давно вы поняли, что в этом мире существует нечто большее?

Моя бабушка могла видеть призраков, — сказал он.

У вас большое преимущество перед людьми, чей разум для такого закрыт, — заметил Толливер.

Обычно я так не думаю, — признался агент. — И был бы счастлив оставаться таким же, как те, с кем я работаю. Тогда я мог бы просто отмахнуться от подобных вам людей, от всех вас. Но я верю, что вы обладаете экстраординарными способностями. Это не значит, будто я считаю, что вы говорите мне правду. Вообще-то я думаю, вы лжете.

Кениг посмотрел на нас с бесконечным разочарованием, и я почувствовала себя виноватой.

— Мы его не убивали, — сказала я.

Это была правда, и это было важно.

Мы не знаем, кто его убил и почему.

Как вы считаете, Моргенштерны убили Клайда Нанли? Считаете ли вы, что они убили свою дочь?

Не знаю, — ответила я. — Но всей душой надеюсь, что они этого не делали.

Я и не осознавала, как сильно надеюсь, что Моргенштерны не виновны в смерти дочери. А если они не убивали Табиту, я просто не могла вообразить зачем им убивать Клайда Нанли. Вероятно, обеих жертв убил один и тот же человек или одни и те же люди. Но это предположение могло оказаться неверным.

Толливер и я приглашены в их дом на обед, — сообщила я, просто чтобы изменить тему разговора. — Думаю, там мы увидимся и с другими членами семейства.

Вы хотите увидеть тело, чтобы выяснить что-нибудь про убийство? — спросил Кениг так небрежно, как будто я была гистологом или патологоанатомом. — То есть если я смогу это организовать.

Итак, меня принимал всерьез профессионал из правоохранительных органов. Это было довольно волнующе.

Я займусь Нанли, если вы позволите мне заняться Табитой, — сказала я.

У агента был искренне удивленный вид.

Но ведь вы уже… э-э… «закончили» с Табитой.

Мне очень не хотелось снова осматривать Нанли. Вот вынь это Кенигу и положь! Но я все равно это сделаю, если смогу получить еще один шанс вступить в контакт с девочкой.

— В тот день, поняв, что в могиле кости двух человек, я была так расстроена и потрясена. Может, я смогла бы выяснить нечто большее.

На это уйдет время, но я посмотрю, что смогу сделать, — сказал Кениг.

Я невольно заметила, как его взгляд снова мельком скользнул по моим голым ногам. Что ж, в конце концов, он был мужчиной. Я сомневалась, что Кенига особо интересует обладательница этих ног.

Прикосновение к телу высасывает из Харпер силы, — сказал Толливер, пытаясь заставить агента Кенига понять, какое щедрое предложение я делаю.

Интересно. — Вот и все, что сказал в ответ Кениг. — Дайте мне знать, когда вернетесь от Моргенштернов. Может быть, кто-нибудь в их доме произведет на вас впечатление.

Эй, повторяю снова: я не экстрасенс. Я получаю впечатления, только когда касаюсь трупа, а вряд ли в доме Моргенштернов окажутся трупы. Вообще- то я предпочла бы, чтобы это дело было раскрыто настолько быстро, чтобы мне не пришлось обнаружь еще одно тело, прежде чем мы отправимся в путь к следующей работе.

— Это если вы отправитесь в путь, — с милым видом произнес Кениг.

Наступила многозначительная пауза, во время которой мы с Толливером переваривали угрозу.

Если нас вынудят защищаться… Мы однажды сделали одолжение губернатору, — сказала я очень тихо.

Я была готова защищаться, еще как.

Мне понравилось выражение лица Кенига. Я его просто поразила, что было истинным наслаждением. Я знаю, мой выпад был детским, но я никогда не говорила, будто я вся такая взрослая. Раньше я никогда не раскрывала личности своих клиентов, но в данном случае почувствовала, что надо прояснить свою позицию.

То есть вы можете позвонить губернатору штата? И возможно, сделаете так, что он набросится на меня или на полицию Мемфиса и позволит вам покинуть город?

Я не ответила. Просто позволила своим словам слегка повибрировать в воздухе.

Это неожиданная угроза, — заявил Кениг. Его лицо стало холоднее и тверже. — Конечно, любая угроза, исходящая от вас двоих, неожиданна. Я не думал, что вы на такое пойдете.

Мы смотрели друг на друга.

Вас удивит, на что мы пойдем, — сказала я.

Толливер кивнул.

Кениг уставился на нас лучшим взглядом крутого парня.

Чья там была машина? — спросил Толливер.

У Кенига ушла секунда, чтобы мысленно переключиться на другую тему.

— Какая машина? Вы имеете в виду машину, оставленную у церкви Святой Маргариты?

Толливер кивнул.

— Зачем мне вам об этом говорить?

— После всего, чем мы друг с другом поделились, вы не хотите об этом рассказать? — Наверное, в моем тоне слышалась легкая издевка.

— Думаю, мы можем счесть эту машину автомобилем доктора Нанли, — сказал Толливер. — Просто моя догадка.

Да, — признал Кениг. — Это была машина Нанли. Ее там не было вчера в девять вечера, но она была там нынче ранним утром.

Мы попытались не выглядеть слишком испуганными. Когда мы там были, тело лежало в могиле, но машины на парковке не было — наверняка.

Откуда вы это знаете? — спросила я, гордясь, что говорю так бесстрастно.

Полиция студенческого городка каждый вечер примерно в девять часов возвращается этим путем, и на парковке Святой Маргариты в то время не было машин. Так как они копы студенческого городка, то просто проезжают через стоянку и даже не вылезают из машины, не говоря уж о том, чтобы проверять, что творится в каждой могиле. Но Нанли, вероятно, тогда уже лежал в разрытой могиле. Его смерть наступила раньше. Он не мог умереть после девяти. Температура тела указывает на то, что он погиб не позже семи часов, содержимое желудка это подтверждает. Правда, результаты лабораторных исследований еще не вернулись, и из тела можно извлечь гораздо больше данных.

Мы с Толливером переглянулись. У меня ушли все силы, чтобы не прикрыть глаза рукой. Мы сами не знали, как нам повезло. Если бы тамошняя полиция поймала нас у могилы с трупом, никто и ни за что не поверил бы в нашу невиновность.

Итак, агент Кениг, почему вы считаете, что убийца увел машину, а потом привел ее обратно? — спросила я. — Дайте-ка мне подумать… — Я держала палец у щеки жестом, изображающим притворную сосредоточенность.

Вообще-то на сей счет у меня уже имелась веская догадка. Вернее, даже три догадки. Первая: убийца хотел вымыть машину, чтобы скрыть все следы, которые могли бы обнаружить судебные эксперты. Вторая: убийце пришлось что-то забрать и привезти на кладбище, чтобы завершить картину, которую он пытался изобразить. Третья: убийца услышал наше приближение и решил ретироваться, чтобы мы не увидели того, кто был за рулем.

Сет Кениг с каменным лицом переводил взгляд с меня на Толливера, его это ничуть не забавляло.

Тот человек мертв, — сказал он. — Если вы не можете относиться к этому серьезно, вы просто не люди.

В ход пошла карта «вы-не-люди», — обратилась я к брату.

Как будто мы не слышали такого раньше, — отозвался он.

— Я знаю, что вы делаете, — бросил агент. — И надо отдать вам должное, делаете это хорошо. Когда вы видели тело, в могиле были камни?

— Мы не видели тела, — категорически заявила я.

— Камни были большими. Достаточно большими, чтобы проломить череп, — продолжал Кениг. — Думаю, вот почему убийца уехал и вернулся. Ему пришлось достать пару больших камней. Он бросил их в могилу, чтобы они упали на голову Нанли; может, на это у убийцы ушла пара попыток. Он хотел, чтобы все выглядело так, будто Нанли споткнулся и упал в открытую могилу. Но мы почти уверены: этого не произошло. Доктора Нанли наверняка убили.

Пах-пах-пах! — сказала я.

Я знаю, на самом деле вы не смеетесь над этим, — произнес Кениг. — Вы хотите вынудить меня уйти, чтобы потом все обсудить наедине. Но я готов продолжить нашу беседу. У вас достаточно ума, чтобы понять: если вы что-то вспомните, нам нужно об этом знать. — Он встал легким движением, которое заставило меня занервничать.

— Мы понимаем, — сказал брат, поднимаясь одновременно с Кенигом и вставая между ним и мной. Мы с вами поговорим, — поколебавшись, продолжил Толливер. — Я ценю, что вы всеми силами пытаетесь раскрыть это дело. Харпер оно тоже очень беспокоит.

Брат оглянулся на меня, и я кивнула.

Мы были давно готовы к уходу Кенига, но все же это была куда более дружеская беседа, чем мы когда-либо имели с человеком, носящим значок.

Когда дверь за Кенигом закрылась, Толливер долго молчал. Потом повернулся ко мне с поднятыми бровями.

Это было нечто новое, — согласилась я.

Да, но он был настолько мил, что мне едва ли хотелось ему лгать. И это плохо, — сказал брат. — Хорошо лишь то, что он дал нам много полезной информации. — Лицо его помрачнело. — Например, назвал время смерти.

Страшно, да? — кивнула я. — Ведь, попав туда, мы едва не нарвались на убийцу.

Хотел бы я знать, в самом ли деле мы не нарвались на него благодаря везению. И не был ли убийца где-нибудь на парковке, наблюдая за нами, чтобы посмотреть… чтобы увидеть, найдем ли мы тело и позвоним ли копам. Если бы мы позвонили, он бы знал, что ему нужно предпринять другие действия. Нет смысла приводить машину обратно, если там будет стоять офицер полиции со словами: «Что вы делаете в автомобиле покойного?»

Я задрожала, представив, что где-то в холодной темноте старого кладбища таился тот, кто наблюдал за нами и ждал, как мы поступим со своей находкой. Я плохо улавливаю присутствие живых людей. Но спустя мгновение ужасный образ померк. Что-то тут не склеивалось.

— Нет, там никого не было, — сказала я. — Кто-то ведь и в самом деле привез камни… Думал, что они пригодятся, чтобы скрыть убийство. Убийца явно не знал, что мы тем временем нашли тело и можем дать показания под присягой: когда мы увидели труп в могиле, никаких камней там не было.

Толливер подумал и кивнул. Это имело смысл.

Только при условии, что мы все расскажем. И при условии, что нам поверят, — пробормотал он.

Да, всегда все зависит от этого. — Я поднялась и потянулась.

Из-за больной ноги я не смогла встать так ловко, как встал агент ФБР, который был старше меня. Я постаралась не возмущаться по этому поводу и осторожно двинулась, разминая мышцы.

И мы едва-едва не столкнулись с полицейским патрулем. А мы-то думали, что кладбище заброшено! Им следовало бы поставить там светофор.

Надо было еще как следует поразмыслить о том, что рассказал Сет Кениг, но на сегодня у нас имелись светские обязательства, которые меня ужасали.

— Я собираюсь приготовиться к обеду. Думаю, мы должны пойти.

Толливер тяжело вздохнул. Брату, как и мне, не хотелось идти на обед, но для него дело осложнялось еще и тем, что на обеде, вероятно, будет присутствовать Фелисия Харт.

— Думаю, Моргенштерны чувствуют себя виноватыми из-за того, что мы не можем покинуть Мемфис, — сказал Толливер. — Они отчасти чувствуют себя нашими гостеприимными хозяевами.

Но их дочь мертва, и они должны больше не думать об этом, не должны на этом сосредоточиваться.

Харпер, может, они и не хотят на этом сосредоточиваться. Может, мы для них как раз желанный способ отвлечься.

Тогда, по крайней мере, мы сделаем хоть что-то полезное, — пожала я плечами. Но радоваться предстоящему визиту все равно не могла. — Мне кажется, это плохая затея.

Да я и сам не в восторге от похода в гости. Но мы должны пойти.

Я протянула руку, потому что Толливер говорил слишком раздраженным тоном.

Понимаю. Через минуту я перестану дуться. Хорошо, иди в душ, а я тем временем оденусь.

У нас в запасе полтора часа. — Я посмотрела на часы. — У тебя есть их адрес?

Да, Джоэл продиктовал его по телефону. Уверен, что Фелисия тоже туда собирается. Могу я попросить, чтобы ты вела себя любезно?

Конечно, я буду вести себя любезно. — Я изогнула губы в улыбке ровно настолько, чтобы заставить его встревожиться.

Во время долгой поездки по городу мы почти не разговаривали. Я правила, Толливер указывал дорогу.

Дом семьи Моргенштернов в Мемфисе не сильно отличался от их дома в Нэшвилле, хотя находился в чуть более скромном районе. Диане и Джоэлу нравились роскошные пригородные районы, а не старые в центре города. Им нравились места, где деревья не вырастают высокими, а газоны идут полосами. Люди там совершают пробежки ранним утром и поздним вечером, а обслуживающие грузовики кружат вокруг домов, как рыбы-прилипалы, выискивающие, чем бы поживиться у акул.

Дом Моргенштернов был из бледного кирпича с темно-красными ставнями и дверями, с садом, наверняка красивым весной, и с изогнутой подъездной дорожкой, рассчитанной на два ряда машин. На ней уже стояло несколько сияющих автомобилей, в том числе жемчужный «лексус», темно-красный «бьюик», зеленый «навигатор» и красный «мустанг». Мы припарковались и вышли из машины.

Не знаю, как Толливер, но я чувствовала себя здесь чужой. На некоторых домах были украшения в честь Дня благодарения, и Диана поставила в саду пару снопов сена, увенчав их тыквами и кабачками, кукурузными стеблями и другими дарами осени.

«Может, когда у нас будет дом, я буду поступать так же», — подумала я, сразу сообразив, что это полная чушь.

Я просто пыталась убедить себя, что смогла бы жить в таком же красивом месте, как Моргенштерны, и не чувствовать себя при этом странно, не на своем месте.

Толливер улыбнулся мне поверх машины.

— Готова? — спросил он. — Знаешь, сегодня ты выглядишь отлично.

Я надела свитер цвета ржавчины с длинными рукавами, темно-коричневые вельветовые штаны и кожаные туфли на высоких каблуках. А еще темно-коричневый замшевый жакет. В последнюю минуту подумала об украшениях и надела простую золотую цепочку. Я редко ношу ювелирные украшения, но мне показалось, что сейчас подходящее время, чтобы добавить к моему наряду что-то блестящее. Толливер соизволил надеть застегнутую на все пуговицы рубашку и брюки цвета хаки. Интересно, он оделся так в честь Фелисии Харт? Брат сказал, что не хочет внимания этой женщины, не понимает ее… Но я все равно сомневалась.

Я пошла по дорожке, с трудом передвигая ноги. У меня было такое ощущение, будто я не поднимаю их, а волочу. Позвонив в дверной звонок, я заметила справа от двери декоративную дощечку — медь, бирюза и сияющие камни очень интересно сочетались с гравировкой символов голубей и звезды Давида. Я подумала, что дощечка похожа на дверцу, за которой что-то может таиться. Приподняв брови, я взглянула на Толливера, тот пожал плечами. Он тоже такого не ожидал.

Диана открыла дверь. Она плохо выглядела, и, думаю, этого следовало ожидать. Судя по большим кругам под глазами, беременность давалась ей нелегко. Диана утратила изящество и двигалась тяжело, но осторожно. Но на лице ее застыла гостеприимная улыбка, и она сказала, что очень рада нашему приходу.

Потом появился Джоэл и пожал нам руки. Посмотрев мне в глаза, он заверил, что рад меня видеть. Даже я, не являвшаяся поклонницей Джоэла, почувствовала некий импульс. Но вряд ли за его общепринятым приветствием стояло нечто большее. Я не могла себе представить, чтобы он хотел завести со мной роман. Просто такова была его манера поведения.

— Мы в гостиной, — сказала Диана безжизненным голосом. — Нынче было милое тихое утро, с отключенными телефонами и выключенным компьютером. Никто даже не смотрел телевизор. — На мгновение ее лицо сморщилось, потом на него вернулась приятная светская улыбка. — Пойдемте поздороваемся с остальными.

«Остальные» оказались Фелисией и ее отцом, родителями Джоэла и братом Джоэла Дэвидом. Еще там были две подруги Дианы из Нэшвилла, приехавшие ради этого дня. Их звали Саманта и Эстер. Обе, примерно ровесницы Дианы, были великолепно одеты и отлично ухожены, из-за чего я почувствовала к Диане жалость. В гостиной велась негромкая беседа, и Джоэл помахал рукой, чтобы привлечь внимание собравшихся.

— Для тех, кто еще не знает, это женщина, которая нашла Табиту, — сказал он, и лица всех присутствующих застыли.

Это была очень странная реакция, я ее не предвидела. Меня никогда еще так не представляли. И представление тоже было странным, тем более что представил меня отец жертвы убийства. Как будто я сделала им огромное и щедрое одолжение и мне не заплатили за услугу, которая принесла свои плоды на много месяцев позже, чем следовало.

Естественно, когда я работала на них в Нэшвилле, Моргенштерны платили мне за потраченное время. Я вдруг подумала: а не отказаться ли от вознаграждения или не отдать ли его на нужды благотворительности, поскольку я уже брала у них деньги раньше, не сумев найти их дочь. Я решила поразмыслить об этом позже, но моей первой реакцией было: «Черт, нет!» Я никогда никому не обещала, будто обязательно что-нибудь найду. Обещала только, что, если найду тело, точно определю причину смерти. Я потратила время и силы на поиски Табиты. Но ее просто не было там, ее нельзя было найти.

Стоя в центре непрошеного внимания, я поняла кое-что еще. Никто в доме не знал о теле в могиле на кладбище Святой Маргариты. То есть о новом теле. Они, судя по словам Дианы, все утро были отрезаны от внешнего мира. Я было открыла рот, чтобы поделиться новостями, но сразу его закрыла.

Они скоро и сами все узнают.

Я посмотрела на Толливера, тот кивнул. Он пришел к тому же решению.

Старшие Моргенштерны, которым было всего лишь за пятьдесят, встали и медленно подошли.

Миссис Моргенштерн требовалась помощь, чтобы идти, я видела, что она страдает болезнью Паркинсона. Мистер Моргенштерн казался таким же сильным, как его сыновья, и рукопожатие его было твердым. Вообще-то, если бы он не был женат и пригласил бы меня куда-нибудь, думаю, я приняла бы приглашение, потому что он был так же хорош собой, как его сыновья.

— Мы так благодарны вам. Мы можем наконец позаботиться о Табите, — сказала миссис Моргенштерн. — Вы оказали нашей семье огромную услугу. Теперь, когда Диана и Джоэл знают наверняка, что сталось с их девочкой, они смогут принять рождение малыша с ясной головой. Меня зовут Джуди, а моего мужа — Бен.

Это мой брат Толливер, — отозвалась я, пожимая руки супружеской чете.

Это папа Фелисии, дедушка Виктора, Фред Харт, — сказал Бен.

Фред Харт не выглядел таким крепким и бодрым, как Бен Моргенштерн, но для человека, которому за пятьдесят, тоже неплохо сохранился: слегка раздавшийся в талии, начавший седеть на макушке, он все еще был мужчиной, с которым следовало считаться. В руке Фред держал бокал с напитком, и я почти не сомневалась — это не содовая и не чай.

— Рада познакомиться, Фред, — сказала я, и он молча пожал мне руку.

Квадратное лицо Фреда Харта было мрачным и хмурым, и у меня создалось впечатление, что это его обычное выражение. Губы его были плотно ока ты и редко расплывались в улыбке. Конечно, он потерял дочь, умершую от рака, и прошел через еще одно тяжелое испытание, когда похитили его внучку. Фред сделал глоток из бокала и посмотрел на вторую дочь. Может, он думал, что и она тоже исчезнет

Двое дедушек и бабушка стояли перед полками, забитыми семейными фотографиями в рамках и другими памятными вещами.

Посмотрите, они все еще держат менору Табиты, — сказала Джуди, показывая на подсвечник.

Я узнала этот специфический символ иудаизма. Рядом с менорой Табиты стояли и другие, но воплощавшие совершенно иную идею.

Каждый ребенок имеет свою менору? — спросила я.

В некоторых семьях — да, — ласково ответила Джуди. — Вот менора Виктора, — показала она дрожащей рукой. — Конечно, его менора должна быть особенной.

Она улыбнулась мне заговорщицкой улыбкой, которая говорила, что все подростки — трудные люди. Менора Виктора была похожа на маленькую подставку или полку с восемью свечами на ней, а за свечами было зеркало с изящной медной верхушкой.

Если бы обе меноры не были сделаны для того, чтобы поддерживать свечи, я бы не угадала в них один и тот же религиозный предмет.

— Моя дочь, — сказал Фред Харт, показывая на фотографию трясущимся пальцем.

Я послушно посмотрела на снимок, запечатлевший очень счастливую женщину. И очень привлекательную, с короткими каштановыми волосами и большими карими глазами. Она сидела в железном садовом кресле, выкрашенном в белый цвет. Сад был в зените своей красоты, наверное, в мае. Женщина держала на коленях ребенка — похоже, Виктора, маленького мальчика в матросском костюмчике. Его волосы тоже были огненными — неудивительно, ведь оба родителя рыжеволосы, — и он улыбался в объектив.

Мне подумалось, что ему здесь года два, хотя я плохо угадываю возраст детей. Мистер Харт прикоснулся к фотографии с суровой нежностью, а после молча отвернулся, чтобы встать у окна и уставиться на улицу.

Джуди и Бен повели меня познакомиться с их вторым сыном, братом Джоэла Дэвидом, — он оказался не так обаятелен, как брат. Я уже видела Дэвида на фотографиях, но человек во плоти не произвел на меня большого впечатления. У Дэвида были такие же рыжеватые волосы и голубые глаза, как и у Джоэла, но он был стройнее, а глаза его не имели притягательной силы глаз брата.

Похоже, Дэвид Моргенштерн был не очень рад меня видеть. По тому, как он сдержанно прикоснулся к моей руке, вместо того чтобы по-настоящему ее пожать, я поняла, что он не представляет, почему нас с Толливером пригласили в дом его брата. Я и сама не совсем это понимала, поэтому не винила его за холодный прием.

Странно, на предыдущей нашей работе нас тоже пригласили отобедать в доме клиента. Но это едва ли было в порядке вещей. Обычно мы приезжали в город и уезжали из него как можно быстрее. Мне не нравилось вступать с клиентами в тесные отношения. Это вело к более глубокой вовлеченности в их проблемы, что означало беду. Я быстро пообещала себе, что больше так поступать не буду.

Хотя Фред Харт так и остался отстраненным в маленькой толпе, старшие Моргенштерны решили, что должны позаботиться обо мне. Так как Бен и Джуди настойчиво тащили меня с братом от гостя к гостю, не было никакой возможности избежать знакомства со следующим человеком в этом туре.

Это Фелисия Харт, бывшая невестка нашего сына Джоэла, — сказала Джуди, в ее голосе прозвучали легкие прохладные нотки. — Дочь Фреда.

Первая жена Джоэла, Уитни, была просто прелесть, — сказал Бен, и это было одним из способов дать понять, что сестра Уитни вовсе не прелесть.

Здесь определенно имели место неприязненные отношения. Что же такое могло произойти, чтобы старшие Моргенштерны так невзлюбили Фелисию?

— Мы знакомы с Фелисией, — сказала я, и в тот же самый миг та произнесла:

— Конечно, я видела Толливера и Харпер в их отеле, — и с идеальным апломбом пожала нам руки.

Но ее глаза не были столь же нейтральными, как ее манеры. Я считала, что ей все равно, увидит ли она меня сегодня, но ожидала от нее сильной реакции при виде Толливера. Я думала, ей будет приятно с ним встретиться.

Вместо этого я бы классифицировала ее реакцию как вулканическую или «огонь под пеплом».

Не: «Возьми меня за руки и давай прыгнем в вулкан любви», а скорее: «Позволь мне столкнуть тебя в жидкую лаву».

Я начала медленно закипать. Что с ней такое? Может, она воображала, что Толливер расскажет об их прошлых отношениях перед ее отцом, а может, как Дэвид, считала, что нам не место на семейном сборище. Впрочем, она уже не имела особых прав считаться членом теперешней семьи Джоэла. Если все и впрямь так, как ей не стыдно? Если Толливер был Достаточно хорош, чтобы лечь с ним в постель, он Достаточно хорош и для того, чтобы преломить хлеб с ее близкими. Но как только я напряглась, собираясь сказать что-то резкое, Толливер сжал мою руку.

Я тут же расслабилась. Брат ясно давал мне понять: Фелисия — его проблема.

Поболтав немного с подругами Дианы Эстер и Самантой, я попыталась найти местечко, где можно было бы укрыться. Не потому, что эмоциональные завихрения опустошали меня, просто у меня болела нога. Ее покалывало, она была слабой, как будто в любой момент могла отказать.

Я нашла незанятое кресло рядом с креслом, в котором сидел еще один человек, чувствовавший себя здесь лишним: Виктор, сын Джоэла от первого брака. Мальчик… Молодой человек… Он ссутулился в кресле в углу, нарочито в стороне от остальных, и, когда я подошла и опустилась в мягкое кресло рядом с ним, посмотрел на меня с мрачным опасением. Узнав меня, он уставился на свои руки.

Я была уверена, что Виктор, как и я, вспоминает нашу встречу в другой гостиной, в Нэшвилле, вспоминает, как он утратил всю свою сдержанность и плакал у меня на плече. Вообще-то мне было приятно, что мне так доверяли.

Я догадывалась, что Виктор вспоминает о том случае с бесконечным сожалением. И ничуть не сомневалась, что он считает здешнее собрание провальным. Мальчик пытался держаться как можно дальше от взрослых. Хорошие манеры были неотъемлемой его частью, он стал выше, повзрослел за прошедшие месяцы, но все равно оставался подростком. Подростком, который предпочел бы гулять с приятелями, а не проводить время со своей семьей по такому печальному поводу. И я не обвиняла его в этом.

В комнате было полно людей, которым не очень хотелось тут быть, некоторые из них притворяюсь что им здесь нравится, некоторые — нет. Даже доли хозяева действовали только из чувства воображаемого долга.

Я могла понять их точку зрения. Могла даже ее разделить. Мы, например, лишены вежливого способа выбраться из неудобной ситуации. Единственным выходом было бы очевидно натянутое извинение, повод вроде внезапной болезни, телефонного звонка, который призывал нас быть в другом месте, или нечто столь же неуклюжее. Я не могла придумать, как такое устроить, не причинив еще больше неприятностей.

Мы с Виктором молча наблюдали, как Саманта несет Джоэлу бокал чая со льдом, наблюдали, как он принимает его с милым кивком, наблюдали за глазами этой женщины, когда она стояла с ним рядом в надежде получить еще одну крупицу внимания.

Виктор посмотрел на меня и фыркнул.

— Мой папа — магнит для женщин, — насмешливо сказал он, включая меня в число своих сверстников, чтобы можно было со мной поговорить.

В замечании Виктора не было зависти, которую, как я считала, испытали бы большинство подростков. Он говорил так, будто женщины были для него предметом насмешки, как и отец. Теперь, когда мальчик преодолел нежелание разговаривать, он, казалось, почувствовал, что мы восстановили то, что нас связывало. Он наклонился ближе и сказал:

Вы ведь не еврейка?

Не еврейка.

На этот вопрос ответить было легко.

Виктор, дорогой! — окликнула Джуди Мортенштерн. — Сходи к «бьюику» и принеси, пожалуйста, мою трость.

Мальчик мрачно посмотрел на меня, поднимаясь с кресла, и пошел за тростью. Не хотел ли он сказать мне что-то важное? Я подумала, у меня будет время, чтобы немного прийти в себя, но нет. К моему удивлению, место Виктора заняла Фелисия.

Должна признаться, меня это заинтриговало. Мне не только хотелось знать, о чем она желает поговорить после столь прохладного приветствия, мне хотелось выяснить, почему эта женщина привлекла Толливера.

В данный момент мой брат разговаривал с Дэвидом. Толливер бросил на меня вопросительный, слегка озабоченный взгляд, когда Фелисия села рядом со мной. Но он был слишком далеко, чтобы услышать нашу беседу, поэтому я могла говорить что вздумается.

Вы тоже живете здесь, в Мемфисе? — вежливо спросила я, потирая ноющую ногу.

— Да, у меня квартира в центре города, — сказала Фелисия. — Конечно, там приходится заботиться об охране. Папа разозлился, когда я купила квартиру в Башнях. «Это же центр города, на тебя нападут и ограбят!» — Она заговорщицки улыбнулась мне, как будто забота отца была глупостью. — Гараж там полностью закрытый, в него можно войти, только если у вас есть ключ. И никаких пешеходных дорожек, вход идет только через здание. У подъезда для машин круглосуточно дежурит охранник. Это дорого, но я не могла больше жить вместе с отцом. Давно уже миновала тот возраст, когда надо уехать.

Ее отец держал в руке новый бокал с выпивкой. Я наблюдала, как он исчез в кухне и вернулся с ним. Он снова стал смотреть в окно. Фелисия проследила за моим взглядом и покраснела.

Вы очень заботитесь о безопасности, — сказала я, чтобы ее отвлечь.

Приходится, когда живешь одна, — ответила она. — Джоэл все пытается заставить меня перебраться куда-нибудь на восток Мемфиса.

Фелисия слегка покачала головой, приглашая разделить ее веселье по поводу участия Джоэла. Подтекстом было то, что она и Джоэл близки, — я это поняла.

— А отец хотел бы, чтобы я снова переехала к нему. Он живет в огромном доме, совсем один.

И снова я поняла, что она имела в виду: ее родные набиты деньгами.

— Но, как доказывает история нашей семьи, в пригороде тебе может грозить большая опасность, чем в центре города, если, живя в городе, ты предпринимаешь меры предосторожности.

Правда, тогда они жили в Нэшвилле.

Какая разница. В пригороде все чувствуют себя слишком спокойно. Считают, что они в безопасности, как будто это нечто само собой разумеющееся.

Диана, Саманта и Эстер покинули комнату, и я догадалась, что они отправились на кухню готовить еду.

Я подумала: не вызваться ли помочь, но решила, что им удобнее будет друг с другом, без меня. Я снова повернулась к Фелисии.

Уверена, что Диана и Джоэл больше не считают безопасность за нечто само собой разумеющееся, — очень тихо произнесла я, и по узкому изящному лицу Фелисии пробежала тень.

Да, больше не считают. Боюсь, они всегда будут оглядываться через плечо, тем более что ждут ребенка. Виктор достаточно взрослый и может позаботиться о себе, до некоторой степени. Вик — типичный подросток. — Она с улыбкой покачала головой.

Очевидно, типичные подростки были глупы.

Они считают себя бессмертными.

Виктор лучше других подростков должен знать, что это не так.

У Фелисии был смущенный вид, но она продолжила беседу:

Странное дело: физически Виктор здоров как бык, как и я. А его мама — моя сестра Уитни — всегда была самой болезненной в нашей семье. В детстве у нее на все была аллергия, она чихала и кашляла. Мои родители часто просиживали с ней всю ночь.

У Фелисии было мрачное лицо. Интересно, как воспитывали саму Фелисию, пока семья Харт сосредоточивалась на болезнях Уитни.

Она переболела воспалением легких, когда мы были в старших классах, и мононуклеозом, и тонзиллитом, а когда поступила в колледж, после того как она начала встречаться с Джоэлом, у нее было прободение аппендикса. Я никогда не лежала в больницах. — Фелисия глянула на бывшего зятя. — Видели бы вы, как Джоэл о ней заботился. Он едва ли позволял кому-нибудь входить в комнату под конец ее болезни. Он хотел, чтобы она всецело принадлежала ему. Вторым столь же заботившимся о ней человеком был мой папа.

Она посмотрела на Фреда Харта, который внезапно решил поговорить с Джоэлом. Я не знала, о чем шла беседа, но Джоэл выглядел вежливым и скучающим.

Думаю, Виктор был тогда слишком мал, чтобы часто посещать больницу, — предположила я.

Да, мы не хотели, чтобы он помнил Уитни такой, какой она выглядела под конец. Я оставалась в их доме и заботилась о Викторе. Он был таким маленьким, таким милым.

Он красивый молодой человек, — вежливо сказала я.

Я все еще присматриваю за ним ради сестры. Это так хорошо, что они здесь, в Мемфисе. Виктор иногда остается со мной, если дома обстановка становится слишком напряженной.

Фелисии не терпелось сказать мне, почему обстановка дома бывает напряженной. Несомненно, похищение и исчезновение маленькой девочки достаточная для того причина.

Ему повезло, что у него такая добросовестная тетя, — выбрала я самый легкий ответ.

Я пару раз встречалась с вашим братом, — внезапно сказала Фелисия, как будто швыряя камешек в пруд, чтобы проверить, что произойдет.

Он мне говорил, — совершенно нейтральным тоном ответила я.

Она, казалось, зашла в тупик, когда я ограничилась этими словами.

Думаю, он не очень легко отнесся к тому, что расстояние между нами заставило меня решить расстаться с ним, — сказала Фелисия после паузы.

На это у меня не нашлось ответа, но я была сердита, еще как. Толливер рассказал мне совершенно другую историю. Фелисия, конечно, лгала.

Это бывает трудно — найти кого-нибудь, с кем можно встречаться, когда ты в промежуточном возрасте, — заметила я.

Она сощурила глаза.

Я имею в виду, — продолжала я, — мужчины или уже женаты, или впервые развелись, и у них могут быть дети и всевозможные жизненные осложнения.

С этим у меня нет проблем, — процедила Фелисия сквозь зубы, — но полагаю, поскольку вы все время путешествуете, трудно найти подходящего мужчину.

О, ох… Нет. Если она думала, что меня заденет упоминание о том, что я всегда в компании брата, она ошиблась. Кроме того, почему я должна скрещивать шпаги с этой женщиной? Толливер взрослый и может сам справиться с ее испытующе-призывными сигналами.

Вы знакомы с Клайдом Нанли? — спросила я, глядя куда угодно, только не ей в лицо.

Ну, мы вместе учились в Бингэме.

Это заставило меня вздрогнуть. Я была уверена, она скажет, что никогда с ним не встречалась.

Он на пару лет старше меня, но мы знаем друг друга. Клайд и Дэвид — члены одного студенческого братства.

Фелисия кивнула в сторону Дэвида. Он ответил вопросительным взглядом и, когда она ему улыбнулась, подошел, хотя и не очень охотно. Дэвид Моргенштерн не хотел быть президентом моего фан-клуба. Но он вежливо пожал мне руку.

Харпер спрашивает про Клайда Нанли, — сказала Фелисия.

Такой засранец, — возвел Дэвид глаза к потолку. — Он был в колледже буйным парнем, эдаким весельчаком, но, как только сделался профессором, решил, что занял прочное положение в обществе и теперь умнее прочих жалких смертных и замечательней, чем мороженое в жару. Я с ним больше не общаюсь, но вижусь мельком на встречах выпускников.

Больше видеться вы не будете.

Послушайте, Диана хочет, чтобы мы прошли в столовую, — сказала Фелисия, и я встала, чтобы последовать за остальными.

Дэвид извинился и направился к двери, которая, как я поняла, вела в туалет.

Толливер разговаривал со старшими Моргенштернами, но, судя по тем немногим словам, которые я уловила, он говорил про правление города Мемфиса. Я подумала, что у его собеседников довольный вид. Может, они радовались, что им не приходится говорить о Табите. Я поплелась туда, куда показала Фелисия. Думаю, мы обе были рады закончить наш тет-а-тет. Не знаю, что хотела дать мне понять Фелисия, но я это упустила.

А почему вас интересует Клайд? — внезапно спросила она.

Прошлой ночью он пришел в отель, слегка сердитый, — спустя мгновение ответила я.

Во имя неба, что его рассердило? — изумленно посмотрела на меня Фелисия.

Не знаю, — пожала я плечами, не желая больше об этом говорить.

У Дианы был приготовлен незамысловатый обед, включавший множество еды, принесенной соседями. Она и две ее подруги из Нэшвилла расставили тарелки на длинной стойке без единого пятнышка. В дальнем конце кухни был обеденный стол, вокруг него за большими окнами виднелось серое мрачное зимнее небо. Еще в кухне имелся бар с высокими стульями, выстроенными под прямым углом у одного конца стойки. Я прошла в официальную столовую. Этот дом был сосредоточен на еде.

Некоторые блюда оказались горячими, некоторые — холодными, было много запеканок. Рядом с едой на обоих столах — официальном и неофициальном — стояли подаренные семье цветы. Эта привлекательная выставка была обязана таланту Дианы, о котором я и не подозревала. Я думала, это сделали ее подруги, потом побранила себя за то, что не отдала ей должного. Я никогда не замечала скрытых черт женщины.

Пока гости ходили вокруг, я рассматривала кухню. Она была великолепной — такую можно сфотографировать для журнала. Белые шкафчики, стойки из темного мрамора, центральный островок. На стеллаже — красивый китайский фарфор и сияющее серебро. Раковины и кухонные приспособления сияли незапятнанной сталью — ни единого отпечатка пальца. Если у Моргенштернов имелась служанка, она была невидима. Может, Диана относилась к тем женщинам, которые занимаются наведением чистоты, когда у них скверно на душе.

По настоянию Дианы родители Джоэла первыми прошли мимо расставленных блюд. Диана сама держала тарелку миссис Моргенштерн, пока та выбирала, что хочет съесть. Потом она устроила их за столом в официальной столовой и велела остальным угощаться не стесняясь. Я встала в очередь за Фелисией и Дэвидом.

Ожидая, я увидела, как Фред Харт покачал головой в ответ на настойчивое приглашение Дианы присоединиться к остальным. Фелисия наблюдала за этим с удивительно невыразительным лицом, как будто у нее не осталось никаких чувств по отношению к отцу. Спустя долгую минуту она подошла к нему и что-то тихо сказала. Фред отшатнулся от нее и покинул комнату.

Взяв тарелку и серебряный столовый прибор, я стала размышлять, не должна ли я отправиться на поиски счастливого семейства. Из-за своей работы я все время сталкивалась с множеством несчастливых семейств.

Эстер привлекла мое внимание, слегка помахав рукой. Был мой черед накладывать себе еду, а я стояла неподвижно, задерживая очередь. Я мысленно встряхнулась.

Какая-то щедрая душа принесла нарезанное тонкими кусочками жареное мясо, но я прошла мимо него и взяла вместо этого брокколи, фруктовую запеканку и какое-то фруктовое пюре, булочку и холодный фасолевый салат. Диана предоставила нам выбор — официальный стол в столовой, высокие стулья у кухонной стойки или семейный стол. А кто захочет, может вернуться в гостиную.

Я взяла свои приборы, завернутые в яркую салфетку, и села у кухонной стойки, так как была достаточно подвижной, чтобы взобраться на высокий стул. Секунд через десять после того, как я там устроилась, Фелисия поставила на мою тарелку стакан с чаем, ее зубы сверкали, как у акулы.

Без сахара, — сказала она. — Подойдет? — Ее тон намекал, что без сахара лучше.

Хорошо, спасибо, — ответила я, и она уплыла.

К моему удивлению, рядом со мной сел Виктор.

Вероятно, он уже отнес бабушке трость.

Его тарелку было не разглядеть под поразительным разнообразием еды, среди которой, как я заметила, оказалось очень мало овощей. Он открыл банку колы, банка дерзко зашипела.

Итак, то, что вы делаете, — это просто сверхъестественно? — Таким был его пробный шар в нашей беседе.

Так и есть.

Может, он собирался меня оскорбить. Если да, мой деловой ответ выбил его из колеи. Вообще-то я была рада услышать крупицу искренности.

Что ж, вы все время путешествуете?

Да.

Здорово.

Иногда. А иногда мне бы хотелось иметь такой вот милый дом.

Виктор презрительно огляделся по сторонам. Он мог отмахнуться от ценности красивого и хорошо ухоженного дома, потому что имел его всегда.

Да, дом хороший. Но ни один дом не бывает хорош, если ты несчастлив.

Интересное и верное замечание. Хотя, судя по моему опыту, комфорт никогда не помешает, радостно у тебя на душе или скверно.

А ты несчастлив.

Порядком.

Это была довольно напряженная беседа, учитывая, что я говорила с едва знакомым человеком.

Из-за смерти Табиты?

Раз уж мы так откровенны.

Да, и потому что все остальные здесь тоже несчастливы.

Теперь, когда ее нашли и могут похоронить, тебе не кажется, что станет немножко легче?

Виктор с сомнением покачал головой. Пока мы вели эту невероятно печальную беседу, он все время ел. По крайней мере, он не жевал с открытым ртом.

Внезапно я поняла, что я ближе по возрасту к этому мальчику, чем ко всем остальным в доме, и именно поэтому он ищет моего общества.

Может быть, — нехотя произнес он. — Но потом нужно будет приготовиться к появлению ребенка. И он будет плакать ночи напролет. Табита плакала, — добавил мальчик еле слышно.

Ты очень ее любил, — сказала я.

Да, она была хорошей. Изводила меня. Но была хорошей.

Тебе досталось от полиции, когда ее похитили.

О да! Это была напряженка. Меня допрашивали, и папе пришлось нанять мне адвоката. — Виктор немного гордился этим. — Они были уверены, что это я увез сестру. Но зачем, спрашивается, мне ее похищать? Куда бы я ее дел? Мы ссорились, но даже родные братья и сестры ссорятся. Вы же ссоритесь с братом, верно?

Мы выросли в одном доме, — сказала я, — но на самом деле он мне не родной брат. Моя мама вышла замуж за его отца. — Меня удивили собственные слова. Фразы просто сами собой вырывались у меня изо рта.

Это чертовски странно — жить в доме с кем- то твоего возраста, кто тебе не родня. Особенно если вы разного… ну, вы знаете… пола.

Понадобилось некоторое время, чтобы к этому привыкнуть, — призналась я.

Но прошло немного времени, прежде чем Камерон, я, Марк и Толливер объединились против общего врага. Я сделала глубокий вдох.

Наши родители сидели на наркотиках, — сказала я. — Они употребляли много кокаина. Травки. Викодина. Всего, что только могли достать. Промежутки заполняли алкоголем. У твоих родителей когда-нибудь были такие проблемы?

У Виктора в буквальном смысле отвисла челюсть. Он был не таким искушенным в житейских делах, каким себя считал.

Ух ты, — произнес он. — Ужас! Это дети употребляют наркотики, а не родители.

Это была самая наивная вещь, которую я когда- либо слышала. Но в то же время хорошо было знать, что он все еще питает такие иллюзии. Я ждала прямого ответа.

Нет, — ответил Виктор, взяв себя в руки. — Мои предки никогда бы не стали такого делать. Никогда. Я имею в виду, они даже почти не пьют.

Это хорошо, — заметила я. — Хотела бы я, чтобы мои родители были такими же.

Да, папа и мама в порядке, — сказал Виктор, пытаясь говорить грубо и беззаботно. Но он был потрясен. — В смысле, с ними нельзя поговорить о том о сем. Они ничего не понимают. Но когда родители тебе нужны, они не подведут.

Он даже назвал Диану мамой, и это напомнило мне, каким маленьким был Виктор, когда Диана вышла замуж за Джоэла.

Вы многое повидали, — сказал Виктор, пробегая пальцами по каштановым волосам. — У вас была настоящая жизнь.

У меня было больше настоящей жизни, чем мне того хотелось.

Но вы бы знали…

Он не договорил, как раз когда наша беседа стала поворачивать в интересном направлении.

Я не пыталась понукать Виктора или подхватить прервавшуюся нить беседы. Я уже поговорила с этим парнем на все возможные темы, которые не требовали погружения в королевство вопросов слишком странных, чтобы их задавать. Не я начала эту беседу, но я многое из нее узнала.

Наблюдая за Виктором, пока тот проверял оставшиеся на кухонной стойке блюда, которые он еще не пробовал, я знала: у этого мальчика есть секрет. Это мог быть большой секрет, мог быть маленький секрет, но мне нужно было его узнать. Возможно, он придет с этим секретом ко мне, хотя настроение подростков может повернуться в другую сторону быстрей, чем крутящаяся монета.

На кухне под буфетом стоял маленький телевизор, наверное, чтобы во время готовки хозяйка могла смотреть сериалы «Эллен» и «Офра». Хотя Диана похвасталась, что телевизор и телефоны в доме отключены, кто-то включил этот кухонный телевизор — может, чтобы поймать прогноз погоды или спортивные новости.

Хотя звук был приглушен из уважения к поводу, по которому все собрались, что-то привлекло внимание Виктора, и он встал прямо перед телевизором, все еще держа в руке тарелку. На его лице читались одновременно озадаченность, тревога и испуг.

Нетрудно было догадаться, что он видит.

Что ж, мы знали, что рано или поздно Моргенштерны узнают новости, и вот этот момент наступил.

Папа! — воскликнул Виктор таким голосом, что отец быстро подошел к нему. — Папа! Они нашли мертвым того парня из колледжа, нашли в могиле Табиты!

Я вздохнула и опустила взгляд на тарелку. Я никогда не думала об этой могиле как о могиле Табиты. В конце концов, куда дольше она была могилой Джосаи Паундстоуна. Эту могилу использовали часто.

Поднялся гвалт, в гостиной включили большой телевизор, и все собрались перед ним, все еще с тарелками в руках или оставив их там, где только что ели.

Я молча посоветовалась с Толливером.

Брат с сожалением посмотрел на еду, и я догадалась, что он не успел наесться, пока была такая возможность. Он кивнул. Нам пора было идти.

Чтобы не быть безнадежными грубиянами, мы тихо поблагодарили Диану, которая едва поняла, что мы с ней говорим. Потом вышли из дома. Я не знала, поняли ли там, что мы выскользнули за дверь.

Если мы вернемся в мотель, кто-нибудь захочет с нами поговорить, — мрачно предсказал Толливер.

Поехали к реке.

Не знаю, почему движение воды действует успокаивающе, но так оно и есть, даже в холодный ноябрьский день в Теннеси. Мы отправились к прибрежному парку и, хотя на мне была обувь с высокими каблуками, наслаждались прогулкой по почти пустому парку. Миссисипи молча текла мимо утесов Мемфиса. Полагаю, она будет течь так еще долго после того, как город исчезнет, — если только не будет полностью уничтожен мир.

Толливер обхватил меня рукой за плечи, потому что было очень холодно. Мы молчали.

Было хорошо помолчать. Было хорошо убраться от толпы в доме Моргенштернов и остаться наедине с Толливером. Я не обращала внимания на двух бездомных среднего возраста, которые передавали друг другу бутылку, когда думали, что мы не смотрим. Они были так же счастливы, избегая нас, как мы — избегая их.

Это была странная интерлюдия, — осторожно начал Толливер.

Да. Красивый дом. Мне понравилась кухня, — сказала я.

Я поговорил с Фредом. У него просроченный арендный договор на «лексус».

Толливер мечтал о новой машине. Нашей было всего три года, но она уже накрутила много миль.

Видел, как ты разговаривала с Фелисией, — продолжал он.

Фелисия упомянула, что виделась с тобой неофициально, — сказала я. То был самый вежливый способ упомянуть о случившемся. — Похоже, она считает, что ты сыт по горло беседами о том, чтобы вам больше не видеться.

Интересно, ведь она сама продолжает мне названивать, — спустя мгновение произнес Толливер. — Я не могу ее раскусить. Никакой дом в пригороде нам с ней не светит.

Хотя он говорил легким и ироничным тоном, я поняла, что он по меньшей мере застигнут врасплох. Женщина переспала с ним, женщина активно его преследовала, но не выказала никакого желания поговорить, когда была со своей семьей. Да, это кого угодно заставило бы чувствовать себя плохо, хотел человек продолжать отношения или нет. Мои недобрые чувства к Фелисии Харт окончательно окрепли.

Виктор что-то скрывает, — сменила я тему разговора.

Может, он прячет под кроватью порнографические журналы. Девки с большими грудями.

Не думаю, что его секрет заключается в этом. По крайней мере, тот секрет, который интересует меня.

Некоторое время мы шагали в молчании.

Думаю, что он знает кое-что об одном из членов своей семьи. Но не пытается связывать это с убийством.

Что ж, ты сбила меня с толку.

Он вполне невинный парень, учитывая все обстоятельства. — Я очень старалась не говорить снисходительно-терпеливым тоном. — И за свою жизнь он пережил несколько тяжелых ударов.

Я очень стараюсь не связывать его со случившимся.

Я тоже. Но дело в том, что мне кажется: Виктор может связывать какого-то члена своей семьи с…

С чем? Со смертью сестры? Со смертью Клайда Нанли? — вопросил Толливер.

Хорошо, это мне неизвестно. Точно неизвестно. Просто я говорю: он что-то знает, и это его мучает.

И что мы будем делать? Ему не позволят проводить с нами время. Нам не поверят. И если он молчит… А вдруг секрет касается одного из его родителей?

Снова наступило молчание, на сей раз немного обиженное.

Кстати, о Джоэле, — сказал Толливер. — Почему ты при виде него не задыхаешься, как все остальные женщины?

А все женщины задыхаются?

Ты разве не замечала, что женщина-детектив практически исходила слюнями, произнося его имя?

Нет, — ответила я в полном удивлении.

Ты не видела, какими оленьими глазами смотрит на него жена?

Э… Нет.

Даже Фелисия выпрямляется и слушает, когда он говорит. И его собственная мама глядит на него вдвое чаще, чем на своего второго сына, Дэвида.

Итак, я делаю вывод, что ты довольно внимательно наблюдал за Джоэлом, — осторожно проговорила я.

Это было преуменьшением.

Не столько за самим Джоэлом, сколько за тем, как на него реагируют другие люди. Кроме тебя.

Я понимаю, он мужчина, рядом с которым нравится быть женщинам, — признала я, — но вообще-то я ему безразлична. Львиный зев — я знаю, то была его затея, и тогда я сказала тебе: он мужчина, который замечает женщин и знает, как их ублажить. Но не думаю, что его интересует кто-нибудь, кроме Дианы. По правде говоря, вряд ли он сам по-настоящему осознает свою притягательность. А может, он просто воспринимает ее как часть своего мира, как свои зеленые глаза, или отличный певучий голос, или что-нибудь в этом роде.

Итак, у него есть харизма, действующая на женщин, но он ею не пользуется, — сказал Толливер.

Что-то в этом роде.

И ты говоришь, что на тебя она не действует, в отличие от остальных женщин.

Мистер Скептик.

Я говорю… Да, именно это я и говорю.

Если бы он не был женат на Диане и попросил бы тебя о свидании, ты бы не ухватилась за такой шанс?

Я думала над этим вопросом дольше, чем он того заслуживал.

Вряд ли.

Ты непроницаема?

Дело не в этом. Я просто не доверяю мужчинам, которым не приходится трудиться, чтобы получить желаемое.

Толливер остановился и повернулся ко мне, держа ладонь на моей руке.

Это просто смешно, — сказал он. — По-твоему, мужчина должен трудиться, чтобы завоевать любовь женщины?

Может быть, — ответила я. — Вероятно, Джоэл начал воспринимать свою автоматическую позицию короля как норму, как нечто ему причитающееся. Он не трудится, чтобы ее завоевать.

Ты не считаешь его хорошим человеком?

Думаю, он хороший человек. Вряд ли он обманщик, или тайный наркоман, или жулик.

Итак, твоя единственная претензия к нему — то, что ему не приходится трудиться, чтобы завоевать любовь?

Да, есть нечто неправильное в том, когда человек получает столько знаков внимания, не трудясь ради этого.

Я все еще не уверен, что тебя понимаю, — пожал плечами Толливер.

Я не могла дать лучшего объяснения. Я не очень хорошо объясняю то, что касается чувств. Но хорошо знала одно: я не совсем доверяла Джоэлу Моргенштерну.

 

Глава одиннадцатая

Когда мы вернулись в отель, в холле нас ждал Рик Голдман, сидя в том же самом кресле, где сидел раньше.

Я должна была догадаться, что он появится, учитывая вчерашнюю сцену, — заметила я Толливеру. — Интересно, рассказал он о ней копам или еще нет.

Я представила Рика брату так вежливо, как будто Рик пришел, чтобы пригласить нас на чай. Но на челюсти частного детектива дергался мускул, Голдман был напряжен с ног до головы.

Можем мы поговорить где-нибудь в более уединенном месте? — проворчал он.

Думаю, так будет лучше, — ответил Толливер. — Пойдемте.

В лифте мы поднимались в зловещем молчании.

В комнате побывала прислуга, и я рада была увидеть, что тут все выглядит чистым и гостеприимным. Есть что-то убогое в том, чтобы принимать гостей в своей комнате в отеле, когда повсюду беспорядок: забытый сервировочный столик отеля, смятые газеты, брошенные книги, обувь здесь и там. Мне очень нравилось, что в этом отеле есть холл, хотя я никогда не забывала, что плачу за это бешеные деньги.

Вы не должны были убивать Нанли, — заявил Рик Голдман. — Я знаю, он был несносным пьяницей, но он ничего вам не сделал. — Рик перевел взгляд на Толливера. — Или вы так рассердились, что Нанли грубо обошелся с вашей сестрой, что выследили его после того, как я ушел?

Точно так же я могу подозревать вас, — парировала я, не на шутку разозлившись. — Вы — тот, кто с ним сцепился. Вы можете немедленно уйти, если собираетесь сидеть здесь и обвинять нас в преступлении, не имея ни малейших доказательств, что мы когда-либо видели этого человека после того случая в холле.

Я сняла куртку, подошла к двери в свою комнату и бросила ее внутрь. Толливер расстегнул свою куртку более медленно.

Я так понимаю, полиция уже знает вашу маленькую историю о том, что случилось в холле, — сказал брат.

Конечно, — ответил Рик. — Клайд Нанли был засранцем, но он был профессором Бингэма. У него осталась семья. Он заслуживает того, чтобы его убийство было раскрыто.

Я видела в новостях, что Нанли был женат, — сказала я. — Хотя, если подумать, он не носил обручального кольца.

Многие мужчины не носят, — заметил Рик.

Судя по моему опыту, это не так, — удивленно произнесла я.

У него была аллергия на металл, — сообщил Рик.

Вы знаете его немного лучше, чем я думала.

Я прочел его личное досье, — признался частный детектив.

Держу пари, что странное направление курса, который читал Клайд Нанли, не было единственной причиной, по которой он стал объектом расследования, — сказал Толливер. — Держу пари, у него было несколько романов, может, с одной или двумя студентками? И колледж решил, что лучше его проверить. Я прав?

По студенческому городку ходили кое-какие разговоры.

Его жена не очень удивилась, когда он не вернулся домой ночевать, — сказала я. — Она даже не звонила в полицию вплоть до следующего утра.

Я села на кушетку и скрестила ноги, положив руки на колени. Толливер все еще расхаживал по комнате, слишком взвинченный, чтобы где-нибудь примоститься. Наш гость бросился в одно из кресел, не дожидаясь, пока ему предложат сесть.

Рик, у вас еще остались друзья в полицейских структурах? — спросил Толливер.

Конечно.

Поэтому вы не будете возражать, когда они спросят о том, что вы видели вчера вечером?

Конечно не буду.

Даже когда вашим бывшим коллегам расскажут, что люди видели, как вы вышвырнули парня из вестибюля, в то время как моя сестра вела себя совершенно спокойно?

Я сделала большие печальные глаза. Я в любом случае кажусь хрупкой, хотя на самом деле могу быть твердой.

Интересно, кого тут запомнили как жестокого и яростного человека, вас или Харпер?

Проклятье! А я еще ей помог.

Рик Голдман посмотрел на нас так, будто не мог поверить, что такие типы, как мы, ходят по земле, не будучи осужденными.

Ну и люди!

Я весьма ценила, что вы мне помогли, вплоть до того момента, когда вы начали меня оскорблять, — заявила я. — Клайд Нанли был надоедливым человеком, но не опасным. Теперь он мертв, и я не имею к этому никакого отношения. Мы только что были в доме Моргенштернов, и они услышали новости о смерти Нанли вместе с нами. Порядком расстроились.

Они пригласили вас в свой дом?

Это снова вызвало сильную реакцию.

Некоторые люди не обращаются с нами как с обманщиками и убийцами, — сказала я.

Рик вскинул руки, словно я перешагнула через трепетно охраняемую границу.

Сдаюсь! — воскликнул он.

Маленькая драма со стороны старины Рикстера.

Вы двое — мастера мошенничества, — сказал он. — Это сводит меня с ума: я не могу выяснить, как вы это делаете. Вы попали прямо в точку насчет тех смертей, в самую точку. Как вы заранее получили документы? Я и в самом деле хочу знать, как вы это сделали!

Невозможно убедить того, кто не желает прислушаться к голосу разума и, если уж на то пошло, вообще ничего не желает слушать.

Вы все равно не поверите, что я не мошенница, — сказала я. — Нет смысла с вами разговаривать. Кроме того, скоро сюда явится полиция, и я хочу принять душ до ее прихода.

Это была неправда. Я уже приняла душ. Я просто хотела, чтобы Рик Голдман немедленно убрался.

 

Глава двенадцатая

Манфред Бернардо позвонил нам из холла отеля примерно в три часа дня и спросил, можно ли ему подняться в наш номер. Я улыбнулась, представив себе, что служащие гостиницы думают о Манфреде, с его лицом, разукрашенным пирсингом.

Интересно, что бывает, когда он проходит через детекторы безопасности аэропорта? — поинтересовалась я у Толливера.

Тот читал детектив Роберта Крейса, один из ранних, где главным персонажем был Элвис Коул, и время от времени улыбался.

Вряд ли Манфред часто сталкивается с этой проблемой, — бросил Толливер, но по его тону было ясно: его это не волнует.

Манфред наслаждался, дотрагиваясь до людей.

Открывая ему дверь, я заметила, что он всего на дюйм-другой выше меня, но едва я сделала это наблюдение, как он наклонился и поцеловал меня в щеку.

Я не вернула поцелуй, потому что такие небрежные знаки внимания не в моем стиле. Но, думаю, я улыбалась, провожая его в комнату.

Здравствуйте, Толливер, — произнес наш гость, когда брат встал, чтобы пожать ему руку.

Толливер секунду просто молча таращился на Манфреда. Тот снова был весь в черном, но на этот раз вырядился в черные штаны, черную футболку и кожаную куртку. Манфред носил тяжелые ботинки, а на руках, лице и шее поблескивало небольшое состояние. Последним штрихом были платиновые волосы в сочетании с козлиной бородкой того же цвета. Я подумала: не в мою ли честь Манфред так вырядился или он любит выглядеть блестяще ради себя самого?

Пожалуйста, садитесь. Как поживает ваша бабушка? — спросила я.

Сама я села на диванчик для двоих, ожидая, что Манфред займет кресло возле кресла Толливера, но он сел рядом со мной.

Не очень хорошо, — вздохнул Манфред. Его улыбка поблекла, я видела, что он обеспокоен. — Ей снятся сны о людях в могилах, которым не положено там быть.

Вы смотрели новости? Я не знаю, насколько близко к Мемфису вы живете, но вы ловите утренние мемфисские новости?

Мы не смотрим телевизор, — просто ответил Манфред. — Бабушка считает, что он путает волны ее мозга. Если я хочу посмотреть какую-нибудь программу, то иду смотреть телевизор к другу.

Тогда позвольте показать вам то, что принес сегодня агент ФБР, — предложил Толливер и включил телевизор, а потом запись.

Манфред молча ее просмотрел. Он держал меня за руку, что казалось странным, но не сексуальным. Он как будто пытался вступить в связь с некоей моей эманацией.

Встречи семьи Бернардо, вероятно, были очень интересными, если все ее члены были столь же чувствительны, как Ксильда и Манфред.

Нет, только мы с ней такие, — рассеянно произнес Манфред, все еще сосредоточившись на экране.

После того как он вошел в отель, его многочисленные серебряные кольца нагрелись до комнатной температуры.

На мгновение я широко распахнула глаза, и Толливер посмотрел на меня, словно спрашивая, что случилось, но я покачала головой. Он посмотрел на руку Манфреда, лежащую на моей руке, и приподнял брови, чтобы узнать, удобно ли я себя чувствую. Я снова покачала головой, давая понять, что все в порядке.

Человек в могиле — это тот самый, который попросил вас приехать сюда и «прочитать» мертвых? — спросил Манфред после того, как запись кончилась.

Да, — ответила я.

Итак, сперва в могиле было старое захоронение. Тогда церковь еще была открыта, я прав?

Я кивнула.

Глаза у Манфреда были очень голубыми, но, хотя они сосредоточились на мне, меня они не видели

А потом там оказалась девочка?

Верно.

Потом вы нашли там прошлой ночью человека, когда были на кладбище?

Да, — медленно произнес Толливер. — Мы нашли его прошлой ночью.

Моя бабушка мысленно видела вас, когда вы его нашли, и знает, что вы видели визитера, — сказал Манфред.

У меня возникло неловкое ощущение, что его глаза смотрят прямо сквозь меня.

Визитера? — переспросила я.

Так она называет призраков, — ответил Манфред и внезапно снова стал просто очень молодым, широко улыбающимся человеком, держащим за руку женщину, которую считал хорошенькой.

Пирсинг в его языке подмигивал мне.

Бабушка часто пользуется собственной терминологией.

Интереснейший мальчик. Он как будто был не очень опытен в житейских делах, однако знал некоторые неожиданные вещи. Я почувствовала, что Манфред не испытал бы благоговейного страха перед богатством или утонченностью и даже не был бы впечатлен ими.

— Не мальчик, — заметил он, глядя мне прямо глаза. Сексуальный тон с ревом вернулся. — Я, без сомнения, мужчина.

Я не знала, была ли я возбуждена или мне хотелось с воплем выбежать из комнаты. Я улыбнулась ему.

— Бабушка хотела, чтобы я рассказал вам, что вы увидите первую могилу Табиты, — сказал он. — Когда она передала мне это послание, я его не понял. У бабушки слишком болит нога, чтобы сегодня покинуть дом, поэтому она попросила меня повидаться с вами. Знаете, она вас очень любит. И хочет вас предупредить. Остерегайтесь той могилы.

И так же, как в кофейне, Манфред нагнулся и поцеловал мне руку, позаботившись о том, чтобы я снова получила целую гамму ощущений. Он посмотрел на меня, не разгибаясь, и тихо спросил:

— Заставляет вас задуматься, правда?

— Думать и делать — разные вещи, — практично отозвалась я.

— Пока что да, — согласился он.

Манфред пожал руку Толливеру и исчез так же внезапно, как появился.

— И как прикажешь это понимать? — спросил Толливер. У него был откровенно подозрительный.

— Очевидно, когда он прикасается к человеку, может читать его мысли… в некотором роде, — ответила я, чувствуя неловкость оттого, что мои мысли были такими красочными. — Не знаю, срабатывает ли это на всех людях или только на людях, которые имеют некий экстрасенсорный дар.

Но Ксильда единственная, кто делает предсказания, — заметил Толливер. — И сегодня она пополнила их список. Ты будешь счастлива, когда наступит время льда, что бы это ни значило, и ты увидишь первоначальную могилу Табиты.

Не думаю, что я хочу и дальше общаться с Ксильдой. И, если она читает для меня карты, я не хочу об этом знать. У меня от этого мурашки по коже.

А как насчет Манфреда? С ним ты хочешь встречаться? — улыбнулся Толливер, задавая этот вопрос.

О, — неодобрительно сказала я. — Знаешь, он совсем не похож на остальных. Невольно начинаешь удивляться, когда видишь кого-то столь… — Я не смогла придумать, как закончить фразу.

Если бы я был знаком с девушкой, у которой было бы столько пирсингов, я тоже удивлялся бы, сжалившись надо мной, сказал Толливер.

Что ж, уже середина дня, и у нас был адский день. Чем займемся сейчас, чтобы просто развлечься?

Я мог бы заняться балансом чековой книжки.

Ух ты!

Мы могли бы посмотреть, какой фильм можно заказать в номер.

Меня уже тошнит от этой комнаты, и я готова заняться чем-нибудь более деятельным, чем просмотр фильма.

У тебя есть идеи?

Да. Пошли в парк на пробежку.

А как же репортеры?

Мы проскользнем с заднего хода.

Холодно, и, похоже, собирается дождь.

Значит, лучше бежать быстрее.

 

Глава тринадцатая

Мы не наткнулись на репортеров, но наткнулись на полицию Мемфиса.

Детективы Янг и Лейси были вовсе не в восторге от нашего выбора активного времяпрепровождения, когда выследили нас. Я думала: когда же они дадут о себе знать, и удивлялась только, что детективы не позвонили в отель и не велели нам шевелить задницами, чтобы явиться в участок.

Они надели свои «Лондон фог», перчатки и шарфы. У Лейси был мрачный, но покорный вид. Янг выглядела негодующей. Когда мы трусцой подбежали к ним, оказалось, что Янг простужена. На ее узком лице выделялся красный нос, похожий на нос северного оленя, одной рукой детектив держала зонтик, другой сжимала носовой платок.

— Вы спятили? — прорычала она. — Бегать тут в легкой одежде, когда такая холодина!

Она сделала неопределенный жест, показывая на мои штаны для бега. Я бежала с минуту на месте, медленно сбавляя темп. Я чувствовала себя замерзшей, промокшей, но и оживленной, как будто тяжелый зябкий воздух выдул всю паутину из моей головы.

Думаю, вы хотите о чем-то с нами поговорить.

Толливер занимался растяжкой, и я видела, что глаза детектива Янг устремились на его зад.

Да, мадам, без сомнения, хотим поговорить, — быстро сказал Лейси. — Не желаете ли вы оба проследовать с нами в участок? По крайней мере, там тепло и сухо.

Я точно не хочу в участок, — ответила я. — А нет где-нибудь поблизости кофейни? Если только вы не собираетесь нас арестовать, было бы приятнее отправиться в кафе. Может, там найдется горячий шоколад?

Я намеренно искушала бедную Янг, которая чихнула дважды подряд и приложила мокрый комок платка к красному носу.

Там есть ресторанчик «Тополь», — сказала она партнеру, который явно колебался. — Помнишь, какие там хорошие пироги?

То была неловкая попытка подкупа. И она сработала как заклинание.

Тридцать минут спустя мы сидели в ресторане таком теплом, что в нем запотели окна, перед мужчинами стоял кофе, передо мной и детективом Янг — горячий шоколад. Лейси был счастлив, как свинья в грязи: перед ним на тарелке лежал кусок орехового пирога со взбитыми сливками, а Янг чуть не плакала от облегчения, попав с улицы в помещение.

Агент Кениг рассказал нам, что вы уже слышали новости о Клайде Нанли, — произнесла она гнусавым, но, по крайней мере, человеческим голосом.

Мы кивнули.

Он пришел к нам этим утром и рассказал, — объяснила я, желая быть как можно более честной.

Я всегда пытаюсь быть как можно честнее.

Рик Голдман тоже пришел в участок, — сообщил Лейси, проглотив с блаженным видом кусок пирога. — Рик рассказывал нам, что у него была ссора с Нанли в холле вашей гостиницы, мисс Коннелли.

Да, верно. Рик в конце концов вышвырнул Нанли за дверь. Честно говоря, я думаю, что профессор был пьян. Он вел себя очень вызывающе.

Я надеялась, что выгляжу такой откровенной и открытой, какой и пыталась быть.

Вы не единственный человек, который это заметил. Мы выяснили, каким был уровень алкоголя в его крови. Какие у него к вам имелись претензии? — спросила Янг.

Может, лекарство от простуды сделало ее такой прямой, а может, она просто устала ходить вокруг да около.

Он думал, что каким-то образом, несмотря на все принятые меры предосторожности, я раздобыла его драгоценные частные записи и запомнила причину смерти всех погребенных. Голдман обвинил меня в том же самом.

Вы и вправду такое проделали?

Нет, мне это не нужно. Я не мошенница.

На какое-то время воцарилась тишина, видимо, детективы или обдумывали мое заявление, или отмечали его как еще один мой трюк.

Вы двое уезжали куда-то прошлой ночью? — напрямик спросила Янг. — После того как мистер Лэнг вернулся с прогулки по Бил-стрит?

Детектив Лейси положил вилку и посмотрел на нас взглядом, который мог бы пронзить сталь.

Да, уезжали, — ответил Толливер.

В конце концов, нашу машину пригнал служащий гостиницы. Мы никоим образом не могли это отрицать.

Куда вы ездили?

Поехали посмотреть на «Грейсленд»,— сказал Толливер.

Я моргнула. Это была хорошая ложь. Почти каждый турист в Мемфисе хотел хотя бы проехать мимо дома Элвиса. И так как мы сказали Кенигу, что лицезрели виды Мемфиса, одно с другим вполне увязывалось. Вообще-то мы любовались на «Грейсленд» по ноутбуку нынче утром после ухода Кенига, поэтому хотя бы имели представление о нем.

Ночью?

Да, нам больше нечем было заняться. И мы не были уверены, что когда-нибудь снова сюда вернемся. Поэтому мы отправились в Уайтхэвен и пару раз проехали перед домом. Ну и место! Одни ворота чего стоят!

И вы не собираетесь вернуться туда и осмотреть все при дневном свете, совершить экскурсию по дому?

Он похоронен в своем поместье? — спросила я.

Мм… Да. И Верной, и Глэдис, его отец и мать, и Минни Мэй, его бабушка.

Нет, не собираюсь, — решительно покачала я головой. — Совершенно не хочу этого делать.

Детектив Янг втянула воздух сквозь зубы. Похоже, она чувствовала себя немного лучше, согревшись и допив горячий шоколад. Ее короткие коричневые волосы все еще устало свисали, но в глазах появился блеск. Ее напарник имел счастливый вид сладкоежки, только что отведавшего роскошное угощение. Но пирог не сделал его сообразительней.

А почему не хотите? — поинтересовался он. — Почему бы не посмотреть на место, где он похоронен?

Вы же знаете, у меня есть связь с телами. Это могло бы разрушить для меня все впечатление от «Грейсленда».

С другой стороны, это могло бы дать ответ на кое-какие вопросы. У Толливера был такой вид, словно он забавлялся.

Итак, вы понимаете, почему мы просто проехали мимо, — сказал брат, возвращаясь к теме беседы. — Мы уже объехали вокруг Пирамиды и побывали на Бил-стрит. Потом вернулись в отель.

Я была рада, что отчистила обувь этим утром, а наши джинсы в прачечной отеля.

А агент ФБР пришел, чтобы повидаться с вами сегодня рано утром, — сказала детектив Янг.

Мы к месту упомянули о визите Кенига, потому что Янг, похоже, уже знала об этом.

Да. Он хотел, чтобы мы немедленно узнали о найденном в могиле трупе. Думаю, хотел посмотреть, как мы среагируем.

И как вы среагировали?

Ну конечно, нам было жаль, что Клайда Нанли убили, или он упал в могилу и разбил голову, или что там на самом деле с ним случилось. Это всегда плохо — узнать о чьей-либо смерти. — Хотя о смерти некоторых людей узнать не так плохо, как о смерти других. — Но не похоже, чтобы у нас были причины желать ему смерти.

Мистер Лэнг, вы могли быть слегка расстроены тем, как грубо профессор Нанли обошелся с мисс Коннелли. Тем более в публичном месте. К тому же вашей сестре помог кто-то другой, так как вас там не было.

О-о-ох! Удар ниже пояса. Но я считала, что Толливер его выдержит, и, судя по его улыбке, он и в самом деле справился.

Харпер сама может позаботиться о себе, — сказал брат, чем доставил мне удовольствие. — Даже если бы Голдмана там не оказалось, с ней все было бы в порядке.

Так как здесь больше нечего было сказать, Лейси попытался зайти с другой стороны.

Агент Кениг хочет, чтобы вы «прочитали» тело Нанли, и говорит, что вы спрашивали, можно ли получить доступ к телу Табиты.

Я выразилась не совсем так, — возразила я. — То была не моя идея. Агент подумал, что я смогу извлечь больше информации, если сделаю еще одну попытку, и я подтвердила, что такое возможно. Я вовсе не хочу снова находиться рядом с телом ребенка… Но, если у вас есть хоть какие-то идеи, как я могу помочь, я должна заставить себя это сделать.

Когда речь идет о вас, я понятия не имею, чему верить, — сказал Лейси, его маленькие голубые глазки снова рассматривали меня — должно быть, в двадцать пятый раз. — Я никогда не встречал таких людей, как вы, и, клянусь, не знаю, обманщица вы или… Я просто не знаю, что вы собой представляете.

Многие люди испытывают те же самые чувства, — утешила я, потому что у детектива был очень неловкий вид. — Не беспокойтесь. Я к этому привыкла.

У вас двоих есть дети? — внезапно спросила агент Янг.

Мы с братом тупо уставились на нее.

У нас двоих? — после долгой паузы спросил Толливер.

Казалось, она поняла, что именно ляпнула.

Простите, я просто решила, что вы двое…

Мы жили вместе с отроческих лет, — объяснила я. — Отец Толливера женился на моей матери. Он мне как… брат. — Впервые я поколебалась, прежде чем произнести эти слова.

У меня двое детей, — сказала Янг, очевидно, желая как можно быстрее сменить тему. — Мальчик и девочка. Если бы мои дети пропали, я бы перевернула каждый камень, чтобы найти ребенка. Если бы пришлось, я заключила бы сделку с дьяволом. Я спрошу Моргенштернов, как они отнесутся к тому, чтобы вы… снова посетили тело Табиты. Посмотрим, что они скажут.

Я думала: как повели бы себя двое копов, если бы я рассказала им, что разговаривала прошлой ночью с призраком. И как быстро они записали бы нас в обманщики. Я снова подумала о твердой руке, стиснувшей мою руку, и на минуту закрыла глаза. Как мог очутиться там призрак Джосаи Паундстоуна? Я-то думала, что имею четкие представления о подобном, о всей этой «жизни после смерти», но вот теперь оказалась на зыбкой почве.

Снаружи стало больше машин, и небо потемнело. Пока мы сидели в ресторанчике вместе с двумя детективами, день подошел к концу. Я испытывала почти непреодолимое желание вернуться на кладбище, чтобы посмотреть, там ли еще призрак и что он собирается делать. Чем вообще занимаются призраки? Где они находятся, когда поблизости нет человека, чтобы среагировать на них? Материализуются ли они, когда хотят вступить в контакт, или же они всегда…

Харпер, — ласково произнес Толливер. — Ты готова ехать?

А, конечно, — сказала я, торопливо надевая куртку.

Детективы встали, их плащи были застегнуты на пуговицы и молнии, и, судя по выражениям лиц обоих, они уже некоторое время ждали моего ответа

Замечталась, — сказала я. — Простите.

Я постаралась выглядеть проворной и нормальной, но мне это не всегда хорошо удается, и вряд ли я преуспела сейчас.

Возможно, пробежка утомила меня больше, чем я думала.

Услышав вескую причину моей рассеянности, оба детектива воспрянули духом. Впрочем, Лейси никогда не стал бы моим лучшим другом.

Вам нужно вернуться в отель и отдохнуть, — заметил он. — Не попадите больше ни в какую переделку, пока вы в Мемфисе. Мы вернемся к вам после того, как поговорим с Моргенштернами.

Да, спасибо, — ответил Толливер.

После того как машина детективов отъехала, мы заплатили по счету и покинули закусочную.

Что с тобой такое было? — спросил Толливер, когда мы сидели в машине и пытались сделать левый поворот, чтобы влиться в общий поток и вернуться обратно в «Кливленд».

Я пересказала ему вопросы, которые мысленно задавала себе.

— Конечно, это очень интересно, мне бы тоже хотелось получить ответы, — сказал Толливер. Но лучше ты занималась подобными размышлениями в постели или в каком-нибудь другом подходящем месте. У тебя было порядком странное выражение лица.

— Я выглядела странной? — спросила я, непонятно почему обиженная.

Не в смысле уродливой, — сразу же произнес Толливер. — Но ты как будто отсутствовала.

А-а, — протянула я.

В конце концов он высмотрел брешь в постоянно увеличивающемся потоке машин, направляющихся из делового центра города.

Я заговорила снова только тогда, когда мы двинулись обратно к реке:

Ты знаешь, с кем бы мне хотелось снова поговорить?

С кем?

С Виктором. Но если говорить об эксцентричности, было бы очень эксцентричным, если бы мы позвонили ему и попросили о встрече.

Да. Но мы никоим образом не можем этого сделать.

Как думаешь, поскольку они угостили нас обедом, можем мы пригласить их отобедать с нами в Ресторане?

Сейчас у них траур и, вероятно, масса дел, — подумав, сказал Толливер. — К тому же какой будет причина приглашения? Да, мы можем сказать, что в долгу перед ними за тот обед, но о чем тут вообще идет речь? Единственное, что нас связывает, — это смерть их дочери. Маловато для вечеринки, сестренка.

Толливер уже давно меня так не называл. Уж не потряс ли его, как и меня, комментарий Янг.

Может, и так, — признала я. — Но раз уж мы тут застряли, а мне думается, мы застряли… Слушай, интересно, а что будет, если мы уедем?

Последовало недолгое молчание.

Вероятно, нас немедленно позовут обратно, — решила я. — До тех пор, пока они не выяснят, что случилось с Клайдом Нанли. Почему его убили? Я не понимаю. Он знал… Что он мог знать?

Какова единственная связь между Клайдом Нанли и Табитой Моргенштерн? — спросил Толливер.

Брат явно подводил меня к умозаключению. Ненавижу, когда он так поступает.

Они легли в одну могилу.

А кроме этого?

Между ними нет связи.

Нет, есть.

Уже совсем стемнело, и множество огней, движущихся по восточным полосам, находились почти вплотную друг к другу, бампер в бампер. Нам было куда легче двигаться по западным. Снова начался дождь, и Толливер включил дворники.

Хорошо, сдаюсь! — раздраженно вскинула я руки. — Так какая между ними связь?

Ты.

 

Глава четырнадцатая

Это заявление ударило меня, почти как мешок с цементом.

— Итак, ты говоришь, что Клайда Нанли убили только потому, что он знал, кто порекомендовал меня для этой маленькой работы в колледже. — Меня охватил холод.

Может, я и привыкла к смерти, может, я и знала лучше любого другого, как она неизбежна и как заурядна, но это не означает, что я могла чувствовать себя легко, внеся свой вклад в чью-то смерть. Это как дождь со снегом: ты знаешь, что если атмосферные условия оправдаются, то пойдет дождь со снегом, но ты не должен радоваться этому.

Я тоже много думал об этом прошлой ночью. Я не могу смириться с тем, что тело Табиты оказалось там лишь в силу невероятного стечения обстоятельств. Если это не совпадение, нас направили туда, чтобы ее найти. Нами воспользовались. И человек, который сделал это, должен быть именно тем, кто убил Табиту. Клайд Нанли попросил тебя «прочитать» кладбище. Значит, кто-то должен был нашептать твое имя на ухо Клайду Нанли. Я не знаю, имел ли этот человек что-то против Клайда или сделал дружеское предложение. «Эй, ты ведь ведешь курс оккультизма, у вас там поблизости есть кладбище, давай пригласим странную женщину, которая специализируется на розыске мертвых, — пусть она придет и взглянет на это кладбище».

Итак, ты думаешь, что Клайд заартачился, когда нашли тело Табиты?

Думаю, да. Или же он не смог смириться со случайным совпадением — не больше, чем мы, или догадался, что тот, кто подговорил его пригласить тебя в Мемфис, должен что-то знать о смерти девочки. Нанли был засранцем, но он не был тупым.

Верно, — рассеянно произнесла я. — Что ж, думаю, это сужает круг поисков?

С чего ты взяла?

Это не может быть Виктор.

Почему не может? Держу пари, он уже значится в списке абитуриентов Бингэма. Ведь это его последний год в школе.

А-а… — протянула я. — Что ж, может быть. Немного притянуто за уши, но ладно. Вот о чем я думаю: и Фелисия, и Джоэл учились в Бингэме. И старшие Моргенштерны, Джуди и Бен, наверняка знают множество людей, которые там учились. Даже если старшие Моргенштерны не учились там сами, все равно они живут в этом городе и четыре года платили за обучение Дэвида. Держу пари, то же самое относится и к Фелисии Харт.

В конце концов, старшие Моргенштерны не такие уж старые. Джуди слишком одолевает болезнь Паркинсона, чтобы она могла дойти до могилы Табиты, но ее муж очень даже подходит.

Да и Фред Харт тоже выглядит сильным.

Было бы ужасно, если бы оказалось, что убийца — дедушка девочки, — сказал Толливер.

Кто бы ни был убийцей, это будет ужасно, — ответила я. — Кем бы он ни оказался. Тот, кто делает такое с одиннадцатилетней девочкой, ужасен превыше всякого разумения. — Я помедлила, чтобы собраться. — Я была в таком шоке, когда нашла ее… У меня не было достаточно времени, чтобы как следует… пережить момент ее смерти.

Значит, ты хочешь снова исследовать тело? Если Сет Кениг это устроит?

Он хочет, чтобы я исследовала Клайда Нанли. Конечно, он не знает, что я уже сделала это. Я не хочу снова прикасаться к Табите. Не хочу даже думать об этом. Но я должна быть уверена: я знаю все, что она может мне рассказать.

Ты хороший человек, — сказал Толливер, застав меня врасплох.

Вряд ли я такая уж хорошая, есть множество людей, которые бы тебе возразили, — попыталась я скрыть, какое удовольствие доставили мне его слова.

Я посмотрела на часы и нажала на кнопку, чтобы проверить дату. Вдруг что-то всплыло в моей памяти.

— О господи, пора позвонить девочкам.

Толливер сказал то, из-за чего у меня покраснели бы уши, если бы я не слышала эти слова уже сотни раз. Но нынче он не запротестовал, хотя часто возражал против этого испытания, которому мы подвергали себя каждые две недели.

Мы подождали, пока войдем в нашу комнату. Я с удовлетворением заметила, что снаружи нет ни одного репортера и нас не ждут никакие послания. В первый день нашего появления здесь нас ждало около двадцати писем, и мы выбросили все.

Чтобы решить, кто из нас наберет номер и позвонит Ионе, мы сыграли в «камень — ножницы — бумага». Как всегда, я сделала неправильный выбор, что было довольно смешно, если хорошенько об этом подумать. Если бы я на самом деле была экстрасенсом, как меня часто называли, то смогла бы выиграть в такой простой игре.

Я нажала на кнопку быстрого набора номера Ионы. Иона Горхам, урожденная Хоуи, была единственной сестрой моей матери. Она вышла замуж за Хэнка Горхама двенадцать лет назад, двенадцать долгих, бездетных и богобоязненных лет. Она взяла под свою опеку Мариеллу и Грейси, когда моя мать и отчим отправились в тюрьму. Это случилось после того, как во время расследования похищения Камерон выяснилось, что у нас никудышные родители.

Мне было нечего об этом сказать, потому что тогда я была несовершеннолетней.

Я попала в фостерную семью. Иона и Хэнк не захотели меня взять, и я считаю, это было к лучшему. Мне было семнадцать, и они думали, что я слишком много времени провела с матерью, что, несомненно, испортило меня. Я проучилась последний год в школе, куда меня записали, и этот год был странно приятным, несмотря на мое душевное смятение. Впервые с раннего детства я жила в чистом доме, регулярно питалась и нечасто должна была готовить сама. Я могла спокойно делать домашнюю работу. Никто не отпускал на мой счет неприличных комментариев, никто не принимал наркотики, а мои фостерные родители были простыми, милыми, прямодушными людьми. Я знала, что к чему в этом доме. У них было еще два фостерных ребенка, и мы, в общем-то, ладили друг с другом.

Толливер, которому тогда исполнилось двадцать, переехал к своему брату Марку, поэтому с ним все было в порядке. Он приезжал так часто, как только мог и как позволяли ему Гудманы.

Алло? — Мужской голос отвлек меня от прошлого, вернув к настоящему.

Хэнк, здравствуй, это Харпер, — произнесла я ровным невыразительным голосом.

Чтобы разговаривать с Ионой и Хэнком, нужно было быть швейцарцем.

«Нейтральна, — повторяла я себе. — Я нейтральна».

Здравствуй, — ответил он с полным отсутствием радушия и энтузиазма. — Ты где сейчас, Харпер?

В Мемфисе, Хэнк. Спасибо, что спросил.

Полагаю, Толливер с тобой?

О, можешь не сомневаться, — сказала я очень жизнерадостно. — Тут холодно и дождливо. А как у вас в Далласе?

О, не могу пожаловаться. Сегодня плюс десять.

Похоже, у вас здорово. Мне бы хотелось поговорить с Мариеллой, если она поблизости, а потом с Грейси.

Иона отправилась за покупками. Посмотрю, смогу ли разыскать девочек.

Вот неожиданная удача.

Злой Ведьмы там нет, — прижав телефон к груди, сообщила я Толливеру.

Иона имела неисчерпаемый запас оправданий, позволявший не подпускать нас к девочкам. Хэнк был не таким изобретательным или не таким безжалостным.

Привет! — сказала Мариелла.

Теперь ей было девять, и она доставляла много хлопот. Вряд ли она была бы ангелом, если бы жила с нами, потому что жизнь есть жизнь. В первые годы своей жизни Мариелла и Грейси не знали заботы и внимания родителей. Я не говорю, что мои мать и отчим не любили девочек, но то была не такая любовь, которая смогла бы вынудить родителей стать трезвыми и ответственными. По крайней мере, мы, старшие дети, некогда знали такую любовь, в незапамятные времена. Мы знали, что правильно и что неправильно. Знали, какими должны быть родители, что такое свежие простыни и домашние обеды и одежда, которую носим только мы.

Мариелла, это твоя сестра, — сказала я, хотя Хэнк, конечно, уже сказал ей, кто звонит. — Как у тебя дела?

Я так старалась, и Камерон тоже, и Толливер. Даже Марк, когда у него были лишние деньги, время от времени заглядывал к нам, чтобы привезти еду.

Меня приняли в баскетбольную команду, — сообщила Мариелла. — В Ассоциации юных христианок.

О, это отлично!

Это и вправду было отлично. Мариелла впервые ответила мне не надутым хрюканьем.

Ты уже начала играть или еще тренируешься?

Через неделю у нас будет первая игра, — ответила она. — Если вы приедете, то сможете на нее прийти.

Я широко распахнула глаза, давая Толливеру понять, что этот телефонный разговор идет не так, как обычно.

Нам бы очень этого хотелось, — сказала я. — Мы должны проверить наше расписание, но мы были бы очень рады посмотреть, как ты играешь Грейси тоже играет?

Нет, она говорит, что это глупо — выходить туда и потеть, как свинья. Она говорит, что мальчикам не нравятся потные девчонки и все будут звать меня лесбиянкой.

Я услышала на заднем плане шокированный возглас Хэнка.

Грейси ошибается, — заверила я Мариеллу. — Она просто не хочет играть в баскетбол. Наверное, ты умеешь играть в баскетбол получше Грейси?

Можешь держать пари, — гордо сказала Мариелла. — Грейси и на милю не подойдет к кольцу. А я на последней тренировке попала в него дважды.

Я уверена: Грейси умеет делать что-то такое, что ей нравится, — пыталась я быть дипломатичной и в то же время укрепить те успехи, которых добилась с Мариеллой.

Ха, — насмешливо произнесла Мариелла. — Ну, все равно.

Вас в этом году уже сфотографировали для школы?

Да. Снимки скоро должны быть готовы.

Вы сохраните их для нас, слышишь? Одну для твоего брата Толливера, чтобы он мог носить ее в бумажнике, а вторую — чтобы ее могла носить я.

Ладно, — бросила она. — Эй, а Грейси вступила в хор.

Серьезно? Она там, поблизости?

Да, она только что вошла на кухню.

Раздалось шарканье.

Да? — Это был голос Грейси, которая глубоко ненавидела нас.

Грейси, я слышала, ты поешь в школьном хоре.

Да, и что?

У тебя сопрано или альт?

Не знаю. Я пою мелодию.

Хорошо, наверное, сопрано. Послушай, мы думаем о том, чтобы приехать на одну из игр Мариеллы. Как думаешь, ты могла бы присоединиться к нам, если мы приедем?

Ну я могла бы прийти туда с подругами.

Которых она каждый день видела в школе, с которыми разговаривала по телефону до полуночи, если верить Ионе.

Я знаю, что для тебя важно побыть с подругами, — ответила я, снова становясь швейцарцем, — но мы не часто видимся.

Ладно, я подумаю об этом, — без энтузиазма сказала она. — Дурацкий баскетбол. Когда она бегает по полю, у нее трясутся щеки. Как у легавой.

Тебе нужно быть хорошей сестрой, — заявила я, возможно, не таким нейтральным тоном, каким мне бы хотелось. — Тебе нужно подбадривать Мариеллу.

Это еще зачем?

Так-так, я совсем не нейтральна.

Тебе ведь чертовски повезло, что у тебя есть сестра, — начала я горячо, но, услышав свой тон, сдержалась. Потом сделала глубокий вдох. — Знаешь что, Грейси? Потому что поступать так — правильно. Здесь твой брат.

Я передала телефон Толливеру.

Грейси, я хочу послушать, как ты поешь, — сказал Толливер.

Он сказал именно то, что следовало сказать, и Грейси пообещала, что выяснит, когда хор будет выступать в первый раз, чтобы мы с Толливером смогли отметить этот день в календаре. Потом Грейси, очевидно, передала кому-то трубку.

Иона, — сказал Толливер с еле заметным удовольствием в голосе. — Как поживаешь? В самом деле? Из школы снова звонили? Что ж, ты ведь знаешь — Грейси не глупа, поэтому должна быть какая-то другая проблема. Ладно. Когда у нее тест? Хорошо, что за него платит правительство штата. Но ты знаешь, что мы бы… — Некоторое время он молча слушал. — Хорошо, позвони нам, когда будут известны результаты. Мы хотим быть в курсе.

Послушав еще несколько минут обрывки этой беседы, я обрадовалась, когда Толливер в конце концов дал отбой.

Что происходит? — спросила я.

Пара проблем, — нахмурившись, ответил он. — Это был неплохой разговор с Ионой. Учительница Грейси думает, что у Грейси, возможно, СДВР. Она рекомендовала пройти тест, и Иона отвезет Грейси на проверку на этой неделе. Очевидно, за тест заплатит штат.

Я ничего не знаю о СДВГ, — сказала я, как будто могла приготовиться к такому. — Мы должны поискать в Интернете.

Если у нее это найдут, ей придется принимать лекарства, так сказала Иона.

Каковы побочные эффекты?

Кое-какие есть, но Иону больше заботит страховое пособие. Очевидно, Грейси порядком бузит в школе, а Ионе хочется мира и покоя.

Как и всем нам. Но если есть побочные эффекты…

Мы провели остаток вечера в Интернете, читая статьи о синдроме дефицита внимания и гиперактивности и о лекарствах, которыми его лечат. Такое казалось чрезмерным и странным, учитывая, что Толливер, Камерон и я воспитывали этих девочек с младенчества. Моя мать просыпалась, чтобы позаботиться о них, когда они были грудничками, но если бы не мы, Мариелла и Грейси не ели бы, не переодевались, не научились считать и читать. Когда Камерон похитили, Мариелле было всего три года, а Грейси — пять. Они вместе ходили в детский сад несколько дней в неделю по утрам, потому что мы их туда записали, а потом сказали моей матери, что они с отчимом должны сделать.

Мы отводили их в дошкольную группу, прежде чем сами отправлялись в школу, а все, что надо было сделать маме, — это вспомнить, что нужно их оттуда забрать. Обычно она вспоминала, если мы оставляли записку.

Вот я опять погружаюсь в прошлое, хотя это последнее, чем мне хотелось бы заняться.

Достаточно, — спустя некоторое время сказал Толливер, когда мы почувствовали, что знаем немного больше о синдроме и о лекарствах, которыми его лечат. — Мы выясним больше, когда узнаем, есть ли у нее этот синдром или нет.

Я почувствовала, что тону. Я понятия не имела, как много всего сразу может пойти наперекосяк, пока ребенок учится в школе. Что случалось с детьми тогда, когда все эти синдромы еще не были идентифицированы, а курс лечения не был разработан?

Думаю, на таких детей наклеивали ярлык тупых или трудных, — сказал Толливер. — И для них это было концом.

Я почувствовала печаль, думая обо всех детях, с которыми не поступали по справедливости, потому что их проблем просто не понимали. Однако мы только что прочитали две статьи о родителях, которые слишком пичкали лекарствами своих детей, страдающих теми же проблемами, — и тогда малыши, которые всего лишь имели взрывной характер, получали лекарства, которые не следовало бы им давать. Это пугало. Хватит ли у меня когда-нибудь смелости завести ребенка? Маловероятно. Я должна полностью доверять своему партнеру, чтобы дать жизнь ребенку. Единственным человеком, которому я когда-либо так доверяла, был мой брат Толливер.

И когда я подумала об этом, произошла самая странная вещь. Мир, казалось, на минуту застыл. Словно кто-то нажал на огромный выключатель в моей голове.

Толливер направился в свою комнату, и я встала с кресла, которое пододвинула к столу, чтобы читать с экрана ноутбука.

Я смотрела в спину брата, и внезапно мир скользнул вбок, а потом принял новые очертания. Я открыла было рот, но тут же его закрыла. Что я хочу сказать Толливеру? Вряд ли я на самом деле хотела, чтобы он обернулся.

Брат начал поворачиваться, и я бросилась в свою комнату. Захлопнув за собой дверь, я прислонилась к ней.

— Харпер? Что-то не так? — услышала я тревожный голос по другую сторону двери.

Мной овладела полная паника.

— Нет!

Но у тебя такой голос, будто что-то случилось.

Нет! Не входи!

Хорошо. — Теперь голос Толливера звучал куда суше. Брат двинулся прочь от двери, наверное в свою комнату.

Я опустилась на пол.

Я не знала, что сказать самой себе, как обращаться с такой идиоткой, как я. Я заняла идеальную позицию, чтобы уничтожить единственно ценное в жизни. Одно слово, один неверный поступок — и все это исчезнет. Я буду унижена навечно и ничего не получу взамен.

В один черный миг я подумала: не стоит ли просто покончить с собой, покончить со всем этим. Но могучий инстинкт самосохранения отверг эту мимолетную мысль, едва она пришла мне в голову. Если уж я пережила удар молнии, я могу пережить и это откровение.

А он никогда не должен узнать.

Я подобралась к постели, не вставая с пола, кое- как поднялась и легла поперек. За несколько болезненных минут я составила планы на следующую неделю, ужасаясь своему чудовищному эгоизму. Как я могу удерживать Толливера рядом еще хоть на одну минуту?

Но я не могу отпустить брата, возразила я себе. Если я внезапно его прогоню, он что-то наверняка заподозрит. Я просто не могу так поступить. Я сделаю это примерно через неделю, когда придумаю как обставить все наилучшим образом. А пока надо следить за своим поведением, за каждым своим поступком.

Жизнь, которая только что лежала передо мной как богатое лоскутное одеяло, внезапно стала серой. Я забралась в постель отеля, как забиралась в сотни других подобных постелей.

Я глядела в потолок, на луч света, который его пересекал, на красный глазок детектора дыма. Несколько часов я пыталась перекроить свою жизнь. Но понятия не имела, в каком направлении двигаться.

 

Глава пятнадцатая

Выходя из комнаты на следующее утро, я больше походила на зомби, чем на человека.

Толливер завтракал. Не говоря ни слова, он налил мне чашку кофе. Я осторожно подошла к столу и опустилась в кресло с таким облегчением, как будто пересекла минное поле. Толливер поднял глаза от газеты и с ужасом посмотрел на меня.

Ты заболела? — спросил он. — Господи, ты выглядишь так, как будто тебя драл кот!

Это помогло мне почувствовать себя лучше. Если бы он сказал что-нибудь милое, я просто потеряла бы самообладание, схватила бы его и облила бы слезами его рубашку.

У меня была плохая ночь, — ответила я очень осторожно. — Я не спала.

Да неужто? Я вроде бы догадался. Тебе лучше достать свою косметику.

Спасибо за поддержку, Толливер.

Что ж, я просто предложил. Мы же не хотим, чтобы коронер по ошибке принял тебя за труп.

Ладно, хватит.

Каким-то образом я взбодрилась после этого разговора.

Толливер читал газету, а теперь пихнул ее мне. Очевидно, он не собирался ничего говорить насчет моего странного поведения прошлой ночью.

Сегодня о Табите пишут немного. Думаю, новость перестает быть животрепещущей.

Давно пора.

Я дрожащей рукой взяла кофейную чашку и ухитрилась поднести ее к губам, не пролив. Я сделала длинный глоток и очень осторожно поставила чашку обратно. Толливер оставил у себя страницу газеты со спортивным разделом и погрузился в чтение статьи о баскетболе, поэтому не заметил моей унизительной слабости.

Я выдохнула, почувствовав некоторое облегчение, и уже увереннее сделала новый глоток. Что ж, кофеин — хорошая штука. Я взяла из корзинки круассан, зная, что позже пожалею об этом, и съела его меньше чем за минуту.

Хорошо, — таков был единственный комментарий Толливера. — Тебе не помешало бы пополнеть.

Нынче утром ты просто сборник комплиментов, — колко отозвалась я.

Да, теперь мне было много лучше. Внезапно я ощутила прилив оптимизма, имевший под собой даже меньше почвы, чем моя глубокая депрессия прошлой ночью. Я была тогда слишком драматична, верно? Все в порядке. У нас с Толливером все хорошо Все останется, как прежде.

Я съела еще один круассан. Даже намазала его маслом.

Ты собираешься на пробежку? — мягко спросил Толливер.

Нет.

Да у тебя сегодня тусовочный день. Круассаны — и никаких пробежек! Как сегодня твоя нога?

Прекрасно. Просто прекрасно.

Длинная пауза.

Прошлой ночью ты вела себя странно, — заметил он.

Да, у меня было много о чем подумать, — неопределенно ответила я, описав последним куском круассана широкую дугу, чтобы показать, насколько широко простирались мои мысли.

Надеюсь, твои раздумья пошли тебе на пользу, — сказал Толливер. — Ты меня слегка напугала.

Прости, — извинилась я, пытаясь говорить легкомысленно и беззаботно. — Такое бывает, когда внезапно на человека нападает приступ задумчивости.

Хм.

Брат пристально смотрел на меня, его темные глаза тоже были полны раздумий.

Мобильник зазвонил, когда Толливер вернулся к чтению газеты, и я протянула руку, чтобы ответить на звонок. Каким-то образом Толливер меня опередил и я удивилась: что с ним происходит? В последние дни мы наверняка представляли друг для друга загадку-

Толливер Лэнг, — произнес он и через мгновение добавил: — Хорошо. Где это? Ладно, мы будем там через пятьдесят пять минут, — После чего закрыл мобильник.

Когда Толливер снова посмотрел на меня, взгляд его был более жестким и печальным.

Семья дала разрешение. Мы можем немедленно отправиться и взглянуть на тело.

Без единого слова я встала и пошла в свою комнату, чтобы одеться.

За двадцать минут я вымылась под душем, надела чистую одежду, но только и всего. Несмотря на совет Толливера, я не стала забавляться с макияжем и лишь пробежала щеткой по волосам. Я коротко стригла их, потому что порой мне было не до того, чтобы возиться с длинными волосами, сегодня был определенно один из таких дней. Я вытащила из чемодана свой лучший свитер кремового цвета, лучшую пару Джинсов и лучшую пару носков. К счастью, я носила только те вещи, которые могли сочетаться друг с другом, потому что в противном случае у меня был бы такой вид, словно я одевалась в темноте.

Толливер имел сходную со мной манеру одеваться. Он обнял меня, когда я появилась в гостиной, готовая отправляться в путь. Я была так удивлена, что тоже на мгновение его обняла, чувствуя благодарность, как и всегда.

Потом поняла, что я делаю, — и застыла, каждая мышца в моем теле была напряжена. Я почувствовала, что он тоже осознал: между нами что-то не так.

Что я сделал? — спросил Толливер, отодвигаясь и глядя на меня сверху вниз. — Что я тебе сделал?

Я не смогла встретиться с ним глазами.

Ничего, — пробормотала я. — Давай просто покончим с этим.

В машине царило неловкое молчание. Мы ехали, следуя тем указаниям, которые получил Толливер. Не успела я успокоиться и мысленно приготовиться, как мы уже очутились в морге.

Внутри было так много мертвых, и все они умерли так недавно, что вибрация во мне набирала интенсивность и силу. Выйдя из машины, я уже чувствовала, что ступаю слегка нетвердо.

Я знаю, что мы вошли, знаю, что с кем-то поговорили, но позже я ничего не смогла припомнить. К тому времени как мы прошли по коридору, я ощущала гул от пяток до макушки. Я едва замечала окружающее, пока мы следовали за грузной, очень молодой женщиной, показавшей нам тело, которое мы хотели видеть. Ее большой зад на ходу покачивался перед нами, длинные темные волосы тоже качались из стороны в сторону. Она не потрудилась наложить макияж, и ее одежда была явно из секонд-хенда. Наверное, ее работа лишила ее надежды.

Молодая женщина постучала в дверь, отличавшуюся от остальных дверей, и, должно быть, услышала ответ изнутри, потому что, открыв дверь, придержала ее. Мы вошли в комнату. Стоявший у стены мужчина с песочного цвета волосами в лабораторном халате сказал:

Привет!

В комнате были две каталки. Прикрытое тело на одной из них было больше, чем на другой. Толливер задохнулся и кашлянул от пропитавшего комнату запаха. Хотя тела прикрывал тяжелый пластик, вонь была всепроникающей.

Толливер, ты можешь идти, — сказала я.

Но я знала, что он не уйдет.

Я представила себя и Толливера.

Доктор Лайл Хаттон, — ответил мужчина в халате.

Он был очень высоким и неуклюжим, и его манера смотреть сквозь очки сверху вниз казалась высокомерной.

Но на фоне непрерывного гудения я могла игнорировать его неприязнь и насмешку.

Я начала поднимать пластик, чтобы прикоснуться к телу Табиты, но Лайл Хаттон крикнул:

Перчатки!

Он меня раздражал. Я выполняла миссию, и вибрация отдавалась во мне так громко, что я едва могла понять, чего он от меня хочет. Оказалось, мне надо решить — прикоснуться к телу сквозь пластиковую простыню или надеть пластиковые перчатки. Вряд ли я когда-нибудь вообще думала о барьерах между мной и трупом и классифицировала их. В данном случае хлопок был лучше, чем пластик, я знала это инстинктивно.

Но мне не дали выбора. Поэтому я положила руку на пластиковую простыню, над тем местом, где раньше находилось сердце. Конечно, после восемнадцати месяцев в земле тело под простыней больше не было целым.

Я сразу погрузилась в последние мгновения жизни Табиты: она пробудилась ото сна, от дремы. Увидела голубую подушку, опускающуюся на нее. Почувствовала… Это было чувство, что ее предали, чувство недоверия и ужаса. «НЕТ, НЕТ, НЕТ, НЕТ, мама, спаси меня, спаси меня!»

Спаси меня, — прошептала я. — Спаси меня.

Я больше не прикасалась к ней.

Толливер обхватил меня руками, по моему лицу струились слезы.

Я тоже обняла Толливера — опасная поблажка, но мне это было так нужно! Я посмотрела на человека в маске, в медицинской одежде.

Вы собрали улики с тела? — спросила я.

Я был при этом, — настороженно ответил доктор Хаттон.

Вы находили нити в ее носу и во рту? Голубые. Они должны быть голубыми.

Да, — ответил он после заметной паузы. Да мы их нашли.

Ее задушили, — сказала я. — Но она боролась до конца.

Доктор Хаттон сделал рукой внезапное движение, как будто собирался что-то мне показать, но потом рука его замерла.

Что вы такое? — спросил он, как будто говорил с каким-то интересным гибридом.

Я просто женщина, которую ударила молния, — ответила я. — Я не родилась такой.

Молния или убивает вас, или вы оправляетесь после ее удара, — нетерпеливо проговорил доктор Хаттон.

Вижу, вы никогда не имели дела с человеком, пережившим подобный случай, — заметила я. — Если в вас попадет несколько тысяч вольт, потом приходите и расскажите мне, на что похожа ваша жизнь.

Если столько вольт попадет прямо в вас, вы труп, — просто сказал он. — Выжившие получают разряд энергии молнии, которая ударила неподалеку.

Невероятно — этот парень спорил со мной о том, что со мной случилось, прямо над телом Табиты.

Как хотите, — сказала я и выпрямилась, давая знать Толливеру, что готова идти.

Было трудно отпустить его, но я это сделала, и его руки, обхватывавшие меня, тоже разжались.

Я подошла к другому укрытому телу, побольше. Закрыла глаза и положила руку над телом.

Мои глаза распахнулись, и я сердито уставилась на доктора Хаттона.

Это не Клайд Нанли, — заявила я. — Это какой-то молодой человек, погибший от ножевых ран.

Доктор Хаттон посмотрел на меня так, как будто увидел призрак.

Правда, — сказал он, словно я не стояла прямо перед ним. — Правда, мой Бог, — произнес он очень осторожно, словно я могла на него прыгнуть. — Позвольте мне проводить вас к доктору Нанли.

Толливер взъярился на Лайла Хаттона, я испытывала почти такие же чувства. Но была полна решимости закончить свое дело.

Мы последовали за доктором по холлу в комнату побольше, холодную и полную тел. Комната не была опрятной, каталки не были выстроены аккуратными рядами. Здесь и там из-под простыни торчала рука или нога. Запах стоял уникальный — bouquet de la mort. Вибрация в этом месте была ошеломляющей. Все мертвые дожидались внимания, от старухи, которую убили в собственном доме, до младенца, умершего от СВДС.

Но я находилась здесь, чтобы воззвать только к одному трупу, и на сей раз Лайл Хаттон подвел меня к нему. У меня кружилась голова оттого, что тут было столько недавно умерших, и у меня ушла долгая минута на то, чтобы сосредоточиться на Клайде. А потом я увидела снова: удивление, удар, падение в могилу.

Закончив, я резко кивнула доктору Хаттону и, шатаясь, отвернулась. Последний контакт с доктором Клайдом Нанли был завершен.

— Ты можешь идти? — очень тихо спросил Толливер.

Да, — ответила я.

Подождите, — окликнул нас Лайл Хаттон.

Я вопросительно посмотрела на него. Верхний свет поблескивал на его очках с золотой оправой.

Раз уж вы здесь, могу я попросить вас сделать еще кое-что? Вы были правы насчет голубых нитей. Вы поняли, когда я подсунул вам не то тело. Может, вы сумеете помочь мне в одном деле.

Все хотят дармовщинки.

Что вам нужно? — Я была не в том настроении, чтобы быть тактичной.

Здесь есть тело. Я не могу определить причину смерти этой женщины. Они жила в доме с сыном и невесткой, и у нее были симптомы болезни живота. Это могла быть какая угодно болезнь, но я встретился с молодой парой, и мне думается, в ее смерти есть что-то подозрительное. Что скажете?

Хотя Хаттон был поганцем, мне нравится помогать мертвым, когда я могу.

— Токсикологические исследования ничего не показали, аутопсия тоже дала нулевые результаты, — Умоляющим тоном произнес Хаттон. — Женщина очень исхудала, и перед смертью у нее было много симптомов болезни живота — диарея, тошнота и тому подобное, но она ненавидела ходить по врачам и появилась в больнице только тогда, когда было уже слишком поздно.

Вот эта? — спросила я.

Я видела бледную руку, не такого цвета, какой ей полагалось быть.

Закрыв глаза, я прикоснулась к этой руке пальцем — легчайший контакт, которому Хаттон никак не попытался помешать.

Не пытайтесь проделывать со мной такие штуки, — сказала я, чувствуя огромную усталость. — Это молодая женщина, которая умерла от апластической анемии.

Доктор Хаттон уставился на меня так, будто у меня выросла еще одна голова. Он проверил ярлык, привязанный к ноге трупа.

Прошу прощения, — искренне произнес он. — Я и в самом деле думал, что тут та самая женщина. Вот она.

Он дважды проверил ярлык на теле рядом с телом бедной молодой женщины.

Я тяжело вздохнула. Прикоснулась к пластику, в которое было завернуто тело, и сощурилась. Если он хочет поиграть, я — в игре.

Клеона Чатсворт, — простонала я. — Покажись!

Краешком глаза я увидела, как Толливер быстро наклонил голову, чтобы скрыть улыбку. Доктор Хаттон побледнел еще больше, став почти такого же цвета, как его клиенты. Он задохнулся.

Я правильно «прочитала» имя. К счастью для меня, Клеона Чатсворт хотела, чтобы кто-нибудь узнал, что с ней произошло, очень этого хотела.

Клеону отравили, — прошептала я, моя свободная рука двигалась по кругу над трупом.

Я подумала, что Хаттон упадет в обморок.

Что мне искать? — прохрипел он.

Кто-то дал ей это в приправе для салата, — пробормотала я. — Селен. — Я открыла глаза и сказала: — Эту леди отравили.

Лайл Хаттон уставился на меня стеклянными глазами.

Теперь пошли, — обратилась я к Толливеру, который сердито смотрел на доктора, сжав кулаки.

Наконец мы покинули комнату и вернулись в длинный холл. Там нас ожидала молодая женщина. Так же молча, как она проводила нас сюда, она вывела нас обратно к наружным дверям.

Я была бесконечно рада шагнуть в холодный серый день и глубоко вдохнуть воздух, не запятнанный смертью.

Мы с Толливером стояли и наблюдали за густым потоком машин на Мэдисон, наверное, минут пять, вдыхая и выдыхая, радуясь, что выбрались из здания. Перед тем как я туда вошла, гудение казалось очень интенсивным, но теперь оно было лишь отзвуком того, что я ощущала, находясь в тех стенах.

— Ее убила не Диана, — с трудом придя в себя, произнесла я. — Табита звала маму.

Тогда хорошо, — переварив это, сказал Толливер. — Одним подозреваемым меньше.

Не смейся надо мной, — пробормотала я, хотя его губы даже не дрогнули. — Думаю, это только начало.

Конечно. Я не смеюсь. — Брат стиснул мою руку, чтобы я посмотрела на него. — Я не знаю, как ты сохраняешь рассудок при такой работе. Восхищаюсь тобой.

Сейчас не время было, чтобы Толливер становился таким сочувственным и верящим в меня.

Я хочу, чтобы убийцу нашли. — Я двинулась через парковку к нашей машине. — Обычно я более или менее смиряюсь с тем фактом, что люди убивают людей. Считаю это просто частью мира. Но это дело меня по-настоящему злит. Я очень, очень зла.

Раньше у тебя тоже бывали дети, — сказал Толливер, имея в виду, что я уже «читала» их тела прежде.

О, конечно, я разбирала случаи с детьми. Но этот случай другой. Не знаю почему. Может, из-за семьи, все еще ожидающей, когда же выяснится, что случилось с Табитой, из-за догадок, что убийца один из них. Все это не дает мне покоя.

Плохо. Это рвет тебя на части. Я не хочу, чтобы с тобой такое творилось.

Я и сама не хочу. Но ничего не поделаешь. Я не могу назвать убийцу, прикоснувшись к ней. А мы не можем на время уехать.

Ты хочешь уехать?

Что это значит? — поинтересовалась я, пристегивая привязной ремень. Тон брата заставил меня насторожиться.

Обычно ты с трудом можешь дождаться, чтобы убраться из города после того, как мы кончаем дело. Но вот уже два или три дня, как ты ничего не говорила насчет того, чтобы уехать из Мемфиса. Ты хочешь здесь остаться? И что тебя здесь привлекает? Манфред Бернардо? Или Джоэл Моргенштерн? Или Сет Кениг?

Толливер с излишней силой повернул ключи в зажигании, намеренно не глядя на меня.

Я уставилась на него так, будто он начал говорить по-шведски. Когда смысл его слов дошел до меня, я засмеялась. В них было слишком много иронии. Дело в том, что в прошлом у Толливера могли быть кое-какие причины задать такой вопрос. Я могла думать о Манфреде, или втайне фантазировать о Сете Кениге, или Джоэле Моргенштерне — его тело борца было хорошо сложенным и могучим, тоже неплохое топливо для фантазий… О-о-о, пригвозди меня к мату, Джоэл! Но быть пригвожденной никогда не было пределом моих мечтаний.

И хотя наша разница в возрасте была минимальной, я относилась к Манфреду Бернардо как к мальчику.

Толливер, я не шутила, когда сказала, что не интересуюсь Джоэлом. К тому же он, кажется, счастлив в браке. И я бы никогда не захотела стать разлучницей. А что касается Манфреда… Мм… — Я облизнула губы. — Это другое дело. Невольно начинаешь гадать, что у него под всей этой кожаной одеждой

Толливер недоверчиво посмотрел на меня, увидел, что я улыбаюсь, и у него хватило здравого смысла выглядеть смущенным.

Хорошо, хорошо, прости. По правде говоря, у меня у самого с этим проблемы.

Что? — Я сразу стала серьезной. — В чем дело?

Фелисия звонит все чаще, — сказал он.

Мы стояли у светофора, и брат в упор смотрел на меня.

Несмотря на ее вчерашнее поведение? Несмотря на то, что вчера она вела себя так, будто никогда тебя раньше не видела?

Да, — кивнул он. — С тех пор как мы покинули отель, она звонила четыре раза.

Ты правда не хочешь, чтобы она звонила?

Я искала дорогу ощупью, потому что не могла понять, куда гнет Толливер.

Определенно не хочу. Ты сказала мне раньше — иногда ты чувствуешь, что мужчины назначают тебе свидания потому, что ты… так отличаешься от прочих женщин?

Я кивнула.

Вот и я чувствую нечто в том же духе.

На светофоре зажегся зеленый, и Толливер стал смотреть на дорогу.

Похоже, у нас с Фелисией никогда не было много общего. Она никогда не вела себя нежно, не давала знать, чего ей хочется, чтобы мы узнали друг друга получше. Я не могу понять ее постоянных попыток снова меня подцепить. Когда же она наконец встречается со мной, то ведет себя так, будто мы никогда не бывали вместе. А после звонит снова.

— Ты очень строг к ней. А может, она и вправду… э-э… наслаждалась тобой в постели? — Я пыталась не говорить смущенно.

Мы нечасто разговаривали о таких вещах. Ни я, ни Толливер не относились к людям, которые легко целуются или ведут подобные дискуссии. Это было вульгарно. К тому же неуместно.

По правде говоря, с ней было довольно средненько. Просто… секс, — пожал плечами Толливер.

Похоже, он почувствовал, что не слишком галантен с женщиной, с которой ложился в постель.

Она хорошенькая и очень пылкая. Может быть, даже слишком пылкая. А вот разговоры ее почти не интересуют, — пыталась я ощупью найти правильный ответ. — Похоже, она использует тебя? — спросила я, стараясь, чтобы на моих губах не появилось ни малейшего намека на улыбку.

Именно, — ответил Толливер. — Думаю, я знаю, как себя чувствуют женщины, когда парень использовал их только для того, чтобы мастурбировать изнутри.

Он выразился грубо, но я ясно поняла, что именно он имел в виду.

И Фелисия теперь все время тебе звонит?

Трудно было сопоставить это с замкнутой и лощеной молодой женщиной, с которой я встречалась

Да, после того как я ничего не слышал о ней долгие месяцы, она вдруг как с цепи сорвалась.

Может, при виде Толливера она вспомнила, как он был хорош в постели? Может, она долго не занималась сексом, и вот перед ней партнер, чьи сексуальные качества ей хорошо знакомы, партнер, который не впутает ее ни в какие разговоры о долгих отношениях?

И как ты с этим справляешься?

Сначала я подумывал о том, чтобы заняться этим, — смущенно признался Толливер. — Я имею в виду…

Секс есть секс, — сказала я, пытаясь говорить понимающим тоном.

Но что-то в ней отталкивает меня. Я могу заниматься сексом с тем, с кем… э-э, меня больше ничего не связывает, и наслаждаться этим. Но мы должны, по крайней мере, нравиться друг другу.

Она тебе не нравится?

Я поколебалась. Я никогда не слышала, чтобы Толливер так говорил о женщине, и, надо сказать, слегка беспокоилась.

Не знаю. Теперь я не уверен даже в том, что сам нравлюсь ей.

Из-за ее страстности? — подсказала я, несмотря на выводы, которые из этого следовали.

Нет-нет. Я имею в виду, это даже льстит, расстроено пожал плечами Толливер. — Я не отношусь к парням, что любят лишь тех женщин, которых трудно заполучить. И я не считаю женщин шлюхами, если они признаются, что хотят заняться сексом. Но Фелисия… — Он запнулся, ища правильные слова. И не найдя их, в конце концов сказал: — Она слишком глубока для меня. Это все равно что плыть по океану, когда ты привык плавать в пруду.

Это было сказано великолепно! Я с восхищением и слегка удивленно уставилась на Толливера. Он и сам выглядел изумленным.

Это все твоя вина, Толливер, — отшутилась я, не зная, что сказать.

Брат скептически посмотрел на меня.

Ты просто слишком притягателен. Женщины не могут без тебя жить.

Прекрати, — закатил он глаза.

Итак, разговор на эту тему был окончен, но я его не забыла и вспоминала о нем, наблюдая за баскетбольной игрой по И-эс-пи-эн.

Толливер знал, что я не отмахнулась от его забот, что они будут донимать меня до тех пор, пока я не догадаюсь, в чем тут дело. А пока мне захотелось почитать. Я с головой погрузилась в старый детектив Марджери Аллингем «Тигр в тумане» и, прочитав страницу или две, очутилась в Англии на несколько десятилетий назад.

Когда зазвонил телефон, я почувствовала только раздражение оттого, что пришлось отложить книгу поскольку я была к телефону ближе, чем Толливер то ответила на звонок.

Эй, мы можем подняться? — сказал мужской голос.

Кто это?

Мм… Извиняюсь. Это Виктор, помните? Мортенштерн?

Я нахмурилась и почувствовала, как сморщился от этого мой лоб.

Кто это «мы»?

Мой друг Барни и я.

Прикрыв трубку ладонью, я передала просьбу Толливеру.

Странно. Только я хочу с ним поговорить, как он появляется у наших дверей.

Толливер выглядел слегка раздраженным.

Хорошо, — сказал он. — Я думал пойти на ланч, попытаться найти где-нибудь барбекю, пока мы в Мемфисе. Но посмотрим, что ему нужно. Думаешь, он просто рисуется перед своим другом или что-нибудь в этом роде?

Я пожала плечами, сняла ладонь с трубки и сказала мальчику, в каком мы номере.

Спустя несколько минут раздался нерешительный стук в дверь.

Толливер открыл ее, он казался довольно мрачным и устрашающим. Его, наверное, раздражало, что ему помешали смотреть игру по телевизору. Толливер выглядит крутым парнем, и когда он недоволен, у него есть тенденция выглядеть слегка опасным. Если бы двое подростков были собаками, шерсть на их загривках встала бы дыбом. Как и многие подростки, Виктор и его друг Барни представляли собой странное сочетание нерешительности и агрессивности.

Виктор носил обтягивающую рубашку, которая позволяла видеть, как часто он посещает тренажерный зал. У него не было притягательной силы отца, но его большие голубые глаза срабатывали почти так же хорошо. Его светловолосый друг Барни был выше, более худощавым, но все равно крепким будущим мужчиной. На обоих мальчиках были школьные куртки, джинсы и кроссовки «Пума». Тенниска Виктора от Томми была в зелено-белую полоску, тенниска Барни от Ральфа Лорена — золотисто-коричневая.

Ну как, с вами все, э-э… хорошо? — спросил меня Виктор. — Это мой друг Барни.

Со мной все прекрасно, спасибо, — ответила я. — Барни, я Харпер Коннелли. Это мой брат Толливер Лэнг.

Привет, — сказал Барни.

Он украдкой поглядывал на нас, после чего снова опускал глаза на свои кроссовки. Они с Виктором сели рядом на диванчик для двоих, а мы с Толливером устроились в креслах.

Принести вам что-нибудь выпить? — вежливо спросила я.

О нет! Нет, спасибо. Мы только что выпили колы в машине, — сказал Виктор.

Наступила небольшая неловкая пауза.

Послушай, чувак, мне нужно поговорить с твоей сестрой, — заявил Виктор Толливеру. Он сделал такое мужественное лицо, какое только смог изобразить.

Мои губы дернулись, хотя я всеми силами старалась сохранить нейтральный вид.

Ну так валяй, — серьезно сказал Толливер. — Или ты хочешь, чтобы я вышел из комнаты?

Нет, чувак, — тревожно произнес Виктор.

Он посмотрел на своего друга Барни, и тот покачал головой, чтобы подтвердить слова Виктора.

Нет, приятель, останься.

Подросток повернулся ко мне.

Вы были в Нэшвилле, поэтому знаете, как все было плохо, — начал он. — Я имею в виду, вы знаете — все это было просто ужасно.

Я кивнула.

Поэтому моя мама… моя мачеха… на время свихнулась.

В каком смысле? — подалась я вперед, полностью сосредоточившись на молодом человеке.

Мое удивление не было чрезмерным, когда Барни взял Виктора за руку. Виктор выглядел ошарашенным, — но не тем, что его держит за руку парень. Он просто удивился, что Барни решил, что это нормально — сделать такое перед нами. Мгновение они смотрели друг на друга, а потом Виктор крепко сжал пальцы Барни.

Она была… Она горстями ела таблетки, понимаете? Она просто не могла без них. Фелисии приходилось все время ездить из Мемфиса в Нэшвилл, чтобы убедиться, что в доме все в порядке.

Должно быть, это было очень трудно, — сказала я, пытаясь говорить и ласково, и в то же время ободряюще.

Так и было, — просто ответил Виктор. — Мои отметки в школе покатились в тартарары. Я скучал по сестре, и все было очень плохо. Мой папа продолжал работать, а мама обычно вставала и пыталась навести чистоту в доме, или заняться готовкой, или просто пообедать с подругами, но она все время плакала.

Когда теряешь члена семьи, это все меняет, — сказала я, что было просто бессмысленно.

То, что с тобой делает внезапное исчезновение сестры, даже приблизительно не опишешь словами «все меняет», я это хорошо понимала. Но мне становилось все любопытнее, к чему ведет Виктор. Это любопытство побуждало меня всячески смазывать Шестеренки беседы, чтобы он продолжал говорить.

— Да, — просто ответил мальчик. — Изменений было завались. — Казалось, он взял себя в руки. — Вы знаете, тем утром… Тем утром, когда она… исчезла.

Мм?

Мой папа был неподалеку, — выпалил Виктор. — Я заметил его машину в паре кварталов от дома.

Я не выпрямилась и не завопила: «О господи!», но мне пришлось приложить усилие, чтобы остаться в прежней непринужденной позе.

Да? — совершенно спокойно переспросила я.

Да, потому что… я имею в виду… я ведь пошел на тренировку по теннису, — сказал Виктор. — Но после этого мой друг, который был у меня в Нэшвилле… В смысле, это было совсем не то, что с Барни, но у меня и вправду был там друг, и мы с ним слегка перепихнулись, а потом мне нужно было принять душ, и я подумал, что поеду домой, но когда я миновал дом, то увидел, как папина машина остановилась у светофора в паре кварталов, и решил, что он может что-то заметить. Я имею в виду — что там вообще было замечать? Но вы же знаете, какие они, родители, — пожал плечами Виктор. — Поэтому я просто отправился обратно в парк и покидал мячик, встретился с несколькими друзьями, которые пришли поиграть. Теннисные корты были всего в десяти минутах от дома, и я даже припарковался на том же самом месте, когда вернулся, поэтому мне было легко сказать, что я вообще не уезжал.

Мы оба были потрясены этим маленьким отчетом.

Конечно, я не мог ничего этого рассказать, продолжал Виктор.

Я понимаю, что это было бы трудно — оказаться впутанным в такое, — сказал Толливер.

Да, знаете, одно цепляется за другое, и тогда мне пришлось бы им все рассказать. Обо мне.

А мир, конечно, вращался вокруг Виктора.

Итак, они еще не знают, — заметила я.

О господи, нет!

Виктор и Барни посмотрели друг на друга.

С папой и мамой случилась бы истерика.

Моя мама относится к этому нормально, и это потрясающе, — заявил Барни.

Я была рада, когда он подтвердил, что тоже владеет голосовыми связками.

Вообще-то я имела в виду другое, но Виктор, конечно, истолковал мой вопрос по-своему.

Ты уверен, что это была машина твоего отца? — спросил Толливер. — Совершенно уверен?

Да, уверен, — ответил Виктор таким тоном, как будто его приперли спиной к стене и против него была целая армия. — Конечно, чувак. Я знаю машину отца.

Раньше я никогда не слышала, чтобы кто-нибудь называл Толливера «чувак», и даже при данных обстоятельствах слегка наслаждалась этим.

Он сам сидел за рулем? — спросила я Виктора.

У него «лексус гибрид», — ответил тот. — «Лексус» цвета бамбуковый перламутр с кожаным салоном цвета слоновой кости. Мы искали на веб-сайте неделю, прежде чем заказали эту машину.

Итак, машина эта особенная. Ее нельзя спутать со многими другими машинами. Я испытала горькое разочарование: как будто любимая выставочная собака вдруг повернулась и укусила меня.

И ты никогда его об этом не спрашивал? — поинтересовалась я, не в силах скрыть удивление. — Получается, что твой папа мог похитить твою сестру, ты все время об этом знал, однако никому ничего не рассказал.

Виктор багрово покраснел. Барни посмотрел на меня с открытой враждебностью.

Ты ведь понимаешь, — продолжала я, поскольку они молчали, — из твоих слов следует, что твой отец солгал насчет того, где он находился. И из твоих слов почти наверняка следует, что он схватил твою сводную сестру, свою дочь, и убил ее.

Виктор поднял голову, чуть было не заговорил, его губы шевелились. Он был так молод, пребывал в таком смятении, что травить его почти доставляло мне боль, но я должна была это сделать.

Оставьте его в покое, — сказал Барни.

Его большие руки, гладкие, без шрамов, сжались в кулаки.

Вик прошел из-за этого через ад. Он знает, что его папа не мог сделать ничего подобного. Но он видел машину и не может этого забыть. Вы не знаете, каково это.

Вообще-то я знала, каково это, знала очень хорошо.

Итак, Виктор, ты дал нам эту информацию — зачем? Чтобы мы пришли в такое же смятение, как и ты?

Лицо Виктора не могло покраснеть еще больше, и ему пришлось искать причину, почему он сбросил свою ношу на нас после того, как молчал больше года.

Я думал, — мучительно начал он, — я думал, что вы узнаете, кто ее убил. Сможете увидеть, кто это сделал. Я не мог обо всем рассказать. Я ведь уже говорил: тогда мне пришлось бы сказать, что я был дома, хотя я говорил, что не был, и… я боялся.

Как ты мог жить в одном доме с ним все эти месяцы? — спросила я из чистого любопытства.

Я не видел его.

Виктор боролся с тем, что ему хотелось сказать.

Я видел машину. Я не видел его лица, не говорил с ним, просто видел машину. Есть и другие «лексусы» в мире… например, у моего дедушки. И по соседству их много. Мы жили в очень милом пригороде.

Но ты как будто убежден, что то была машина твоего отца.

Просто потому, что машина находилась в таком месте. Так близко от нашего дома и в такое время, что я подумал: «Это папа». Ведь дедушка был в Мемфисе, а мы — в Нэшвилле.

Толливер выпрямился в кресле и озадаченно посмотрел на меня.

И как нам теперь быть? Что-то, какая-то маленькая деталь в то время убедили этого проклятого мальчишку, будто он видел в отцовской машине отца. Он в этом не сомневался. Но теперь он говорит, что вообще-то не видел водителя. А вокруг имелись и другие жемчужного цвета «лексусы». Я почти возненавидела мальчика за то, что он взвалил на нас груз бесполезных знаний.

Виктор, похоже, почувствовал себя лучше, рассказав нам эту историю. По его ерзанью я поняла, что он приготовился умчаться со своим любовником на запятках. Это снова меня рассердило, но я боролась с гневом. В конце концов, у меня нет никакого права избивать мальчика в кровь только потому, что тот поведал секрет, который должен был рассказать сразу.

Резкий стук в дверь заставил меня подпрыгнуть. Два мальчика очень встревожились, и я поняла, что никому из семьи Виктора неизвестно, где он. Я начинала думать, что наш номер стал домом родным для любого, кто был хотя бы отдаленно связан с исчезновением Табиты Моргенштерн.

Толливер посмотрел в дверной глазок, чего обычно не делал.

— Дэвид, — отрывисто сказал он.

Виктор и Барни отодвинулись друг от друга, как будто их взаимное притяжение внезапно превратилось в отторжение.

Из любовной парочки они превратились в двух виноватых дружков-подростков, застуканных взрослым, который наверняка выбранит их.

— Впустить его? — спросил Толливер.

— Почему бы и нет? — ответила я, вскинув руки.

Дэвид шагнул в комнату, подозрительно обежав взглядом все углы. Оправдание подобного поведения было написано на его лице большими буквами, когда он увидел племянника.

Виктор, что, к чертям, ты тут делаешь? — спросил он.

Его голос так и сочился праведным негодованием.

Привет, Дэвид, рада снова вас видеть, — сказала я.

Дэвид Моргенштерн наконец посмотрел на меня и побагровел.

Ты, вороватая сука! — сказал он, и Толливер его ударил.

 

Глава шестнадцатая

Удар был чисто спонтанным. Толливер просто отвел назад руку и изо всех сил ударил Дэвида Моргенштерна в живот.

Когда Дэвид рухнул на ковер, держась за живот, Толливер закрыл дверь, чтобы никто в холле не мог наблюдать, как наш гость приходит в себя.

Барни явно испугался, а лицо Виктора выражало удивление, зависть и гнев, хотя гнев был самой неприметной из тысячи эмоций, отразившихся на его лице.

Толливер потер руку и слегка улыбнулся. Он шагнул в сторону, чтобы дать мне понять: он не собирается и дальше избивать Дэвида.

Вам нужно что-то конкретное, мистер Моргенштерн, или вы явились просто для того, чтобы меня обзывать? — спросила я.

Виктор наконец присел на корточки рядом с дядей и попытался помочь Дэвиду подняться.

Я видел, как вчера вы говорили с Виктором в доме Джоэла, — сказал Дэвид, когда снова смог заговорить. — А потом, когда Виктор сюда явился…

Ты следил за мной? — недоверчиво спросил Виктор. — Проклятье, просто невероятно, дядя Дэвид!

Следи за своим языком, — просипел человек, который только что назвал меня сукой.

Итак, вы решили, что я питаю к Виктору сексуальный интерес? — спросила я — надеюсь, с редким чувством собственного достоинства.

Я просто хотел убедиться, что с ним все в порядке, — запротестовал Дэвид. — Диана и Джоэл слишком заняты своими текущими делами и Табитой, Фелисия пошла на работу, мои родители дома… Мама плохо себя чувствует… Поэтому я подумал, что кто-то должен присмотреть за Виктором. Ему ни к чему быть рядом с подобными людьми.

И вы считаете, что, оскорбляя меня, вы тем самым присматриваете за Виктором?

Толливер подошел, чтобы встать рядом со мной, и мне захотелось поцеловать руку, которой он ударил Дэвида.

Я думал… — начал Дэвид, а потом побагровел, видно его кровяное давление взмыло до небес. Он откашлялся, наклонился, для поддержки вцепившись в спинку кресла, и начал снова: — Я думал, мальчики пришли сюда, чтобы…

Я не собиралась помогать ему выбираться из этой ситуации. Мы с Толливером демонстративно терпеливо ждали, когда Дэвид договорит. Барни и Толливер переглянулись, в их взглядах ясно читалось, насколько дурацкой была их затея и как глуп был дядя Дэвид, что следил за Виктором. Ох уж эти взрослые!

Я думал, они собираются провести время с вами двумя, потому что им кажется, будто вы классные, — слабо сказал Дэвид, что было очевидной ложью.

Мы классные, — подтвердила я. — Правда же, Толливер?

Он похлопал меня по руке покрытой синяками рукой.

Дэвид наконец оправился достаточно, чтобы обойти кресло и сесть, хотя мы его и не приглашали.

Не могли бы вы рассказать, почему решили, что можете обзывать меня и это сойдет вам с рук? — спросила я.

Простите, — в конце концов сказал он, как раз когда мое терпение начало истощаться. — Хотя я не понимаю, зачем вашему брату понадобилось меня бить.

Он не мой брат, но он мой лучший друг, — сказала я к собственному удивлению. — И ему не нравится, когда меня обзывают. А вам бы не захотелось ударить того, кто назвал бы Диану вороватой сукой.

После исчезновения Табиты она получила несколько телефонных звонков, — неожиданно сказал Дэвид. — Как только люди ее не обзывали. Особенно после того, как всплыла история о ее ссоре с Табитой тем утром. Люди иногда бывают такими скверными, вы и представить себе не можете.

Вообще-то, думается, могу, — ответила я.

Он не сразу понял, а когда до него дошло, краснота поползла по его лицу вниз, к плечам, как прилив.

Ладно, сейчас мне очень скверно, — сказал он — Я сглупил. Теперь я вижу, что с Виктором все в порядке, с ним его лучший друг, все хорошо. Я действовал как идиот. Эй, Барни, — сказал Дэвид в жалкой попытке вернуть себе чувство превосходства. — Как жизнь, парень?

Барни выглядел смущенным.

Все отлично, мистер Моргенштерн, — ответил мальчик. — А как у вас? — И тут же задохнулся и подавил смех, осознав свой машинальный вопрос.

Бывало и лучше, — сказал Дэвид более твердым голосом. — Виктор, почему бы тебе и Барни не уйти? Мне надо поговорить с мисс Коннелли и мистером Лэнгом.

Ладно, дядя Дэвид, если ты уверен, что с тобой все будет хорошо, — ответил мальчик с притворной заботливостью.

Дэвид строго посмотрел на него, и я подумала, что Виктор, наверное, в конце концов поплатится за этот момент веселья. Но ему удалось выглядеть совершенно серьезным.

Пошли, Барни, — сказал он. — Взрослым надо поговорить.

Они снова надели свои форменные спортивные куртки, ухмыльнувшись друг другу исподтишка, как только исчезли из поля зрения Дэвида.

Дверь со стуком закрылась за ними. Мы могли бы оставить ее открытой, столько посетителей проходило через наш номер.

Мы с Толливером уселись на диванчик для двоих и стали ждать, пока Дэвид подберет нужные слова.

Диана говорит, вы берете вознаграждение за то, что нашли тело Табиты, — сказал Дэвид.

Мы ждали.

Почему вы ничего не говорите?

В нем снова вспыхнул гнев. Как раз когда начало казаться, что огонь втоптан в землю, он полыхнул вновь.

А что тут сказать? — спросила я.

Вы берете деньги у моего брата и его жены, — сказал Дэвид. — Деньги, которые им нужны.

Мне они тоже нужны, — резонно заметила я. — И я их заработала. И держу пари, что не все деньги вознаграждения будут выплачены Дианой и Джоэлом.

Это застигло Дэвида врасплох.

Ну, были пожертвования, — согласился он. — Много денег от Фреда и часть от наших родителей, конечно.

Я не могла бы придумать лучшей вступительной реплики, даже если бы заказала ее.

Ваш отец был особенно привязан к Табите?

Да, — ответил Дэвид. Его голубые глаза как будто смотрели в иные времена. — Мой отец отличный человек. Когда они с мамой отправились в Нэшвилл, чтобы навестить Диану и Джоэла, папа возил Табиту в конюшни для уроков верховой езды. Он водил ее на софтбол.

— Ваша мать тоже их сопровождала?

Нет. Вчера вы наверняка заметили, что она слишком больна, чтобы чем-то активно заниматься. Болезнь Паркинсона подтачивает ее силы. Иногда она доезжала до Нэшвилла, но просто оставалась в доме с Дианой. Она обожает Диану. Конечно, она любила и Уитни тоже.

У вашего отца есть такой же «лексус», как у Джоэла?

Почему вы меня об этом спрашиваете?

Просто невероятно, сколько всего он рассказал, даже не задавая этого вопроса. Может, Дэвид был одинок в своей семье. Когда я посмотрела на него, то внезапно задалась вопросом: не Дэвид ли был той причиной, по которой Фелисия поддерживала столь тесные связи с семьей, к которой имела теперь так мало отношения? Брат странно на меня посмотрел, я не могла разгадать выражения его лица.

Чем вы зарабатываете на жизнь, Дэвид? — спросил Толливер.

Вы бы никогда не подумали, что всего десять минут назад он с такой силой ударил этого человека в живот, будто хотел, чтобы кулак вышел из спины.

Я работаю в «Коммерческом вестнике». В отделе рекламы.

Я не знала в точности, в чем заключается такая работа, но была почти уверена, что Дэвид не заработал столько денег, сколько его брат Джоэл. Джоэл был бухгалтером крупной фирмы и, очевидно, хорошо справлялся со своей работой, судя по его имуществу. И у Джоэла была не одна жена, а две, и обе хорошенькие, если фотография, которую я вчера видела в доме, не была до смешного отретуширована. У Джоэла имелся сын, а раньше была еще и дочь. А что было у Дэвида? Огромная гора зависти? Причина для ревности?

Вы часто правите отцовской машиной, Дэвид? — спросила я.

«Бьюиком»? А зачем мне это?

Постойте, вы же говорили, что у него «лексус».

Нет, не говорил. Вы спросили меня, есть ли у него «лексус», а я спросил, зачем вам это знать.

Тогда я вспомнила, как Толливер рассказывал, что беседовал с Фредом насчет машины. Я просто неправильно поняла. И Виктор сказал, что у его дедушки «лексус», но не уточнял, у которого дедушки. Я сделала несколько предположений и пришла к обычному результату. Предположения — опасная вещь.

Размышляя, я пристально смотрела на Дэвида, и тот начал беспокойно ерзать.

Что с вами? — спросил он. — Я совершил ошибку, придя сюда, и извинился. Теперь я ухожу-

Вы и вправду следили за Виктором?

— Никто за ним не присматривает, — сказал Дэвид — Значит, это нужно сделать мне.

Я заметила, однако, что его очередная реплика не была ответом на вопрос: очевидно, это было в характере Дэвида Моргенштерна.

— А мне кажется, все говорят, что присматривают за Виктором. Фелисия определенно говорит об этом, и вы тоже. Оба его дедушки упоминали, что заботятся о нем.

О, Фелисия много говорит о Викторе, — горько произнес Дэвид. — Но, если хотите знать мое мнение, она использует Виктора в качестве предлога, чтобы болтаться рядом с Джоэлом… и Дианой.

Он торопливо упомянул имя Дианы, как будто это прикрыло бы то, что он на самом деле имел в виду.

То была интересная мысль, но я гнула свою линию.

А существует ли кто-нибудь, кто присматривал бы за Виктором потому, что имеет причины думать, будто мальчик каким-то образом причастен к случившемуся с его сестрой?

Я поймала себя на мысли, что, когда Виктор сидел напротив меня, якобы выплескивая свои сокровенные страхи, он мог таким образом разыгрывать сцену, чтобы прикрыть собственную вину.

Мы думали… Я говорил с Джоэлом об этом… Виктор такой скрытный. Он исчезает, а потом не говорит, где был… Он слишком много времени проводит с этим парнем, Барни, а родители Барни не… Они христиане и ходят в одну из церквей, где люди носят обувь от «Биркенстока» во время службы. Виктор часто запирает свою дверь. Мы боялись, не балуются ли Виктор и его друг наркотиками, но он приносит домой хорошие отметки. Он занимается борьбой, он сильный мальчик, но мы беспокоимся…

Вы чувствуете в Викторе что-то неизвестное и чужое, — заметила я.

Вы знаете, в чем тут дело? — кивнув, в открытую спросил он. — В конце концов, по какой-то причине он пришел, чтобы поговорить с вами. Если он не явился сюда, чтобы заняться сексом…

Просто невообразимо, чтобы он пришел ко мне по другой причине, — серьезно сказала я. — Так ведь?

У Дэвида снова стал очень пристыженный вид.

Я не занимаюсь сексом с подростками, — сказала я. — Ни с одним, ни с двумя одновременно. Этим я не интересуюсь.

Поскольку мой голос был ровным и невозмутимым, Дэвиду нечем было подпитывать свой гнев, и он впал в противоположное чувство: замешательство и участие.

Тогда почему Виктор был здесь?

Вы должны спросить об этом самого Виктора, — ответила я.

Учитывая, что мальчик провел несколько месяцев, думая, что его отец может быть как-то вовлечен в исчезновение Табиты, он был образцом умственного здоровья. Он, казалось, почувствовал такое облегчение, поделившись своей ношей. Казалось, Виктор был также счастлив рассказать кому-то о своей сексуальной ориентации. Мальчику нужен был психотерапевт, но я не могла поверить, что он когда-нибудь посещал психотерапевта. Именно об этом я и сказала.

О, некоторое время он его посещал, — ответил Дэвид, торопясь заверить меня, что они сделали для мальчика все, что могли. — Но Фред — человек старой закалки. Он думал, что Виктор должен просто забыть все эти проблемы и продолжать жить. Возможно, Фред поговорил с Дианой и Джоэлом и убедил их принять его точку зрения, потому что, когда Виктор переехал сюда из Нэшвилла, они больше не водили его к психотерапевту. По правде говоря, Виктору стало много лучше, как только он очутился в Мемфисе.

Итак, Фред не хотел, чтобы мальчик с кем-нибудь еще разговаривал, — сказала я. И, когда Дэвид удивился, пояснила: — Не с психотерапевтом. Он просто старомодный человек, из тех, кто считает: нужно держать свои проблемы при себе и позволить времени их залечить.

Я была готова к уходу Дэвида. Мне не хотелось видеть еще кого-нибудь из этой большой семьи.

Вообще-то лучше, если бы я никогда не слышала о Табите Моргенштерн. Лучше бы я никогда не стояла на могиле в кладбищенском дворе. Но я не могла избавиться от мысли, что меня направили к этой могиле, пригласили в Мемфис, чтобы я нашла ребенка, и я сделала именно то, чего от меня добивались. С самого начала мной кто-то манипулировал.

До свидания, Дэвид, — сказал Толливер, и Дэвид как будто слегка испугался, что мы готовы выпроводить его.

Еще раз… — начал он, вставая.

Да, я знаю. Вам жаль, что вы меня так назвали, — произнесла я.

Я чувствовала себя такой усталой, как будто плоть могла вот-вот сползти с моих костей. Идти в кровать было еще рано, и я сомневалась, ела ли что-нибудь с давно прошедшего легкого завтрака.

Наконец Дэвид оказался за дверью, и Толливер решил:

Мы немедленно закажем еду в номер.

Он позвонил в обслуживание номеров и сделал заказ, и, хотя мы позвонили в необычное время, нам быстро принесли еду.

Мы ели в молчании. Я размышляла. У нас было много времени, чтобы подумать, поскольку мы долго находились в дороге. Я прокручивала в голове все, что мне было известно об этом деле, с самого начала.

Табита Моргенштерн. Одиннадцать. Насколько я могла судить, обожаемый ребенок. Родители евреи, принадлежащие к высшему классу общества. Похищена в Нэшвилле. Похоронена на старом христианском кладбище в Мемфисе. Ни один из ее родителей, как утверждали газеты, никогда ни за что не арестовывался. Ее старший сводный брат — тоже. Но этот сводный брат видел отцовскую машину рядом с домом в тот день, когда исчезла Табита.

Табита имела дедушку и бабушку, которые жили в Мемфисе, но часто приезжали в Нэшвилл. Ее дедушка и бабушка Моргенштерны, казалось, обожали ее. Вообще-то Виктор сказал нам, что дедушка часто водил ее на разные увеселения один. Должна ли я подозревать Бена Моргенштерна в том, что тот забавлялся с ребенком? Я вздохнула. И у Табиты имелся дедушка по первому браку отца, Фред Харт, который как будто оставался в близких отношениях с бывшим зятем.

Фред Харт, выпускник Бингэма, имел жемчужного цвета «лексус», похожий на тот, что Виктор видел по соседству с домом в утро похищения. Виктор решил, что видел машину отца, потому что видеть ее в тех краях было естественным, но вдруг вместо отцовского он видел «лексус» деда?

А еще у Табиты была тетя по первому браку отца, Фелисия Харт, и дядя, Дэвид Моргенштерн. Оба они учились в Бингэме.

Дэвид, казалось, завидовал успеху брата, хотя, насколько я могла судить, любил племянницу. Фелисия, привлекательная женщина, вроде бы обожала мужской пол. В этом не было ничего неправильного. Она также опекала племянника, и в этом тоже не было ничего неправильного.

Я потерла обеими руками лицо.

Я должна что-то извлечь из этой информации то, что поможет упокоить Табиту в мире.

Теперь, когда я сидела в номере вместе с Толливером, мне в голову приходило столько мыслей, которые не должны были приходить, что это становилось невыносимым. Я уронила руки на стол и посмотрела на него. Толливер случайно поднял глаза именно в тот момент, и наши взгляды встретились. Он положил вилку.

О чем ты думаешь? — спросил он очень серьезно. — Что бы ни было у тебя на уме, по-моему, тебе лучше об этом рассказать.

Нет, — так же серьезно ответила я.

Тогда о чем ты хочешь поговорить?

Мы должны выяснить, кто это сделал, и покинуть город. — Движение принесет мне облегчение, мне станет легче, когда мы снова окажемся в дороге. — Ты не думаешь, что случайного незнакомца можно исключить из списка подозреваемых?

Да — из-за того, где было найдено тело, — ответил Толливер. — Такое совпадение просто невозможно.

Думаешь, кто-то сделал так, чтобы я нашла тело?

Да, я считаю, что ради этого тебя и вызвали сюда.

Тогда из всего этого следует: Клайда Нанли убили потому, что он знал, кто именно предложил, чтобы я была следующей приглашенной звездой сериала.

Может быть, — медленно произнес Толливер, — ключ в находке записей священника.

Я как следует поразмыслила над этим.

В конце концов, именно обнаружение записей сделало кладбище Святой Маргариты таким хорошим объектом для «чтения» мертвых. Это был контролируемый эксперимент.

Конечно. Доктор Нанли должен был понять, «читаю» я правильно или нет, и у него имелся способ это доказать. Обычно такого способа не существует. Итак, тело Табиты положили туда, чтобы я его нашла. Может быть, несколько месяцев назад, когда обнаружили записи.

Кто-то хотел, чтобы ее нашли. — Я нащупывала нить своей мысли. — И этот «кто-то» и должен быть убийцей. — Я как следует поразмыслила и над этой идеей. — Нет, — наконец сказала я. — Почему это должно быть взаимосвязано? Кто знал бы обо всем и ничего не сделал бы?

Толливера мой вопрос застал врасплох.

Близкий человек, — произнес он. — Ты можешь ничего не предпринять, если убийца — тот, кого ты любишь.

Не просто тот, кого ты любишь. А член твоей семьи.

Твоя мама, папа, жена, муж, сестра или брат… — Лицо Толливера стало мрачным. — Это единственный способ, каким ты можешь все скрыть.

Итак, у нас есть два варианта действий, — заявила я. — Мы можем сидеть здесь и ждать, пока полиция сделает свою работу и найдет разгадку. Рано или поздно они ее найдут. Или мы можем просто смотаться.

Давай попытаемся выяснить, кто нашептал на ухо Клайду Нанли твое имя, — предложил Толливер.

 

Глава семнадцатая

Миссис Клайд Нанли определенно не была еврейкой. Она была активной христианкой. В каждой комнате дома Нанли имелись кресты и распятия, а на незанятых крестами и распятиями стенах — изображения святых. Анна Нанли была худой и высохшей, и друзей у нее было мало. Она даже нам обрадовалась.

Мы думали, что вдова профессора, возможно, не захочет разговаривать с нами. Тем более после того, как мы увидели все эти кресты. Анна, может, и не хотела разговаривать со всеми факультетскими женами, но явно хотела поговорить с нами. Анна истово верила в спиритуализм.

Я встречала всевозможных истово верующих: христиан, евреев, викканцев, атеистов. Не думаю, что когда-нибудь встречала истово верующего исламиста — вряд ли я вообще когда-либо встречалась с последователями ислама. Я хочу сказать, что какой бы религии ни следовал человек, это не влияло на его веру — или ее отсутствие — в то, что подпадало под мою юрисдикцию, то есть в возможность контакта с мертвыми. Можно было подумать, что атеисты не верят, будто душа переживает тело, но некоторые из них верят. Похоже, людям просто надо верить во что-нибудь.

Анна Нанли, как оказалось, была активным христианским мистиком.

Появившись у дверей и пригласив нас внутрь, Анна стала умолять, чтобы мы сели. Не спрашивая, она принесла поднос с кофе и печеньем. Было около десяти часов утра, и день выдался куда более солнечным, чем вчера. И более теплым, градусов десять. Солнечный свет лился в обращенные на восток окна старого дома. Я почти почувствовала желание найти камень, на котором могла бы понежиться под солнышком, как ящерица.

Мы с Толливером смотрели на полный поднос, который Анна поставила перед нами, и я поняла, что это просто сверхэффектное представление. Анна Нанли была полна решимости быть лучшей вдовой в мире. И еще мне подумалось, что она едва держится. Внезапная и неожиданная смерть мужа стала искрой, вызвавшей небольшой взрыв в ее мозгу.

— Скажите, как по-вашему, дух Клайда все еще на кладбище? — спросила она таким тоном, словно вела легкую беседу. — Я хотела, чтобы его похоронили на территории колледжа, думаю, это будет уместно. Я позвонила правлению колледжа, которое заведует кладбищем Святой Маргариты. Как вы считаете, я ведь не попросила слишком многого? Он работал в Бингэме десять лет, он там умер, и в любом случае его практически там похоронили!

Его духа на кладбище нет, — моргнув, сказала я, отвечая на первоначальный вопрос.

Мое простое заявление стало трамплином для пятиминутного бессвязного повествования о вере Анны в жизнь после смерти, о том, что привидения были широко известны в ирландском фольклоре — не помню, каким образом эта тема всплыла в беседе, — и об абсолютной реальности мира духов. Последнее утверждение я никоим образом не собиралась оспаривать.

Толливер просто сидел и слушал. Анна вообще им не интересовалась, она видела в нем лишь тень возле моего локтя.

Клайд не был мне верен, — сказала Анна. — И мне нелегко было справиться с этим.

Это полное разоблачение должно было стать повесткой дня.

Мне жаль, что вам пришлось столько выстрадать, — осторожно произнесла я.

Знаете, мужчины такие свиньи, — сказала она. — Когда я вышла за него замуж, то была уверена, что все будет как положено. У нас не будет много денег, потому что профессор в колледже — не самая высокооплачиваемая должность, но мы будем очень уважаемыми, ведь человек должен быть умным, чтобы стать профессором колледжа, верно? И у него была докторская степень. Я думала, у нас будут дети, они будут учиться в Бингэме бесплатно, вырастут и принесут домой своих детей, ведь дом такой большой.

Это был большой дом, и его украшала антикварная мебель — я подозревала, что она досталась от родителей Анны Нанли, а может, от родителей Клайда. Все было отполированным и аккуратным, но без фанатизма, удобным и — недорогим. Это был хороший дом в старом районе с высокими деревьями, корни которых приподнимали тротуары. Просторная прихожая, через которую мы прошли, имела по бокам две большие открытые арки, правая вела в гостиную. За другой аркой виднелась еще одна большая комната — очевидно, рабочий кабинет Клайда.

Но дети не родились, и Клайд не хотел провериться на бесплодие, а со мной все было в порядке. Он встречался с другими женщинами. Не со студентками, по крайней мере, пока они посещали его курсы лекций. После того как они заканчивали колледж, он мог с ними встречаться.

Она объяснила все так тщательно, как будто для меня были важны точные детали.

Понимаю, — сказала я.

А я-то думала, нам будет трудно ее разговорить. Трудность заключалась в том, чтобы ее заткнуть.

Но конечно, он никогда не знался с маленькими девочками, — сказала Анна. — То, что он оказался в ее могиле, — это было просто ужасным… вторжением. Она все еще там?

Внезапный вопрос застал меня врасплох.

Нет, — ответила я. — Но тот, кто с самого начала был там похоронен, все еще там.

О, тогда наш Господь хочет, чтобы вы упокоили его с миром, — сказала она.

Я верю — так оно и есть.

Почему вы пришли повидаться со мной? Вам нужно, чтобы я была там, когда вы будете это делать?

Так как я понятия не имела, что могу сделать для призрака Джосаи Паундстоуна — или для его духа, или как еще это можно назвать, — я покачала головой.

Нет, но я хотела бы расспросить вас кое о чем другом.

Хорошо, — согласилась она, пристально уставившись на меня безумными глазами.

Я почувствовала, что пользуюсь своим преимуществом над женщиной, которая не в своем уме. Но раз уж я сюда пришла, а Анна готова была говорить…

Ваш муж общался с Фелисией Харт или Дэвидом Моргенштерном?

Да, время от времени, — ответила Анна удивительно будничным тоном. — Клайд и Фред состояли в комитете колледжа. Фред занимался делами студентов. Его жена тоже, пока не умерла.

Умерла от чего?

Женщинам этой семьи, похоже, потрясающе не везло. У первой жены Джоэла был рак, у его матери — болезнь Паркинсона, Табиту похитили… Это заставляло задуматься о том, что ждет Фелисию и Диану.

У нее случился сердечный приступ, — сказала Анна.

Это ужасно, — ответила я. Просто не могла придумать, что бы еще сказать.

Да, — согласилась Анна. — Бедняжка. Это случилось примерно в то же самое время, когда похитили Табиту. Она была уже мертва, когда он ее нашел. Какая печальная семья.

Да, так и есть.

Хотя эта семья, похоже, пережила много трагедий, в случае с миссис Харт это могло быть именно сердечным приступом, а не чем-то более зловещим.

Как вы думаете, Фелисия встречалась с вашим мужем, состояла с ним в близких отношениях? — спросил Толливер.

Он пытался говорить ровным и ненавязчивым тоном, чтобы не остановить поток излияний, но Анна бросила на него острый взгляд.

Такое могло быть, — сказала она холодным, враждебным голосом. — Но, с другой стороны, такого могло и не быть. Он не называл мне имен, и я не хотела знать. Фелисия пару раз бывала на наших вечеринках. Мы обычно давали вечеринки.

Такое трудно было вообразить. Анна, готовящая дом к вечеринке, возможно, гадающая, которую из своих «подруг» ее муж пригласит в дом. Я знала инстинктивно: Клайда смущало религиозное убранство дома, а Анна ни за что не стала бы снимать кресты и распятия к вечеринкам. Возможно, ради нее он просто молча закрывал на это глаза, но мое поверхностное знакомство с Клайдом Нанли убедило меня, что он втайне отпускал насмешливые замечания перед своими гостями.

Клайд сделал бы что-нибудь для Фелисии, если бы она его попросила?

Да, — ответила Анна, подливая кофе в мою чашку.

Толливер тихо поедал печенье «Киблер» — полосатые помадки, которые он любил.

Клайду нравилось делать одолжения людям, если это связывало его с ними. Фелисия хорошенькая, имеет привилегированную работу, она активистка клуба выпускников колледжа, поэтому он сделал бы то, о чем она попросила. Клайд жалеет, что Дэвид Моргенштерн, кажется, перестал быть его другом.

Я заметила, что Анна сбивается на настоящее время.

Вы знаете, почему они больше не дружат?

Клайд сделал кое-какие замечания насчет племянника Дэвида, сказал, что тот неподходящий материал для Бингэма, — без промедления ответила Анна.

Может, в кофе был добавлен пентотал?

А вы не знаете, почему он так сказал? Почему думал, что Виктору не место в Бингэме?

Клайд видел мальчика в кино с другим молодым человеком, — объяснила Анна. — Он был уверен, что они, вы знаете… имеют близкие отношения. Что они голубые, — пояснила она. — Хотя, конечно, мальчики не голубые. Они грустные, вот и все.

Если Виктор и грустил, вряд ли его голубизна имела к этому отношение.

Конечно, Дэвид рассердился, услышав это, и сказал Клайду, что, если он еще раз скажет подобное о Викторе, он, Дэвид, сделает так, что Клайд никогда больше не раскроет рта. Это разозлило, но и опечалило Клайда. Дэвид был его давним другом. Поэтому он сделал бы все, чтобы вернуть их дружбу.

Эта женщина вообще питала какие-то иллюзии насчет своего мужа? Ведь ей наверняка нужны были хоть какие-то иллюзии?

Анна, как почтовый голубь, нашла путь к первоначальной теме беседы, когда я уже забыла, с чего начался разговор.

Итак, — сказала она, — если вы спрашиваете, уверена ли я насчет Фелисии — нет, я не уверена. И не хочу судить других людей.

Я прикусила губу, Толливер смотрел в другую сторону. Не знаю, была ли Анна одной из самых осуждающих людей, которых я когда-либо встречала, или была просто реалисткой, но я внезапно почувствовала огромное желание рассмеяться.

Вы уже закончили приготовления к похоронам? — спросил Толливер.

О да, частью верований Клайда была подготовка к собственным погребальным церемониям, — сказала она. — Он все это записал. Мне просто надо найти запись.

Она показала на кабинет Клайда по другую сторону прихожей.

Все это где-то там. Так как он был профессором антропологии, то очень интересовался ритуалами, связанными со смертью, и вложил много размышлений в записи о том, чего он хочет. Большинство похорон не обходятся без церкви. И священника. Когда-то Клайд хотел собрать старейшин клана на пир и раздать свое добро.

Старейшин клана?

Вышестоящих профессоров факультетов антропологии и социологии, — сказала Анна, как будто это было само собой разумеющимся.

Я так понимаю, вам придется готовить пир?

Да, проклятье. Простите, что я выругалась. А потом раздавать все вещи из его кабинета! Как будто кому-нибудь нужны старые карандаши! Но это то, чего он хотел, когда говорил о подобных вещах в последний раз. Может, после он передумал. Ему нравилось играть с разными идеями.

Я посмотрела в сторону кабинета. Картотека и стол были в беспорядке — ящики вытащены, бумаги разбросаны здесь и там на полу. На какой-то сумасшедший миг мне подумалось — не должна ли я предложить помощь в поисках документа, содержащего последнюю волю Клайда Нанли относительно похорон, но потом решила, что это будет чересчур. Я не хотела знать, каковы были последние указания Клайда Нанли относительно погребения его тела и относительно его имущества.

Я не могла придумать, что еще сказать, и, посмотрев на Толливера, едва заметно пожала плечами в знак того, что закончила.

Вы не знаете, кто сказал вашему мужу, что моя сестра — подходящий человек, чтобы пригласить ее на занятия его группы? — поблагодарив за печенье и кофе, спросил Толливер.

О да! — ответила Анна. — Знаю.

И кто это был? — спросила я, надеясь, что мы наконец-то все узнаем.

Это была я, — просто ответила Анна. — После того как Фелисия встретилась с вами в Нэшвилле, она говорила о вас на вечеринке, и я очень заинтересовалась. Она и впрямь верила в ваши силы. Поэтому я почитала о вас в Интернете и подумала, что наконец кто-то сможет дать Клайду отпор. Он преподавал этот курс уже два года и просто обожал выставлять всех приглашенных людей как обманщиков или, по крайней мере, не заслуживающих доверия. И не потому, что Клайд не был согласен с их убеждениями, ему просто не хотелось, чтобы кто-нибудь мог делать нечто иное. Но вы — я же знала, что вы настоящая. Я читала статьи, видела кое-какие фотографии. В тот день, когда вы обнаружили тело ребенка, Клайд просто разъярился. В ночь своей смерти он покинул дом, потом вернулся еще злее, и я догадалась, что он видел вас в отеле, так?

Я кивнула.

Ну а потом он раз или два позвонил по мобильнику и снова уехал, — помрачнела Анна. — Я пошла в свою комнату спать. И на сей раз он так и не вернулся домой.

Сочувствую вашей потере, — сказала я мгновение спустя, когда поняла: она уже сказала все, что хотела.

Но, кто знает, не будет ли ей лучше без Клайда Нанли.

Анна не встала с места, пока мы выходили из комнаты. Она смотрела вниз, на свои руки, и вся ее маниакальная энергия как будто угасла, оставив ее грустной и меланхоличной. Она покачала головой, когда я предложила позвонить ее соседке или подруге.

Мне нужно просмотреть бумаги Клайда, — сказала она. — И Сет Кениг обещал заехать попозже. Федеральный агент.

Сев в машину, мы с Толливером несколько минут молчали.

Он скверно с ней обращался, — заметил Толливер. — Наверняка ей станет легче без него.

О да, Клайд был крысенком, — согласилась я. — Но она все равно будет по нему скучать.

Я не могла увидеть для Анны Нанли блестящего будущего, но отложила это в ту папку, где хранились проблемы, с которыми я ничего не могла поделать.

Пока мы ехали, я мысленно представила себе будущее вдовы, которая на похоронах Клайда встретит замечательного и доброго доктора, питающего огромную слабость к худым несчастным женщинам, живущим в больших удобных домах. Он поможет ей вернуть душевное равновесие. Они никогда не будут давать вечеринки.

После этого я почувствовала себя много лучше.

 

Глава восемнадцатая

Во время нашей странной беседы с вдовой профессора мы много узнали о нем, но я не была уверена, что это поможет нам сузить круг поисков убийцы Нанли. Не то чтобы меня очень заботило, кто убил Нанли, но меня и впрямь заботило, кто убил Табиту.

В Техасе намечалась баскетбольная игра, которую мне хотелось посмотреть. Освободившись, я собиралась поехать туда и поискать дом в Техасе — дом, который находился бы не слишком далеко от места, где жили мои сестры. Поэтому я хотела сбросить с плеч данное дело — и ради Моргенштернов, и по личным причинам.

Пока я шла через холл «Кливленда», Толливер давал чаевые швейцару гостиницы. Я так глубоко погрузилась в свои мысли, что даже не заметила Фреда Харта, пока тот не окликнул меня.

— Мисс Коннелли! Мисс Коннелли!

Его сильный голос с южным выговором отвлек меня от размышлений, но я не была этому рада. Возможно, я посмотрела на него не слишком дружелюбно, потому что он резко остановился.

Вы хотели меня видеть? — спросила я. Это был глупый вопрос, но надо же было что-то сказать.

Да, и извините, что побеспокоил вас, — ответил он. — Диана и Джоэл попросили меня передать вам кое-что от лица Фонда поисков Табиты.

У меня ушло несколько секунд, чтобы понять, о чем он говорит. К тому времени Толливер догнал меня и пожал руку мистеру Харту.

Вести такую беседу, стоя посреди холла отеля, казалось не очень удобным. Я предложила мистеру Харту подняться с нами в комнату. Он принял предложение без большого энтузиазма, но все же пошел за нами к лифту.

Оказавшись рядом с мистером Хартом, я поняла, что он угостился бурбоном. Я попыталась не скорчить гримасу, почуяв слишком хорошо знакомый запах, и увидела, как напряглось лицо Толливера. Отец Толливера очень любил бурбон. Мы оба бурбон терпеть не могли.

Я так понимаю, вы оба уже виделись раньше с моей дочерью, — сказал мистер Харт.

В зеркале лифта я глядела на человека, который как будто старился на глазах. Фред Харт был угрюмым и седым.

Да, — ответила я. — Толливер некоторое время с ней встречался.

Не знаю, какой демон подтолкнул меня сказать эти слова, но, думаю, мне захотелось кольнуть Фреда

Харта за его нежелание подниматься в наш номер. Я решила, что его колебания связаны с тем, что он считал нас неприятными и фальшивыми, и решила отплатить ему за это. Я поступила глупо.

Да? Фелисия так погружена в работу-

Мистер Харт не договорил. Он должен был закончить фразу словами: «…рад, что она нашла время поразвлечься» или «…она редко с кем-нибудь встречается». Эти слова придали бы его фразе смысл. Но, похоже, его сердце не выдержало раньше, чем он смог закончить. Мы оба очень пытались не выглядеть испуганными.

Когда мы наконец вошли в номер, я подумала, что нам нужно вызвать для старика такси, нельзя было позволить, чтобы он сам сел за руль. Он казался милым человеком во время того ужасного обеда у Моргенштернов — очень серьезным и печальным, но также заботливым и задумчивым. Что случилось с Фредом Хартом?

Мистер Лэнг, мисс Коннелли, — сказал он церемонно, стоя посреди нашей маленькой временной гостиной, — Джоэл просил передать вам это. — Он вынул из внутреннего кармана пиджака конверт и протянул его мне.

Я мгновение смотрела на белый конверт, прежде чем его открыть. Нельзя было это сделать, не испытывая неловкости. В конверте был чек на сорок тысяч долларов. Вознаграждение за то, что я нашла тело Табиты. С такими деньгами и с тем, что мы уже скопили, мы могли купить дом. Глаза мои наполнились слезами. Я не хотела заработать деньги именно таким образом, но была рада, что получила их.

Вы потрясены, я вижу, — сказал мистер Харт. Судя по его голосу, он и сам был порядком потрясен. — Может, вы не захотите принять это, мисс Коннелли, но вы сделали свою работу и заслужили награду.

Я хотела принять это и не собиралась отказываться от денег. Я и вправду их заслужила. Но его слова каким-то образом заставили меня устыдиться, и я почувствовала внезапную тошноту.

К моему ужасу, по щеке Фреда Харта потекла слеза.

Мистер Харт? — произнесла я очень тихо.

Не в моей компетенции иметь дело с плачущими мужчинами, тем более когда я не знаю причину их слез.

Он тяжело опустился в ближайшее кресло — одно из кресел с подголовниками. Толливер с непроницаемым лицом примостился на другом, а я пристроилась напротив на краешке диванчика для двоих.

Только что у нас была очень странная беседа с Анной Нанли, теперь, похоже, нам предстояла такая же беседа с Фредом Хартом.

Конечно, алкоголь играл важную роль в том, что открылись тайные эмоциональные акведуки Фреда Харта.

Как Диана и Джоэл? — спросила я.

Еще один глупый вопрос. Я пыталась отвлечь его, поскольку понятия не имела, что делать.

Они в порядке, благослови их Господь, — ответил он. — Диана такая хорошая девочка. Было трудно видеть, как Джоэл женится снова, видеть, как кто- то занимает место Уитни. Диана никогда не должна была выходить за него замуж. А я не должен был позволять Уитни выходить за него замуж. Он был не ее поля ягода, я это знал.

Что вы имеете в виду? Он плохо обращался с Уитни?

О, нет-нет, он любил ее! Он был для нее хорошим мужем, и он обожает Виктора, хотя совсем его не понимает. Такое часто случается с отцами и сыновьями, однако… И с отцами и дочерьми тоже.

Вы имеете в виду, что Джоэл не понимал Табиту?

Харт посмотрел на меня. Лицо его было все еще мокрым от слез, но теперь на нем читалось и нетерпение.

Нет, конечно нет. Никто не понимает девочек в таком возрасте, особенно сама девочка. Я имею в виду… Какая разница, что я имею в виду!

Мое сердце стучало быстро и тревожно. Я почувствовала: мы близко, очень близко к разгадке того, что же случилось в доме Моргенштернов тем весенним утром.

Вы говорите, Джоэл изнасиловал Табиту?

Лицо Харта застыло, и я сразу поняла, что совершила ужасную ошибку.

Что за кошмарное предположение! Омерзительное. Уверен, вы сталкиваетесь со множеством подобных случаев во время вашей работы, но такого не случается в моей семье, юная леди.

Вряд ли, упомянув о «моей работе», сам Фред знал в точности, о чем говорит, но теперь он имеет право злиться на меня и полностью пользуется этим правом.

Однако кое-что ужасное все же случилось в вашей семье, — тихо и ласково произнесла я.

Так тихо и ласково падают хлопья снега.

Его лицо на мгновение сморщилось, как бумажный носовой платок.

Да, — согласился Фред. — Да, случилось. — Он тяжело поднялся на ноги. — Мне пора.

Вы уверены, что в состоянии править? — спросил Толливер как можно более нейтральным тоном.

Вообще-то, полагаю, нет, — признался Фред, к большому моему удивлению.

Я не думала, что когда-нибудь услышу, как мужчина признается, что не в состоянии править, а я повидала множество мужчин в самых разных стадиях «кайфа». Все они считали, будто могут справиться с автомобилем, грузовиком или лодкой.

Я отвезу его домой на его машине, а ты поезжай за нами, — сказал Толливер.

Я кивнула.

Меня не особенно радовала перспектива выводить машину из гаража отеля, но больше мы ничего не могли поделать.

Для пущей сохранности я сунула чек в чехол ноутбука Толливера, пока тот звонил вниз, чтобы договориться насчет машины.

Мы пошли к лифту, мистер Харт между нами. Он повторял снова и снова, как он ценит нашу помощь, как ему жаль, что он заговорил со мной сердитым тоном.

Я никак не могла понять дедушку Виктора и в конце концов оставила свои попытки. Мне было ясно, что этот человек испытывает почти невыносимое напряжение, что этот вес сокрушает его. Но почему Фред Харт? Если бы нашим расстроенным посетителем был Джоэл, я бы лучше могла это понять. В конце концов, это его дочь была мертва, его семья находилась под подозрением, его жена собиралась родить при крайне несчастливых обстоятельствах.

С некоторым трудом и с небольшой помощью коридорного мы усадили старика на заднее сиденье его машины — «лексуса гибрида», такого же, какой имелся у его зятя, и даже при данных обстоятельствах я заметила, как Толливер вспыхнул от удовольствия, что будет править такой машиной. Я улыбнулась про себя, садясь в наш автомобиль, очень скромный в сравнении с «лексусом».

Фред указывал Толливеру дорогу, хотя говорил все меньше и меньше и, казалось, готов был уснуть.

Я следовала за Толливером на восток, на сей раз мимо колледжа Бингэм к Джермантауну. Мы столько раз сворачивали, что я беспокоилась, как мы с Толливером выберемся из пригорода, доставив Фреда домой.

Когда Толливер свернул на проезд, что вел к большому угловому участку земли, я попыталась не дать сразить себя бросавшейся в глаза роскоши этого района. Дом Фреда Харта был построен лет двадцать пять тому назад. Все вокруг, похоже, датировалось тем же числом. Дома выглядели современными, но деревья выросли большими, и все вокруг казалось давно обжитым.

Что меня удивило, так это то, что все дома как будто принимали стероиды. Ни один из них не имел меньше четырех спален, и это было только началом. Я вообразила, что каждый такой дом стоит миллион, а может, и много больше. Не такой дом я собиралась искать, когда мы с Толливером начнем охоту на собственное жилище.

Я подъехала к гаражу на несколько машин — кроме «лексуса» и нашей там разместились еще две машины. Мало того что гараж был достаточно большим, чтобы в нем поселились четыре семьи из стран третьего мира, справа у него имелся большой чулан, должно быть, использовавшийся для хранения инструментов. И нигде — ни единого пятна машинного масла.

Я подскочила, чтобы помочь Толливеру, который с трудом извлекал Фреда из машины. Он почти отрубился во время поездки, — объяснил Толливер. — По крайней мере, до этого он успел растолковать мне, куда ехать. Надеюсь, ключи от дома работают. Если мы попали не в тот дом, нам кранты.

Мы рассмеялись, но не слишком весело. Мне не хотелось по какому бы то ни было поводу снова разговаривать с полицией.

Толливер протянул мне связку ключей, которую извлек из кармана Фреда, и, пока он вытаскивал старика из машины, я поспешила к двери. Второй ключ, который я попробовала, повернулся в замке. Сигнализация, если у Фреда таковая имелась, не сработала, потому что ничто не начало щебетать или трубить, пока Толливер проводил спотыкающегося человека в дом. Я двигалась впереди, отыскивая, где бы получше разместить Фреда, но потом невольно остановилась и разинула рот.

Я-то думала, что дом Моргенштернов красивый и большой, но это жилище просто ошеломляло. Кухня, куда мы вошли, была огромной, просто огромной. Оттуда я прошла в общую комнату, или в «логово», или в гостиную. Я не знала, как ее назвать. Ее балки походили на балки кафедрального собора, там имелись гигантский камин и сгруппированные для беседы столы и стулья.

Если бы я здесь выросла, то верила бы, что могу получить все, что захочу, — ошеломленно сказала я.

Куда идти? — нетерпеливо спросил Толливер.

Он был не в настроении выслушивать мои социологические размышления. Я заставила себя двигаться дальше. Спальня хозяина обнаружилась на первом этаже, что было огромным облегчением. Мы с Толливером положили Фреда на огромную кровать и, сняв с него куртку и обувь, укрыли его мягким пледом, который был изящно наброшен на спинку громадного кожаного кресла… Кресла, стоявшего перед камином спальни, и таких же стульев и столов, как и в гостиной, сгруппированных для бесед. Я не знала, кто должен был вести тут беседы, так как Фред явно жил один. Я предвидела, что нашла бы где-то рядом громадный гардероб и ванную комнату с ванной, вмонтированной в пол. Я открыла дверь гардероба, потом дверь ванной. Угу. Все, что я рассчитывала найти, — и много больше.

Осторожно! — окликнул голос с кровати, и я резко испуганно обернулась.

Фред Харт приподнялся, чтобы бросить это предупреждение Толливеру. Пока брат пытался устроить его поудобнее, Фред схватил его за руку.

Вы должны быть осторожнее. Я скажу вам правду. Вы просто не знаете, что случилось… — произнес старик, а потом снова отключился.

Вы слишком много выпили, — пробормотала я.

Толливер повесил пальто Фреда и осмотрелся по сторонам, чтобы понять, что еще мы можем сделать.

— Вот так, — сказал он. — Пошли. У меня такое чувство, будто я вломился сюда, настолько этот дом не для нас.

Я засмеялась.

Мы покинули спальню, оставив Фреда отсыпаться, и пошли обратно к кухне. Я невольно остановилась, когда мы проходили через гостиную. Она была такой красивой, выдержанной в темно-коричневых и медных цветах, здесь и там виднелись ярко-голубые пятна.

Я вздохнула и повернулась, чтобы посмотреть на огромное окно, выходящее на задний двор. Меня слегка удивило, что там нет пруда. Я решила, что это из-за увлечения Фреда садоводством. Когда Бен Моргенштерн рассказал мне, что Фреду нравится сад, я не воображала ничего подобного. Высокая красная кирпичная стена, окружавшая задний двор, была увита виноградными лозами, аккуратно подрезанными и подвязанными. Вдоль стены тянулась клумба с цветами, там было полно кустов и, вероятно, высажено много луковиц, которые расцветут весной и летом. Кроме того, в саду росло много цветов и кустов, очень похожих на сгруппированные столы и стулья в гостиной. Самые укоренившиеся кусты были высокими и густыми. Несколько клумб казались более новыми, потому что их кирпичные оградки были ярче, а растения на них — меньше.

Я смотрела на этот сад в ноябре, когда он не цвел, но все равно была глубоко впечатлена. Может быть, именно поэтому Фред держался за свой дом после смерти жены и дочери.

Сразу за окном, на украшенном флагами патио, я увидела на столе из кованого железа садовые перчатки, какие-то приспособления для опрыскивания и садовую шляпу. Все было аккуратно разложено, а лежащая рядом газета с сегодняшним числом показывала, что Фред работал в саду этим утром.

К столу была прислонена лопата, испачканная землей. Вскапывать новую клумбу в ноябре? Да он энтузиаст. Я подивилась, почему Фред не отряхнул лопату, раз все остальное было таким чистым. Может, когда он ее поставил, он собирался вскоре закончить работу.

Я знала о садоводстве не больше, чем об астрофизике, и пожала плечами. Может, ноябрь — подходящее время для вскапывания земли, с тем чтобы она дышала всю зиму, или есть другая тайная причина.

Справа от меня, там, где кирпичная стена встречалась со стеной гаража, стояли деревянные ворота. Я догадалась, что в эту дверь Фред мог вкатить свои садовые принадлежности, чтобы поместить их в хранилище для инструментов под навесом для автомобилей.

Толливер вытащил мобильник.

— Привет, Фелисия, — сказал он. — Это Толливер. Мне не нравится оставлять это послание на твоем автоответчике, но думаю, тебе лучше знать, что твой папа дома и ему не помешала бы компания. Он чувствовал себя больным, когда пришел повидаться с нами в «Кливленде», поэтому мы привезли его домой. Он казался очень расстроенным. Теперь он спит. — Толливер не попрощался, а просто закрыл телефон.

— Хорошая идея, — сказала я. — Фелисия должна приехать и проверить, как он. Интересно, часто ли они видятся при нормальном стечении обстоятельств? Оттуда, где она живет, сюда неблизкий путь, а работа у нее, видимо, очень хлопотливая. — Я не договорила. Мне следовало бы помолчать.

Толливер посмотрел на меня без выражения. Ему не хотелось говорить о Фелисии. Хорошо. Я поняла.

Последний взгляд, брошенный по сторонам, заставил меня чувствовать себя еще больше похожей на оборванного сироту из романа Диккенса. Мы ушли через кухню, заперев за собой заднюю дверь.

Учитывая холодную погоду, было не слишком удивительно, что мы не увидели ни души, выехав из гаража и двинувшись к концу улицы, чтобы повернуть направо. Оттуда мы поехали к более знакомой территории.

Нам пришлось остановиться у «Уолгринс», чтобы купить всякой всячины, и заодно мы наполнили бак бензином.

Мы уже устали от еды, подаваемой в номер, не только от их меню, но и от дороговизны, поэтому неторопливо поели в обычном ресторанчике. Это было такое удовольствие — сделать что-то настолько обыденное и нормальное.

Мобильник не звонил, на стойке портье в отеле нас не поджидали послания, на нашем автоответчике не было сообщений, когда мы наконец вернулись в «Кливленд».

День промелькнул незаметно.

Как считаешь, теперь, когда нас проверили, мы еще понадобимся здешней полиции? — спросила я. — Я думаю, нет. Знаю, в нашем расписании нет ничего до следующей недели, но мы могли бы покинуть Мемфис. Остановиться где-нибудь в более дешевом месте. Может, отправиться в Техас, чтобы посмотреть на баскетбольный матч Мариеллы.

Мы должны остаться здесь еще на день-другой, — ответил Толливер. — Просто чтобы посмотреть, что будет.

Я прикусила губу. Мне хотелось откусить большой кусок Фелисии Харт, которую я винила в том, что Толливер предпочитает остаться. Я просто чувствовала: эта сука с самого начала водила Толливера за нос. А теперь, увидев дом, в котором она выросла, я в этом не сомневалась. В реальной жизни такие женщины не связываются с парнями вроде него. Он отрицал, что его с ней что-то связывает, но вот — мы в Мемфисе.

Зазвонил телефон.

Толливер устроил целое представление из того, чтобы ответить на звонок небрежно, но я видела, как он напряжен.

Привет, — сказал он — Фелисия… О, и как он? Что? Хорошо, я приеду. — Брат послушал еще несколько секунд. Вид у него был несчастный и озадаченный.

Но она… — Я могла бы ее убить.

Толливер прикрыл трубку ладонью и посмотрел на меня мрачно и обеспокоенно.

Она хочет, чтобы мы вернулись в дом Фреда. Она говорит, у нее есть несколько вопросов насчет его состояния и о том, что сегодня случилось.

Он пришел сюда пьяным, и мы отвезли его домой, — ответила я. — Что тут еще можно сказать? Ты можешь рассказать ей все это по телефону. Ты уже говоришь ей все это.

Она уж слишком настойчива, — сказал Толливер.

Я не хочу ехать. Если тебе надо поговорить с ней — езжай.

Харпер здесь нет, — сказал брат в телефонную трубку. — Нет. Она на свидании. Какая разница с кем? Хорошо. Я скоро буду.

Он повесил трубку и пошел к себе в комнату за курткой, ни слова не сказав мне. Я скорчила рожу зеркалу на двери.

Вот, оставь себе мобильник. — Толливер швырнул его на стол. — Я позвоню тебе из дома, если мне нужно будет что-нибудь рассказать. Скоро вернусь, — кратко сказал он и ушел.

Когда за ним закрылась дверь, в комнате стало очень пусто.

Я нечасто делаю это, но несколько минут я плакала. Потом вымыла лицо, высморкалась и с пустой головой и ноющим сердцем шлепнулась на диванчик для двоих.

С нами слишком много всего случилось за последние несколько дней.

Я вспомнила времена, когда искала Табиту Моргенштерн. Вспомнила ощущение затхлости в семье Моргенштернов, ощущение того, что они больше не смогут почувствовать ничего нового, ничего живого.

Они оправились, просто на удивление. Начали новую жизнь. Переехали в другой город, заново установили связи с семьей Джоэла, связи, которые никогда не рвались, так как Нэшвилл и Мемфис находились недалеко друг от друга. Виктор пошел в новую школу и нашел нового друга, Джоэл работал на новой работе, Диана устроила милый дом.

А теперь — что же будет? Конечно, Диана родит, и, вероятно, этот ребенок поможет им исцелиться. Вероятно, знание того, что случилось с Табитой, тоже поможет им исцелиться. Со временем Виктор, вероятно, поделится своим большим секретом с родителями, и, может быть, они поймут.

Должно быть, трудно иметь дело с таким отцом, как Джоэл. Он просто… выдающийся человек. Хоть он и не затронул мою душу, я видела, как он красив, умен, женщины обожают его. Я видела также, что он в особенности любит одну женщину, любит ее преданно, но если бы я каким-то образом не приобрела иммунитета к магии Джоэла, то, возможно, не смогла бы этого понять.

Я гадала: как часто ему приходилось осаживать других женщин, имевших на него серьезные виды, сколько горящих взглядов он не возвращал просто потому, что, похоже, не сознавал собственной притягательности?

Я попыталась вспомнить, что сказал о нем этим утром Фред, первый тесть Джоэла. Что-то насчет замужества Уитни? Он сказал что-то вроде: «Мне никогда не следовало позволять Уитни выходить за него замуж. Он не ее поля ягода».

А еще он сказал: «Диане не следовало выходить за Джоэла». Почему Фрэнк так считал? Ведь ясно было, что Джоэл обожает Диану.

Я села на пол, чтобы сделать упражнения для ног, и, занимаясь этим, непрерывно размышляла.

Что было не так с Джоэлом, раз Фред не одобрял его женитьбы на Уитни Харт? Знал ли Фред что-то плохое о Джоэле или их брак оказался неудачным? Но все, что я слышала и читала о первой женитьбе Джоэла, подчеркивало, какими близкими были их отношения, как убит он был, когда Уитни умерла. А потом, меньше чем через два года, он женился на Диане. Казалось, этот брак тоже был удачным, по крайней мере, насколько я могла судить.

Похищение Табиты сломало бы и более слабые узы. Я неоднократно читала, что смерть ребенка часто приводила к тому, что супружеские пары расставались, по множеству причин.

Учитывая спор, который случился у Дианы с дочерью перед тем, как Табита исчезла, многие мужья на месте Джоэла нашли бы причину, чтобы обвинить во всем Диану, решив, что тот спор имел прямое отношение к исчезновению Табиты. Но Джоэл был преданным человеком. А Диана, наверное, никогда не думала оставить Джоэла из-за того, что его любили женщины.

Женщины любили Джоэла. У Фреда Харта был «лексус», точно такой, как у Джоэла.

Я села и уставилась в пространство, лихорадочно размышляя.