Салим

30

За несколько часов все может перевернуться. А мир будет жить себе дальше, не подозревая о том, что в нескольких шагах разыгрывается немая драма. Слева от Салима стоял полицейский, крутя на пальце связку ключей. Второй уперся ладонью в бетонную стену над правым плечом мальчика. Тот чувствовал на своей щеке его дыхание.

– Где ты живешь?

От запаха чеснока из чужого рта у Салима скрутило живот. Он не осмеливался отвести взгляд и смотрел на собственное отражение в солнцезащитных очках полицейского. В широко открытых глазах этой крошечной карикатурной фигурки метался страх, мальчишеское лицо еще не приобрело мужских очертаний, над верхней губой едва пробивался редкий пушок.

– Простите, что?

Салим услышал, как дрогнул его голос. За последние недели он выучил несколько фраз на греческом, но недостаточно, чтобы говорить убедительно. Он расправил плечи, пытаясь придать своим словам вес.

– Где ты спишь? Где твой дом?

Он тупо смотрел на полицейских, а они, хмыкнув, покачали головами. Темно-оливковая кожа Салима, к тому же загоревшая за последние месяцы, когда он работал в поле, была намного смуглее, чем у них. Полицейский с ключами наконец сдался и перешел на английский.

– Где ты живешь? – раздраженно спросил он.

Салим отчаянно пытался придумать нечто правдоподобное. Он не мог привести полицейских к своей семье.

– Я нигде не живу. Я турист. Покупаю, – Салим сделал жалкую попытку объясниться, махнув рукой на аллею магазинчиков.

– Покупаешь? – фыркнули полицейские. – И что ты купил?

– Э-э-э… ничего. Сегодня ничего.

Салиму отчаянно хотелось, чтобы от него отстали.

– Ничего? Ладно. Где твой паспорт? Документы?

У Салима снова скрутило живот и стало горько во рту.

– Паспорт? У меня нет паспорта.

Хозяин ломбарда приоткрыл дверь, увидел полицейских, стоявших около последнего посетителя, и юркнул обратно.

– Нет паспорта?

Полицейские обменялись взглядами, смысла которых Салим не понял.

– Мой друг… У него мой паспорт.

– Как тебя зовут?

– Салим.

– Откуда ты?

Кровь шумела у Салима в ушах. Бежать? Практически невозможно. Его прижали к стене посреди оживленного рынка. Туристы входили в магазинчики и выходили. Звенели дверные колокольчики. Темнокожий уличный торговец отвел взгляд, складывая в мешок своих танцующих человечков. Прохожие с любопытством поглядывали на Салима, даже не замедляя шаг. Только седоволосый мужчина, жаривший кукурузу, похоже, сочувствовал ему.

Стояла такая жара, что даже в тени выступал пот. Салиму хотелось пить, и со вчерашнего вечера он ничего не ел. На полицейских была синяя форма, рубашки, аккуратно заправленные в темно-синие брюки, и береты. С массивных поясов свисало то, чего Салиму стоило бояться, – рации, наручники… и пистолеты. Попытка бежать его бы не спасла. Как и отказ отвечать на вопросы.

– Я… Я из Турции.

Эту роль Салим репетировал с матерью как минимум сто раз, а наедине с собой – и того больше. Другие беженцы рассказывали, какие вопросы может задавать полиция, если остановит, и он надеялся, что их советы пригодятся.

– Из Турции?

Казалось, полицейского передернуло от отвращения. Он многозначительно переглянулся с напарником.

– И как ты добрался до Афин?

– Самолетом.

– Кто приехал с тобой?

– Никто, я один, – помотал головой Салим.

Он очень надеялся, что взгляд и голос не выдали его. Руки он держал опущенными по бокам.

– Один? И сколько тебе лет? Шестнадцать?

– Пятнадцать, – ответил Салим, надеясь, что его внешность собьет их с толку.

– Пятнадцать? А где мама? Отец?

Салим пожал плечами.

– Они не с тобой? – Старший полицейский, начиная выходить из себя, заложил большие пальцы за пояс.

Салим снова помотал головой. Полицейские перекинулись несколькими словами по-гречески, выражение их лиц в трактовке не нуждалось. Салим знал, что международное законодательство обязывает предоставлять несовершеннолетним убежище, но уже успел понять, что на улицах эти законы защищали примерно так же, как дырявый зонтик во время урагана.

Салим переминался с ноги на ногу. Полицейские смотрели на воротник и плечи его черной футболки – там пролегли белые полосы. Его джинсы износились и полиняли, их стирали дешевым мылом в умывальнике. Дома эта одежда была Салиму впору, но сейчас, много месяцев спустя, висела на нем. Стершиеся подошвы и почерневшие шнурки его кроссовок выдавали пройденный долгий и тяжелый путь.

Полицейский, знающий английский, повесил ключи на пояс и легонько толкнул Салима в плечо, чтобы тот повернулся, похлопал руками по его бокам и пробормотал что-то своему напарнику.

– Развернись.

Салим повиновался, не поднимая глаз.

– Паспорта нет? Документов нет?

Салим помотал головой. Его бельгийский паспорт, обошедшийся в триста долларов, лежал в рюкзаке в гостинице. Он оставил его, чтобы случайно не потерять.

– Идем.

Простой приказ. Салим подумал, что у него разорвется сердце. А как же мама? Он не мог идти с ними! Салим посмотрел на полицейских, а потом бросил взгляд на вымощенную булыжником улочку, где толклись местные и туристы в поисках сувениров. Что бы такое крикнуть, чтобы они расступились, освободив ему дорогу? Сможет ли он убежать? Но если пойти с этими полицейскими, его непременно заберут в тюрьму, а может, даже отправят обратно в Афганистан.

Он бегал быстро. Он всегда хорошо бегал, но за последние месяцы его ноги приобрели, пожалуй, еще бóльшую легкость. Салим чувствовал, что стал сильнее, таская на руках брата и перенося их скромные пожитки. Чем больше он думал о том, чтобы убежать, тем больше убеждался, что сможет это сделать. Он обязан был попытаться! Если уйти с этими полицейскими, никто не позаботится о маме, брате и сестре.

Ноги Салима рванулись прочь почти помимо его воли. Проскользнув под рукой полицейского, он бросился бежать. Он мчался мимо ломбарда, мимо продавца кукурузы, расталкивал ошеломленных туристов. Позади он слышал крики. Возле центрального ряда рынка начинался лабиринт боковых переходов – на него Салим и рассчитывал. Он свернул налево и помчался мимо меньших магазинов. Здесь было не так людно, и через несколько метров он оказался на развилке. Оба направления не внушали надежды. Не зная, сворачивать направо или налево, он побежал налево. Нужно было оторваться от полицейских, но не возвращаться в гостиницу.

Он еще раз завернул за угол. Отдыхавший в тени бродячий пес поднял голову и с любопытством посмотрел на Салима. Тот, задыхаясь, попытался сориентироваться. Куда дальше? В этой части Афин, без единого указателя, было легко заблудиться, но Салим знал, что главная торговая аллея совсем близко. Снова заскочив за угол, он налетел на мужчину и женщину, которые шли, обняв друг друга за талию. Парочка начала возмущаться, и Салим, остановившись, примирительно поднял руки. Улочка вывела его на площадь, посреди которой возвышалась старая церковь, обломок прошлого, окруженный шикарными новыми магазинами. Салим оглядел перекресток, определяя следующий поворот в лабиринте. Он понимал, что выглядит подозрительным, загнанным и беззащитным.

«Метро», – подумал Салим.

Но как до него добраться? Салим привалился спиной к стене, пытаясь найти решение. Улочка круто уходила вниз. Насколько он помнил, станция метро находилась ниже, чем основная часть торгового квартала. После того первого дня он не пользовался метро, не желая транжирить семейные деньги. Он сделал глубокий вдох и бросился бежать, выискивая глазами людей в синей форме, но никого подозрительного не увидел. Опустив голову, он лавировал в толпе, надеясь затеряться. В голове, придавая сил дрожащим ногам, звучал недавний разговор: «Что-то мне неспокойно. Вот если бы отложить ломбард на завтра… Мы бы заглянули туда по пути на вокзал. Вот бы нам пойти всем вместе». – «Мадар-джан, ломбард близко, а у нас почти не осталось наличных. Мало ли что случится в Патрах. Нам нужны деньги на еду и пароход, иначе окажемся на мели». – «Но сегодня…» – «Мадар-джан, я пойду. Мы никогда не доберемся до Англии, если будем прятаться в комнате каждый раз, когда нас охватывает страх».

Позже Салим не раз жалел, что резко говорил с ней, но сейчас он не мог об этом думать. Вдалеке замаячила вывеска метро. Салим побежал быстрее и резко остановился перед выгнутой аркой входа. Лестница с перилами вела к поездам. У него горели ноги. Он прислушивался, но пока не видел поезда, лишь издалека доносился гул. Салим изо всех сил старался выглядеть спокойным. Он понимал, что хорошо бы не торчать у всех на виду, но, с другой стороны, нужно было оставаться наготове, чтобы сразу прыгнуть в поезд.

Сквозь изношенные подошвы кроссовок он почувствовал вибрацию и, бросив беспокойный взгляд на кассу у входа, мысленно повторил свой план: перепрыгнуть через турникет в тот момент, когда состав прибудет на станцию, вбежать в поезд, прежде чем его успеют задержать, а потом ехать так далеко, как только получится. Или даже лучше: пересесть на другую ветку и еще немного поездить, пока не станет ясно, что за ним не гонятся. Салим не смог сдержать улыбку при виде металлического змея, выползавшего из-за поворота. Рассказывать матери о полицейских он не собирался.

Как раз в тот момент, когда Салим устремился к турникету, клянясь, что впредь всегда будет доверять маминой интуиции, чьи-то злые пальцы вцепились в его плечо и оттащили назад. Он крутнулся, вытянутые вперед руки беспомощно схватили воздух.

Шум поезда, прибывающего, а затем отправлявшегося, заглушил крики Салима, которого тащили прочь от станции.

Ферейба

31

А что, если так и предначертано? Жена без мужа. Дети без отца. Может, нормальная семья – это неполная семья? Да и откуда вообще появились мои заоблачные ожидания? Афганистан – это земля вдов и вдовцов, сирот и пропавших без вести. Все там чего-то лишены: правой ноги, левой руки, ребенка, матери… Всем там всегда чего-то не хватало, словно посредине страны разверзлась черная дыра, втягивая нас по кусочкам в свое туго набитое брюхо. Все потери – где-то под слоем нашей земли цвета хаки. Я слышала, как на чужбине старые седые афганцы говорили: «Когда я умру, похороните меня в Афганистане. Верните меня в землю моей родины». Считается, что это любовь к своей стране, но что, если они просто надеются воссоединиться так со всеми, кого потеряли? А есть еще и те, кто упрямился, не уезжая из Афганистана, что бы ни творилось на улицах. Может, они верят, что земля раскроется и вернет им всех, кого отняла?

Я в такие вещи не верю.

Что ушло, то никогда уже не вернется. Что поглотила земля, то исчезло навеки, а нам осталось лишь брести в потемках, оплакивая утраты. Вот какой груз лежит на нас.

Мой сын ожесточился. Он становится мужчиной, но нет отца, который мог бы его направлять. Я отпускала его к мальчишкам, потому что общество одних только женщин ему не на пользу. Я могу научить его лишь тому, что знаю сама. Ему нужно усвоить мужское поведение, и я молюсь, чтобы на этом пути его не поджидали опасности, чтобы я могла образумить его, если он зайдет слишком далеко. Но если не дать ему этой свободы, он затаит на меня обиду. Уже сейчас его слова и обвиняющий взгляд – мужские, хотя лицо и тело остаются детскими. Он уже не такой, каким был год назад.

Я скучаю по Салиму из прошлого, озорному и робкому. Скучаю по тому, как он смеялся. Как обнимал меня за шею. Все это осталось дома, в краях потерь. Даже если мы доберемся до Англии и начнем новую жизнь, я понимаю, что Салим никогда не станет прежним. Что ушло, то уже не вернется.

Дети унаследовали мое проклятие – несчастное детство. Словно еще во чреве на них легла печать тяжелой судьбы.

Сейчас я жду, пока Салим вернется из ломбарда. Золотые браслеты – единственное, что оставалось у меня от матери. Теперь их нет. Еще одна потеря. Мне очень не хотелось от них отказываться, но как можно держаться за украшения, когда мои дети вынуждены работать, чтобы не голодать? Салим вернется и принесет деньги. Это будет мой подарок детям. Да, деньги, в отличие от браслетов, не блестят, не поют, словно колокольчики. Но деньги станут нежным маминым поцелуем на их щеках.

Кокогуль о браслетах не знала. А если бы знала, вряд ли бы они украсили мое запястье. «Что ты еще спрятал от меня, муженек? – полушутя спросила она. – Может, тут полно тайников, набитых сокровищами, которые собирают пыль? Почему ты не отдал эти браслеты мне? Я хранила бы их в надежном месте». – «Нет места надежнее, чем то, о котором ты не знаешь», – парировал отец. «Ну, хоть покажи мне браслеты, пока они не покинули наш дом навсегда, – подозвала меня Кокогуль. Не желая снимать их ни на минуту, я протянула ей руку. «Хм… Издалека они выглядели более массивными. А на самом деле такие тоненькие и легкие. Больше похоже на позолоту».

Каждый раз, когда в холле скрипит дверь, у меня сжимается сердце. Салим вот-вот должен вернуться. Он сказал, что это дело займет часа два, но прошло уже намного больше. Не нужно волноваться. Он вернется с раскрасневшимся от солнца лицом и скажет, что встретил друзей и заигрался в футбол, потому что в компании время летит незаметно. Я осуждающе покачаю головой, но и порадуюсь за него. Если бы только отец видел его сейчас, нашего своенравного мальчика, который взвалил на свои плечи все тяготы семьи. Муж обнял бы меня и широко улыбнулся, как много лет назад, когда годовалый Салим сделал свой первый шаг.

Когда мы доберемся до Англии, все наладится. Что бы ни говорил муж Наджибы, я знаю, что она поможет нам. Они станут нам опорой, но, даст Бог, лишь ненадолго, пока мы не найдем себе место в жизни. Если мы сумели добраться в такую даль, то в любой стране сможем обеспечить себя. Нам нужен всего один шанс. В мире должно быть место, где нас хорошо примут. Где меня встретят как сестру после долгой разлуки, а не закидают камнями, словно заползшую в сад змею.

Салим, пожалуйста, возвращайся! Время уже позднее, моя надежда слабеет, и надолго ее не хватит. Пожалуйста, возвращайся скорее.

Салим

32

Казалось, до тюрьмы они ехали целую вечность. Салим чувствовал, как по спине сбегают струйки пота. Окно с его стороны было приоткрыто на два пальца – как раз настолько, чтобы хотелось открыть его чуть шире.

– Сэр, пожалуйста, отпустите меня. Мне нужно уезжать. Я завтра уеду из Греции. Я не сделаю ничего плохого. И мне не нужна помощь.

– Завтра уедешь? Как все просто, правда?

Сарказм прекрасно поддавался переводу.

Они оказались на окраине. Туристы в эти места забредать не осмеливались. Слезы обжигали Салиму щеки. Машина проехала по узкой дороге, ведущей к «Желтому дому» – так, не проявляя излишнего остроумия, окрестили здание лимонного цвета. Он внимательно смотрел на улицу, но не видел ни души. На закате мадар-джан начнет беспокоиться.

Салима повели мимо столов и полицейских. На него почти никто не взглянул. Они прошли через все здание, туда, где среди голых стен в камере сидели двое африканцев и один грек. Салиму хотелось броситься к ближайшему выходу, но с каждой минутой шансы проявить решимость таяли. Старший полицейский махнул рукой другому, чтобы тот открыл дверь камеры.

– Входи.

«Думай, – приказал себе Салим, – сообрази, что им сказать, чтобы разжалобить. Чтобы они отпустили тебя».

– Пожалуйста, не надо. Я пойду домой. Пожалуйста, сэр, отпустите меня. – Он сделал еще одну нехитрую попытку попросить пощады.

– Пойдешь, обязательно пойдешь. Сюда.

Салима толкнули в спину, и он ввалился в камеру. Другие заключенные вяло взглянули на него – хоть что-то новое в их вынужденной праздности. Они не смотрели ему в глаза и уж тем более не хотели завязывать разговор. Салим обошел камеру, которая составляла примерно три с половиной на три с половиной метра, и забился в самый дальний угол, глядя исподлобья, как животное в клетке. Он привалился спиной к холодной стене, медленно сполз на пол и замер, упершись подбородком в колени.

Он знал, что мама оставит Азиза под присмотром Самиры, а сама пойдет его искать. Возможно, она попытается найти ломбард. И хозяин, может быть, скажет ей, что его забрала полиция. Что, если она упадет в обморок или устроит истерику прямо в ломбарде? Салим вспоминал, что делал сегодня днем, и ему было противно – он все испортил. Мужчина, глава семьи, оказался ни на что не способен и попал за решетку! В нем все кипело при мысли о матери, брате и сестре, которые остались одни. Деньги, вырученные за браслеты, он засунул в левый носок, и от них не было никакого толку.

Всю ночь Салим просидел в тюрьме.

В тесной камере никто не нарушал его одиночества, и он успел как следует все обдумать. Он много месяцев жил с оглядкой и именно этого всегда боялся: что его арестуют и запрут в тюрьме. Что ж, теперь одним страхом стало меньше, но его место заняли новые.

Успокоившись, он посмотрел на мужчин вокруг. Два африканца сидели рядом, что-то бубня друг другу, но даже не пытаясь поднять глаза. Грек иногда поглядывал на остальных и, раздраженно скривившись, ворчал. Сокамерники почти не обращали на Салима внимания.

«Будь отец жив, все было бы иначе».

Он и раньше так думал, но теперь, учитывая, что случилось с их семьей, понимал это особенно отчетливо и правдиво. Чтобы отвлечься, Салим вставал и ходил по камере, держась поближе к стене. Но это мало помогало. Его разум, как и сам он, попал в ловушку.

Ночью Салим время от времени клевал носом, просыпаясь от боли в шее и покалывания в затекших ногах. Он снова и снова пытался примоститься поудобнее и в конце концов возненавидел запах бетонного пола.

«Сказать правду? Но пожалеют ли они меня? Если они узнают, что случилось, они же не отправят меня обратно в Афганистан? А если все-таки отправят?» – раздумывал он.

Утром Салима, у которого от голода бурчало в животе, отвели в другое помещение на допрос. Его посадили за пустой стол лицом к лицу с еще одним полицейским, который представился, назвав какую-то непонятную фамилию, начинавшуюся на «Г». Язык Салима не смог бы произнести эту нескладную иностранную вереницу звуков. Полицейский выпускал густые облака сигаретного дыма, повисавшие над столом, и Салиму приходилось задерживать дыхание: он испытывал отвращение от того, что этот дым так бесцеремонно проникает в его легкие.

Полицейский отличался от тех двоих, которые привели сюда Салима вчера вечером. Он был старше, не такого массивного телосложения и одет чуть иначе – в серую рубашку, но такие же темно-синие брюки с тем же стандартно укомплектованным набором на поясе, в нагрудном кармане угадывалась пачка сигарет. Его обветренное лицо обрамляли волосы с проседью, подстриженные ежиком, а из-за лохматых бровей и обвисших усов он выглядел чуть ли не стариком.

Г. хорошо говорил по-английски и никуда не спешил. Прежде чем начать задавать вопросы, он о чем-то задумался, и у Салима мелькнула мысль, что этот человек может его пожалеть и отпустить.

– Сколько тебе лет?

Г. прищурился, посасывая фильтр сигареты и открывая пожелтевшие от кофе и табака зубы.

– Пятнадцать, – ответил Салим, который решил говорить то же, что и вчера.

– Пятнадцать? Хм… Пятнадцать. – Полицейский помолчал. – И откуда ты приехал?

Ночью Салим долго думал, как отвечать на этот вопрос. Вчера он сказал, что из Турции. Если рассказать, откуда он на самом деле, его могут отправить назад. Салим понимал, что вряд ли выживет, если его вышлют в Афганистан одного.

– Из Турции, – набравшись храбрости, ответил он.

– Из Турции?

Салим кивнул.

– Так ты турок? Хм… И зачем ты сюда приехал?

– Я хочу учиться, – честно ответил Салим.

– Учиться? А что, в Турции ты не можешь учиться?

Г. достал из-под блокнота листочек и подтолкнул к Салиму.

– Читай.

Салим узнал турецкий шрифт – буквы такие же, как в английском, но с завитушками, напоминавшими дари.

Он выучил некоторые разговорные фразы, но знал, что если попытается читать, то будет страшно путаться. Его загнали в угол. Он облизал губы.

– Мистер, пожалуйста, можно воды?

Полицейский кивнул и поднялся.

– Воды? Конечно.

Он вышел и принес бумажный стаканчик, на дне которого плескалось совсем немного воды, только чтобы смочить губы. Приняв стаканчик, Салим почувствовал, что надежды на милосердие нет. Он посмотрел на листок и начал произносить слова уверенно, как только мог. Закончив, он поднял глаза на полицейского.

– Переведи, пожалуйста, – спокойно сказал Г., доставая пачку сигарет из кармана. Он постоянно прикуривал новую сигарету.

Салим оцепенел: он понял, что с ним играют. Горло его сжалось, он начал чаще дышать. Полицейский ждал ответа.

– Ты не из Турции, – спокойно сказал он наконец, глядя, как Салим ерзает на стуле. – Спрашиваю еще раз: откуда ты?

Он очень отчетливо произнес каждое слово, чтобы вопрос и его важность были понятны.

– Из Афганистана, – сдался Салим.

– А-а, из Афганистана. Как ты сюда добрался?

– Из Турции.

– На лодке?

– Нет, – помотал головой Салим, – на самолете.

– Без паспорта?

– У меня есть паспорт, но мой друг… Паспорт у него.

– Давно ты здесь?

– Неделю, – неуверенно сказал Салим.

Ему казалось, что чем больший срок он назовет, тем больше рассердится этот человек.

– Ты хочешь остаться в Греции?

Салим отрицательно покачал головой.

– А куда ты хочешь поехать?

– В Англию.

– В Англию… – Полицейский обдумал этот ответ, прежде чем спрашивать дальше. – Сколько тебе лет?

– Пятнадцать.

Если признаться, что ему семнадцать, он уже не будет считаться несовершеннолетним и его могут отправить в Афганистан.

– Пятнадцать? – Мужчина поверил этому так же мало, как и остальным ответам Салима.

– Да.

Вспоминая, какой мрак они оставили за спиной, уезжая из Кабула, Салим убеждал себя, что даже у самого жестокого полицейского смягчится сердце и его, одинокого подростка, пожалеют. Г. снова вышел и вернулся с банкой газировки – дети во многих странах любили этот апельсиновый вкус. Открыв банку, полицейский подтолкнул ее к Салиму, а сам подкурил новую сигарету.

– Плохи твои дела, – просто сказал он.

Салим смотрел на него. Спорить он не мог.

– Если ты не расскажешь правду, станет только хуже.

Здесь, вдали от семьи, Салиму нечего было терять. Измученному и отчаявшемуся, ему показалось, что тон у полицейского стал мягче, как если бы отец делал выговор сыну. Салим отхлебнул большой глоток из баночки. Тепловатая жидкость покалывала рот пузырьками и окутывала горло сладостью. Тихое шипение только что открытой газировки успокаивало.

– Я расскажу вам, – едва слышно начал Салим, – я расскажу вам свою историю.

Г. откинулся на спинку стула, глубоко затянулся сигаретным дымом и кивнул, а Салим погрузился в ночь своего прошлого – страшную, словно ад.

Салим

33

– Жди здесь. Доктор сейчас придет.

Дымище вышел. Доктор? После бессонной ночи у Салима путались мысли. Сосредоточиться удавалось с трудом.

Через час в помещение вошел мужчина с медицинским саквояжем из рыжей кожи, одетый в рубашку и брюки. Перекинутый через руку белый халат свисал почти до пола. Доктор был плотного телосложения. Казалось, пуговицы на его рубашке вот-вот разойдутся. Круглое лицо обрамляли уныло обвисшие щеки. Он напоминал русского героя мультфильма, который Салим смотрел когда-то на видеокассете с черного рынка.

Входя, доктор что-то пробормотал. Он бросил халат и саквояж на стол и достал стетоскоп, крошечный фонарик и пару резиновых перчаток. Затем сел на стул полицейского Г. и жестом подозвал Салима. Тот медленно подошел.

Доктор смерил его взглядом, поднялся и начал осмотр. Он светил фонариком Салиму в покрасневшие глаза и пересохший рот. Потом махнул рукой, чтобы он снял футболку. Поднимая руки, тот чувствовал собственный запах застарелого пота, но доктора это, похоже, не смущало. Поднеся к груди Салима стетоскоп, он слушал, а подросток тупо смотрел в землю. Внимательно разглядев его подмышки, доктор снова опустился на стул и постучал пальцем по пуговице джинсов.

– Снимай, – сказал он.

Кровь бросилась Салиму в лицо.

– Нет! – выпалил он, отступая на несколько шагов, чтобы между ним и доктором оказался стол.

– Сними, – устало вздохнул доктор, – я должен посмотреть.

Он взглянул на часы, потом выжидающе воззрился на Салима. Тот стоял, скрестив руки, от гнева у него даже мурашки побежали по коже. Доктор несколько секунд терпел, барабаня пальцами по столу, но скоро его выражение лица стало серьезным. Сверля Салима взглядом, он очень твердо сказал:

– Снимай. Немедленно.

По его тону Салим понял, что ему не отвертеться. Он почувствовал себя маленьким и одиноким как никогда. Перед тем как подчиниться, он сделал несколько глубоких вдохов. Заплетающиеся от волнения пальцы еле справились с пуговицей и молнией, но наконец он спустил джинсы до колен. Трусы болтались на нем, прикрывая бедра. Салим смотрел в потолок.

– Снимай. – Доктор коснулся резинки его трусов и начал натягивать перчатки.

Салима бросило в жар. Да чего же хочет этот доктор?!

Он слышал собственное горьковатое зловонное дыхание, и ему хотелось вытолкнуть из своего тела унижение вместе с этим воздухом. Он спустил трусы до колен. Доктор, пристроив на носу очки, заинтересованно уставился ему в пах. Потом извлек из саквояжа сантиметровую ленту. Салим с раннего детства не раздевался догола перед кем бы то ни было. Он еле сдерживался, чтобы не двинуть любопытного доктора кулаком по очкам, – в то же время ему хотелось свернуться в клубочек и завыть. Но прежде чем он успел что-то сделать, осмотр закончился.

– Все. – Взмахом руки доктор позволил Салиму натянуть одежду и принялся что-то строчить в блокнотике. – Проблемы со здоровьем есть?

– Нет, никаких проблем, – ответил Салим, поспешно застегивая джинсы.

– А сколько тебе лет?

Снова этот вопрос… Салим сообразил, что доктор приходил именно для того, чтобы это выяснить. И поэтому он так внимательно смотрел ему между ногами – это место больше всего изменилось за последние несколько лет.

– Пятнадцать, – буркнул Салим.

– Хм…

Доктор на миг задержал взгляд на его лице, написал что-то еще, собрал свои инструменты, подхватил белый халат и вышел, не сказав больше ни слова.

Оставшись один, Салим принялся мерить комнату шагами. От усталости он злился еще больше. Он крикнул, и звук отразился от стены. Тогда он закричал снова, на этот раз громче. Потом коснулся стены лбом и ладонями и ощутил холодок. Стена была реальной. Более реальной, чем что-либо еще. Он уперся правой рукой в стену, на этот раз сильнее.

Салим снова и снова бил ладонью по холодной стене, все более неистово, а в голове крутились события последних суток. Вот он выходит из ломбарда и полицейский хватает его за локоть; вот ему в лицо пускают дым, а врач разглядывает его гениталии внимательнее, чем когда-то пограничники смотрели документы его семьи; вот мадар-джан в отчаянии мечется по гостинице или разыскивает его на улице… Вот Самира, напуганная и немая… Вот отец наблюдает за ним и осуждающе качает головой… Вот крошечная грудка Азиза с трудом приподнимается… Эти образы мелькали перед глазами Салима, будто шквал падающих ракет, осыпая осколками его плечи и голову, но бежать было некуда, он ничего не мог сделать.

Теперь Салим, плачущий и охваченный злобой, колотил по стене уже обеими руками и не заметил, как за спиной открылась дверь.

– Эй, полегче!

Полицейский Г. положил руку ему на плечо. В уголке его рта, прилипнув к нижней губе, еле держалась сигарета.

– Спятил?

Салим отвернулся и сполз на пол. Эта вспышка измучила его. Он не ел со вчерашнего дня. Полицейский, словно прочитав его мысли, вышел, а после вернулся, держа тарелку с кусочками курицы и хлебцем.

– Поешь.

Салим дышал уже не так тяжело, хотя ладони пульсировали болью. Раздавленный, он повернулся к столу, уставился в тарелку и принялся жевать один кусок за другим, не чувствуя вкуса. Полицейский наблюдал за ним, словно за экспонатом в стеклянной банке. Увлекательное зрелище для тюремщика!

Салим съел все, не поднимая глаз и не промолвив ни слова. Он думал о том, что если прекратится урчание в животе, то, может быть, удастся найти выход из этой ямы. Найти способ вернуться к матери.

Салим

34

Двое турецких полицейских вытаращились на лодку, набитую беженцами. Вместе с дюжиной других задержанных нелегалов Салима погрузили в нее, словно скот, и привезли обратно в Измир. Турецкие власти были не в восторге, но не могли отказаться принять их. Беженцев всегда возвращали в предыдущую страну, и разбираться с ними приходилось там. Это служило источником неослабевающего напряжения между греками и турками, и они не давали друг другу спуску.

Салим видел, как греки ухмылялись, высаживая пленников на турецкий берег и передавая документы. Полицейские перекинулись едва ли несколькими словами, но выражения их лиц передавали все.

«Мы избавились от проблем. А вы получите и распишитесь», – читалось на лицах греческих офицеров.

«Спасибо за доставку», – взглядами саркастично отвечали им турецкие коллеги и вымещали свое раздражение на беженцах, хватая их за плечи и толкая к фургону, ожидавшему в порту.

Задержанные кое-как устроились в страшной тесноте. Через единственное оконце поступало слишком мало воздуха, чтобы нормально дышалось в фургоне, набитом беженцами, которые томились в греческих тюрьмах сутками, неделями и месяцами.

С тех пор, как все это началось, Салим постоянно обещал, что немедленно уедет из Греции, если только его отпустят. Его мольбы тонули в бездонном колодце таких же слов – власти уже слышали все это от других иммигрантов, которым грозила депортация.

Салиму так хотелось стать исключением из правил! Чтобы он мог оглянуться и вспомнить, как его должны были вот-вот выслать из страны и окончательно разлучить с семьей, а он этого избежал. Но все – лавка, на которой он сидел, запахи, люди, нависавшие над ним, – все говорило о том, что он ничем не отличается от своих случайных попутчиков.

С ним ехали африканцы, выходцы из Восточной Европы, – Салим понял это по их внешности и по незнакомому языку – и даже несколько турок. Ни одного афганца, кроме него. От этого он особенно остро ощущал одиночество и в то же время испытывал облегчение. Он чувствовал, что разговоры не помогают, и ему хотелось молчать.

«Что думает мадар-джан? Как она объясняет мое отсутствие? Смогла ли она найти ломбард? Что, если они пошли на вокзал и ждали меня там? А если они сели на поезд и до последнего момента надеялись, что я вот-вот появлюсь? Теперь они могут быть где угодно. Мадар-джан, ты, наверное, просто с ума сходишь! Как мне снова тебя отыскать? Что я могу сделать один?»

У Салима в душе бушевала гроза – минуты затишья прерывались вспышками ужаса и градом уколов совести.

«Рошани. Свет».

Он коснулся своих часов. Прошло два дня с момента его ареста.

«Вот если бы отложить ломбард на завтра… Мы бы заглянули туда по пути на вокзал. Вот бы нам пойти всем вместе». – «Мы никогда не доберемся до Англии, если будем прятаться в комнате каждый раз, когда нас охватывает страх».

Салим понурился. Этот разговор снова и снова звучал в его памяти.

«Зачем я огрызнулся на нее? Пожалуйста, Господи, не допусти, чтобы это оказался последний раз, когда я с ней говорил».

Он вспомнил вечер, проведенный с отцом перед тем, как его забрали. Воспоминания, не дававшие покоя совести, нанизывались на нить памяти, словно бусины тасбиха…

Они долго ехали в тесноте. Когда их выгрузили из фургона и загнали в какое-то мрачное здание, это показалось им передышкой. Задержанных завели в большую камеру, и каждый попытался найти пятачок бетонного пола и заявить на него права.

Салим устроился у стены из шлакоблока и, надеясь, что никто на него не смотрит, коснулся щиколотки. Деньги все еще лежали там, где он их спрятал. Он молился, чтобы его не стали обыскивать. Если деньги конфискуют, у него совсем ничего не останется.

Прошло несколько часов. Из отхожего места в углу разносилось зловоние. Двое мужчин рыдали, даже не пытаясь прятать лицо. Всякое достоинство давно осталось в прошлом.

Салим закрыл глаза. Беженцев выводили из помещения по одному, иногда по двое, на допрос. Кто-кто возвращался, кто-то нет. Было не ясно, что это означает. Когда охранник указал на Салима, тот поднялся и пошел за ним. Ему приказали сесть за маленький столик. Полицейский, сидевший напротив, переводил взгляд с Салима на документы на столе.

«Не забывай, как ты отвечал в Греции. Говори то же самое».

Начался допрос. Салим уже знал, как это происходит.

– Откуда ты? Почему уехал из Турции? Что делал в Греции? Кто ехал с тобой? Сколько тебе лет? Говори правду: сколько тебе лет?

– Я из Афганистана. Я не хочу быть беженцем в Турции или Греции. Я один. Мне пятнадцать.

Ему в основном удавалось отвечать по-турецки, а там, где слов не хватало, он выкручивался с помощью английского. Казалось, полицейского это забавляет.

– Пятнадцать? Хм… – Знакомая недоверчивая ухмылка. – Почему ты уехал из своей страны?

Салим решил говорить начистоту, по крайней мере хоть в чем-то.

– Я хочу в Англию. В моей стране Талибан. Они опасные. Они убивают. У нас не было денег, работы, мы не могли учиться.

Что, если они собираются отправить его на родину? Он не мог вернуться. Один он бы там не выжил.

– Ты воевал?

– Нет! Я учился. Мой отец был инженером. Они забрали моего отца… и убили его.

У Салима разрывалось сердце от этих слов, но, похоже, они все еще сомневаются. С него уже содрали кожу, ему перемыли все кости, разделали, как тушу после убоя, а им все мало!

– Ты не хочешь оставаться в Турции?

Салим помотал головой.

– Но ты немного знаешь турецкий.

Салим кивнул, не зная, поможет это ему или навредит.

– Ты знаешь кого-нибудь в Турции? Ты жил здесь?

Эти вопросы казались более опасными. Салим сказал, что познакомился здесь с несколькими мальчиками, но не знает, где они сейчас. Он признался, что жил в маленьком городке и работал на ферме, но солгал, что не помнит названия города, и уверил полицейского, что возвращаться туда не хочет.

Полицейский вышел и вернулся с еще одним человеком. Они стояли у входа в комнату для допросов и тихо о чем-то говорили. Салим не слышал слов и не мог ничего прочитать по загадочным выражениям их лиц. Удачно ли он ответил? Не показалось ли им, что он лжет? Что они собираются делать?

У него раскалывалась голова. Запах человеческих тел, голод и сигаретный дым отдавались в ней пульсирующей болью. Салим устал. Ему казалось, что стул слишком жесткий для его костлявого тела.

Двое вошли в комнату.

– Ты должен уехать из Турции.

Салим кивнул.

– Ты не должен возвращаться в Турцию. Если тебя арестуют где-то еще, говори, что никогда не был в Турции. Не говори по-турецки. Ты немного знаешь английский, этого достаточно.

Салим не совсем понимал, что означают эти предупреждения. Выглядело все так, словно они собираются завязать ему глаза, покружить на месте, а потом вытолкнуть в неизвестность. Они собирались выслать его обратно в Грецию? В Иран? Полицейскому не понравилось молчание Салима. Возможно, он неправильно его истолковал. Во всяком случае, он подошел и ударил Салима.

Тому стало вдруг очень страшно.

– Если тебя снова поймают в Турции, ты об этом пожалеешь.

Еще один удар. Ухо пронзила боль. Салим не поднимал головы.

– Ты понял, что я сказал? Ты же говорил по-турецки? Почему сейчас перестал?

– Я понял, – с трудом выдавил Салим.

Полицейский схватил его за локоть и поволок через все здание к выходу на улицу. У Салима заплетались ноги, он спотыкался, пытаясь не упасть.

Солнце ударило по глазам, и он инстинктивно поднял руку.

От сильного толчка в бок Салим упал на землю. Его ударили ногой слева по ребрам. В раскрывшийся рот попала земля.

– Может, тебе и вправду пятнадцать. Ты падаешь как мальчик, а не как мужчина, – рассмеялся полицейский. – Чтобы в Турции ты больше не попадался! Найди, как уехать, и не возвращайся.

Салим осторожно поднялся на ноги и кивнул. Его отпустили. Полицейский вернулся в здание, хлопнув дверью. Салим остался снаружи. Он постоял некоторое время, сомневаясь: это могла быть ловушка или проверка. Дверь не открывалась. Никто за ним не выходил.

Салим сделал несколько шагов. Ничего не произошло. В нем закипел адреналин, и он бросился бежать. Он мог спастись! Салим мчался по тихим улочкам и петлял между какими-то зданиями. Он не знал, где находится и куда бежит, но понимал, что нужно убраться от полицейских подальше, пока они не передумали.

Упершись руками в колени, он, задыхаясь, остановился. Во рту пересохло. Он попытался отплеваться от набившейся в рот земли. Желудок скрутило, и Салима вырвало на стену желчью. Левую сторону тела пронзило болью. Тяжело дыша, он ждал, пока все пройдет.

Позади шагов не слышалось. Никто за ним не гнался. Полицейские его не преследовали. Они его не искали, но ясно дали понять, что попадаться он не должен. Следовало уехать из этого города как можно скорее. Кое-какие деньги у него были. Мог ли он снова попасть в Грецию без паспорта и вообще без каких-либо документов?

«Что мне делать? – подумал он. – Мадар-джан, скажи, пожалуйста, что мне делать».

«Сосредоточься. Думай. Ты можешь».

Он постарался успокоиться, потому что мысли начали беспорядочно разлетаться. Когда буря в голове чуть стихла, он услышал мамин голос: «Найди еду и безопасное место. А потом возвращайся в Грецию».

Салим огляделся вокруг и не увидел ни единого магазина или киоска. Здесь не к кому было подойти. Теперь он стал как мальчишки в сквере Аттики. Он разделил их судьбу, выпав из своей, лишившись своих преимуществ – паспорта и семьи. У него не было драгоценностей на продажу. Он мог рассчитывать лишь на припрятанные деньги. Становилось страшно от историй, которые он слышал в сквере, от того, через что пришлось пройти выжившим.

Но в голове начало проясняться. Тыльной стороной руки он вытер рот.

«Наверное, я ужасно выгляжу».

Петляя по улочкам, Салим направился к более оживленным районам в поисках самого необходимого: еды и крова. И способа добраться до Менгена.

В голову ему пришел только Менген. Там он мог обратиться к Хакану и Синем, чтобы они помогли разыскать мать. Ему стало легче при мысли, что он может снова оказаться в их доме.

Еда нашлась легко: он слишком отчаялся и устал, поэтому мог и заплатить за нее. Ему нужны были силы на будущее. В магазине скривились, но приняли пропотевшие евро, которые он вытащил из носка.

Посыпанный кунжутом хлебец, самая дешевая еда, которую он смог найти, успокоила его бунтующий желудок. Перевалило за полдень. В голове билось множество молоточков, убаюкивая его. Салим чувствовал, как его сверлят глазами, может быть, даже показывают пальцами.

Он нашел общественный туалет и постарался как можно чище отмыть лицо, а потом, набирая воду в сложенные ладони, облил тело, сантиметр за сантиметром. Левой рукой он двигал осторожно – болел бок.

Мальчики в Афинах рассказывали, как добирались до Греции. Кто-то – на суденышках контрабандистов, кто-то – в грузовиках, перевозимых на пароходах. Оба способа были опасными. Все слышали, как люди тонули или гибли, раздавленные грузовиками в порту. К тому же Салим даже не знал, где искать контрабандистов. Лучшим выходом казалось проделать длинный путь в Менген, собраться с силами и составить хороший план.

Решение далось нелегко, но из общественного туалета Салим вышел почти успокоившимся. Ему показали путь на автобусную станцию. Автобус до Менгена отправлялся через шесть часов. Он купил билет и принялся ждать.

Под мерный рокот двигателя Салим заснул. По крайней мере между этим городом и Менгеном не было пограничников и полицейских. А еще в этой стране он хотя бы мог разговаривать с людьми. Его голова билась о твердую спинку кресла на каждом ухабе дороги. Салиму снилось, что он едет в автобусе, а рядом сидят мадар-джан, Самира и Азиз. Все они ехали в Менген, спрятав под сиденьем сумку с драгоценностями и вещами.

Поездка в Менген оказалась дольше, чем ему помнилось, но сам городок с виду не изменился и выглядел гостеприимным. Салим увидел мечеть, возле которой подошел к Хакану в тот первый день. Это воспоминание грело душу.

Он прошел мимо магазинчика, в котором они с Кемалем шутки ради воровали сигареты и печенье. Хозяин стоял спиной к витрине, раскладывая на полках коробочки со сладостями. Салим засунул руки поглубже в карманы и не остановился.

Вечерело. Салим издалека увидел свет в окне Хакана и Синем. Ему хотелось броситься туда, но, чтобы не напугать хозяев, он зашагал медленнее, раздумывая, что им сказать. Дыхание его участилось, руки дрожали, когда он постучал в дверь.

Подошел Хакан. Едва узнав мальчика, он широко раскрыл глаза.

– Салим!

– Господин Йылмаз, – начал Салим, – мне больше некуда пойти…

– Входи, входи! – Хакан выглянул за дверь. – А где же?..

– Они не со мной, – просто ответил Салим.

Сжав губы, Хакан провел его на кухню и позвал Синем. Та, похоже, еще больше удивилась, увидев гостя, и обняла его. Салим закрыл глаза. Ему было приятно, что его тепло принимают, но он чувствовал себя таким грязным, что хотелось отстраниться. Синем принялась готовить чай и разогревать еду. Хакан и Салим сели за стол.

– Где твоя мама? И братик с сестричкой? С ними все в порядке?

– Не знаю. Надеюсь, что да, но не знаю. Может быть, они сели в поезд или остались в Греции ждать меня, а я пока не могу туда добраться.

Салим отвечал отрывисто и непонятно, а голос его был таким же надломленным, как и он сам. Хакан и Синем обеспокоенно переглянулись.

– Поешь, сынок. У тебя такой вид, словно ты много дней ничего не ел! – Синем по-матерински хлопотала вокруг него, а Хакан пытался понять, что случилось с семьей после отъезда из Менгена.

– Вы сели на пароход до Афин все вместе? Где вы остановились?

Салим слишком измучился, чтобы выбирать, что можно им говорить, а что – нет. Он рассказал о первой гостинице, а потом об афганцах, которых встретил в сквере Аттики. О том, как они решили съехать из гостиницы, чтобы сэкономить деньги на дорогу. О холодных ночах, которые провели на детской площадке.

Синем сжалась от ужаса, узнав, что Ферейба с детьми ночевала под дождем. А Салим продолжал. Он рассказал о второй гостинице. О купленных билетах. О ломбарде и полиции. У него начал срываться голос, и Синем накрыла его руку своей. Греческая полиция. Турецкая полиция. А потом единственное место, которое пришло ему в голову, – дом семьи Йылмаз в Менгене. В тот миг Хакан и Синем почему-то казались Салиму более близкими людьми, чем родные дяди и тети. Если бы мадар-джан знала, что он с ними, это принесло бы ей облегчение.

Хакан откинулся на спинку стула. Как родители, они подумали о том же. Можно было рассказать Ферейбе обо всем, лишь позвонив в гостиницу, но Салим не знал номера.

– Номер можно поискать, но понадобится компьютер, – сказал Хакан.

– Компьютер? Семья Кемаля! У них есть компьютер!

– Салим, семья Кемаля после той свадьбы переехала. Они здесь больше не живут. Но у меня неподалеку есть друг. Он может помочь. Я схожу к нему. Посмотрим, что можно сделать. Но сначала расскажи все, что помнишь о гостинице.

Салим написал название и по памяти, как мог, набросал схему района. Хакан отправился искать номер телефона, а Синем приготовила Салиму ванну – самое нужное в тот момент.

Теплая вода принесла облегчение его спине, но не мыслям. Долго оставаться тут он не мог. Он должен был возвращаться в Грецию.

Салим надел одежду, приготовленную Синем: рубашку и брюки, из которых вырос один из ее сыновей. Хакан принес хорошие новости. Ему удалось найти в Интернете номер нужной гостиницы. Салим, дремавший на диване, оживился:

– Я должен позвонить! Я должен позвонить сейчас! Вдруг они еще там!

– Понимаю, – ответил Хакан с улыбкой, но не очень уверенно, – у меня есть карточка. Можем попытаться… Но, Салим, ты должен понимать, что твои родные могли сесть в поезд. Если в гостинице их не окажется, это не означает ничего плохого.

Салим кивнул. Он обрадовался, что Хакан и Синем рядом. Удастся связаться с семьей или нет, но он знал, что, когда повесит трубку, лучше в одиночестве не оставаться.

Хакан прочитал инструкцию на оборотной стороне карточки и несколько раз набирал длинный номер, пока в конце концов их не соединили. Он протянул трубку Салиму. Тот слушал гудки, одной рукой держа трубку, а другую сжав так, что побелели костяшки пальцев.

Щелчок. Затем стало слышно, как кто-то откашливается и что-то бормочет.

Салим узнал голос старого хозяина гостиницы.

– Мне нужно поговорить с мамой! Пожалуйста! Мама там?

Он выпалил все это, смешивая английский, турецкий и фарси. От волнения речь не поспевала за мыслями.

– Кто это? – Голос в трубке звучал неуверенно и настороженно.

Хакан осторожно придержал Салима за локоть, советуя успокоиться. Салим глубоко вздохнул.

– Это Салим, – сказал он, переходя на английский, – я жил у вас в гостинице с мамой. Мне очень нужно с ней поговорить! Пожалуйста! Она у вас с моим братиком и сестрой!

– А-а, это ты, мальчик? Твоя мать ждет тебя. Она в комнате. Позвони позже, я сейчас занят.

– Я не могу позвонить позже. Я должен поговорить с мамой сейчас! Пожалуйста!

– Хорошо-хорошо, – пробормотал старик, уловив отчаяние в его голосе, и добавил что-то непонятное на греческом.

Тишина длилась целую вечность. Хакан и Синем обеспокоенно смотрели на Салима.

Наконец в трубке послышался голос Ферейбы. Салим подпрыгнул и, словно животное на привязи, забегал по кругу, насколько позволял шнур телефона.

– Салим? Салим, бачем, это ты? – спросила она дрожащим голосом.

– Да, мадар-джан, это я.

– Бачем, где ты? Слава Богу, что ты позвонил! Я так волновалась!

– Мадар-джан, я в Менгене, у дяди Хакана. Меня поймали полицейские и отправили в Турцию.

– Полицейские? Господи, значит, ты в Турции!

Ферейба лихорадочно пыталась сообразить, что скрывается за этим ответом.

– Ты как? Тебя не били?

– Мадар-джан, со мной все в порядке. Я вернусь в Грецию, но не знаю, сколько времени это займет.

Они оказались перед сложным выбором. Но непростое решение было, пожалуй, единственно возможным и верным. Салим заговорил об этом первым.

– Мадар-джан, у вас есть паспорта и билеты на поезд. Бери Самиру и Азиза, и как можно скорее отправляйтесь в Англию. Мне нужно найти способ добраться до Афин, и я не знаю, как скоро это получится. У меня ведь нет документов. Но если вы останетесь ждать меня, Азизу может стать хуже.

– Я могу отправить тебе паспорт. По адресу Синем-джан, – сказала Ферейба, – но есть ли у тебя деньги, Салим? Или в полиции все отобрали?

– Нет, у меня остались деньги из ломбарда. Если пришлешь мне паспорт, я могу поехать тем же путем, что и раньше. И тогда ты оглянуться не успеешь, как мы уже встретимся в Англии.

Часть его души хотела, чтобы мадар-джан отказалась и пообещала ждать его в Греции, чтобы они все вместе отправились в Англию. Конечно, она желала того же, но им следовало учитывать больное сердце Азиза.

– Хорошо, сынок. Да хранит тебя Бог! Салим-джан, дай мне адрес, и я вышлю тебе паспорт. Твоя подруга, Роксана, пришла на вокзал. Она увидела нас и узнала. Очень добрая девочка. Сказала, что зайдет к нам сегодня. Она сможет помочь мне отправить паспорт.

Мадар-джан встретилась с Роксаной? Салим обессиленно опустился на стул и оперся лбом на руку. Его захлестнула горячая волна благодарности.

«Спасибо, Роксана. Спасибо».

Хакан похлопал его по плечу. На карточке оставалось мало времени.

– Мадар-джан, скоро нас могут разъединить.

Обернувшись к Хакану, он спросил адрес. Тот записывал его на бумажке, а Салим сразу диктовал.

– Салим-джан, бачем, я вышлю тебе паспорт и билет на поезд. Прости, но нам придется уехать. Может быть, завтра. Нужно показать Азиза доктору. Пожалуйста, береги себя! Перед каждым решением читай молитву и держись настороже. Поверь, сынок, мне жаль, что приходится…

Настала мертвая тишина. Салим сидел, покачивая трубку в руках. Голос матери исчез, и для него все изменилось. Он остался один. Семью Хайдари ожидала спокойная ночь, когда они могли относительно мирно спать. Роксана встретила его родных и могла помочь им двигаться дальше, а Ферейба испытывала облегчение от того, что Хакан и Синем приютили Салима. Сегодня Хайдари, если бы отвлеклись от мыслей о будущем, могли немного отдохнуть.

Салим дополз до знакомого матраса и через несколько секунд провалился в сон.

Он проснулся утром и увидел ту же потрескавшуюся штукатурку, на которую смотрел столько месяцев. Скользнул глазами по маленьким пока еще трещинкам, где отслаивалась краска и просматривалось покрытие потолка. Потом пробежался пальцами по волосам и плечам. Коснувшись бока, Салим скривился от боли. Казалось, его тело тоже покрыто трещинами там, где под непосильной ношей он начал ломаться, обнажая миру свою истинную сущность.

Салим не знал, который час. Сквозь тонкие занавески проникал свет раннего утра. Туман рассеивался. Салим проспал больше двенадцати часов. В голове у него прояснилось.

Он решил ждать паспорт. Это могло занять недели две. Целых две недели без доходов! Оставалось лишь одно. Салим поднялся и застегнул рубашку. Он собирался вернуться на ферму.

Полат плевался и кривился, но от помощи не отказался. Махнув рукой, он отправил Салима в поле. Армянка посмеивалась, словно все это время знала, что он вернется. Покачивая головой, она продолжала работать, что-то бормоча себе под нос. Салим не смог бы ничего понять, даже если бы она кричала во весь голос.

И все же он понял: «Какой в этом смысл? Ты собрал сумки, сел на корабль, молился… И зачем все это? Ничего не изменилось. Потому что ничего не может измениться. Ты пытаешься вырваться с этих полей, но они только глубже засасывают тебя».

Салим ничего не ответил, но на миг остановился и встал спиной к солнцу. Его густая темная тень легла между рядами помидоров. Она ошибалась. С тех пор как он в прошлый раз приходил на эту ферму, многое изменилось. Теперь он стал настоящим беженцем. Но он видел море. Слышал плеск волн и дышал соленым воздухом. От каждого шага на своем пути он менялся, и сама его сущность перекраивалась бесповоротно. Он переплыл море один раз и переплывет второй, теперь уже без семьи. В нем произошли небольшие, почти невидимые изменения, которые давали силы проделать это самому.

Ферейба

35

Ни одной матери я не желаю оказаться в такой ситуации. Нет ничего сложнее, чем встать перед подобным выбором.

Меня гнетет чувство вины. Оно настолько сильное, что приходится собирать все силы, чтобы переставлять ноги и идти дальше.

Как Салим попал обратно в Менген? Я не узнаю этого, пока снова не увижу сына. Не следовало выпускать его из гостиницы. Я его мать и должна была вести себя соответствующе. Говорить и настаивать на своем. В тот день у меня мурашки побежали по телу, когда он заговорил о том, чтобы пойти на рынок. Есть ли для матери более страшный грех, чем не послушаться своей интуиции? Но я отбросила дурные предчувствия, потому что хотела дать ему свободу. Его отец считал, что это необходимо, чтобы стать мужчиной.

Махмуд иногда заблуждался. Сейчас, отсюда, мне ясно это как день. Он принимал решения, полагаясь на собственный разум, придерживаясь того, что считал правильным, логичным и здравым. А оказалось, что все это – лишь романтические миражи, которые обманули нас. В Кабуле не осталось места всем этим надеждам. Я знала это. Я говорила ему. Мы должны были уехать давным-давно, вместе с моими сестрами, в поисках безопасного места. Не следовало нам разделяться. А я позволила мужу пренебречь моей интуицией. И когда Бог посылал нам предупреждения, мы заносчиво задирали нос.

Однако возненавидеть Махмуда сейчас – еще одно святотатство.

Его нет с нами, но я не могу стереть из памяти наши разговоры. Не могу перекроить путь, который мы прошли вместе. Я была с Махмудом, потому что любила его и хотела проявить уважение к выбору, который мы сделали. Он угощал весь мир сладким нектаром своей доброты. Прилетела одна пчела, потом вторая, потом целый рой. Они кружили вокруг него, а потом начали жалить, впрыскивая свой яд. Даже после его смерти я слышала их гудение. Они крутились около нашей семьи. Но тут уж я сама виновата. Я выпускала Салима, моего первенца, за порог, в безжалостный мир, а теперь плáчу, что однажды он не вернулся. А ведь я клялась, что никогда не стану такой матерью.

У меня были причины сделать такой выбор. Азиз выглядел ужасно. Он перестал набирать вес. Я смотрю на его напряженное личико и вижу, как на виске пульсирует крошечная голубая жилка. Позвонки на его спинке выпирают, словно бусинки четок. Если я хочу, чтобы малыш дожил до новой встречи с братом, то должна найти того, кто окажет ему помощь. Я держу его на руках, и он такой легкий… Мой младший сын. Я буду носить его на руках сколько хватит сил – так я смогу оставаться матерью. Когда он просыпается, я наблюдаю за его движениями. Я вижу в нем Салима. Азиз очень похож на старшего брата – такой же упрямый и выносливый. Каждый борется по-своему. Салим может сам стоять на ногах. Когда его голос долетел до меня из спокойного и безопасного дома Хакана и Синем, я поняла, что он сумел найти свой путь.

Я сделала выбор. Мы сели в поезд и уехали из Афин. Могла ли я поступить иначе? Да. Но интуиция говорит мне, что Азиз не выдержал бы этого. Прости меня, Салим, но нам пришлось уехать, не дождавшись тебя. Ради твоего брата – я знаю, что ты злишься на него и в то же время его обожаешь, – я снова отправилась в путь.

Нет ничего страшнее, чем делать выбор между детьми. Если спросить, какая рука мне нужнее, левая или правая, я смогу ответить. Но выбирать между двумя детьми – это рвать сердце на тысячи клочков. Дети благословенны небом. Каждый их вздох, каждая улыбка, каждое прикосновение – это глоток воды в пустыне. Ребенком я не знала этого, но, став матерью, поняла. Я усвоила эту истину, когда мое сердце взлетало и падало, танцевало и болело за каждого из моих детей.

Самира молча смотрит на меня. Она уже не девочка. Ее тело приобретает изящные очертания, она становится маленькой женщиной. Слава Богу, она выглядит намного более разумной, чем я в ее возрасте. Я была наивной. Вспомнить только, до какой степени я доверяла людям – мальчику из сада, Кокогуль… Мне кажется, дочка молчит, потому что знает: слова не имеют смысла и ничего не решают. С самого нашего отъезда из Кабула Самира держалась стойко, словно взрослая. О младшем братике она заботилась так же, как и я. Когда Азиз заходился плачем, обливаясь пóтом, она укачивала его. Она терпеливо кормила его, когда он отталкивал еду. Она взваливала наши сумки себе на плечи, когда мне отказывали силы. Все это значит намного больше, чем не сказанные ею слова. И все же я тоскую по ее голосу. Больше всего на свете я хочу услышать ее смех.

Самира скучает по Салиму. Без него она не может быть собой и не заговорит, пока он не вернется. Пока мир не отдаст ей хоть что-нибудь из того, что без конца отбирает. Ее сердце – отражение моего, и ради нее я сдерживаю слезы. Хватит с меня тревог, страхов и потерь. Я устала жить загнанной в угол. Каждое утро, когда я просыпаюсь и вижу, что ничего не изменилось, мне кажется, что от меня ничего не осталось.

Если бы не мои дети, так бы все и было. Но ради них я пока держусь.

Я еще могу отыскать Салима. Обнять его, услышать его голос и вернуть его в семью. Но даже если мне настолько повезет, я уже не стану прежней. Я навсегда останусь матерью, отказавшейся от своего сына. В этом аду я живу и буду жить.

Поезд тронулся, и теперь мы едем в Италию. Люди поглядывают на нас, но наши билеты и документы пока что никто не ставил под сомнение. До сих пор нам везло. Бог нас берег.

Самира смотрит в окно. Азиз прислонился к ее плечу. Дочка думает о старшем брате и сомневается, что я сделала правильный выбор. Я ничего не могу ей объяснить. Этого словами не выразишь.

Салим

36

Каждый день Салим мчался домой – он не мог дождаться, когда ему пришлют паспорт и билет на поезд. Через неделю после возвращения он робко подошел к Хакану и протянул ему несколько банкнот за свою комнату. Хакан покачал головой и велел Салиму больше не касаться этой темы. Салим закусил губу и кивнул – не очень красноречивый, но понятный знак благодарности.

Прошло десять дней, но от матери он так ничего и не получил. А еще хуже становилось от того, что со дня возвращения Экин не оставляла его в покое. Она постоянно вертелась за домом – делала вид, что читает или собирает ароматные травы, которые жена Полата сажала возле кухни. Экин пыталась заявить о своем присутствии и постоянно искоса поглядывала на Салима. А еще она говорила то, чего он не знал и знать не хотел:

– Где ты пропадал? Когда ты не пришел на работу, отец два дня ругался. Тебе повезло, что он снова взял тебя.

Полат иногда загонял дочь в дом, но в целом, похоже, не обращал внимания на ее увлечение Салимом. Гармоничными собеседниками их назвать было сложно: Экин говорила, а Салим слушал, боясь вымолвить что-то, что могли неправильно истолковать. Он прикусывал язык, а Экин рассказывала о школе, радио и о многом таком, чего он просто не мог знать.

Прошло шестнадцать дней, а паспорт так и не прислали. Салим перестал спать по ночам. Хакан позвонил в гостиницу, но там сказали, что семья Хайдари давно съехала. Оставалось лишь надеяться, что им удалось сесть в поезд. Может быть, им помогла Роксана. Может, они уже успели добраться до Англии, хотя Салим не знал, придумала ли мадар-джан, как попасть из Италии в Англию.

А вот с паспортом дело обстояло иначе. Салим не мог выяснить, удалось ли отправить документы и не вышло ли ошибки с адресом. Документы могли конфисковать. Ему оставалось только ждать. Драгоценная крошечная книжечка с выдуманной датой рождения и фотографией его мрачной физиономии – единственное, что могло спасти его от гиблых мест, о которых рассказывали мальчики из сквера Аттики. Он вспоминал мрачных типов, переправлявших семью через иранскую границу.

Водитель тогда заставил маму заплатить больше, а от других он слышал истории и похуже. В этом подпольном мире отсутствовали законы, правила и гарантии. Некоторым удавалось успешно проскочить через границу. А некоторым нет. Что происходило в темных водах нелегалов и контрабандистов – толком никто не знал. Лишь слухи пенились на поверхности.

В понедельник после обеда Экин прохаживалась за домом. Салим как раз вскапывал землю, раздумывая, что делать, если паспорт не пришлют до конца недели.

– Когда бы я ни увидела тебя, ты по колено в грязи. Бьюсь об заклад, что, когда ты моешься, с тебя стекает черная вода, – широко улыбнувшись, сказала она.

Салим, не поднимая головы, глубже всадил мотыгу в землю. Экин не поняла, почему он не рассмеялся.

– А ты неразговорчивый. Почему ты почти всегда молчишь? Там, откуда ты приехал, ты тоже работал на ферме? Я прожила здесь всю жизнь, но могу поспорить, что ты за день собрал больше помидоров, чем я за все эти годы.

Будь Салим в лучшем настроении, он мог бы сообразить, что Экин пытается его похвалить. Но сегодня она доставляла ему примерно столько же радости, сколько назойливая муха.

На Экин была длинная юбка в складку и блузка. Прислонившись к перекладине забора, она принялась возиться с чулками, подтягивая их до колен. Салим вспомнил Роксану. До чего же они разные!

– А твоя мать тоже работает?

– Нет.

– А твой отец? – не отставала она.

Салим вцепился в рукоятку мотыги. Он начинал нервничать.

– Мне нужно работать, – сказал он, тряхнув головой.

Он изо всех сил сдерживался, чтобы не сорваться, но Экин этого не поняла.

– Я знаю. Ты хорошо работаешь, поэтому папа позволил тебе вернуться. Он сказал, что ты, по крайней мере, не такой, как все. – Она поджала губы. – Я слышала, что некоторые иммигранты привозят с собой наркотики. Папа говорит, что именно поэтому люди часто становятся ленивыми и равнодушными.

– Экин, оставь меня в покое! Я работаю! – заорал Салим.

Он больше не мог ее слушать. От изумления Экин широко раскрыла рот.

– Ты не можешь приказать мне сидеть в доме, – заявила она, гордо выпрямившись.

– Ты ничего не знаешь о моей семье. О том, почему мне приходится работать на этой ферме. Я устал тебя слушать!

– Я знаю больше тебя! – крикнула девочка в ответ. – Ты не умеешь говорить с теми, кто старается относиться к тебе по-доброму. Ты разбираешься только в помидорах и в навозе. А я, по крайней мере, хожу в школу. И от меня не воняет! Тебе бы сначала усвоить кое-что, а ты орешь как сумасшедший!

– Ты так много знаешь? Да ничего ты не знаешь! Я тоже ходил в школу, но никому нет дела до школ, когда на город падают ракеты. И вот мы уехали. И добрались до этой страны. Я работаю, чтобы найти свою семью. Чтобы купить им еды. Знаешь, что такое остаться одному? Никто тебе не помогает. – Голос Салима дрогнул, и он яростно вонзил мотыгу в землю. – Я не знаю, где сейчас моя семья, – тихо и печально продолжил он, не глядя на Экин. – Твой отец думает, что много мне платит, на самом деле я работаю почти бесплатно. И я снова пришел сюда, потому что у меня нет выбора. Совсем. Никакого.

Экин молчала. В кои-то веки.

Салим направил всю свою злость на работу. Он не поднял голову и не увидел, как Экин изменилась в лице. Не увидел, что глаза ее наполнились слезами. Она закусила губу и, дрожа, тихонько ушла. Вонзить мотыгу в землю, провернуть, вытянуть… Вонзить, провернуть, вытянуть… Салим вгрызался в землю, потому что больше ничего не мог делать.

Целую неделю Экин не показывалась. Ее отпугнула эта вспышка гнева. Салим ни о чем не сожалел. С каждым днем он становился все раздражительнее.

Прошло три недели. Салим не перекинулся с Экин ни единым словом. Он не знал, сколько еще удастся жить надеждой на то, что паспорт все-таки пришлют.

А потом Экин вернулась. Ранним утром Салим, кивком поприветствовав Полата, направился в хлев. Хозяин собирался вспахивать дальнее поле. Обычно он держался сам по себе. Работал целыми днями, но не приближался к Салиму и армянке.

Салим зашел, чтобы проверить кормушки, и оглянулся в поисках ведра – в поилке закончилась вода.

– Салим… – робко прошептала Экин.

– Угу, – проворчал он, не оглядываясь, и начал копаться в куче инвентаря, ища ведро.

– Я… Прости меня.

Теперь Экин стояла буквально в нескольких сантиметрах позади него. Она коснулась рукой его плеча, и Салим напрягся. Извинение? Такого он не ожидал.

– Я не хотела.

Он кивнул, не поднимая головы, молча давая понять, что прощает. Она говорила искренне, а Салим слишком измучился, чтобы злиться. Ее слова оказались важнее, чем он думал. Он вдруг почувствовал, что стал немного больше похож на человека. Очень давно он так себя не чувствовал. Он смягчился.

Пальцы Экин медленно двигались от его плеча к затылку. Салим застыл на месте, не понимая, что она делает. Он боялся пошевельнуться. Ее прикосновение оказалось на удивление нежным – намного ласковее, чем даже ее слова. Экин придвинулась ближе. Салим уже чувствовал на затылке ее теплое дыхание.

«Что она делает? Мне нужно уйти. Я должен…»

Пальцы Экин запутались в его черных как смоль волосах, пробежали по голове и вернулись на шею и плечи. Другую руку она положила на его плечо. Теперь, когда Салим не отпрянул, она придвинулась еще ближе и спрятала лицо у него между лопатками. Что-то в Салиме всколыхнулось. Он закрыл глаза.

Экин мягко подтолкнула его в угол хлева, куда не попадал солнечный свет. Под ногами у них похрустывало сено. Салим послушно переставлял ноги, но не оборачивался. Он не мог на нее смотреть. В сарае царил полумрак, лучи солнца пробивались сквозь щели в настиле крыши.

«Зачем она это делает?»

– Я просто хотела поговорить с тобой, – прошептала Экин так тихо, что Салим не понял, правда ли услышал это или придумал.

Он помимо воли обернулся. Теперь они оказались лицом к лицу, но темнота все скрывала. Экин коснулась его щеки, и Салиму вдруг показалось, что их вечные раздоры ничего не значат. Его руки двигались сами собой, обхватывая ее тонкую талию, гладя изгиб ее бедер и поднимаясь выше. Она коснулась губами его щеки. Он чуть повернул голову, и их губы встретились – неуклюже и влажно. Салим чувствовал, как в нем нарастает беспокойство. Но пока он не открывал глаз, окружающего мира словно не существовало.

– Салим… – прошептала она.

Он открыл глаза и отпрянул, словно наткнувшись на раскаленную плиту.

Рой мыслей вился у него в голове. Что, если зайдет Полат? Зачем он вообще прикоснулся к ней? Он отступил на шаг и наткнулся на стену. Экин замерла, удивленная внезапной переменой.

– Я должен… Тебе нужно уйти, – просто сказал он.

Она застыла на миг, а потом развернулась и выбежала из хлева. Салиму оставалось лишь гадать, чем все закончится. Сердце начинало бешено колотиться от одной только мысли, что ее отец или мать все узнают.

Салим мерил шагами хлев, размышляя, не уйти ли прямо сейчас, пока хозяин не пришел. Прислушиваясь, он ожидал, что вот-вот ворвется кипящий гневом мистер Полат. Никого. Он подкрался к двери и с опаской выглянул. Вдалеке он увидел хозяина – тот продолжал пахать поле. Его жена развешивала белье за домом. Экин нигде не было видно.

Салим с опаской вернулся к работе. Его взгляд метался по сторонам – Салиму не хотелось, чтобы его застали врасплох. Прошло несколько часов, прежде чем его сердце начало биться спокойно. Наконец солнце зашло. Салим обливался пóтом, измученный этим необыкновенно тяжелым днем.

На следующее утро он сидел в грузовике, гадая, не едет ли прямиком в западню, и подошел к ферме с опаской, но, как и накануне, Полат едва обратил на него внимание. Салим весь день был начеку и радовался, что Экин не показывается ему на глаза. Он вспоминал о том, что произошло в хлеву, и не мог понять ее поведения.

«Разве можно девочке прикасаться к мальчику? Ну и бесстыдство…»

Он думал еще и о том, почему Экин подошла к нему. Неужели ее надменный тон и ехидные замечания были просто прикрытием?

Но еще больше Салима озадачила собственная реакция. Он не вырвался. Его тело отвечало ей помимо его воли. Кончики его пальцев еще помнили прикосновение к ее коже, а ладони ощущали изгибы девичьего тела. Ночью он лежал без сна, поглаживал себя по затылку, как это делала Экин, и трепетал от этого ощущения.

Он раздумывал, почему она не появляется: злится или стесняется?

Время от времени Салиму казалось, что он видит Экин, когда она смотрела на него из окна или проскальзывала в дом с черного хода. Она по-прежнему избегала его, а он этому радовался, потому что не знал, что ей сказать.

Он с еще большим нетерпением ждал паспорт, который пообещала прислать мама, и даже ходил по соседям на случай, если конверт с ним по ошибке доставили им. Прошел месяц, все так же без новостей. Хакан и Синем старались не терять оптимизма, но и они начинали думать, что документов он уже не получит, – Салим видел это.

Экин наконец заговорила. Солнце клонилось к закату, когда Салим высадил весь мешок семян, которые дал ему Полат. Настало время зимних посевов, и хозяин решил выращивать сахарную свеклу. Салим сложил инструменты в углу хлева и распрямил натруженную спину, когда услышал шелест сена за спиной, обернулся и увидел у входа худенькую фигурку Экин. Она не подошла к нему, только тихо спросила:

– Ты закончил?

Она смотрела в сторону, стыдливо переминаясь с ноги на ногу. Салим почувствовал, как ей неловко, и его охватила жалость.

– Да, – ответил он, не двигаясь с места.

Расстояние между ними придавало уверенности.

– Тебе не нравится здесь работать. – Она не спрашивала, а утверждала.

Что бы Экин ни собиралась сказать, она это обдумала. Салим представил, как она, глядя на него издалека, подыскивала слова.

– Я думала, что ты, может быть… Я не хотела расстраивать тебя или злить. Я не знала. Возьми это и не возвращайся. Лучше тебе не возвращаться.

И она протянула ему что-то завернутое в лист из тетради.

– Что это?

– Возьми, не спрашивай. И уезжай. Пожалуйста… Пожалуйста, уезжай!

Голос Экин зазвенел, словно у ребенка, готового вот-вот разрыдаться. Она приблизилась на несколько шагов, но держалась настороженно. Возможно, боялась сгореть в огне, если подойдет слишком близко.

Сверток оказался на расстоянии вытянутой руки. Салим взял его. Экин вела себя непредсказуемо, но теперь она изменилась. Салим чувствовал, что она не играет с ним и что ей пришлось принять сложное решение.

Когда его пальцы сомкнулись на свертке, Экин развернулась и убежала прочь. Салим проводил ее взглядом, потом осторожно развернул бумагу. Внутри оказалась толстая пачка турецких банкнот всех номиналов. Салим широко раскрыл глаза, увидев столько денег, что и сосчитать не мог.

Он волновался, складывая и запихивая деньги в карман. Он опасался, что кто-нибудь войдет, но не слышал ничьих шагов. Где Экин это взяла? Салим выглянул во двор и увидел, что поблизости никого нет. Он снова юркнул в хлев и достал деньги. Салим пересчитывал их, и сердце билось как сумасшедшее, он обливался пóтом. Остался один вопрос: принять ли их?

Он тяжело зарабатывал каждую лиру, продал последние украшения мадар-джан за несколько евро, воровал хлеб, чтобы накормить семью, и теперь просто не видел другого выхода. Без этих денег он не мог обойтись и верил, что заслуживает их. Он сунул пачку в карман и прикрыл ее рубашкой. Глубоко вздохнув, Салим вышел из хлева и направился через двор к дороге. Он не оглянулся, чтобы посмотреть, не идет ли за ним армянка.

Он сел в углу, прижав карман к стенке грузовика. Машина тряслась на пыльной дороге, а Салим сидел, опустив голову, чтобы не встречаться ни с кем взглядом.

В его кармане лежал ключ ко многим возможностям. Теперь Салим мог заплатить за нелегальную переправу обратно в Грецию, хотя уже смирился с тем, что паспорт он не получит. Но теперь он мог снова обрести семью. Он понимал, что должен принять решение, и деньги подталкивали его к этому.

А еще он понимал, что Экин украла эти деньги у отца, и теперь вернуться на ферму он не сможет.

«Мне нужны эти деньги. Я слушался, когда мистер Полат приказывал сделать то и это, а потом переделать, когда ему не нравилась моя работа. Беженцы не в том положении, чтобы спорить. С помощью этих денег я могу выбраться отсюда и найти семью. Так разве имеет значение, почему она это сделала?»

И Салим принял решение. Рассказывать хозяевам о деньгах Салим не собирался – он не смог бы ничего объяснить. Ему нужно было как можно скорее отправляться в порт и найти лодку до Афин. Другого решения он не видел.

Убедившись, что Хакан и Синем легли спать, он пересчитал деньги, потом еще и еще раз, пока не убедился, что они настоящие и что этой суммы достаточно, чтобы снова отправиться в дорогу. Денег оказалось намного больше, чем он получил в ломбарде за мамины браслеты.

Салим никогда не видел мать без этих золотых браслетов. Он знал, что когда-то они принадлежали бабушке и это был подарок от нее дочери, с которой они так и не встретились.

Он коснулся отцовских часов на запястье. Наверное, так относилась и мадар-джан к этим браслетам – единственному, что осталось ей от матери.

Салим понятия не имел, где сейчас его мать, но видел ее яснее, чем во время всех этих месяцев, когда они ехали бок о бок, тряслись рядом в автобусах, сидели в тесноте на пароходах, спали в одной комнате и вместе переживали за Самиру и Азиза. Туман рассеялся, и Салим увидел мадар-джан как настоящего, живого человека. Он закрыл глаза и представил мамины объятия, ласковые и прощающие все. Он молился, чтобы на этот раз у него все получилось.

Салим

37

В этот раз прощаться с Хаканом и Синем оказалось еще тяжелее. Салим заручился деньгами и решимостью. Но у него не было документов, чтобы пересечь границу.

Добрые хозяева удивились этому внезапному решению уехать, но не стали его удерживать. Синем засуетилась, складывая еду, две пары шерстяных носков, три футболки и ветровку. Салим свернул одежду и засунул в рюкзачок, который закинул на плечо. Резкий ветер предвещал наступление холодов, и теплые вещи могли его спасти.

Пачка денег лежала в кармане. Ее прикосновение к ноге успокаивало. Салим понимал, что если его арестуют, то деньги найдут, но не мог решиться спрятать их в другом месте.

Он восстановил в памяти свой маршрут и сел на автобус до побережья. У него мурашки побежали по телу, когда автобус проезжал мимо полицейского участка в Измире, где с ним так грубо попрощались.

У Салима вспотели руки. Сейчас, в одиночестве, он мало что мог сделать, чтобы справиться с собой. Он вспоминал слова, которые шептали его родители в тяжелые минуты, в минуты надежды или когда им хотелось обрести мир: «би-сми-Лляяхи-р-рахмаани-р-рахиим… Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного…»

Салим обдумал два известных ему способа попасть в Грецию. Он мог найти перевозчика, и тот доставил бы его на греческий берег. Это стоило дорого. К тому же, почуяв его отчаяние, с него могли запросить за переправу еще больше. Если бы у него ушли на это все деньги, не на что было бы добираться из Греции в Италию.

Мальчишки в сквере Аттики рассказывали, что некоторые приплывали в Афины на торговых судах, перевозивших грузовые автомобили. Джамаль объяснил, как это делалось. Картина вырисовывалась не самая привлекательная: «Сначала залазишь под ходовую грузовика. Для этого выбираешь момент, когда никто не смотрит. В порту много народу, поэтому ждешь, пока водитель и охранники отвлекутся. А когда залез – уже не вылезаешь, пока грузовик не окажется на корабле. И там тоже не высовываешься: ни шороха, ни звука, и неважно, сколько продлится плавание. Трудность еще и в том, чтобы незаметно выбраться с корабля, когда он встанет в порту».

Где-то на полпути от Менгена к порту Салим решил, что попробует переправиться своими силами. Он не рискнул бы связаться с контрабандистами, да и не мог позволить себе потерять все деньги, когда впереди еще такой долгий путь.

Салим вышел из автобуса и нырнул в один из переулков, чтобы разведать обстановку. Он осторожно огляделся по сторонам в поисках людей в форме. Нужно было добраться в порт. День уже перевалил за половину, и вряд ли удалось бы сегодня пробраться на машину, но не мешало найти неподалеку укрытие, чтобы переночевать.

В одном из магазинчиков он спросил, как добраться до порта. Оказалось, что нужно сесть на еще один автобус местного сообщения, который привез его на берег моря. Салим увидел большие суда на рейде и маленькие, которые ходили от причала к причалу, собирая и высаживая небольшие группки людей. Всюду толклись охранники, моряки и пассажиры, поэтому безумный план забраться под ходовую машины казался неосуществимым.

«Прояви смекалку. Действуй очень осторожно».

В порту кипела жизнь. Салим стоял лицом к большой дороге, разделявшей город и доки. За воротами он видел множество контейнеров – большие разноцветные треугольные упаковки с надписями по бокам. Пару из них как раз грузили на корабль.

«Когда контейнер готовят к погрузке – как узнать, куда его отправят?»

Весь вечер он смотрел на корабли, изучал маршруты и процедуру погрузки и запоминал расположение пристаней. Он должен был найти бреши в этой системе. Места, в которые он мог незаметно проникнуть.

Чуть дальше находилась еще одна пристань. Люди садились на пассажирские суда и сходили с них. Отсюда семья Хайдари уплывала в Афины. До чего же с тех пор все изменилось! Они тогда страшно боялись, что их поймают, но были вместе, и Салима это успокаивало. Увидев море и услышав плеск волн, они так обрадовались!

«Мы тогда понятия не имели, как нам повезло. Если бы сейчас все оказалось так же просто…»

Салим шел дальше, пока не добрался до поросшего травой пустыря слева от шоссе и рядом со стройплощадкой. Он видел, как рабочие собрали инструменты и двинулись к дороге. Отсюда открывался хороший обзор на порт. Салим использовал рюкзак вместо подушки, прислонив его к дереву, сел и начал наблюдать. Солнце угасало, и становилось сложнее рассмотреть, что происходит вдалеке, но он все равно внимательно вглядывался, стараясь увидеть как можно больше. Через час великолепный закат окрасил небо всеми оттенками оранжевого и фиолетового. А спустя несколько минут стемнело и Салим остался совершенно один.

Он взял рюкзак и осторожно двинулся к маленькому зданию неподалеку. Его еще не достроили. Заглянув в пыльные окна, Салим увидел, что внутри никого нет. Повсюду валялись куски труб, кирпичи и инструменты. Оказалось, что дверь закрыта на замок. Он крадучись обошел дом и проверил окна. Ему повезло. Он пролез через незапертое окно и шумно спрыгнул в комнату с железобетонными скелетами вместо стен. От каждого сквозняка или скрипа у Салима чуть сердце не выскакивало. Он надел еще одну футболку, застегнул куртку и растянулся на свертке серого брезента.

Разбудили его доносившиеся издалека мужские голоса. Он медленно открыл глаза.

Строители! Настало утро, и они возвращались к работе. Салим схватил рюкзак и выполз в окно, прежде чем они успели добраться до комнаты. Он слышал, как ему что-то кричали вслед, но не остановился и не обернулся. Увертываясь от машин, Салим перебежал дорогу и свернул за многоэтажный дом. Он задыхался. Пришлось остановиться и для того, чтобы отряхнуться от белой пыли, осевшей на одежде и волосах. У него распух язык и пересохло во рту, словно пыль проникла и туда. Убедившись, что никто за ним не гонится, Салим зашел в ближайший магазинчик и купил бутылку сока.

Груз доставлялся на суда машинами и транспортными лодками. Салим подобрался ближе, туда, где шла погрузка, но не увидел ни одного открытого контейнера. Пробраться внутрь было не так-то просто. Транспортные платформы, влекомые тягачами, медленно въезжали задним ходом на судно, а пассажиры гуськом поднимались на палубу по трапу. План начинал приобретать очертания.

Он подошел к кассе и спросил расписание. Женщина за стойкой протянула ему буклет. Салим отправился в самую отдаленную часть порта и погрузился в чтение.

К девяти утра он успел проводить три судна, отчаливших после посадки пассажиров и погрузки, и уже начал чувствовать голод, когда кое-что привлекло его внимание. Темнокожий парень, с виду на несколько лет старше Салима, неспешно прохаживался вдоль забора, окружавшего груду контейнеров. Засунув руки в карманы, незнакомец старался привлекать как можно меньше внимания, но при росте больше ста восьмидесяти сантиметров ему это плохо удавалось. К тому же он постоянно оглядывался по сторонам, и это нервное поведение сразу выдавало в нем беженца.

Но вот парень ловко перемахнул через металлический забор и оказался на огороженной территории. Салим вытянул шею, чтобы разглядеть получше, и увидел, как африканец пробрался мимо транспортных лодок и остановился на самом краю причала, откуда машины въезжали на корабли. Присев за красным контейнером, он несколько секунд выжидал, а потом бросился к грузовику, ища между кабиной и прицепом место, где бы спрятаться. Грузовик должны были вот-вот загонять на судно. Салим затаил дыхание.

К африканцу кинулись двое – его заметили.

Салим подошел на несколько шагов. Ему не терпелось увидеть, чем все закончится. Беглец услышал крики и, петляя между лодками, бросился в лабиринт контейнеров.

Салим прикусил губу.

«Я тоже могу это сделать! Я легко мог бы это сделать».

Парень перемахнул через забор и промчался вдоль шоссе, всего в нескольких метрах от места, где стоял Салим. Тот увидел на руке африканца кровавую полосу. Судя по всему, он не заметил, что поранился.

– Эй! – крикнул Салим. – Эй!

Снизив темп, чтобы отдышаться, парень поднял глаза и подозрительно взглянул на Салима.

– Твоя рука!

Африканец был теперь метрах в шести от него. Салим видел, как блестит пот у него на лбу. Он явно очень удивился, но быстро сориентировался и понял, что Салим никакой угрозы не представляет. Возможно, он тоже разглядел в нем беженца.

– Рука! – крикнул Салим, показывая на собственную левую руку.

Парень опустил взгляд, а потом благодарно кивнул Салиму и, старательно прикрывая руку, свернул на одну из улочек.

Салим разволновался. Одно дело – слушать рассказы мальчишек в сквере Аттики, и совсем другое – стоять в порту и собственными глазами видеть, как гонятся за человеком. Он мог представить, что ожидало африканца, если бы его поймали.

Салим еще две ночи спал на строительной площадке, убегая на рассвете, перед приходом рабочих. На еду он старался тратить как можно меньше, только чтобы хоть как-то перебиться. Целыми днями он изучал порт. Однажды он снова увидел африканца – тот вернулся и тоже наблюдал за перемещениями грузов. Рука его была перевязана. На Салима он, похоже, не обратил внимания.

На третий день Салим решил попытать счастья. Пароход до Афин ожидали в полдень. За полчаса до его прибытия три грузовика заехали на причал, развернулись и остановились. Водители вышли из кабин перекусить и поболтать.

Салим начал свою опасную игру. Забросив рюкзак на спину, он как ни в чем не бывало направился в порт. Пассажиры только-только начали выстраиваться в очередь. Они катили перед собой чемоданчики на колесах или тащили на плечах большие сумки. Салим надеялся, что не слишком выделяется из толпы.

Отойдя от пассажиров, он неспешно пошел в сторону, где стояли наготове грузовики. Из их выхлопных труб вырывались клубы дыма. Убедившись, что никто не обращает на него внимания, Салим подобрался к ним меньше чем на десять метров. Два водителя стояли прямо перед грузовиком спиной к нему. Салим подумал, что если залезть за кабину, то можно потом спрятаться под рамой. Но только если сделать все очень быстро.

Один из водителей как раз указывал на что-то вдалеке, и Салим, не раздумывая, бросился к грузовику, пытаясь ступать как можно тише. Водители все еще разговаривали. Оказавшись за кабиной, Салим поискал, за что бы уцепиться, но видел лишь какие-то трубки и свернутые провода. Ничего такого, куда можно было бы проскользнуть и удержаться там. Он прижался к земле и схватился за какую-то деталь, оказавшуюся такой горячей, что он инстинктивно отдернул руку.

Какой-то стержень шел от передних колес по всей длине ходовой части, тонкий, однако способный выдержать его вес. Но когда Салим, перекинув рюкзак на грудь, схватился за стержень, что-то сместилось и с лязгом упало. Звон металла о бетон насторожил водителей. Они обогнули грузовик как раз в тот момент, когда Салим поднимался на ноги.

«Беги! Беги, не раздумывай!»

Они гнались за ним, крича и осыпая проклятиями.

«Беги!»

В прежние времена мальчишки могли бы поспорить, что Салим обгонит кого угодно, что он убежит от водителей, а они к нему даже приблизиться не смогут. На футбольном поле он бегал очень быстро. Ноги у него были такими легкими, что он успевал повернуться лицом к преследователю и улыбнуться, пока тот, задыхаясь, беспомощно протягивал руку вперед.

Но того Салима не стало. У того мальчика были мать, отец и дом, куда он возвращался. Мать досыта кормила его. Он носил хорошие кроссовки.

От водителей теперь убегал не тот подросток.

Этот беглец был голодным и одиноким. У него остались силы только на то, чтобы горбатиться над помидорами или сгребать навоз, пока за спиной стоял надсмотрщик.

И этот Салим стал намного более легкой добычей.

Его рванули за воротник. Салим еще пытался бежать вперед, но ноги вдруг оторвались от земли, а потом его швырнули вниз. От удара об асфальт челюсть пронзила жгучая боль.

Что было дальше, Салим помнил лишь урывками. Свидетельства об этом оставили на его теле водители, уставшие от того, что беженцы прячутся под машинами, и от того, что их машины бесконечно проверяют на таможне. Тяжелые ботинки и злые слова…

Шатаясь, он попытался подняться на ноги.

Всплеск адреналина.

«Бежать!»

Они что-то орали вслед.

Наконец Салиму удалось оторваться от них, и голоса начали стихать.

Рюкзак бился о его живот. Салим привалился к кирпичной стене какого-то здания. Адреналин перестал действовать, и снова пришла боль. Каждая жилка в нем отчаянно дрожала, а ноги, казалось, вот-вот подогнутся. Порванная рубашка, заляпанные грязью джинсы… Пульс грохотом отдавался в ушах, но не мог отогнать воспоминание о криках и проклятиях.

Из губы шла кровь. Салим блуждал по переулкам, стараясь держаться подальше от прохожих. Он не хотел, чтобы его видели.

Наткнувшись на пустой склад, он подождал, пока глаза привыкнут к темноте, а потом скорчился у стены, закрыл глаза и попытался забыть о боли.

«Господи, прошу, дай мне отдых…»

Он чувствовал себя сломленным и не знал, сколько еще сможет выдержать.

Салим

38

Салим проспал почти два дня. Он потерял счет времени. Каждый раз, когда он пытался проснуться, разум, несмотря на голод, снова убаюкивал его, не в силах встречаться с реальностью.

На третьи сутки желудок потребовал еды. Ему надоело довольствоваться бутылкой сока, из которой Салим периодически отхлебывал. Коснувшись разбитой губы, он понял, что она заживает. Теперь он мог двигаться и уже не чувствовал себя таким больным. Переодевшись, он поднялся на ноги. Голова кружилась.

Он просчитался. Повел себя недостаточно осторожно. Слишком мало узнал о грузовиках и их устройстве. Это его и подвело. Он чувствовал себя неудачником.

Прикрывая рукой глаза от яркого солнца, Салим выбрался наружу и, пройдя по улочке, купил в магазинчике бутылку молока и булочку-плетенку. Хозяин удивленно смотрел на него. Салим заплатил молча, не поднимая головы.

Пока он ел, живот крутило, но чувствовалось, как возвращаются силы и проясняется в голове. Солнце начало клониться к закату, и Салим снова отправился на стройплощадку. По дороге он купил еще еды.

Выбора не оставалось: или попытаться снова, или сгнить в этой стране, вдали от семьи. Но раны должны были зажить.

Следовало учиться на своих ошибках, и Салим снова начал наблюдать за портом, но так, чтобы его не заметили. Он смотрел на пароходы и пытался найти лазейку. Члены экипажа, одетые в синюю и белую форму, провожали пассажиров на палубу. Там он бы никак не проскользнул.

Можно было снова попытать счастья на грузовиках. Устроиться сзади. Хотя один парень в Афинах рассказывал, что его друг умер, надышавшись выхлопных газов.

Салим снова начал подумывать о контейнерах, хотя и с опаской. Надежда таяла. Он даже пришел к мысли обратиться к контрабандистам, но понятия не имел, где с ними можно встретиться. Он пообещал себе завтра пройтись по городу и разыскать беженцев. Кто-то должен был указать ему путь к перевозчикам. Салим вернулся к порту, чтобы до наступления темноты еще раз сходить в разведку.

Последний пароход до Афин по расписанию отправлялся через пятнадцать минут. Приближаясь к кораблям, Салим увидел, как из одного грузовика выбрался водитель и направился к зоне погрузки. Там стояли и болтали две женщины в сине-белой форме.

Убедившись, что никто на него не смотрит, Салим обошел грузовик сзади и припал к земле, чтобы заглянуть под ходовую. Оказалось, что ухватиться там не за что. Не желая повторять прошлой ошибки, Салим осмотрел замок на фургоне. Пробраться внутрь он никак не мог, но зато увидел подножку, а еще маленькую задвижку сбоку от двери.

Вскочив на подножку, Салим чуть ли не прилип к двери. Ему удалось удержаться и поставить правую ногу на задвижку. Он в отчаянии шарил по двери, часто и взволнованно дыша, пытаясь за что-нибудь зацепиться и опасаясь, как бы нога не соскользнула с крохотной опоры. Он тянулся к крыше фургона, но никак не мог ухватиться за верхний край. Голоса зазвучали ближе – водители возвращались. Внизу или наверху, но он должен был ехать!

Собрав все силы, Салим перенес вес на правую ногу, а левую закинул вверх. Руки ухватились за металлические задвижки, левая нога с глухим стуком опустилась на край крыши. Салим сделал еще одно усилие, чтобы подтянуться… Мышцы рук горели, но ему это удалось. Он лежал, распластавшись на животе, и надеялся, что снизу его рюкзак не видно. Теперь водители переговаривались всего в нескольких шагах от него. По их спокойным голосам Салим понял, что его не заметили.

А через несколько секунд завелся двигатель и грузовик, содрогнувшись, двинулся по направлению к кораблю. Машину еще раз тряхнуло, когда она разворачивалась, готовясь въезжать на пароход. Щека Салима ударилась о холодный металл. Он изо всех сил старался держаться.

Водитель остановил грузовик, найдя свободное место рядом с несколькими другими. За ними приехали еще несколько, и воздух наполнялся теплыми выхлопными газами. Салим прикрыл рот и нос рубашкой. Хлопнула дверца, и он услышал удаляющиеся шаги. На месте стоянки грузовиков голоса разлетались эхом, и сложно было сказать, откуда они доносятся. Он чуть приподнял голову и увидел аппарель, а неподалеку – пассажирский трап. Салим видел, как люди с багажом поднимались на корабль. Не так давно он с семьей тоже путешествовал именно таким цивилизованным способом.

Ему не верилось, что он так далеко зашел.

Через несколько минут аппарель и трап подняли. Салим припал к крыше грузовика, боясь праздновать свою маленькую победу. Убедившись, что поблизости никого нет, он сел и осмотрелся. В темноте он мало что мог разглядеть, но осознание, что и его не видно, придавало уверенности.

Им предстояло остановиться на Хиосе. Насколько Салим помнил, этот отрезок пути был коротким и занимал примерно час. А уже из Хиоса они плыли в Афины, причем намного дольше. Может быть, часов девять? Салим задумался, как выбраться с судна, когда оно причалит в порту. В Измире он очень долго наблюдал за тем, как происходит разгрузка. Следовало оставаться на крыше грузовика, пока не настанет подходящий момент, чтобы спуститься и бежать.

Услышав, что двигатель глохнет, Салим понял, что они приближаются к Хиосу. Он снова лег на живот и посмотрел на свои часы.

«Вот как далеко я забрался, падар-джан!»

Через несколько минут послышался сигнал, и они снова вышли в море. Уже настала глубокая ночь и пассажиры, скорее всего, дремали в своих креслах. Салим расстегнул рюкзак, радуясь, что купил днем пакетик чипсов и бутылку сока. Он знал, что в Пирее ему понадобятся силы.

Мысли его вернулись к родным. Где они могли быть? В поезде? В центре содержания иммигрантов? В парке? Салим успокаивал себя тем, что документы у них хорошие и позволят ехать, не вызывая вопросов.

Салим нащупал пачку денег в кармане. Экин… Она вызывала в нем новые чувства – стыда и в то же время неподдельного интереса. Может быть, следовало продолжить? Просто из любопытства. Он не понимал ни ее, ни того, что тогда произошло.

И Роксана… Надо было найти ее в Афинах и узнать, что случилось с матерью, братом и сестрой. Закрыв глаза, Салим представил ее лицо. Он скучал по ней. Скучал по человеку, с которым мог говорить. Его окутывала дремота. Разум смешивал реальность и фантазии. Роксана, а не Экин касалась его щеки. Его руки обнимали ее за талию, их губы встречались, и Салима словно ударяло током, после чего странный трепет еще долго не стихал…

Ничто, кроме шума двигателя, не нарушало тишины, и сны Салима не желали его покидать. Он пытался удержать это ощущение близости к Роксане, не дать ему испариться в реальности, как почти всегда случается с приятными сновидениями.

Салима разбудили голоса на грузовой палубе, и он постарался как можно плотнее прижаться к крыше фургона. Голоса приближались.

Пирей… Водители возвращались к своим грузовикам, готовясь к выезду. Пассажиры начали двигаться к двери, где выдавали багаж. У Салима раскалывалась голова – в воздухе, которым он дышал, тянулся шлейф черного дыма, – но, не обращая внимания на боль, он пытался сосредоточиться.

Судно бросило якорь и наконец остановилось. Сиял месяц, даруя надежду. Грузовики стояли кабинами к аппарели. Когда ее полностью спустили, Салим услышал, как дверца кабины открылась и снова захлопнулась. Двигатели грузовиков ожили, и он почувствовал, как вибрируют механизмы, спуская грузовик с корабля. На суше он отъехал чуть дальше и остановился.

Светало. Салим приподнял голову. Сонные пассажиры уже расходились – кто к дороге, кто на стоянку такси в нескольких метрах от пристани. Он внимательно осмотрелся, нет ли поблизости кого-нибудь в форме, кого-нибудь, кто мог его заметить, решил, что еще слишком близко от причала, чтобы слезать, и снова опустил голову, надеясь, что грузовик где-то остановится, прежде чем выехать на главную магистраль.

Метров через четыреста грузовик притормозил на красный свет, и Салим понял, что это шанс. Подхватив рюкзак, он перекинул его через плечо и скользнул с грузовика, нащупывая ногой задвижку, чтобы опереться. Он нашел ее как раз в тот момент, когда автомобиль снова тронулся. Левой ногой Салим встал на подножку. Руки скользнули по металлу, раздиравшему кожу. В спину ему светили фары. Машины сигналили. Он спрыгнул на землю, едва не переломав ноги. Водитель грузовика, не замечая, что вслед ему сигналят и кричат, поехал дальше, а Салим свернул в боковую улочку, прежде чем кто-то бросился вдогонку за ним.

Когда он остановился, солнце уже взошло. Он оставил позади знакомые места: их первую гостиницу; забегаловку, в которой покупал еду в день прибытия; станцию метро, с которой начал знакомство с Афинами… Наконец Салим, по-прежнему озираясь, позволил себе передохнуть. Выглядел он неважно: за всю прошлую неделю ему ни разу не удалось нормально помыться, волосы его спутались, одежда истрепалась и пропылилась. Стройплощадки и порт его не пощадили.

Роксана… Он должен был ее найти. Лишь она могла сказать, где его семья и куда подевался его паспорт. Но он не мог встречаться с ней в таком виде, поэтому отыскал общественный туалет, где отмылся над раковиной и переоделся в чистое.

День был будний, и Роксана могла зайти в сквер Аттики после школы. А пока Салим проехал в метро до станции, ближайшей к гостинице «Китрино», и направился туда, страшно волнуясь и почти не надеясь встретить там мать или Самиру. Из кухни, неся корзину с хлебом, как раз вышла жена хозяина. Она сразу узнала Салима.

– Эла! – окликнула она его с улыбкой.

Салим бросился к ней.

– Пожалуйста, скажите, моя мать здесь?

– Мама? – переспросила она недоуменно. – Мама ушла, не здесь.

Она махнула рукой на дверь.

Салим помрачнел.

Конечно, ее не могло тут быть – прошел месяц с их последнего разговора. Благородная часть его души обрадовалась, узнав, что мадар-джан с детьми не осталась в «Китрино», что они стали ближе к Англии.

Женщина о чем-то спросила его. Салим не понял и не смог подобрать слов, чтобы самому что-то узнать. Она пожала плечами и вернулась к работе.

Салим вернулся в сквер Аттики, нашел Джамаля и Абдуллу и рассказал им, как его выслали в Турцию, разлучив с семьей. Они только покачивали головами, сочувствуя, но не удивляясь. Когда Салим последний раз приходил сюда, он чувствовал себя не так, как все эти люди, – он смотрел на них свысока. Но всех своих преимуществ он лишился и теперь видел себя в их лицах, в их лохмотьях, в пластиковых пакетах, содержавших все их земные пожитки.

Салим переночевал в сквере Аттики. Помня, что рядом бродит печально известный Сабур, он запихал все деньги себе в белье, а лямки рюкзака обмотал вокруг запястья. После одиноких дней и ночей в Измире ему приятно было находиться среди знакомых лиц и слушать, как мальчишки поддразнивают друг друга и перебрасываются шутками.

На второй день после возвращения Салим хотел было отправиться поискать еду, но побоялся разминуться с Роксаной. Он сидел, привалившись спиной к дереву, и слушал, как Абдулла рассказывает о своем детстве: как он плевал арбузными косточками в ручеек за домом, как пугал кузин историями про джиннов… Абдулла описывал Афганистан, из которого никто бы никогда не уехал. Он просто заново переживал хорошее, но Салим знал, как все обстоит на самом деле. Все они знали.

А потом пришла Роксана. Когда Салим вскочил на ноги при виде знакомой фиолетовой футболки, Абдулла, похлопывая себя по бедрам, расхохотался:

– Ага, вот и настоящая причина твоего возвращения! Думаешь, она возьмет тебя к себе и приютит?

– Абдулла, не говори так. Это неправильно.

Салим волновался. Четверо волонтеров подходили все ближе, и он затаил дыхание. Роксана несла большую коробку. Ему хотелось броситься к ней, но он подошел медленно, чтобы не привлекать излишнего внимания, это повредило бы им обоим, и тихонько окликнул ее по имени.

Роксана удивленно оглянулась.

– Салим?

Она поставила коробку на скамью и положила руку ему на плечо.

– Салим, где ты был? Что стряслось? – Она окинула его взглядом и сразу заметила, как он исхудал за последнюю неделю. – Ты как?

– Со мной все в порядке, – ответил Салим, борясь с желанием обнять девушку и уткнуться лицом в ее волосы.

– Рассказывай.

Роксана присела на бетонную ступеньку, внимательно глядя на Салима, который устроился рядом.

Но сначала он спросил:

– Роксана, а моя мама? Где она? Они сели в поезд?

Семья уехала на следующий день после звонка Салима. Роксана ходила на вокзал и проводила их. Они выглядели так, словно потеряли что-то… Или кого-то.

Роксана рассказала о мадар-джан коротко, не описывая в деталях, как та выглядела на самом деле. Она помогла им сесть в поезд до Италии, но не знала, что случилось с ними дальше.

Они уехали больше месяца назад.

– А ты не получал от них весточки?

– Нет, – вздохнул он. – Надеюсь, они уже в Англии.

– Ты можешь позвонить тете?

У Салима не было ее номера. Во время короткого телефонного разговора они так спешили и волновались, что Салим не спросил у матери номер тети. Теперь он не мог связаться с родственниками и не знал, где искать семью, когда прибудет в Лондон.

Роксана хотела знать, что случилось. Мадар-джан сказала ей что-то о полиции, но толком ничего не объяснила.

Салим рассказал все от начала и до конца. Она внимательно слушала, кусая губы и качая головой, когда он описывал, как с ним обошлись в Турции, прежде чем вышвырнуть на все четыре стороны. Приятно было наконец поделиться этим с кем-то, кто просто слушал и не считал, что он сам во всем виноват.

– Салим, плохо дело. Ты должен что-то предпринять. Нельзя, чтобы ты остался тут, как все эти парни. – Роксана показала взглядом на афганцев, бесцельно бродивших по парку. – Ты должен найти выход. Вот если бы у тебя был паспорт, который я сама тебе отослала… Я уверена, что его украли. Черт, даже несчастный конверт нельзя отправить, чтобы в него не сунули нос!

– Что пропало, того не вернешь. Придется мне ехать в Италию без паспорта. Это будет нелегко.

– Да, нелегко. И очень опасно, – раздумывала вслух Роксана. – Можно было бы попробовать получить новый паспорт, но это… несколько рискованно.

– Раздобыть новый паспорт? Где? – заинтересовался Салим.

Неужели она могла в этом помочь?

– Это дорого. Европейские паспорта могут стоить несколько сотен евро, – неуверенно ответила Роксана. – Может быть, у меня получится разузнать. Я спрошу кое-кого. Думаю, этот человек знает.

У Салима были деньги, и он сказал Роксане, сколько именно. Он всерьез намеревался купить документы и достаточно полагался на нее, чтобы верить в успех этого дела.

– Помоги мне встретиться с ним.

– Салим, держи деньги в надежном месте. Никому о них ни слова! – предупредила она.

У Салима в голове не укладывалось, что такой девушке, как Роксана, есть дело до сквера Аттики – заросших сорняками асфальтовых джунглей, в которых на картонках спали люди. Это место, окруженное зданиями и густыми деревьями, больше напоминало кусочек разоренного войной Афганистана, чем мирную европейскую столицу. Роксане следовало бы бежать отсюда со всех ног, а она приходила в сквер снова и снова. В этом было что-то загадочное.

– Роксана, почему ты этим занимаешься? – задумчиво спросил он.

Она промолчала.

Салим смотрел на девушку. Что она видела? Заметила ли она, в каком состоянии его одежда и как спутались его волосы? Видела ли она в нем друга или беженца?

Салим не знал, чего ожидать от Европы, но такой жизни он точно не хотел и не думал, что на каждом шагу будет сталкиваться с проблемами. Если Роксана решила исправить то, что сделали с ним и его семьей, она взяла на себя сложную задачу.

Один из волонтеров помахал рукой – понадобилась ее помощь.

– Я разузнаю о паспорте. – Она вернулась к делу: – Где ты будешь ночевать? Хочешь пойти в гостиницу?

Салим покачал головой. Может, Роксана приходила сюда потому, что рядом с ним могла почувствовать себя самоотверженной и великодушной? Может, все дело в ней самой, а вовсе не в нем? Он почувствовал какую-то горечь, но осуждал себя за это и не знал, откуда она взялась.

– Нет, я останусь здесь.

Роксана кивнула и поднялась, отряхивая одежду. Салим не мог знать, сколько раз она задавала себе этот вопрос. Зачем приходить в этот сквер? Зачем делать что-то для одного беженца, когда на пути сюда еще тысячи?

Она могла оставить его и больше не возвращаться. Могла не делать различий между ним и другими. Но Салим отличался от остальных, и она видела, что после отъезда семьи он изменился.

Было обидно, что она не может ничего рассказать о том, что случилось с его семьей. Она видела, как поезд тронулся, но после этого с Ферейбой и двумя младшими детьми могло произойти что угодно. Что угодно.

Ферейба

39

Я тащила двоих детей за собой с поезда на поезд, из страны в страну. На каждом контрольном пункте, на каждой границе я ожидала, что нас задержат. Мой самый страшный кошмар и самая большая надежда касаются одного и того же – разлуки с детьми. Иногда мне кажется, что я до конца жизни не увижу Салима, а иногда – что лишь ему одному из всех нас удастся добраться до цели. Самира – девочка, в этом возрасте ей опасно оставаться одной. Азиз – хрупкий бутон, который быстро завянет, если оторвать его от корня. Иногда во время проверки документов я молюсь о том, чтобы моим детям предоставили убежище, даже если меня отправят на родину. А иногда – о том, чтобы нас отправили вместе. Когда мать загнана в угол, в ее молитвах нет логики.

Дома, когда свирепствовали бомбардировки, одна моя подруга-учительница каждую ночь вытворяла безумные вещи. То укладывала детей спать в одной комнате с собой и с мужем, то отправляла каждого ребенка в отдельную комнату. Никто не знал, чего ожидать. Они могли выжить или погибнуть вместе. А могли поставить на то, что один или двое из них выживут. Каждую ночь она неизменно просила, чтобы Господь не щадил ее, если решит забрать ее детей. Бывают мольбы, которые можно обращать к Богу лишь мысленно, в тишине, чтобы не осквернять язык, произнося их вслух.

За последний год, пытаясь обеспечить детям безопасную жизнь, я чувствовала себя преступницей больше, чем когда-либо. Даже праведность не всегда однозначна.

Из Греции в Италию, из Италии во Францию. А теперь остался последний отрезок пути – из Парижа в Лондон на серебристо-желтом поезде, который, словно ракета, мчится под землей. Я оставляю Азиза под присмотром Самиры, беру наши бельгийские паспорта, складываю их в черную кожаную сумку и иду в туалет, маленькую стальную кабинку. Страничку за страничкой я разрываю каждый паспорт на крошечные кусочки, которые падают в унитаз, словно снежные хлопья, которыми встретит нас Лондон. Я рву паспорта и уничтожаю наши фальшивые личности. Я снова становлюсь Ферейбой, а мои дети – Самирой и Азизом.

Меня предупредили те, кто помог добраться сюда: «Ваши паспорта никто не должен видеть. Не объясняйте им, как вы доехали. Просто говорите, что вы беженцы. Что вы боялись и вынуждены были оставить свою страну. Расскажите, как пришли за Махмудом. Может быть, лишь его судьба и спасет вас».

Проверка в Лондоне будет отличаться от всех остальных. На этот раз мы станем держаться честно, открыв свои самые уязвимые стороны. До сих пор мы дрожали от страха, увиливали и лгали при каждой встрече с чиновником. Меньше чем через час все изменится.

Я стою над унитазом и слежу за тем, чтобы все клочки бумаги исчезли в водовороте. У меня трясутся руки. Прислонившись к стене, я хватаюсь за стальной умывальник. Он холодный на ощупь, и это отрезвляет.

Повсюду металл. Поезда, железные дороги, вокзалы. Каждый вокзал – чудище, которое будет жить вечно. Основательное сооружение с налетом новых веяний. Умывальники, рельсы, крыши над вокзалами – вот что отличает этот мир от Афганистана. Здесь все устойчивое, блестящее, фундаментальное. А весь Афганистан, от наших домов до семей, слеплен из глины и песка, да так хлипко, что не выдерживает ни малейшего дуновения. И все это рушилось, раз за разом.

А я хочу жизни, которая не крошилась бы в пальцах. Когда-нибудь я обращусь в прах, но до тех пор я хочу жить. И чтобы мои дети жили.

Я вспоминаю отца. Он остался в одиночестве в своем поблекшем саду, ночует среди истлевающих деревьев. Не знаю, жив он или нет. Уже так давно я не слышала его голос. Я понимаю, почему он не захотел уезжать. Он научился любить быстротечность всего сущего. Принять это удается лишь тогда, когда мы завершаем свой путь. И для отца не имеет значения, придет конец сегодня или завтра. Он готов вернуться в землю. Он будет вдыхать и выдыхать прах рассыпающихся стен сада, пока однажды его легкие не наполнятся, как песочные часы. И тогда время остановится.

На расстоянии легче испытывать любовь к отцу. Отсюда я не вижу его слабостей и ошибок. Мне теперь видны лишь те озаренные светом моменты, когда он смотрел на меня как на своего самого любимого и дорогого ребенка. Когда он говорил о маме и я чувствовала себя целостной. А в остальном детство мое… Что ж, может, и к лучшему, если оно рассыпается пылью.

Я смотрю на свое отражение в зеркале. Я выгляжу намного старше, чем думала. Прикасаюсь к лицу. Кожа кажется грубой на ощупь. Это почти приятно. Я никогда не была особо нежным созданием. И с каждым днем кожа становилась толще. Я делала такое, на что не считала себя способной даже при помощи мужа. Чем я сильнее, тем больше у нас шансов выжить.

Я слишком надолго оставила детей одних. Но мне нужны такие моменты передышки, чтобы отступить на шаг, собраться, а потом выйти к ним.

Однако время идет, и к моим двоим детям должна вернуться мать. Момент, к которому я готовилась, почти настал.

Салим

40

Через три или четыре дня Роксана снова пришла. Салим отчаянно подыскивал слова для нее. Конец последнего разговора оставил в нем неприятное чувство. Он надеялся, что Роксана не заметила то нехорошее, которое проглянуло тогда в нем.

Вместе с другими волонтерами она, как обычно, раздала еду и воду, а потом направилась к Салиму.

– Сможешь прийти сегодня на детскую площадку? Туда, где вы ночевали с мамой? Сегодня, позже, часов в восемь?

Салим согласился. Он хотел извиниться, но Роксана спешила. Прежде чем он успел что-то еще сказать, она ушла с товарищами.

Салим не хотел пропустить эту встречу. Целый вечер Абдулла и Хасан рассказывали заезженные анекдоты про муллу. Все это он уже слышал тысячу раз. Про муллу и тыкву. Про муллу и одноглазого осла. Афганцы любят потешаться над своим духовенством.

«Подходит парень к реке и видит на том берегу муллу. Кричит ему: “Как мне попасть на тот берег?” А мулла отвечает: “Ты что, дурак? Ты уже на том берегу!”»

Хасан захихикал. Когда он смеялся над шутками, которые мальчишкой слышал в Афганистане, то словно возвращался в давние времена. В этих бородатых анекдотах про муллу была мягкая ностальгия по лучшей жизни. Если бы Салим меньше нервничал, он бы лучше оценил их.

Он покрутил часы вокруг запястья. Судя по цвету неба, время приближалось к семи.

– Друзья, – зевнув, сказал Салим и, опираясь руками о колени, медленно поднялся, – что-то у меня спина совсем одеревенела. – Для пущей убедительности он согнулся и тихонько закряхтел. – Пройдусь-ка я немного.

– А ты точно хочешь пройтись? А то я могу приказать своему шоферу покатать тебя.

Салим выдавил из себя улыбку.

– Как-нибудь в другой раз.

На детской площадке три девочки качались на качелях, наклоняясь и вытягивая ножки вперед, когда качели взлетали, а внизу поджимая их. Двое мальчиков школьного возраста карабкались по деревянной лесенке и мостику. Родители следили за детьми и украдкой искоса поглядывали на Салима.

От его присутствия им становилось не по себе. Наверное, они бы удивились, узнав, что он, в свою очередь, боится их.

Салим сел на одну из дальних скамеек, не приближаясь к ним и глядя в сторону. Он уже подумывал о том, чтобы уйти и вернуться, когда родители отведут детей домой, но, не желая пропустить встречу с Роксаной, не стал рисковать. С ней он снова начал чувствовать себя человеком и дорожил этим. На соседней скамейке лежала газета. Салим сходил за ней и снова сел, делая вид, что греческие буквы о чем-то ему говорят.

Наконец пришла Роксана и молча остановилась перед ним. К тому времени детей на площадке уже не осталось – их увели родители, в последний раз с опаской взглянув на Салима. Роксана, похоже, опоздала. Может быть, она знала, что Салим ждал бы ее хоть целую ночь.

– Салим!

От звука ее голоса он подскочил. Почему возникало ощущение, что встречаться вот так – неправильно? Почему ему становилось так неловко? Время и место создавали атмосферу секретности.

– Возьми. – Она протянула ему сверток, а сама села рядом на скамейку.

– Что это? – спросил он, разворачивая бумагу.

– Кебаб. Моя мама готовит очень вкусный кебаб. Я подумала, что нужно тебя угостить.

Она убрала газету и села поближе. Кебаб еще не остыл. От запаха мясного фарша и специй у Салима рот наполнился слюной.

– Так ты изучил греческий и теперь читаешь?

Даже откусывая мясо, Салим не смог сдержать улыбку. Кебаб таял во рту. Казалось, никогда Салим не ел ничего вкуснее.

– Вкусно?

– М-м-м… Это как будто… Как будто я ем дома. – Салим облизал губы и закрыл глаза. – Спасибо!

Роксана засмеялась.

– На здоровье. Я знала, что тебе понравится. Я хотела поговорить с тобой вот о чем. Как ты думаешь добираться до своих родственников? Есть у тебя соображения по этому поводу?

– Даже не знаю, – вздохнул Салим. Он еще не совсем отошел от испытаний и побоев, пережитых в Измире.

– Я пыталась навести справки, но никто ничего не знает о том, как сделать документы. Думаю, они просто боятся мне рассказывать. Я больше ничем не могу помочь. Мне так жаль!

Салим чувствовал разочарование, но к разочарованиям он уже привык.

– Я верю, что ты пыталась. Ничего страшного. Значит, нужно искать другой способ.

Работа на ферме, жизнь на улице, голод и побои – все это оставило свой след. Его тело не столько взрослело, сколько старело под давлением всего этого. Салим не сомневался, что, глядя на него, Роксана это видит.

– Эла! Я кое-что придумала. Как насчет твоих тети и дяди? Когда ты доберешься до Англии, куда ты пойдешь там? Это большая страна. Если у тебя не будет адреса, ты там потеряешься. А если ты назовешь их имена, может быть, я помогу тебе их разыскать. Я поищу в Интернете. Ничего не могу обещать, но можно хотя бы попытаться.

– Ты поищешь? – переспросил Салим, вытирая губы оберточной бумагой. – Моя тетя живет в Лондоне. В квартире.

Роксана достала из сумочки лист бумаги и ручку.

– Напиши мне их имена. Тети, ее мужа, их детей. Напиши все имена, а я попытаюсь что-нибудь узнать.

– Мою тетю зовут Наджиба. Она мамина сестра. Ее мужа зовут Хамид Хайдари. Он папин кузен. Эти имена я видел на конвертах, которые присылали нам в Афганистан.

– Хорошо, – сказала Роксана, кладя листок в сумочку, – и вот еще что, Салим…

«Что угодно, – подумал он, – просто будь рядом и говори о чем угодно».

Салиму нравилось ее слушать, нравилось смотреть, как двигаются ее губы, как трепещут ресницы, как она откидывает челку с глаз…

– Я знаю, что жить в сквере нелегко…

«В сквере» – так называлась бездомность.

– И я подумала… Я хотела сказать, что если хочешь, то можешь зайти ко мне на выходных и как следует вымыться. Я подумала, что тогда тебе станет легче.

Салим просиял. Он поднял голову и посмотрел на нее. В свете фонаря он увидел, что Роксана покраснела.

– На выходных папы и мамы какое-то время не будет дома. Если хочешь, можешь прийти на часок и вымыться.

Он раздумывал, принимать ли приглашение. Ее родители ни о чем не узнают. А что, если они неожиданно вернутся? Стоило ли рисковать? Он снова взглянул на Роксану. Идеальная линия губ, затаенная мятежность во взгляде… Конечно, стоило!

– Очень мило с твоей стороны. Я согласен, большое спасибо!

Роксана кивнула, указала на дом дальше по улице и сказала, что подъезд можно узнать по зеленому козырьку над входом. Они договорились, что он придет в субботу после обеда. Номер дома Роксана написала на еще одном листочке и встала, прощаясь.

– Уже поздно.

Словно бы вспомнив что-то, она обернулась:

– Салим, ты ведь не скажешь никому в сквере? Нам не… Я про членов организации… Так вот, нам не следует контактировать с… Наша работа не должна выходить за пределы сквера. Понимаешь?

Салим кивнул. Он не собирался делиться с парнями. Недобрые взгляды только и выискивают, к чему бы прилипнуть, а уж такого случая они бы не упустили.

Салим смотрел, как она поправляет сумку на плече и уходит. Он не мог отвести глаз от ее волос, покачивающихся в такт бедрам – воплощение нежной женственности.

До субботы оставалось еще три дня. Салим, устроившись в парке, представлял, как входит в квартиру Роксаны. Закрыв глаза, он задремал.

Ему снилось, что он в ванной. Теплая вода стекала по его голове и плечам, и кожа становилась чистой. Он набрал воды в сложенные ладони и поднес их к губам. А потом, завернувшись в полотенце, вышел в большую полупустую комнату. Там было так темно, что стен он не мог разглядеть. Роксана в джинсах, которые обрисовывали каждый контур ее юного тела, улыбнулась, коснулась влажных плеч Салима, вытерла капли воды с его груди и обняла его…

Салим вздрогнул и проснулся. Стояла кромешная тьма.

Он вспомнил, что находится в сквере, на ступеньках заброшенного здания, а в нескольких шагах похрапывает Абдулла. Все остальное ему только приснилось…

Он испытал знакомое, но неприятное ощущение возбуждения и замер, ожидая, пока оно пройдет. Но потом осознал кое-что еще.

Когда глаза привыкли к темноте, Салим различил грузную мужскую фигуру, скорчившуюся у его ног, и узнал Сабура.

– Чего тебе надо?

– Похоже, тебе снилось что-то хорошее, – прошептал Сабур с издевкой в голосе.

Салим поспешил проверить, целы ли деньги, которые он завернул в тряпку и пришпилил к трусам – более безопасного места он придумать не смог. Узелок был на месте.

– Чего тебе надо? – повторил Салим.

Абдулла по-прежнему храпел.

От Сабура пахло застарелым пóтом. Салим почувствовал, как мясистые пальцы скользнули по его ноге вверх, к колену… От этого прикосновения он подпрыгнул. Теперь они стояли, глядя друг на друга.

– Я просто хотел узнать, хорошо ли тебе спится, милый мой мальчик, – рассмеялся мужчина, – возвращайся к своим снам, а я вернусь к своим.

И его силуэт растворился в темноте между беспорядочно лежащими телами спящих людей – Сабур вернулся в свою импровизированную палатку.

После такого Салим заснуть не мог. Он смотрел в темноту, прислушивался и проклинал Абдуллу за то, что у него такой крепкий сон. Как долго Сабур пробыл рядом? Трогал ли он Салима, пока тот спал?

От последней мысли юношу охватил безумный страх. Он слышал, что Сабур ворует у своих, но больше никто ни о чем не говорил. Это было настолько отвратительно, что могло показаться игрой воображения. Однако Салим понимал, что все это правда, и от этого мурашки ползли по телу.

На рассвете веки у Салима отяжелели, но даже в относительной безопасности утра тяжело было решиться закрыть глаза.

Проснулся Абдулла.

– Ты уже не спишь? Доброе утро, дружище! Давай поприветствуем начало нового дня в сквере Аттики. Жаль, что я не могу угостить тебя вкусным завтраком. Но какой бы это был сквер Аттики, если бы здесь подавали вкусный завтрак, – с сарказмом заметил он.

Салим, сидевший с мрачным лицом, словно очнулся. Оцепенение слетело с него. Он должен был поделиться тем, что случилось ночью!

– Абдулла, сегодня ночью произошло кое-что странное… – негромко начал Салим.

Он не знал, что скажет его друг. Может, все это покажется ему выдумкой.

– Ничего странного в этом нет, – поняв все по-своему, засмеялся тот. – Со всеми парнями такое случается. Добро пожаловать в мужской мир, малыш!

Абдулла сел и потянулся.

– Можешь послушать и не перебивать? Я проснулся посреди ночи и увидел Сабура. Он сидел здесь, прямо у моих ног. – Салим указал на то место, где увидел скрюченный силуэт Сабура.

– Этот сукин сын пытался нас ограбить!

Абдулла схватил свой пластиковый пакет с вещами и с облегчением вздохнул, увидев, что все на месте.

– Не знаю, зачем он сюда пришел, но не думаю, что он хотел что-то украсть. Он вел себя… Он вел себя странно.

– Странно? Ты о чем?

– Ну, он… Когда я проснулся, он… Он сидел тут и смотрел на меня.

Салим протер глаза. Он с трудом подбирал слова.

– А потом он коснулся моей ноги.

Вид у Абдуллы стал напряженным и обеспокоенным.

– Сабур коснулся твоей ноги? Почему ты не разбудил меня?

Салим пожал плечами. Он и сам не знал.

– Я дважды спросил, что ему нужно. Думал, ты проснешься, но он встал и ушел. Не знаю, что он делал.

Салим чувствовал себя нестерпимо грязным. От воспоминания о том, как Сабур сидел в нескольких шагах от него, становилось невыносимо противно.

Абдулла помолчал, ожесточенно потер глаза и заговорил тише:

– Был тут один мальчишка, не помнишь его? Совсем малой, в школе мог бы учиться. С ним тут жил еще старший брат. И вот однажды проснулся малец в таком состоянии, словно за ним джинны приходили ночью. Его тошнило. А когда брат попытался с ним поговорить, начал кричать во все горло. Мы понятия не имели, что с ним случилось, но я заметил, что парень дважды посмотрел в сторону Сабура. А тот ответил ему таким ледяным взглядом, что просто мороз по коже. Через два дня после этого мальчик перебегал дорогу и его сбила машина. Он умер на месте. – Абдулла тряхнул головой, вспоминая. – Просто ужас! Его брат после этого места не мог себе найти. Пришла полиция и забрала мальчишку. Никто из нас ничего не рассказал, потому что долго после этого не протянул бы. – Абдулла тяжело вздохнул, воспоминания не давали ему покоя. – Не знаю, что произошло, но с тех пор я все думаю, не замешан ли в этом Сабур. Странно как-то смотрел на него мальчик. Выглядело все так, словно Сабур одним только взглядом заставил его молчать.

У Салима перехватило горло.

Абдулла сидел, прижав колени к груди и беспокойно постукивая правой ступней.

– Мало того, что мы оказались здесь, так еще и с ним… Храни нас Бог! Я хотя бы предупрежу Хасана и Джамаля. Если начать рассказывать всем, неизвестно, что эта тварь выкинет. Салим, каждый из нас должен позаботиться о себе и друг о друге. Это единственный способ выжить в таком месте.

Салим кивнул. Ему нужен был какой-то план, чтобы защитить себя. Он вдруг осознал свое одиночество и беспомощность. Несколько месяцев, как раз перед тем, как его забрали, падар-джан спал, положив нож под матрас. Ему казалось, что дети не знают об этом, но Салим заметил и все думал о том, чего боится падар-джан, чтобы тоже начать этого бояться. Но, пользуясь привилегией детства, он мог просто закрыть глаза и успокоить себя тем, что папа защитит их от любой опасности. Теперь ему пришло в голову, что это, возможно, и есть момент превращения из ребенка во взрослого: когда понимаешь, что за собственное благополучие несешь ответственность только ты.

Как и сказал Абдулла, теперь Салиму придется позаботиться о себе.

Он решил раздобыть нож, как сделал падар-джан. Не какую-нибудь дешевую безделушку, а настоящее смертоносное оружие.

Салим мог поспать, но вместо этого отправился на рынок и целый день ходил вдоль магазинчиков, рассматривая витрины и изредка заходя внутрь, если что-то привлекало его внимание. Он посмотрел несколько кухонных ножей, старинный кинжал в богато разукрашенных ножнах и складной ножик с греческим флажком. Все это не подходило.

В крошечном магазинчике на отшибе он нашел то, что искал. Заваленная товарами витрина говорила о том, что внутри такой же беспорядок. Салим увидел швейную машинку, скамеечку, стопку книг, кухонные принадлежности, детскую одежду, пару рабочих ботинок и старый глобус. Где-то в груде всего этого мог скрываться настоящий нож. И он не ошибся.

Когда Салим открыл дверь, зазвенел колокольчик. Хозяин магазина, пожилой мужчина в очках с проволочной оправой, держа в руках маленькую отвертку, ковырялся в старинных часах, разбросав детали механизма по всему стеклянному прилавку. Позади него выстроился ряд старинных часов – от разобранных до почти целых. Салим кивнул хозяину и принялся бродить по трем узким проходам.

Чаши на подушках, термос в окружении ветхих кассет, старые очки, коробка с лампочками… В этой лавочке отсутствовали порядок и логика. Салим рассматривал все подряд, пока не остановился взглядом на нижней полке, где из-под стопки салфеток торчала бронзовая рукоятка. Салим потянул за нее и увидел разукрашенные ножны, тоже бронзовые. Он извлек из них двенадцатисантиметровое лезвие, чуть тронутое ржавчиной. За этим старым оружием явно не ухаживали. Но даже в таком виде оно показалось Салиму самым прекрасным на свете.

Именно это он искал! Он осторожно коснулся массивного устрашающего лезвия. Кончик еще сохранил остроту: Салим уколол палец. Он примерил ножны к поясу. Под джинсами они должны были поместиться. Взяв нож, Салим вернулся к пожилому мужчине, копавшемуся в часовых механизмах.

– Я хочу купить. Сколько?

Мастер поднял голову. Очки едва не свалились у него с носа. Он перевел взгляд с ножа на Салима.

– Двадцать евро, – ответил он, снова принимаясь ковыряться в часах.

Переминаясь с ноги на ногу, Салим раздумывал, сколько готов заплатить.

– Мистер, я даю вам десять. Без проблем.

– Двадцать.

– Мистер, пожалуйста! Десять евро.

Часовщик снова поднял голову и взглянул на Салима, на этот раз внимательнее. Потом снял очки и положил их на прилавок.

– Восемнадцать.

Салиму вспомнилась прошлая ночь и чужая рука на ноге…

– Пятнадцать, – предложил он, – пожалуйста!

Продавец со вздохом кивнул и протянул руку. Салим отсчитал деньги и заткнул ножны за пояс. Уже направляясь к двери, он вдруг остановился:

– Мистер, вы чините часы?

– М-м-м… – Владелец магазинчика уже вернулся к работе и даже не взглянул на Салима.

– Вы… Вы можете посмотреть, что с моими наручными часами?

Мастер наконец поднял голову и снова протянул руку. Салим поспешно расстегнул браслет, снял часы и положил старику на ладонь.

Тот повертел часы в руках и легонько тряхнул, а потом поднес к уху. Он что-то пробормотал и начал копаться в пластиковом контейнере. Найдя наконец нужный инструмент, он вскрыл корпус, а затем взял набор тонких щипчиков. Он осторожно касался зубчиков, легонько что-то подтягивал и выстукивал. Детали были такими мелкими, что Салим не видел, что именно делает мастер. Через несколько секунд старик вернул крышку на место и завел часы. Теперь они тикали.

– Работают, – протянул он часы мальчику, – только время установи.

Салим взял часы. При виде секундной стрелки, отбивающей время, его душа запела. Отцовские часы снова пошли!

– Мистер, спасибо! Спасибо вам большое! Спасибо!

Перегнувшись через прилавок, Салим обнял ошеломленного мастера.

– Конечно, конечно…

Часовщик высвободился из объятий Салима и махнул рукой на дверь. В приподнятом настроении Салим отправился дальше и, найдя лоскут ткани за магазином одежды, обвязал его вокруг рукоятки и талии, прикрепив к пряжке ремня.

Салим посмотрел налево – эта дорога вела к гостинице. А справа, судя по указателям, начинался рынок, на котором он когда-то воровал еду. От стыда он закусил губу и мысленно поклялся больше так не поступать: мужчина должен искать честные пути, чтобы прокормить семью. Теперь для Салима было важно не чувствовать себя загнанным в угол преступником.

И он хотел сделать еще кое-что для восстановления семьи Хайдари. Мадар-джан начала бы предостерегать его от подобного безрассудства, но именно потому, что ситуация не допускала романтики, Салим решился и двинулся направо. В любом случае он не стал бы это с ней обсуждать. Похоже, выживая с пустыми карманами, он приобрел смелость действовать вопреки здравому смыслу.

План ему нравился. Слушая тиканье часов и удовлетворенно улыбаясь, Салим решительно шел вперед.

Салим

41

– Входи быстрее, – потянула его за локоть Роксана, – а то у нас любопытные соседи.

Салим с опаской переступил порог. Он даже думать боялся о том, что будет, если вернется ее отец и найдет у себя в гостиной афганского беженца.

– Может, мне… – пробормотал он.

– Все нормально. Проходи.

Она еще раз выглянула в общий коридор. Убедившись, что никто из соседей не отворил дверь, Роксана провела Салима в гостиную.

Его взгляд метался по комнате, стараясь все рассмотреть. Вокруг низенького кофейного столика, на который взгромоздилась стопка книг, стояли чистые бежевые диваны. На стенах висели старые фотографии цвета сепии. Полотняные абажуры создавали приглушенный свет, от которого комната выглядела уютнее. Квартира была такого же размера, как и дом Хайдари в Кабуле, но Салиму она казалась намного более современной и просторной.

– Родители ушли ненадолго, поэтому придется поспешить. Я просто хотела, чтобы ты нормально вымылся.

Тон Роксаны изменился. Она уже не казалась такой уверенной, суетилась и отводила взгляд. Салим решил, что ей неловко находиться с ним наедине или она беспокоится, не вернутся ли родители раньше запланированного.

– Роксана, я, наверное, пойду…

– Нет, – ответила она, поняв, что не проявила должного гостеприимства, и добавила: – Все нормально. Все в порядке.

Роксана улыбнулась, овладев собой. На Салима это произвело впечатление. Втайне он завидовал ее выдержке: беспокойство часто овладевало им, и держать себя в руках в такие минуты было тяжело.

Роксана провела Салима через гостиную в узкий коридор и указала на одну из дверей:

– Здесь ванная. Вот полотенце. Шампунь и мыло там. Я буду ждать в соседней комнате, хорошо?

Это было более чем хорошо. Это было прекрасно! Ванная не походила ни на одну из виденных им прежде. Лимонно-желтый цвет стен добавлял помещению простора и яркости. Умывальник – стеклянная чаша – выступал из стены. На полочке стояли миниатюрные керамические вазочки мятно-зеленого цвета, и из каждой выглядывал букетик качима. Душевую кабину отделяла от ванной дверь из непрозрачного стекла.

Никогда еще Салим не видел такой красивой ванной комнаты. Казалось, что ему здесь не место. Он повозился немного со смесителем, потом разделся и спрятал в джинсы нож и мешочек с деньгами. Войдя в душевую кабинку, он подставил тело под струи горячей воды. В слив стекала темная вода. Салим оттирал кожу, пока с него не начала литься чистая вода, трижды вымыл голову и только потом неохотно закрыл кран. Несколько секунд он неподвижно стоял в наполненной теплым паром ванной.

«Вода – действительно рошани», – подумал он, вдруг по-новому оценив эту мысль.

Он вытерся досуха и вышел в гостиную. Слева за приоткрытыми застекленными дверями виднелся кабинет с тяжелым резным столом посредине. Вдоль трех стен выстроились книжные полки из такого же дерева вишневого цвета. Столько книг! Салим вспомнил, как отец однажды взял его с собой в Министерство водоснабжения и электроэнергии. Они тогда заходили в библиотеку и видели стеллажи, набитые манускриптами и миниатюрами. В переплеты въелась пыль. Салим хорошо понимал, что никакому пятилетке не позволили бы там гулять, и эта мысль увлекала его больше, чем какая-либо книга в этой огромной комнате.

Отец Салима еще много лет после этого, посмеиваясь, вспоминал самый примечательный эпизод того дня: «Пришел главный инженер и спросил, хочешь ли ты когда-нибудь пойти работать в это здание. А ты ответил: “Нет. Мама иногда злится и говорит, что падар-джан заблудился среди своих книг. Я не хочу, чтобы она злилась еще и на меня”».

Салим не понимал, как отцу не надоедает снова и снова пересказывать это простодушное детское признание. Но в то же время что-то в нем никогда не уставало слушать эту историю…

Он со вздохом вернулся к настоящему.

«Наверное, это кабинет ее отца», – догадался Салим.

Он переступил порог и сделал несколько шагов, чтобы лучше рассмотреть книги, выставленные по высоте переплетов. Он коснулся глянцевых суперобложек. Множество книг на английском, некоторые на греческом. Книги по медицине и философии, насколько Салим мог понять. Он повернулся к полке над письменным столом. Что-то в нижнем ряду привлекло его внимание – по всем корешкам бежала вязь фарси.

Салим нагнулся и ясно увидел названия: «Афганистан: история государства», «Павшая афганская империя», «Сборник афганских стихотворений». Зачем им столько книг об Афганистане? Может, отец Роксаны говорит на дари?

Салим вспомнил, как она холодно смотрела на мальчишек, если они отпускали ехидные, а часто даже неприличные замечания. Словно бы понимала, о чем речь.

Салим растерянно оглядел кабинет. На одной из полок на противоположной стене стояла маленькая статуэтка, не больше десяти сантиметров высотой, – орел, вырезанный из ляпис-лазури. Этот афганский камень ни с чем нельзя было спутать, как и бурки – особые паранджи того же голубого оттенка.

– Ты все? – Роксана появилась на пороге кабинета.

Салим обернулся. Ему стало неловко за то, что он злоупотребил гостеприимством.

– Извини. Просто я увидел книги и захотел посмотреть… Их тут так много… А что, Роксана, твой отец знает дари?

– Что? – Она явно напряглась.

– Тут много книг об Афганистане. И они на дари. А вон та птица вырезана из афганского камня. Почему… – Мысли Салима разбегались, и он пытался собраться. – Мама… Ты говорила с моей мамой. Может, и ты знаешь дари? А твой отец… Он работал в Афганистане?

Роксана покачала головой, вздохнула и застенчиво улыбнулась.

– Салим, мой отец не работал в Афганистане. Не работал, – повторила она, словно поддразнивая его.

– Но тогда как…

– Он там жил. Он там родился. Мой отец афганец.

Салим смотрел на нее, широко раскрыв рот от удивления и прищурив глаза, словно увидел ее впервые. Если отец Роксаны – афганец, тогда сама она…

– Наполовину афганка, наполовину гречанка, – объяснила Роксана, прижав руку к груди. – Моя мать гречанка. Отец в юности приехал сюда учиться на врача, но в итоге начал заниматься другим. Он женился на моей матери и остался здесь. Я немного знаю дари – от него. Я выучила не так много, но достаточно, чтобы говорить.

Хлопнув в ладоши, Салим расплылся в улыбке.

– Ты афганка! – воскликнул он на дари. Слова легко слетали с языка. – Я чувствовал, что в тебе есть нечто особенное. Просто не знал, что именно! И поэтому ты помогаешь нам? Но твой отец… Наверное, он бы не обрадовался, узнав, что ты общаешься с афганскими парнями. Особенно с такими, которые… которые…

Роксана избавила его от необходимости договорить.

– Отец не знает, чем я занимаюсь. Да, ему бы это не понравилось, но не совсем по тем причинам, о которых ты думаешь. Тут все сложнее. Я никому не рассказываю, чтобы не создавать проблемы. Я хочу помогать людям, но ты можешь себе представить, как трудно мне придется, если эти мальчики узнают, что мой отец афганец.

Это Салим прекрасно понимал. Пока Роксана считалась гречанкой, на нее распространялись лишь местные правила. Мужчины из сквера не могли оценивать ее манеру одеваться или поведение по афганским меркам. Но, узнав о происхождении Роксаны, они, вполне возможно, утратили бы свою снисходительность. И тогда ее могли начать преследовать. Подходить к ней с неуместными предложениями. От одной мысли об этом Салиму захотелось, чтобы она больше не приходила в сквер.

– Ты права. Я никому ничего не скажу.

– Спасибо. Давай поедим, и тебе пора уже идти.

Роксана отвела его в кухню и разогрела слоеный пирог со шпинатом, жареного цыпленка и какие-то зеленые овощи. Салим ел, пока не почувствовал, что желудок вот-вот лопнет. Откинувшись на спинку стула, он застонал.

Роксана рассмеялась.

– Понравилось? Похоже, тебе было вкусно.

– Да, очень! Я наелся на три дня вперед, – весело ответил Салим, похлопывая себя по животу.

– Хорошо. Тогда я вымою посуду – и мы можем идти. Если хочешь, подожди в гостиной.

– Нет, я хочу… Я побуду здесь. Я помогу тебе, – робко предложил он.

Роксана просияла. Вместе они прибрали все следы тайного обеда. Потом девушка взяла свитер и они пошли к выходу.

– Сегодня мы идем в Акрополь. Ты был там?

– Акро… чего?

– Акрополь, – медленно повторила она, – я покажу тебе.

На один день Салим стал туристом, да еще и ослепленным страстью к своему персональному гиду. Они бродили по шумным улицам Афин и предместьям, где витали совсем другие запахи и настроения, и в конце концов остановились у подножия лестницы, ведущей к Акрополю, древним развалинам на вершине холма, откуда открывался чудесный вид на Афины. Салим уже видел все это, но только издали. А Роксана рассказала ему о храме, возведенном в честь Афины, о том, как он много раз переходил из рук в руки, и им даже владела Османская империя. Она показала амфитеатр и объяснила, что когда-то здесь находился центр общественной жизни.

Это место заворожило Салима. Они сели у низкой стены, окаймлявшей здание. Он мрачно пнул ногой камешек.

– О чем ты думаешь, Салим?

– Хм… Ну, я думал о том, что эти строения… они очень старые. Им столько лет! А выглядят они лучше, чем самые новые дома в Кабуле.

То, что пощадили две тысячи мирных лет, может уничтожить один месяц войны. Роксана поняла, что он хотел сказать.

– Да. Люди прекрасно умеют разрушать. Разрушать хорошее.

– В Кабуле очень-очень плохо. Все уезжают. Даже там афганцы живут, как беженцы. – Он взглянул на Роксану и снова уставился в землю. – Все афганцы – беженцы. Только это остальные люди и видят в них.

– Салим, – мягко сказала она, – я не вижу беженца, когда смотрю на тебя. Я вижу юношу, который должен учиться в моем классе, обмениваться книгами, заниматься спортом, ходить в кафе. Я вижу тебя.

Она легонько прикоснулась к его руке и на миг сжала пальцы.

– Твой отец тоскует по Афганистану? Он так давно вдали от родины. Не знаю… Может, однажды я вернусь. Иногда я скучаю по дому.

– Нет, он не тоскует. Он любит Афганистан, но говорит, что его родина похожа на женщину, которая слишком красива, поэтому никогда не сможет жить спокойно, ей всегда будет угрожать опасность, даже от своих. Он уехал, когда в Афганистане еще нормально жилось, но после войны это уже другая страна – так он говорит. Он слушает новости и разговаривает с родственниками, которые остались там, и это расстраивает его еще больше.

– Но жить так долго в чужой стране… Там, где даже мечети нет, чтобы помолиться…

– Мечети? Мой отец – не религиозный человек. Он считает, что люди уничтожили религию, а религия уничтожила людей. Еще он говорит, что верит в Бога, а в людей не верит.

Может, он и прав, но Салим никогда не слышал об афганцах, не считавших себя мусульманами.

Он спросил, откуда Роксана знает дари.

– От отца. И от бабушки. Она несколько лет жила с нами, а потом умерла. Отец любит этот язык. И поэзию. А от всего остального у него сердце кровью обливается. Мне кажется, он счастлив здесь, в Греции, но иногда… Иногда я вижу, как он читает свои книги или пересматривает старые фотографии. Я думаю, у отца в душе остался кусочек Афганистана, и ему от этого грустно.

Роксана поднялась и отряхнула джинсы. Ей стало неловко за то, что она обсуждала с Салимом своего отца.

– Уже поздно, – сменила она тему, – мне нужно домой.

Салим со страхом ждал момента, когда она уйдет.

– Роксана, спасибо тебе… За все. Сегодня был хороший день.

Он встал и закинул рюкзак на плечо.

Они спустились по ступенькам, стараясь не потерять друг друга среди туристов, которым гиды проводили экскурсии на самых разных языках. У подножия холма Роксана обернулась.

– Еще кое-что. Хорошая новость, – сказала она, доставая из сумочки лист бумаги. – Кажется, я нашла адрес твоего дяди в Лондоне!

Салим удивленно замер.

– Я нашла его имя в Интернете. Думаю, это его адрес. Телефон я найти не смогла, но, во всяком случае, когда доберешься до Лондона, будешь знать, куда идти.

Салим взял листочек и, не веря собственным глазам, уставился на название улицы, на номер дома и квартиры. Он почувствовал, что вот-вот воссоединится с семьей. Роксана отыскала место его назначения!

– Ты помогла мне. И маме. Роксана, я очень… Спасибо тебе.

Он чуть не расплакался. Роксана, переминаясь с ноги на ногу, отвела взгляд. Ей было неловко.

– Увидимся. – Она легонько сжала его руку. – Береги себя, Салим.

Салим вернулся в лагерь усталым после такого насыщенного дня. После душа он надел свою старую, поношенную одежду, но все равно выглядел очень посвежевшим. И Абдулла тут же принялся поддразнивать его.

– Ну и ну! Салим, ты ли это? Или нас посетила кинозвезда? У тебя сегодня свадьба? Как тебе удалось вымыть голову?

Он потрепал приятеля по волосам, чтобы удостовериться, что не ошибся. Салим увернулся, расплываясь в улыбке.

– Нашел бутылку шампуня, – соврал он, – сунул голову под кран в общественном туалете. Видел бы ты, как на меня пялились!

– Я думаю!

Настала ночь, и все разбрелись по своим местам, собираясь немного поспать. Салим, Абдулла, Хасан и Джамаль, положив свои картонки рядом, устроились вместе, пытаясь найти золотую середину между потребностью в безопасности и желанием получить немного свободного места для себя. Сабур целый день где-то пропадал и вернулся измученным. Он одним из первых отправился в свою берлогу под деревом.

«Вот и хорошо, – подумал Салим, – спи и не трогай нас».

Ему снова приснилась Роксана. Она шла по парку с мадар-джан, Самирой и Азизом. Они смеялись и болтали. Азиз, пухленький и розовый, едва поспевал за остальными. Самира о чем-то радостно говорила, держа Роксану за руку. А потом Роксана обернулась к нему. Ее глаза призывно блеснули…

И вдруг Салим проснулся. Стояла кромешная тьма, в которой он ничего не мог различить. Все чувства обострились. Он ощутил какой-то запах… Пот? Салим замер. Ничего не было видно и слышно.

«Перестань выдумывать, – сказал он себе, – спи».

Салим закрыл глаза, пытаясь вернуться в свой сон, и уже начал засыпать, как вдруг почувствовал чье-то прикосновение – на бедро ему легла чужая рука. Салим в ужасе дернулся. Другая заскорузлая рука зажала ему рот. Салим обеими руками вцепился в нее, но хватка не ослабевала. Ухо щекотало горячее дыхание.

– Тихо, малыш, тихо. Расслабься, и все будет хорошо. Мы останемся добрыми друзьями.

Сабур возился с пряжкой ремня Салима. Тот попытался вывернуться, но тяжелое тело мужчины придавило его к земле так, что он едва мог дышать.

– Тихо, не то пожалеешь.

«Нет, нет, нет!»

Салим отбивался ногами, но лишь пинал воздух. Он царапал, пытался оторвать от лица тяжелую руку Сабура, но тщетно.

«Нет, нет, нет!»

Наконец Сабуру удалось расстегнуть ремень. К горлу Салима подступила тошнота. В темноте он едва различал насильника, но ясно чувствовал на лице зловонное дыхание.

В отчаянии Салим начал шарить по земле и вдруг наткнулся на упиравшуюся в поясницу рукоятку ножа. Он извивался, пока не удалось ухватить ее, а потом одним рывком вытащил лезвие и вонзил его в темную массу, нависшую над ним. Он услышал, как тот, охнув, откинулся назад. Руку, лежавшую у него между ног, отдернули, рука на лице разжалась.

– Отпусти меня! Отпусти меня! Отпусти меня! – завопил Салим.

Он увидел, как тень поднялась, сделала несколько шагов и упала навзничь.

– Что случилось? – спрашивали остальные, просыпаясь.

– Кто кричал? Все живы?

– Что происходит?

Салим вскочил на ноги. Глаза уже привыкли к темноте, и он увидел Сабура, который отползал, держась за левый бок. Кто-то схватил Салима за плечо, и он отпрыгнул.

– Салим, Салим, ты чего? Это я, Абдулла! Что произошло?

Что произошло? Салим и сам не знал. Вправду ли все это случилось? Что он сделал? Он оцепенел от потрясения и, опустив глаза, увидел, что продолжает сжимать в руке нож.

– Господи! Боже! Господи! – Салим совсем обезумел. – Он был здесь! Он залез на меня!

– Да это же Сабур! Его ранили! – слышалось в темноте.

– У него кровь!

– Что с ним произошло? Кто это сделал?

Абдулла достал из кармана фонарик и включил его. В руке Салима блеснуло тронутое ржавчиной лезвие. С кончика скатилась капля.

– Это ты ударил его ножом? – прошептал Абдулла, не веря своим глазам.

– Я… Я… Он навалился на меня! Руками он…

Растерянные и напуганные люди продолжали кричать:

– Он ранен! Сделайте что-нибудь!

Салим почувствовал, что пальцы у него влажные и липкие, и взглянул на свою правую руку.

– Салим, стой! Куда ты, Салим? Подожди!

Салим петлял в узких улочках и переулках. В темноте он упал, споткнувшись о расшатанный камень мостовой. На правой руке у него была кровь, уже засохшая. Он чувствовал ее. Ощущал ее металлический запах. Он вспомнил Менген и брата новобрачной, его залитую кровью одежду, его искаженное болью лицо…

Салиму хотелось броситься в объятия матери, спрятать лицо у нее на плече, услышать ее голос, который успокоил бы его, заверив, что он поступил правильно. Ему хотелось, чтобы рядом с ним был отец – тогда Сабур никогда бы не осмелился приблизиться. И все же Салим был рад, что родители не видят, как их сын с окровавленными руками убегает в ночь.

Салим

42

Салим держал алюминиевую кастрюлю над походным очагом – кирпичными стеночками, внутри которых теплился огонь. Язычки пламени лизали почерневшее дно. Ручки кастрюли все больше нагревались. Салим придвинулся ближе к огню. Морозный воздух давал о себе знать, и куртка сегодня казалась особенно тонкой.

Вода закипала.

– Не готово еще? – послышался голос Али.

– Почти.

Али вышел и заглянул в кастрюлю. Потом разорвал чайный пакетик и осторожно высыпал в воду половину содержимого.

– Снимай с огня, а я принесу хлеб, будем завтракать. Похоже, сегодня дождь пойдет. Как думаешь?

Салим опустил рукава, чтобы прихватить ручки кастрюли. Замечание Али он пропустил мимо ушей. Последние две недели Али каждый день говорил одно и то же – вне зависимости от того, как выглядело небо. Сначала Салим этого не замечал, но на второй день, когда они сидели под навесом и слушали, как по брезенту барабанят капли, Али снова сказал, что может пойти дождь. Салим принял это за шутку, но, обернувшись, наткнулся на мрачный и задумчивый взгляд Али.

Али был почти ровесником Салиму, но при этом намного ниже ростом. Он казался юным и безобидным. Салим заприметил Али в лагере для беженцев и завязал с ним знакомство. Они принадлежали к разным народностям – Али был хазарейцем. Встреться они в Кабуле, это имело бы значение, но в лагере беженцев в Патрах, где все спали и ели в одинаковой грязи, такие вещи почти ничего не значили.

Этот лагерь отличался от сквера Аттики. Там афганцы облюбовали заброшенный уголок Афин. Рядом стояли дома, а на расстоянии всего нескольких метров шла нормальная жизнь. Лагерь же в Патрах сам по себе напоминал городок из лачуг. Это имело свои преимущества и недостатки. Вместо картонок, тонких одеял и магазинных тележек здесь были настоящие стены. Один мужчина, раздобыв табуретку и ножницы, даже открыл что-то вроде парикмахерской. Для крыш, если не удавалось найти другой материал, использовали толстый брезент. Сотни местных жителей – в основном афганцы, но было несколько цыган и африканцев – складывали очаги из камней и кирпичей, чтобы готовить нехитрую еду. Жилось здесь лучше, но и внимания лагерь привлекал больше. Он был язвой на теле города – нелегалы ютились в тесноте и страшной грязи. Греки не знали, что делать с Патрами – сровнять их с землей или благоустроить, ведь все понимали, что беженцы все равно вернутся сюда.

Патры считались перевалочным пунктом. Еще до афганцев другие беженцы заприметили это место на пути в Италию и дальше в Европу. Существовала давняя традиция пробираться в Италию на грузовых автомобилях и судах. Салим стал еще одним персонажем этой общей для многих истории.

В Патры он прибыл закаленным странником и провел здесь уже много месяцев. Примерно на середину этого срока пришелся его день рождения, но точно вспомнить Салим не мог, да и не думал об этом. В его скитаниях дни и недели сливались.

«Мне нужно выбраться отсюда», – сказал себе Салим, глядя, как заваривается чай. Янтарное облачко поднималось от чайных листьев и таяло в горячей воде.

Его мысли переключились на лагерь в Афинах. В течение дня он часто думал о том, что там произошло, а после захода солнца воспоминания становились еще навязчивее. Перед Салимом оживала последняя проведенная в сквере ночь, заскорузлая рука Сабура, зажимавшая ему рот, Абдулла, остолбеневший при виде ножа… А потом он мчался сквозь темноту, пытаясь убежать как можно дальше. Салим смыл кровь с трясущихся рук и до рассвета дрожал, прячась в одном из переулков. Он ни с кем не попрощался, даже с Роксаной. Не вернулся за рюкзаком – все равно там ничего не было, кроме нескольких футболок. Он сел на первый же автобус в Патры и без труда разыскал здесь лагерь беженцев.

Салим думал о том, выжил ли Сабур. Если он и правда убил негодяя, то не жалел об этом, но от этого зависело, стал ли он убийцей. Обычное ранение или смертельное? Это оставалось загадкой. Он оставил Афганистан далеко позади, но война и резня преследовали его. Беженцу мало просто уехать откуда-то. Нужно еще спастись от себя самого и от неотступных воспоминаний, чтобы от страданий прошлого отделяло достаточное время и расстояние. И лишь тогда можно надеяться на лучшее будущее.

Салим мучился, терял покой и чувствовал, как меняется. Люди раздражали его или пугали, не вызывая никакой иной реакции.

– Видел ногу Вахида? – спросил Али. – Ее зашивали, как мешок для риса! Вахид ковылял тут везде и рассказывал, что нога у него не болит, но я сам слышал, как он кричал, будто маленький, когда ее зашивали. Я сам слышал.

– Да, я видел.

Вахид пробрался на один из грузовиков, следовавших в Италию. Его увидели. Убегая, он перелазил через железный забор и рассек голень. Его лечил врач из гуманитарной организации, расположившейся неподалеку от лагеря. Вахид был здесь не единственным пострадавшим.

– А ты знаешь, какой сегодня день? – спросил Али. – Сегодня Ашура. Я приберег немного риса и сахара. Вечером приготовлю шир бриндж и помолимся.

В день Ашура внук пророка Мухаммеда мученически погиб в битве. Семья Али, как и почти все афганцы, отмечала годовщину его смерти, готовя рисовый пудинг шир бриндж, раздавая еду бедным и молясь.

– Сегодня? Что, правда?

Салима больше интересовал не праздник, а рис. Рот наполнился слюной при воспоминании о нежном, сладком рисовом пудинге мадар-джан, посыпанном фисташковой стружкой. Он таял на языке.

– Ты умеешь его готовить?

Оказалось, что Али и правда умеет отлично готовить рисовый пудинг. В тот вечер они разделили шир бриндж с тремя молодыми людьми, жившими по соседству. Забившись под навес, они на несколько секунд склонили головы, читая молитвы, а потом начали смеяться и подкалывать друг друга. Каждому досталось всего по нескольку ложек, но во рту стало сладко.

– Есть же пословица: в пустыне даже самые ветхие сандалии – благодать! – засмеялся Али.

Салим обычно держался особняком, ему не хотелось ни с кем завязывать дружбу. Он молчал и слушал. Каждый из живущих здесь многое пережил, но своей историей Салим делиться не хотел. Он твердил себе, что кочевникам нет смысла завязывать отношения.

Патры напоминали ему Измир. Этот город тоже находился на побережье, отсюда тоже уезжали, и он открывал такие же опасные пути к другим землям. Салим несколько раз пытался пробраться на грузовики, но бездарно провалился. Его едва не поймали. Он наблюдал за потугами других и старался учиться на чужих неудачах.

Все это время он прятал под одеждой то, что могло его защитить, – деньги и нож. Он тщательно следил за тем, чтобы ни одно из его сокровищ не заметили, – даже когда мылся на приспособленном под это пятачке земли. Салим недоверчиво наблюдал за всеми.

Нуждаясь в пристанище, он жил в этом лагере, и кроткий Али в сложившихся обстоятельствах оказался лучшим соседом. Али говорил много, а вопросы задавал редко. Салима это устраивало.

Ему не терпелось выбраться отсюда, пока ничего не случилось. Обстановка накалялась. Даже врачей-греков преследовали за то, что они открыто критиковали правительство. Беженцы были уже на пределе. К лагерю стягивалось все больше полиции, людей все чаще останавливали для проверки документов.

Каждый день повторялось одно и то же. Салим просыпался и проверял, на месте ли деньги и нож. А потом начинал искать способ добраться до Италии.

Настало очередное утро. Салим услышал шаги соседа снаружи и растянулся на всю длину их «комнаты». Али вошел, широко улыбаясь.

– Ты уже проснулся! Доброе утро. Мне такой хороший сон снился. Мы с тобой шли по улицам с огромными домами, прямо как в фильмах, знаешь. И всюду было полно людей, модно одетых и в модных машинах. Мы у кого-то спросили, что это за страна, и угадай, что нам ответили: Америка! Представляешь? Я думаю, если идти вперед и не останавливаться, в конце концов и в Америку попадаешь, – прыснул со смеху Али.

– Забудь ты об Америке, – проворчал Салим, силясь разлепить глаза, – тут бы до Италии добраться.

– И то правда, – засмеялся Али, – но сегодня в любом случае лучше особо не высовываться. Похоже, дело идет к дождю.

Он приоткрыл дверь и высунулся наружу, глядя в сияющее голубое небо.

Салим, которому не хотелось препираться в такую рань, молча умылся ледяной водой, всю ночь простоявшей на улице. Лагерь походил на неряшливое предместье из однокомнатных домиков, стоявших фасад к фасаду. Между стенами, словно паутина, тянулись веревки для белья. Электричество и воду сюда не провели, но некоторые беженцы ухитрялись подсоединиться к системам ближайших многоэтажек. В целом же на все поселение был всего один насос, который то и дело отказывал. Но беженцы только подшучивали над этим неудобством.

Салим вернулся в порт к знакомому круговороту грузовиков, кораблей и пассажиров. Он видел, как несколько человек перебежками подобрались к черной металлической ограде, перемахнули через нее и осторожно прокрались к грузовикам. Они внимательно осматривали ходовые, искали точки опоры для ног и шпингалеты, чтобы пробраться в фургоны.

Салим огляделся. Он стоял в нескольких метрах от выстроившихся в линию трех грузовиков. Водителей поблизости видно не было. Ноги сами несли его туда, чтобы попытать счастья.

Салим еще раз огляделся. Эта возможность многое сулила. У него пересохло во рту и отчаянно забилось сердце. Он перебежал через улицу и перекинул ногу через ограду, а потом прыжком приземлился на той стороне и бросился к оставленным без присмотра грузовикам. Там уже стояли парни из лагеря, раздумывая, как пробраться внутрь.

Один дергал замок на фургоне. Двое других распластались на земле, заглядывая под ходовую. Салим видел, как у них подергиваются ноги в предвкушении поездки на корабль.

Он наклонился, чтобы посмотреть, за что там можно ухватиться, и увидел подростка, практически своего ровесника, судя по пушку над верхней губой.

– Нет, брат, – сказал он, заметив, что Салим на него смотрит. – Здесь место только для одного!

Салим понимающе кивнул, огляделся в поисках других щелей, в которые он мог бы протиснуться, но ничего не увидел и вместе с остальными разочарованно направился к ограде.

– Полиция! Полиция! Парни, бежим! – завопил чей-то перепуганный голос.

Салим обернулся. Приближалась полицейская машина. Они опрометью бросились вперед и перемахнули через ограду. Машина затормозила в нескольких шагах от них. Хлопнули дверцы, выскочили двое полицейских.

Салим прыгнул вместе со всеми. Он едва не вывихнул ногу, но поднялся. Все бросились врассыпную. Полицейские для виду пробежали несколько метров за двоими из них.

Салим срезал путь и юркнул за мусорные баки возле многоэтажки. Он задыхался, грудь у него разрывалась.

Подождав минут десять, он вернулся в лагерь. Али сидел с четырьмя другими молодыми людьми у входа в лачугу. Перевернув фанерные ящики и ведра, они использовали их вместо стульев.

– Где ты был, Салим? – окликнул его Али.

– В порт ходил, – ответил Салим, присоединяясь к компании.

Его ответ ни у кого не вызвал удивления. В Патрах больше некуда было ходить, особенно сейчас, когда к беженцам относились все более враждебно.

– Не повезло?

Салим уже встречал этих парней, но не мог вспомнить, как их зовут. Фарид? Файзаль?

– Не повезло. Приехала полиция, и пришлось бежать.

Харис покачал головой. Ему уже перевалило за тридцать, в компании юношей он выглядел настоящим стариком и на проблемы смотрел несколько иначе.

– Разве можно их винить? Вы только взгляните на этот лагерь. Мы, конечно, давно уже в бегах, но не так давно, чтобы забыть, как выглядит нормальный город. Кому из местных захочется из своих окон видеть такое?

Воцарилось молчание. Харис говорил резонно, и все же казалось, что злость приносит облегчение. Беженцев объединяло недовольство. Им нравилось чувствовать сплоченность против общего врага. Нравилось, когда их понимали. Это придавало сил, чтобы двигаться дальше. А логичные рассуждения Хариса в этом не помогали.

– Сегодня точно дождь пойдет, – взглянув на небо, сказал Али.

– Да сколько можно! Надоел ты со своим дождем! – не выдержал Салим, вскипая, словно бутылка с колой, которую долго взбалтывали, а потом вдруг открыли.

Лагерные разговоры и утренний побег из порта взвинтили ему нервы, и теперь он выплеснул плохое настроение на Али:

– Каждый день! Каждый день одно и то же!

Настала тишина. Вспышка Салима всех удивила. Лицо Али сначала застыло, потом пошло красными пятнами. Салим сразу же пожалел о своих словах, но было уже поздно. Он пристыженно опустил глаза, не в силах смотреть на Али.

Тот встал и пошел внутрь.

– Ты ведь ничего не знаешь о нем? – строго спросил Хаким.

Салим поднял глаза.

– Имей уважение к тому, кто разделил с тобой кров.

– Я не…

– Хочешь знать, что с ним случилось? Мы с Али жили по соседству в Кабуле. Как-то он играл на нашей улице. И тут мать позвала их с братом домой. Сказала, что вот-вот может начаться дождь и им нужно возвращаться. Его брат послушался, а Али – нет. Он сказал, что найдет других мальчишек, чтобы играть с ними. И пошел дальше по улице. И тут в их дом попала ракета. Вся семья погибла. Али прибежал назад и увидел, что брат выскочил из дома, весь в языках пламени, и повалился на землю. Али пытался погасить огонь, но было уже поздно. Это его сломило. Все, что он запомнил, – это предупреждение матери, что может пойти дождь и нужно возвращаться домой. И все, что он слышит, – это ее голос в своей голове, снова и снова. Думаю, он жалеет, что не послушался тогда и не вернулся. Наверное, он бы предпочел погибнуть вместе со всеми, а не помнить до конца своих дней, что видел, как они умирают.

Салим смотрел в землю. Его лицо горело.

– Так что оставь его в покое, пусть говорит что хочет.

– Я не знал…

– Конечно, не знал. Но неужели ты думаешь, что здесь хоть у кого-то безоблачное прошлое?

Салим промолчал. Хаким поднялся, раздраженно вздохнув. Остальные тоже встали, но по другой причине: неподалеку начали собираться люди. Несколько человек бежали, сзывая всех.

– В чем дело? – крикнул Хаким.

– Позовите Акбара! Наима убило в пору! Тело несут!

Салим

43

Акбар не мог считаться настоящим муллой, поскольку не получил формального религиозного образования, но он был самым старшим в лагере, держал в памяти множество сур, его мягкий, убедительный тон компенсировал пробелы в знаниях.

Лишь когда тело принесли в лагерь, Салим понял, что Наим – это тот самый подросток, который прятался под грузовиком и велел Салиму искать другое место.

Наим уже почти попал на корабль, но разжал руки и сорвался вниз – наверное, потерял сознание от выхлопных газов. Когда грузовик, громыхая, въезжал на пароход, водитель почувствовал, как шины натолкнулись на что-то, и услышал, как вдалеке кто-то отчаянно зовет его. Найдя изувеченное тело Наима под колесами, он кричал так, что кровь стыла в жилах.

Несколько афганцев видели, как мальчик соскользнул под колеса, окрасив их своей кровью. Они были слишком далеко и ничего не могли сделать, только упасть на колени и призывать имя Бога. Когда они подбежали к грузовику, оставалось только забрать тело.

Оно лежало на руках мужчин. Когда они подошли ближе, стало видно страшные подробности: тело под колесами грузовика превратилось в сплошную багровую рану, левая рука неестественно вывернулась.

Салим отвернулся. У него скрутило желудок и пришлось закрыть глаза. Он отошел, сначала медленно, потом быстрым шагом, а затем и вовсе бросился бежать в отхожее место за лагерем, где его вырвало раз, другой, третий. Салим глубоко вздохнул, вспоминая выражение лица Наима. У того ведь почти получилось. Почти…

Акбар распорядился похоронить Наима в тот же вечер. Спешка диктовалась исламским обычаем и страхом, что вмешаются местные власти. Тело Наима обмыли и завернули в отрез белой ткани. Так хоронили и дома. Для могилы выбрали заросший деревьями участок неподалеку от лагеря.

В лагере шушукались о том, что может прийти полиция, но эти слухи никогда не подтверждались. Полиция не видела смысла обыскивать крытые брезентом лачуги. Она вмешивалась только тогда, когда беспорядки захватывали остальную часть города.

Акбар выстроил мужчин в ряд, лицом к Мекке. Тело Наима лежало перед ними. Салим присоединился к ним, хотя рад был бы оказаться подальше отсюда. Все вместе они торжественно провожали Наима в последний путь. Примерно пятьдесят мужчин стояли, опустив головы, сложив руки и прижав локти к бокам. Когда Абдул Рафик начал читать молитву, они опустились на колени и, склонившись, коснулись лбом холодной земли, потом снова выпрямились.

Салим после смерти отца не молился по-настоящему, но кусочки молитв часто слетали с его языка, ведь он тысячу раз шептал их ребенком. Сегодня он чувствовал себя сильнее рядом с этими мужчинами. Молитва сама по себе превращалась в путь, где каждая строка неспешно вела его домой. В очередной раз коснувшись лбом земли, он вдруг понял: его отделял от Наима всего лишь вздох. Один гибельный миг мог вернуть любого из них в прах, из которого они все вышли. Тело Наима лежало совсем близко, на расстоянии вытянутой руки.

Салим молился, чтобы отдать дань уважения покойному. А еще из чувства вины. И от страха. Под тем грузовиком мог оказаться он. И его тело могло лежать сейчас на глазах у незнакомых людей.

Он потерял связь с реальностью. Напрягая слух, он пытался разобрать, что шепчет его сосед, и услышал: «Мой отец не получил даже такого погребения. Лишь Богу ведомо, как обошлись с его телом. Некому было его обмыть, помолиться над ним, отнести его к месту упокоения и вернуть земле, проведя обряд. Я должен был нести его тело. Я бы сделал все это для него, если бы мог. Я должен был найти его тело. Никогда я не смогу помолиться на его могиле».

Салим никак не мог сосредоточиться. Его мысли путались. Он думал о войне, об отце, о семье, о том, сколько еще сможет протянуть без опоры под ногами и когда придет его время упасть и разбиться.

Али, закрыв лицо руками, рыдал и звал Наима. Салим сжался, пытаясь отвлечься от его плача, чтобы слышать лишь собственную молитву.

Хаким и его двоюродный брат подошли, взяли Али под руки и увели, чтобы ничто не нарушало джаназа-намаз. Голос Али затих вдалеке. Салим понял, что человек может выдержать не все. Разум лишь до определенного предела находит способы защититься от бури.

Когда пришло время нести тело Наима, каждый хотел подставить плечо. Акбар заметил, что Салим не подошел, и окликнул его:

– Наш долг – нести тело нашего брата, бачем. Подойди и займи свое место.

«Бачем, сынок…» Когда Салим услышал это, ему стало легче. Его не называли так уже много месяцев, и душа изголодалась по этому слову.

«Такие действия приносят саваб», – подумал Салим, подходя. Может быть, доброе дело будет вознаграждено? Он послушался Акбара. Когда мужчины, выстроившись в два ряда, взяли тело Наима, Салим протиснулся вперед, поднял правую руку и коснулся колена покойника. Рука задрожала, и он опустил взгляд на ноги мужчин, идущих впереди.

«Не думай. Просто иди».

Но не думать удавалось с трудом. Салим задыхался, как будто из его легких выдавили весь воздух. Один вздох… Всего один вздох отделял его от Наима…

Подошла очередь других нести тело Наима, и Салим был рад уступить им место. Он отошел в хвост толпы, а когда Акбар, отыскав его взглядом, одобрительно кивнул, облегченно вздохнул.

Они опустили тело Наима в яму, выкопанную с помощью рук, железок и чувства братской общности. Вместо гроба взяли две картонки. Большего они сделать не могли. И на большее не могли надеяться, окажись на месте Наима кто-то из них. Эта жалкая могила знаменовала конец такой же жалкой жизни.

Салим

44

Хотя Салим и не признавался себе в этом, ему понадобилось много времени, чтобы вновь решиться пойти в порт. Остальные тоже боялись пытаться. У врачей и социальных работников они выяснили, что никто не знает о смерти Наима: одни говорили, что после несчастного случая он ушел сам, другие – что его унесли друзья. Никто не стал ничего расследовать.

Несмотря на растерянность и подавленность, Салим не видел другого выхода, а потому, собрав все силы, вернулся в порт и слонялся там, наблюдая за грузовиками и пассажирами. Закрывая глаза, он видел лицо Наима. Ему хотелось отсидеться в лагере, но с тремя сотнями евро в кармане Салиму не оставалось ничего, кроме как рискнуть. Иначе он не мог добраться до Италии и продолжить свой путь.

Он изучал расписание движения пароходов и грузовиков, напоминая себе, что шанс может представиться в любой момент. Внимательно следя за происходящим вокруг, он вспоминал, как все получилось в Измире. Тогда он смог.

Возможность уехать возникла неожиданно, когда ничто этого не предвещало.

Салим перелез через ограду и начал подбираться к грузовикам. Он залег за контейнерами и вдруг услышал, как еще один грузовик подъехал и остановился, выпустив густое облако черного дыма. Здоровенный водитель с волосатыми руками вышел из кабины и открыл дверцу фургона. Салим припал к земле, затаив дыхание.

А дальше все произошло очень быстро. Одна судьбоносная секунда – и все завертелось. У водителя пронзительно затрезвонил телефон. Он, отойдя на несколько шагов, поздоровался и ласково с кем-то заговорил. Салим, который был немного дальше, чем в двух метрах от грузовика, замер, глядя, как водитель, не отрывая телефон от уха, подносит к губам банку с газировкой и постепенно отдаляется от фургона.

Салим не стал задумываться. А если бы задумался, то никогда бы не выбрался из этой дыры! Он подскочил к фургону и открыл дверцу достаточно широко, чтобы протиснулось его худое тело.

В фургоне плотно стояли ящики. Салим пошарил вокруг себя, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте. Снаружи было тихо. По крайней мере – пока. Он проскользнул между двумя рядами ящиков и прижался к полу, чуть подвинув один из рядов, чтобы загородиться. Напрягшись, он затаился.

По спине стекали струйки пота.

Он тогда не вспоминал о матери, Самире и Азизе. Если бы в тот момент он подумал о том, как хочет снова оказаться рядом с ними, чтобы они обняли его, чтобы при виде его у них засветились глаза, то почти наверняка сорвался бы и все испортил. Он сосредоточился на грузовике, водителе и на том, чтобы сидеть как можно тише.

Голос водителя зазвучал ближе. Он подошел к фургону, все еще разговаривая по телефону. Салим прижал подбородок к груди и подобрал под себя ноги, стараясь стать как можно меньше.

Задняя дверца приоткрылась. Внутрь проникло чуть больше света. Салим затаил дыхание. Водитель открыл один из ящиков, покопался в нем и снова захлопнул дверцу. Звякнули стеклянные бутылки. Водитель засмеялся, не прерывая разговора, который так кстати отвлек его. Дверца скользнула на свое место и защелкнулась.

Стало темно.

Он был в фургоне один.

Он смог перевести дух.

Ферейба

45

Я уезжала из Афганистана с тремя детьми. Они держались за меня. А сейчас я держу за руку дочь. Мы с Самирой не можем смотреть друг на друга, но и расстаться не можем. Передо мной стоит стаканчик холодного черного чая, а еще на столике лежат какие-то журналы и коробка салфеток. Я не могу заставить себя сделать хотя бы глоток, пока мы ждем. В потрепанных журналах – фотографии улыбающихся людей, даже близко не похожих на меня. Они ничего не знают о моей жизни. Остается лишь коробка с салфетками. Одна салфетка высовывается наружу, словно предлагая себя мне.

Но я отказываюсь.

Стены выкрашены в светло-голубой – цвет паранджи, выцветшей на солнце. Интересно, смогу ли я когда-нибудь, глядя на этот цвет, думать о птичьих яйцах или о море. Пока он все еще вызывает мысли о прошлом, а не о будущем.

У Самиры теплые руки. На ней свитер, из которого выросла дочка Наджибы. Самира в нем выглядит по-новому. Личико у нее начало полнеть. Ее теперь не узнать – с кудряшками, собранными новой черепаховой заколкой, подарком тети. Заботиться о волосах и выбирать одежду – роскошь. Я вспоминаю, как наряжалась в первые годы жизни с Махмудом, и думаю о том, что одежда значит очень мало… и все-таки может менять жизнь.

Истины бывают очень противоречивыми, черное содержится в белом, белое – в черном.

Мы ждем уже два часа. Вокруг добрые лица, на нас смотрят без осуждения. С нами говорят неспешно и терпеливо. Медсестры улыбаются Самире, она улыбается в ответ. От этого мне было легче, когда забирали моего младшего сына. Когда его увозили на каталке, он смотрел на меня, сжав кулачки, словно вцепившись пальчиками в мои нервы. Медсестра легонько сжала мне руку, без слов говоря, что она тоже мать и что о моем сыне позаботятся.

Если они смогут вылечить его сердце, для меня в жизни есть надежда.

За эти несколько недель, как мы приехали, произошло многое. Труднее всего далось начало, когда я подошла к таможеннику, не имея за душой ничего, кроме правды, и честно рассказала о том, почему мы здесь. Сдалась на их милость, умоляя о снисхождении. Таможенник раздраженно вздохнул и, бросив сердитый взгляд, отвел нас в сторону. Другие пассажиры смотрели на нас, радуясь, что это происходит не с ними, и вытягивали шеи, чтобы услышать, что нам скажут. Мы были диковинкой. Я не сводила глаз с офицера, чтобы не встречаться взглядом с зеваками.

Мы несколько часов прождали в какой-то комнате, а потом нас привели в другую. Откуда-то появился иранец. Он слушал меня и переводил мои слова на английский, понятный офицерам. Он ни разу не улыбнулся и не добавил ни слова от себя. Он пришел не для того, чтобы оказывать нам поддержку или защищать наши интересы, и ясно дал это понять.

Процедура началась. Нас отправили в приют – здание, состоявшее из маленьких комнаток с общими ванными. Там жило много беженцев. Все они ждали рассмотрения своих дел. Люди разного цвета кожи, говорившие на различных языках. Общаться мы не могли, только поглядывали друг на друга с осторожным недоверием, словно состязались за один-единственный шанс остаться в Англии, словно всем, кроме победителя, предстояло отправиться восвояси. Мы пытались угадать, чья история самая убедительная, кто из нас больше остальных заслуживает милосердия этой страны. Это была мучительная молчаливая борьба.

Нас снова и снова вызывали и расспрашивали. Я объяснила все. Рассказала о муже, о том, где он работал и как нажил себе врагов. О том, как однажды вечером в наш дом пришли и забрали его. Самира смотрела в пол и молча слушала. В семье мы не говорили о той ночи с тех самых пор, как все это случилось. Переводчик излагал нашу историю женщине, которая записывала, кивала и переходила к следующему пункту анкеты. Я рассказала им о Салиме и о том, как мы потеряли его в пути. Я хотела, чтобы, когда он появится, они знали, что это мой сын. Они уточняли имена, даты рождения, адреса и всевозможные подробности. Мне снова и снова задавали одни и те же вопросы – так много раз, что я боялась запутаться, хотя и отвечала правду.

Наджибе позволили нас навестить, и я бросилась к ней в объятия. Когда рядом семья, у тебя словно снова появляются корни. Сестра спросила о Салиме, и у меня сжалось сердце: я надеялась, что он добрался до Англии раньше нас и ждет в тетином доме, пока мы приедем. Наджиба крепко обняла меня. С ней пришла вся семья – Хамид и дети. Встреча оказалась радостной и горестной одновременно. Не хватало Махмуда. Хамид вытер слезы, когда увидел, что со мной нет мужа, его кузена. На миг отступило прошлое и нелепая женитьба, которая ввела его в нашу семью. Меня волновало совсем другое: Салим пропал. Сестра поддерживала меня как могла: «Скоро он приедет, Ферейба-джан. Салим всегда был умным мальчиком. Он же весь в отца».

Да.

Нас поселили в скромной и в то же время роскошной квартирке с одной комнатой и крошечной кухней. На время рассмотрения нашего прошения нам выдали удостоверения личности и выделили несколько фунтов в неделю на еду. Больше всего я благодарна за то, что они обследовали Азиза. Добрый врач из Менгена оказался прав. Мне сказали, что у Азиза порок сердца и срочно нужна операция. Его будут лечить, пока наше дело находится на рассмотрении. Ни один переводчик не сможет выразить, как я признательна за это!

Если бы я могла сообщить эту новость Салиму! Куда бы мы ни пошли, я ищу его взглядом. Смотрю на мальчиков его роста с таким же цветом волос и молюсь, чтобы один из них обернулся и, увидев меня, бросился в мои объятия. В толпе мне слышится его голос, и я часто оглядываюсь, боясь разминуться с ним. Что, если он здесь, просто не может меня найти? Самира знает, что я чувствую, и не удивляется. Она ведет себя так же. Страшнее всего не знать, где он и что с ним.

Иногда у меня хватает смелости мечтать об идеальном будущем. Об идеальном мире, в котором женщина, записывающая мою историю в своих бесчисленных анкетах, скажет, что нашелся мальчик по имени Салим Хайдари. И я смогу сказать Салиму, что его брат поправился. И мы получим письмо о том, что нас не вышлют из Англии, а позволят остаться, работать и ходить в школу в стране, где можно дышать, а жизнь не рассыпается в пыль.

И пока я воображаю все это, ко мне подходит женщина в зеленой форме и шапочке того же оттенка, что и стены. Она снимает маску. Я вглядываюсь в ее лицо, пытаясь угадать, что она скажет о моем сыне, но не могу ничего прочитать в ее глазах. Встать я не рискую, потому что боюсь упасть от новостей, которые она принесла. Мне остается лишь ждать.

И ожидание вот-вот закончится.

Салим

46

Опять новый язык и новые люди.

И все-таки ничего не изменилось. Чувство потерянности никуда не ушло. Кожа покрывалась холодным пóтом и во рту пересыхало от того же, что и прежде, – от людей в форме, беженцев, проверок, поездов и вида еды.

Салиму казалось, что прошла целая вечность, прежде чем корабль остановился и грузовики начали выезжать с аппарели в порту Бари на восточном побережье Италии. Выбраться из фургона было непростой задачей. Салим дождался, пока водитель остановится и откроет заднюю дверцу, и, сжавшись в комок, выпрыгнул, едва не сбив его с ног. И, словно всполошенный в норке мышонок, бросился наутек.

«Беги! Просто беги!»

Солнце било по отвыкшим от света глазам. Салим помчался к дороге. Вслед ему что-то кричали. Он побежал быстрее и, увидев просвет между двумя зданиями, свернул налево. Отбежав достаточно далеко, он упал между двух мусорных контейнеров и затаился.

Когда он снова отправился в путь, уже вечерело. Оторопевший от того, что забрался так далеко, Салим шел, не придерживаясь точного направления, хотя и не забывал о своей цели. Глаза его блуждали по домам, возносившимся над землей множеством этажей. Его забросило в мегаполис. Подобные города он видел лишь на картинках в отцовских книгах.

«Здесь я могу потеряться», – со страхом и одновременно надеждой подумал Салим.

Он шагал по узким улочкам, а мимо проносились автомобили. Его обогнала какая-то семья: мать толкала перед собой детскую коляску, а отец нес на плечах маленького мальчика. Салим отвернулся. Столько километров и месяцев отделяли его от Кабула, а боль все не отступала, такая же неизменная, как смуглый цвет его кожи! Сможет ли он когда-нибудь смотреть на отца с сыном и не чувствовать, как она пульсирует в теле? Пока не забрали папу, он не обращал внимания на отцов с сыновьями, а теперь не сводил с них глаз. Он терзал себя, но не мог остановиться, ведь каждый раз не желавший признавать поражение ребенок в нем надеялся, что уксус опять превратится в сок.

А еще он видел матерей. Девочек возраста Самиры. Здоровых малышей.

Салиму все чаще приходилось отворачиваться. Он оказался даже более одиноким, чем думал.

Набравшись храбрости, он вошел в магазинчик и выложил несколько евро за сэндвич и сок. Продавец завернул его покупки в пакет и вернулся к своим делам. Салим облегченно вздохнул.

Он нашел детский парк, где царила полутьма, прошел мимо качелей, детской горки, песочницы и остановился перед каруселью, выкрашенной в красный, желтый и синий цвета. Салим толкнул одну из металлических перекладин, и карусель, подрагивая, завертелась со скрипом, от которого волосы вставали дыбом. Ночь превращала эти площадки в обители духов, лишенные детского смеха и оттого жутковатые. В таких местах на время, пока они пустовали, поселялся Салим. Он жил на безлюдных просторах ночи, там, где не бывало радостных лиц. Он ютился в неприметных углах, среди мусора, который выкидывали с черного хода…

Он улегся под каруселью и проснулся на рассвете. Сигналили машины. Город оживал. Салим отряхнулся и свернул на тротуар. Предстояло спланировать следующий шаг.

Мимо проходили женщины. Они несли сумки с покупками и вели маленьких детей. Магазины выглядели знакомыми, а язык казался чужим. Все изменилось и в то же время осталось прежним. Салим не терял бдительности, выискивая взглядом людей в форме. Чтобы добраться до Англии, следовало тщательно продумать маршрут. В Турции удавалось ездить на автобусе. Салим подумал, что и тут это может получиться. Набравшись смелости, он обратился к сгорбленной от старости женщине и на мешанине из греческого с английским спросил, как найти автовокзал. Раздраженно взглянув на него, старушка отмахнулась и побрела прочь, постукивая палочкой.

Потом он заметил седоволосого мужчину. Тот сидел на летней площадке кафе и как раз сложил газету. Салим подошел и постарался как можно более внятно повторить свой вопрос.

Мужчина кивнул. Бóльшую часть его лица скрывали широкие поля шляпы. Голос, слегка охрипший от прожитых лет, звучал мягко:

– Ля стасьоне? Си, си!

Мужчина долго жестами показывал дорогу. Следовало идти по главной улице, а потом свернуть налево. Он повторялся и объяснял медленно и терпеливо, пока не убедился, что Салим правильно понял направление.

Приложив руку к груди, Салим склонил голову в знак благодарности – вспомнил, что так выражал признательность падар-джан. Наконец-то стало ясно, куда идти.

Уличные указатели ничуть не помогали. Салим дошел до перекрестка и растерялся, не зная, здесь ли нужно поворачивать налево. Пройдя еще немного, он оказался перед большим строением. Весь его фасад состоял из дверей с выгнутыми арочными сводами и богато разукрашенных окон. На улице, огибавшей это здание, показались два автобуса. Увидев впереди полицейского, прихлебывавшего кофе, Салим испугался и свернул в переулок. Через два квартала он снова вернулся на главную улицу и пошел к вокзалу. Полицейский теперь остался далеко позади.

Автовокзал казался целым городом в городе. Там кипела жизнь.

Салим огибал прохожих, пробирался сквозь толпу и наконец нашел стену, на которой висели четыре большие карты разного масштаба. Салим рассмотрел схему местных автодорог и перешел к карте Италии.

«Но где я сейчас?»

Где-то у моря. Недалеко от Греции. Его взгляд остановился на красной точке на восточном побережье Италии.

«Так, значит, я здесь? Как добраться до Англии?»

Салим оглянулся и, убедившись, что никто за ним не следит, принялся изучать карту. Кратчайший путь – через Францию. Но как это сделать?

Салим вспомнил, как все получалось до этого: «Один шаг за раз. В больших городах легче прятаться. Маленькие – это ловушки, в них лучше не попадать. Рим».

На карте этот подписанный самыми большими буквами город располагался чуть выше. Он выглядел как переплетение дорог, которые вели к нему, чтобы снова разойтись. Выехав из Рима, ему следовало пересечь Францию, а затем Ла-Манш.

Салим пощупал шнурок на поясе. Там висел мешочек с деньгами. И туда же он засунул бумажку с адресом, который нашла Роксана. Его место назначения. У него больше ничего не было. Ни телефонного номера, ни карты, ни фотографий. Только адрес.

Салим осторожно прошел к ряду, где за окошечками из оргстекла сидели служащие. Он остановился перед пожилой женщиной, которая, едва взглянув на него, что-то сказала. Салим не понял ни слова.

– Можно билет на автобус до Рима?

«Господи, сделай так, чтобы она говорила по-английски», – попросил он.

– До Рима? – переспросила женщина, отрывая взгляд от монитора.

Она внимательно смотрела на него поверх очков, а Салим пытался понять по выражению ее лица, нужно ли убегать.

– Знаешь, в Рим лучше ехать на поезде.

Салим кивнул. Она говорила спокойно и буднично.

– Автобус – это дорого. Больше подходит для местных.

Она объяснила, как дойти до железнодорожного вокзала. Оказалось, это близко. Там Салим снова осторожно осмотрелся и подождал, пока из поля зрения не исчезнут все полицейские.

Потом подошел к кассе. Ему удалось купить билет до Рима на поезд, который отправлялся через два часа. Когда началась посадка, Салим тоже вошел в вагон.

Почти в десять вечера поезд остановился на вокзале в Риме. Прежде чем решиться выйти наружу, Салим на миг напрягся. Он смог сделать шаг вперед, но хорошо знал, как легко его может отбросить на два шага назад.

Салим

47

Он перевел отцовские часы, ориентируясь по висевшим на вокзале, и вышел в знакомую ночь незнакомого Рима. Предстояло найти место для ночлега. Ему не терпелось отыскать кратчайший путь во Францию, но он убеждал себя, что не стоит пытаться пересечь границу второпях.

На улице было зябко, и Салим засунул руки поглубже в карманы. Он шел, опустив голову, зорко поглядывая по сторонам.

Таща за собой тележки и чемоданы на колесиках, люди протискивались в узкие, словно бутылочные горлышки, выходы с вокзала. Салим свернул на освещенную улицу, менее людную, чем та, по которой шли почти все.

Примерно через четверть часа он увидел их – трех девушек, стоявших у витрины какого-то магазина. Мини-юбки еле прикрывали их ягодицы, а облегающие кофточки подчеркивали грудь. При свете фонаря волосы двух темнокожих, африканок, отсвечивали рыжим. А у третьей волосы были каштановые и кожа светлее, чем у Салима. Девушки прохаживались взад-вперед и, сложив руки на груди, переминались с ноги на ногу, изо всех сил стараясь согреться. Салим пошел медленнее, внимательно глядя на них. Он чувствовал, что на них лежит хорошо знакомая ему печать безысходности.

Поравнявшись с ними, некоторые машины останавливались. Тогда девушки выставляли одну ногу вперед и, склонив голову набок, смотрели на водителя. Когда затормозил маленький хэтчбек, одна из африканок подошла к окну со стороны пассажира, положила руку на бедро, тряхнула головой и нагнулась. Водитель тронулся с места, не заботясь о том, успела ли она отпрянуть. Свет фар быстро исчез вдалеке. Девушка что-то злобно крикнула вслед.

В лагере в Патрах говорили о том, что есть районы, где можно заплатить женщине. Когда мальчишки шутили на эту тему, Салим смеялся вместе со всеми, но сам никогда не видел ни таких мест, ни таких женщин. Теперь, похоже, речь шла именно об этом. Но здесь стояли девушки… Молодые девушки! Салим даже начал сомневаться. Он подошел ближе: нужно было спросить дорогу, но и любопытство одолевало.

Когда он поравнялся со светлокожей, она отступила на несколько шагов и прислонилась к стене. Двое других, стоявших на несколько шагов дальше, снисходительно взглянули на него и продолжали болтать.

Салим не мог отвести от девушки глаз. Его взгляд скользнул от ее туфель на десятисантиметровых каблуках вверх, по обнаженным ногам и на бедра, туда, где начиналась – или заканчивалась, в зависимости от точки зрения, – ее черная юбка. Одежда обрисовывала худенький силуэт. Спину и грудь прикрывала только паутинка узеньких лямочек.

– Буона сера, – поздоровалась девушка.

Свет фонаря выхватывал из темноты ее тонкие черты, рассыпая по лицу озорные тени. Светло-зеленые глаза мерцали даже в темноте. Салим увидел маленький носик и накрашенные кричащей красной помадой губы. Несмотря на макияж, она выглядела на семнадцать лет, не старше.

– Привет, – застенчиво ответил Салим.

Он не мог подобрать слов.

– Привет, – повторила девушка, похоже, начиная терять терпение. Почувствовав, что в качестве клиента он бесперспективен, она перестала жеманиться.

– Я… Мне нужна помощь. Как мне добраться до Англии? – выпалил он, продемонстрировав все красноречие, какое только смог.

Закатив глаза, она повернулась к нему спиной. Салим не отступался.

– Пожалуйста, помогите. Мне очень нужно в Англию. Где можно переночевать сегодня? Вы не знаете?

– Ничего не могу для тебя сделать, – резко ответила девушка. Она говорила по-английски, но с намного более сильным акцентом, чем Салим. – Не хочешь меня – уходи.

Она отступила на несколько шагов. Подъехавшая машина притормозила, но потом снова набрала скорость и исчезла.

Девушка раздраженно обернулась к Салиму.

– Уходи, – прошипела она, – не торчи здесь!

– Пожалуйста, подождите. Я из Афганистана. Вы не знаете, где тут найти афганцев?

– Не знаю.

– Откуда вы? – не отставал он.

– Албания, – ответила девушка, и на долю секунды ее взгляд затуманился. – А теперь уходи.

Салим никогда не слышал об Албании, но не отступался. Похоже, они ровесники. Возможно, воспоминания о Роксане давали ему надежду, что и эта девушка поможет ему, хотя он понимал, что между ними нет ничего общего.

Она демонстративно повернулась к нему спиной, и Салим наконец сдался.

Несколько часов он блуждал по окрестным районам. Перевалило за полночь. До рассвета делать было нечего. В очередной раз завернув за угол, он нашел девушку на том же месте. Две другие посмотрели на Салима и, покачивая головами, перешли улицу. Албанка взглянула на него и раздраженно фыркнула.

– Простите… Я только хотел спросить… Пожалуйста, мне нужно где-то поспать. Безопасно. Где нет полиции.

– Ты создаешь мне проблемы. Уйди, пожалуйста!

Вдалеке, словно услышав Салима, замерцали голубые огоньки. Девушки бросились прочь.

– Это полиция? – спросил Салим у албанки.

– Да, – прошипела она, не оборачиваясь.

Салим прижался к стене здания, подальше от проезжей части. Мигалки пока не приближались. Он смотрел вслед девушке. На каблуках она шла неловко и в спешке подвернула ногу. Беспомощно взмахнув руками, девушка сделала еще два шага и упала. Салим подбежал к ней. Схватившись за щиколотку, она скривилась, а попытавшись подняться, охнула.

Салим придерживал девушку за локоть, пока она снимала туфли. Казалось, она вот-вот расплачется. Держа туфли в руке, она медленно брела по улице. Салим не мог смотреть, как девушка страдает, и догнал ее.

– Я помогу тебе, – тихо сказал он, протягивая руку.

Девушка обреченно посмотрела на него и кивнула.

– Сюда, – просто ответила она, указывая дорогу.

Некоторое время они петляли по узким переулкам и наконец подошли к ржавому седану. Девушка достала из сумочки ключ, открыла дверцу и юркнула на заднее сиденье.

– Садись, – предложила она, указывая на соседнее место.

Он забрался в машину, стараясь оставаться на почтительном расстоянии. Теперь девушка держалась уже не так холодно, но Салим, оказавшись с ней наедине в машине, вдруг почувствовал себя неловко.

– Как тебя зовут? – безо всякого интереса спросила она.

– Салим. А тебя?

– Мими.

Повисла тишина. Мими потирала колено, потом, нахмурившись, взглянула на Салима.

– Что тебе здесь надо?

– Здесь?

– В Италии. Зачем было ехать в Италию?

– Мне нужно в Англию. В Англии моя семья.

– Семья?

– Мать, сестра и брат.

Мими уставилась в окно машины. По стеклу беззвучно стекали капли дождя.

– А где твоя семья? – спросил Салим.

Мими поерзала на сиденье.

– Нет семьи, – отрезала она.

– А-а…

Этот ответ породил новые вопросы, но задать их Салим не решился.

– Когда ты приехала в Италию?

– Два года, – ответила она, – два года.

– Хочешь остаться здесь?

Она раздраженно поджала губы.

– Здесь ничего нет.

– А куда ты хочешь поехать?

Похоже, никто прежде не задавал Мими этого вопроса. Ночная темнота придавала их разговору еще бóльшую интимность.

– Не знаю.

Дождь полил сильнее, отрывисто и ритмично барабаня по крыше автомобиля. Успокоенная темнотой и шумом дождя, девушка на ломаном английском рассказала Салиму свою историю.

Мими родилась в бедной семье в Албании. У нее было две старшие сестры и две младшие. Когда Мими исполнилось пятнадцать, родители решили выдать ее за мужчину почти вдвое старше. Мими не соглашалась, но обо всем договорились без нее. Она прожила с мужем около трех месяцев, убирая за ним пустые бутылки и страдая от его пьяных припадков бешенства, а потом вернулась к родителям. Но те отказались ее принять, и Мими пошла жить к своей тетке.

Потом Мими влюбилась в одного парня. Он уговорил ее переехать в Италию, чтобы они там поженились и начали новую жизнь. Он договорился, что из Албании в Италию они поплывут на катере. Мими не рассказывала ни тетке, ни кому-то другому, что решила уехать. Оказавшись в Италии, они поселились в маленькой квартирке. Неделю или две Мими думала, что начинается новая счастливая жизнь, которую он ей обещал, но вскоре парень начал жаловаться, что им не хватает денег. Он говорил, что не может найти работу, а ее красота могла бы обеспечивать их обоих. Он обещал, что это ненадолго и что между ними ничего не изменится.

Салим слушал, не перебивая.

Парень забирал все, что приносила Мими. Пока она работала, он тратил деньги на наркотики и развлекался с друзьями. Однажды он привел ее в какую-то квартиру и продал другому. Она умоляла не делать этого, напоминала о его обещаниях, обо всем, что сделала ради него, но парень ушел не оглядываясь. Новый мужчина тоже хотел, чтобы Мими работала, а если она отказывалась, бил ее и запирал в комнате с двумя другими девочками. В конце концов у нее не осталось другого выбора, кроме как уступить. Все это случилось семь месяцев назад. От других девушек она узнала, что он не из тех, от кого можно сбежать.

– Мне некуда идти. У меня нет документов. Я не нужна семье. И если я убегу, он меня найдет.

Салим не знал, как ее утешить или подбодрить. Он радовался, что в темноте не видно выражения его лица. Мими была порченой девушкой, в Кабуле в приличном обществе о таких даже не упоминали. И Салим удивлялся, что не видит в ней ничего такого.

Он хотел узнать только об одном, но Мими ответила прежде, чем он успел задать вопрос:

– Не знаю, почему рассказываю тебе это. Ты говоришь, тебе нужна помощь. Но ты парень. Ты свободен. Тебе не нужна помощь.

Ее слова разозлили Салима. Ему захотелось возненавидеть Мими, и частично это удалось. Он ненавидел ее за то, что она рассказала ему о горе, которое затмило его собственное. За то, что ему пришлось пожалеть кого-то, кроме себя. За то, что он почувствовал себя еще более беспомощным, неспособным помочь ни себе, ни другим.

Салим искоса посмотрел на Мими. Ничего удивительного, что семья отвернулась от нее. Если женщина уходит от мужа, а потом сбегает с каким-то парнем, она в конце концов станет проституткой, это очевидно. В Афганистане ее страданиям давно бы положили конец, прикончив за позор, навлеченный на семью.

Салим посмотрел на окно. На каплю дождя, одну из многих. Он следил за ней взглядом, пока она не исчезла со стекла. Он не мог возненавидеть Мими. Несмотря на грубость и вульгарную внешность, она была всего лишь девушкой. Он решил, что лучше всего молчать.

– Документы есть? – спросила она.

– Нет.

– Хм…

Салим вертел в руках часы, думая о том, не опасно ли сидеть тут с ней. Но дождь барабанил все сильнее и искать другое укрытие не хотелось.

– Часы… Красивые.

Салим перестал теребить браслет, выпрямился и неожиданно для себя самого сказал:

– Это часы моего отца.

Он смотрел, как стрелки отсчитывают минуты и секунды, и рассказывал свою историю – быстро и не вдаваясь в детали. Оказалось, что целые дни и годы можно просто выбросить. Его история, его сердце умещались всего в нескольких секундах или минутах. А все остальное было лишь пустынной дорогой, ничем не заполненным расстоянием между пунктами назначения на его пути.

Он рассказал Мими об отце. О том, как они уехали из Афганистана. О ферме Полата в Турции. Его голос смягчился, когда он говорил о хлопотах мадар-джан, о немой Самире и о больном сердце Азиза. Он рассказал об Афинах, но умолчал о Сабуре и о том, как ударил его ножом, – ему все еще тяжело было это принять. Он рассказал о Патрах и об изувеченном теле Наима.

– Ты юноша, – сказала наконец Мими, – семья тебя ждет. Ты едешь к ним.

– Я смогу попасть во Францию?

Мими задумалась.

– Я подскажу тебе кое-что. Но, возможно, это плохая мысль.

– Подскажи! – взмолился Салим.

Любая мысль могла оказаться хорошей.

– Люди каждый день ездят во Францию. Некоторые берут с собой коробки. Легкая работа, но важно, чтобы полиция не поймала, потому что посадят.

– Просто привезти коробку? Я могу, – с надеждой сказал Салим.

– Не знаю… Я отведу тебя к человеку. Он знает. Я спрошу.

Они договорились встретиться следующим вечером. Когда дождь прекратился, Мими сказала, что ему лучше уйти и поискать другое место для ночлега. Салим послушался и вышел в ночь, благодарный судьбе за встречу с девочкой-женщиной Мими.

Салим

48

Целый день Салим бродил по улицам Рима и наблюдал за туристами с глянцевыми буклетами в руках. На шее у них болтались камеры, а передвигались они очень характерно и в особом ритме: остановка, наведение объектива, нажатие кнопки.

Салим запоминал маршруты, мысленно составляя карту. Шум города и гудки машин заглушали его мрачные мысли.

Свернув за угол, он увидел маячившее вдали большое здание – осколок былых эпох, возвышавшийся над оживленной улицей. Кривобокая округлая стена, сквозь которую просвечивало небо, показалась Салиму, пробывшему в Риме всего один день, знакомой. Он шел, не отводя глаз от этого здания, и с каждым шагом его захлестывали воспоминания.

Ему было тогда лет семь-восемь, не больше. Они с родителями сидели в одной из дальних комнат тетиного дома. У той семьи, одной из немногих в Кабуле, был видеомагнитофон, а его кузен одолжил у друга старую видеокассету с боевиком на тему кунг-фу. Как же он назывался? Что-то про дракона. Так вот, именно в этом месте происходила одна из схваток, и маленький Салим после этого еще много недель потрясал в воздухе кулачками и напрягал бицепсы.

Он приблизился к Колизею, подгоняемый ностальгией и любопытством, и влился в толпу людей, охватывавшую здание плотным кольцом. Туристы покупали билеты, чтобы войти внутрь. Салим перешел на другую сторону улицы и сел на скамейку. Он не мог позволить себе тратить деньги на билет, но не мог и заставить себя уйти. Перед глазами у него вставали голые до пояса герои фильма. Блестевшая от пота кожа обрисовывала их мускулистые силуэты. Они мастерски дрались, уклоняясь от ударов и подпрыгивая.

Салиму вспомнились водители грузовиков, полицейские, Сабур… Его схватки не имели ничего общего с этим фильмом.

Он подумал о том, что делает сейчас Роксана. Наверное, сидит в классе и недоверчиво слушает учителя. Он вспоминал в малейших подробностях день, когда она пригласила его к себе домой. Тогда Роксана провела его в гостиную и накормила. Потом они говорили. И ее нежная рука передала ему лист бумаги с адресом тети. Футболка обрисовывала ее тонкую талию…

Мысли Салима переметнулись на Мими, совсем другую девушку, если вообще можно было ее так назвать. На ее кожу, ноги, грудь. Никогда прежде он не видел женского тела настолько открытым. Невинная и распутная женщина… Она казалась милой, несмотря на издерганное, загнанное выражение лица, тени, залегшие под глазами, и запах сигарет. Она так трогательно заправляла волосы за ухо и опиралась подбородком на ладонь.

Салим прежде не встречал таких женщин. Уже сама мысль о них делала его мужественным, хотя он и понимал, что это нелогично.

Настала ночь, и Салим снова пробрался на еле освещенную улочку. Не увидев Мими, он принялся бродить по соседним кварталам. Там, скрывая тоску и скуку за кокетливыми позами, ходили другие девушки всех цветов кожи, в шортах или коротких юбках в оборку. Салим к ним не приближался.

Наконец он сел на ступеньку заброшенного здания. Часы показывали девять. Медленно проехали несколько машин. Со своего места Салим видел фонарь, под которым Мими тогда стояла, и решил, что подождет еще немного и снова обойдет район.

Через полчаса подъехала машина. Открылась дверца со стороны пассажира, и показались ноги Мими. Водитель тронулся с места, едва дождавшись, пока она выйдет. Одернув юбку, Мими осторожно отступила к тротуару – колено все еще давало о себе знать.

На ней была зеленая кофточка и белая юбка, сверкающая под фонарем.

– Мими, – неуверенно позвал Салим. Руки он держал в карманах, не зная, куда их девать.

– Ты снова пришел…

По ее тону Салим понял, что Мими его не ждала и не очень рада видеть.

– Да. Нога уже лучше?

Мими кивнула. Похоже, она жалела, что договорилась с ним о новой встрече.

– Можешь отвести меня к тому человеку? – быстро заговорил Салим, опасаясь, что девушка прогонит его. – К тому, который отправляет во Францию.

– Это плохая мысль. Извини. Ищи другой способ.

Но надежда, которую она заронила прошлой ночью, успела разрастись. Мими колебалась, Салим – нет.

– Пожалуйста, помоги. У меня нет документов и денег. Я должен ехать в Англию к семье… К матери, сестре, брату.

При упоминании о семье Мими поморщилась и огляделась.

– Я не знаю, как это делается. Эти люди… Они в опасных местах. Ты приехал в Италию сам, думаю, найдешь и способ уехать. Как все остальные. Ты сможешь. Никто за тобой не следит и не держит тебя здесь.

– Мими, пожалуйста! – умолял он.

– Это была плохая мысль, – мягко сказала она.

– Мне нужно, – не сдавался он, – и я не знаю, что делать.

Мими завидовала ему. Он мог попытать счастья, а она, птица, запертая в клетке, – никогда.

Она смягчилась, понимая, что сделала все возможное, чтобы предупредить его, и сняла с себя ответственность за дальнейшее.

– Я покажу тебе. Но не называй мое имя.

Салим с готовностью согласился. И тут затрезвонил телефон. Мими достала из сумочки мобильный и ответила. Во время короткого разговора ее взгляд метался по улице, а голос звучал нервно и робко.

– Быстро!

Салим пошел за Мими, которая сказала, что отведет его к многоэтажному дому, где Салим сможет поговорить с одним человеком о поездке во Францию.

«Наконец-то нарисовалась какая-то перспектива», – подумал он.

Его радость длилась недолго.

Они едва успели сделать несколько шагов, как из-за угла вылетела серо-стальная машина и, взвизгнув тормозами, остановилась, едва не запрыгнув на тротуар.

Они отскочили, и Мими, неловко ступив на не зажившую еще ногу, упала. Салим помог ей встать, и она схватилась за его руку.

– Ты клиент, – прошептала она дрожащим голосом.

– Что?

Но объяснить она не успела. Из автомобиля, захлопнув за собой дверцу, вылетел мужчина в черной кожаной куртке. Схватив Мими под локоть, он оттащил ее в сторону и что-то спросил на языке, которого Салим не понял. Ответ его не удовлетворил. Он сжал ее сильнее и встряхнул. Мими о чем-то умоляла.

– Что ты тут делаешь с девочкой? – рявкнул незнакомец, обращаясь к Салиму.

Его холодные темные глаза смотрели со злобным прищуром. Он возвышался над Салимом почти на голову и весил килограммов на пятнадцать больше, а от выражения его небритого лица становилось не по себе.

– Я… разговаривал, – пробормотал Салим. У него совсем вылетело из головы то, что сказала Мими.

– О чем?

– Я хотел спросить ее… Потому что я хочу…

Салим запнулся.

– Ты хочешь ее? – напрямую спросил тот.

– Д-да… – выдавил из себя Салим, стараясь говорить как можно убедительнее.

Мими нервно переводила взгляд с Салима на мужчину в черной куртке.

– Хорошо. Покажи деньги.

Салим растерялся. Деньги лежали в мешочке, привязанном к поясу. Достать несколько банкнот, чтобы показать этому человеку, Салим не мог. Тот неминуемо увидел бы все деньги и мог отнять их.

– Я… У меня нет…

Незнакомец выпустил Мими и схватил Салима за подбородок, сдавив огромной рукой его щеки.

– Денег нет?

– Нет, – пробормотал Салим, еле сумев разлепить губы.

Рука сжалась сильнее.

– Значит, нет денег?

Мужчина повернулся к Мими и что-то прокричал. Та попыталась было ответить, но он ударил ее по лицу. Девушка едва не упала.

Салим протянул к ней руки, но мужчина уже снова переключился на него.

– Тратишь впустую время моей девочки?

Он в ярости ударил Салима в лицо. Тот пошатнулся и не успел сообразить, что к чему, как его ударили еще два раза.

Против гнева этого человека Салим был бессилен.

В его ребра, живот и спину вонзались острые носки туфель. Он слышал крики Мими. Пытался сжаться и прикрыть живот. Дыхание его участилось. Салим ударился щекой об асфальт, холодный и жесткий.

А потом все прекратилось.

Салим отполз в сторону и закашлялся, стоя на коленях. Крики Мими замерли. Он дотащился до угла и упал за грудой картонных коробок.

«Пусть все это закончится».

Он закрыл глаза и провалился куда-то в темноту.

Салим

49

«Почему я не защищался? Что со мной?»

На себя Салим злился почти так же сильно, как и на сутенера Мими.

Настало утро. Тело молило о покое, но Салим добрел до магазинчика и купил какой-то напиток – есть он не мог из-за разбитых, опухших губ. Продавец, презрительно покачивая головой, взял деньги. Он принял Салима за хулигана, и его возмущало, что власти не могут держать нарушителей спокойствия в узде.

Салим добрался до железнодорожного вокзала и начал изучать маршруты и расписание поездов до Франции, но вмиг умело затерялся в толпе, почувствовав, что в спину ему смотрит полицейский, – тому только и осталось, что головой покачать. А потом он зашел на вокзал с другой стороны.

Каждый день он боролся с мыслью о том, что может не добраться до Англии. После того, что случилось с ним в первые дни в Италии, он боялся даже попытаться.

Салим измучился так, словно в его жилах тек свинец, а не кровь. Он устал голодать и изводить себя мыслями о том, где взять денег. Устал просыпаться от кошмаров с ночными погонями и трупами. Вероятно, они зря уехали из Кабула. Там все еще могло наладиться.

Он дремал, привалившись к стене, и не услышал цокота каблучков.

– Салим.

На уединенной улице итальянской столицы кто-то узнал его разбитое лицо.

Открыв глаза, он увидел два колена, расчерченных глубокими царапинами. Рядом с ним присела Мими.

– Ты как? – еле слышно спросила она.

– Нормально, – негромко солгал Салим. – Ты одна?

Он огляделся по сторонам.

– Да. Бурим в другом месте.

«Так, его зовут Бурим…»

– Тебе очень больно? Ох, твои губы!

– Ничего страшного. Сейчас уже лучше.

Салим понимал, что они наткнулись на Бурима из-за него. И из-за него Мими тогда куда-то уволокли. Судя по ее виду, Бурим обошелся с девушкой круто: под ее левым глазом залегла синяя тень, а на губе виднелась присохшая корочка.

– Мими, прости меня, – сказал Салим, – мне так жаль, что тебя избили!

– Ничего, – ответила она, опускаясь на землю рядом с ним, – Бурим псих. Я его знаю, ничего нового.

– Тебе нужно бежать от него.

Салиму это казалось логичным. Зачем здесь оставаться, если у тебя забирают все заработанные деньги, да еще и держат в постоянном страхе? Почему она не убегает?

– Я ничего не могу сделать. Сейчас – нет. Может, когда-нибудь. Но сейчас… Сейчас нет выбора.

Они замолчали. Каждый думал о своем: Салим – о том, почему девушка не уйдет прямо сегодня, а она – о том, что ему этого просто не понять.

– Сейчас я отведу тебя к одному человеку. Может, ты уедешь. Тебе повезло больше, чем мне.

– А Бурим? Он не найдет нас?

– Он сейчас далеко. У него две девочки. Новые девочки. Пошел встретиться с ними. У нас есть время.

Кивнув, Салим пошел за ней. Он не чувствовал в себе сил для этой встречи, но, с другой стороны, отчаянно хотел выбраться из Рима. Мими вела его по знакомым улицам, следя, чтобы он не отставал. Они подошли к многоэтажному дому со сломанной дверной ручкой и заколоченными на первом этаже окнами. Салим тряхнул головой. Он знал, что придется заглушить дурные предчувствия, чтобы войти.

– Нажимаешь звонок квартиры 3Б, – наставляла его Мими, – отвечает мужчина. Спрашивает, от кого ты. Говоришь, что от меня. Тебе нужно во Францию. И спрашиваешь, есть ли работа для тебя.

– Твое имя называть?

– Да. Этот человек не друг Бурима. Делаешь все, что он скажет. Все, понял? Он опасный, но может отправить тебя во Францию. Придешь сюда через два дня, – добавила она.

Салим почувствовал облегчение, узнав, что до встречи еще есть время. С другой стороны, это означало провести в Риме еще два дня.

– Как его зовут? – спросил он.

Мими уже вела его обратно.

– Как зовут этого человека? – повторил Салим.

– Никак, – твердо ответила она. – И никаких вопросов ему. Он не любит разговаривать.

– Как ты с ним познакомилась?

– Он год работал с Буримом. Теперь они в ссоре. Из-за денег. И не разговаривают. Но я знаю, он отправляет людей в другие страны. Он скажет тебе, что делать.

Салим кивнул. Кое-что он понял, хотя и не все. Мими по уши погрязла в махинациях каких-то подозрительных типов. Салиму пришло в голову, что и он тоже: «Наверное, я такой же, как она. Как те люди, с которыми она знакома. Похоже, я вовсе не невинный беженец. Но, может, если я соглашусь, мне хорошо заплатят».

Мими шла впереди, а он следил взглядом за ее собранными в хвост волосами. Он все еще плохо себя чувствовал и сказал, что хорошо бы где-нибудь присесть и перекусить половиной сэндвича, лежавшего у него в кармане.

– Иди за мной, – велела Мими, не оборачиваясь, и Салим послушался.

Она привела его в полутемную однокомнатную квартиру недалеко от места, где они встретились. Двуспальный матрас, лежащий на металлической раме, прикрывала простыня. Салим увидел стоявшую на стуле лампу и еще два стула у стены. Когда-то комната была выкрашена в веселенький ярко-желтый цвет, но теперь он выгорел и краска пошла трещинками. Кухоньку отделяла от комнаты стена, не доходившая до потолка. Посудой и утварью, казалось, давно никто не пользовался – ее покрывали пыль и ржавчина. За приоткрытой дверью ванной виднелся щербатый фаянсовый умывальник и маленькая душевая кабинка с почерневшим кафелем.

Квартира выглядела убого, и если бы Салим увидел ее до отъезда из Кабула, то почувствовал бы отвращение. Но с тех пор многое изменилось. Падар-джан часто говорил, что в стране слепых и кривой – король.

Салима больше волновало, разумно ли они поступили, придя сюда. Мими обернулась и, словно прочитав его мысли, сказала:

– Бурим не придет. Новая девочка. Он с ней и вернется утром. Первая ночь плохая. Очень плохая.

Она села на кровать, а Салим придвинул стул и устроился напротив. Он достал помятый кусок сэндвича, развернул бумагу и отломил половину для Мими. Она взяла, негромко поблагодарив.

– Ты живешь здесь? – спросил он.

Да. В шкафу висели ее вызывающие платьица и футболки в сеточку. Они выглядели такими же поношенными, как их хозяйка.

Мими налила воды из-под крана, сделала глоток и протянула стакан Салиму.

Лампа давала мало света, а единственное окно выходило на стену дома напротив. Салим сел прямо, задев коленом ногу Мими, и заговорил:

– Прости меня. Бурим очень разозлился, когда увидел меня с тобой. Он тебя тоже бил. Ты просила меня уйти, но я… Прости меня, Мими.

Мими смотрела в пол.

– Все нормально. Не думай об этом. Он такой. Он говорит, если я зарабатываю, то свободна. Я зарабатываю на билет в Албанию. И тогда я смогу ехать домой. Но я у него уже семь месяцев – и ничего. Другие девочки работают два года, три… Никто не зарабатывает достаточно, чтобы уехать. Так я живу сейчас. И здесь ты или нет, моя жизнь все равно такая.

Она подняла голову. Тогда, в автомобиле, Салим смотрел на капли дождя на стекле. А теперь по напудренным щекам Мими катились слезы.

– А ты… Ты можешь уехать. Семья ждет тебя. Когда они увидят тебя, то будут улыбаться и смеяться от радости.

Описывая, как тепло встретят Салима, она смахнула слезинки и слабо улыбнулась.

Ему захотелось как-то подбодрить Мими, ответить добром на добро. Поколебавшись, он положил руку ей на колено и сказал:

– Мими, ты сильная. Ты найдешь выход. Тебе тоже повезет. Мне помогли сюда добраться люди. Ты помогаешь мне. И тебе Бог пошлет помощь. Кто-нибудь придет и поможет тебе.

Салим и сам понимал, насколько бессмысленно звучат его слова.

– Некому мне помочь. Он отбирает деньги. Я знаю, он никогда меня не отпустит. Он все контролирует.

Салим напрягся. Мими, такая хрупкая, все-таки нашла способ ему помочь! Он тоже мог сделать больше, чем позволяли его возможности. Пустые карманы еще не означают, что и душа пуста.

– Меня он не контролирует, – сказал Салим. – Отведи меня к нему, Мими. Я хочу его увидеть. Я могу все изменить.

Мими накрыла его руку своей. Ей хотелось поверить ему – каждому его слову! – хотя бы на миг. Она провела по щеке Салима тонкими прохладными пальцами, и у него перехватило дыхание. Он представил Мими в далеком прошлом, девочкой, которая улыбалась и смеялась вместе со своими сестрами. Он представил ее невинной. Такой, какой она была, пока мир не раздавил ее.

Мими взяла его за руки. Он сел на кровать рядом с ней. Их пальцы переплелись, а потом он скользнул рукой по ее плечу и коснулся молочно-белой кожи на шее. Она притянула его к себе, ее дыхание щекотало кожу на его щеках. А потом она потянулась к нему губами…

Салим подчинялся, а Мими направляла его. Он стеснялся и нервничал, но она успокаивала его ласковым шепотом и легкими прикосновениями, терпеливо и бережно. Он ощутил себя другим человеком. Почувствовал, что может сблизиться с кем-то и что-то для кого-то значить. Он осторожно коснулся синяков на ее ребрах. Ее ресницы затрепетали. У Мими на теле были следы побоев, скрытые под одеждой, и Салиму хотелось извиниться еще тысячу раз. Прижав лицо к ее груди, он услышал стук сердца, медленный и ровный, в то время как его сердце колотилось дико и нетерпеливо.

Его влекло к ней. Он неуверенно шарил руками в поисках правильных движений, но казалось, что его неловкость не смущает Мими. Она принимала его и внушала веру, что и другие примут его, что он сможет когда-нибудь почувствовать что-то кроме боли и одиночества.

Салим повернулся на бок, глядя на ее руку. Мими нуждалась в спасении, а сама спасла его. И только потом, когда он смог дышать медленнее и спокойнее, когда его мышцы расслабились, он поднял взгляд и увидел ее лицо, равнодушное и лишенное всякого выражения. Лишь тогда Салим понял, что живой и полной надежд Мими, которую он себе представлял, закрывая глаза, не существует, а может, никогда и не существовало.

Салим

50

Он затаился в темноте. Мими украдкой переглядывалась с ним. Она стояла на противоположной стороне улицы. Салим смотрел на нее и ждал, пока она одернет юбку, – такой условный сигнал они установили. Она стояла чуть в стороне от остальных девушек, не обращая внимания на машины, которые останавливались рядом. Сегодня ей предстояло другое.

Через два часа она подала знак.

Они спланировали все это вчера, пока Салим лежал полуголый и еще опьяненный ее прикосновениями. Все следовало сделать быстро, и, как и почти все планы Салима, этот предстояло воплотить под покровом ночи.

Условный знак. Тело Салима ожило от всплеска адреналина. На улице показался Бурим. Он шел к Мими. Подождав немного, Салим вышел из-за угла и побежал, стараясь ступать легко. Он держался на полквартала позади Бурима.

«Помни о том, как он бил тебя ногами в грудь. Ты не трус».

Салим повторял это снова и снова, подзадоривая себя. Он сам все это придумал и не мог отступить от собственного плана. Он собирался это осуществить. Он устал от того, что события просто происходят с ним, словно он вещь, а не мужчина. И вот момент настал. Как Мими и говорила, Бурим пришел с проверкой.

Салим держался у него за спиной, прижимаясь к стенам домов и стараясь не попадать в свет фонарей. Бурим заговорил с Мими. Она вертелась на месте, нервно озираясь и втянув голову в плечи.

«Я в его глазах был точно таким же, – раздраженно подумал Салим, – таким же слабым».

Он скользнул за пустой газетный киоск. Пальцы сомкнулись на ржавой металлической трубе, которую он прихватил с собой. Он слышал, как Бурим разговаривает с Мими и повышает голос, начиная сердиться. Мими что-то промямлила в ответ. Бурим фыркнул.

Салим глубоко вздохнул, вышел из-за киоска, размахнулся и ударил Бурима под ребра. Тот пошатнулся, но удержался на ногах. Прежде чем он обернулся, Салим ударил еще раз и пнул Бурима под левое колено. Тот упал и завыл от ярости.

Мими, отскочив в сторону, держалась у стенки. Ее лицо ничего не выражало. Бурим со стоном перевалился на спину, поднял глаза и увидел Салима. Тот нависал над ним, обеими руками сжимая трубу, собранный и готовый бить еще. Его грудь поднималась и опускалась. Мими подошла и встала рядом.

– Ты… Ты… Сука, – прошипел Бурим.

Его лицо исказилось от ярости. Правой рукой он полез в карман и достал маленький черный револьвер. Но прежде чем Бурим смог прицелиться, Салим ударил его трубой по руке, и револьвер отлетел в сторону. Бурим выругался, схватившись за руку.

– Ты мертвец… Ты допустил ошибку…

Он взглянул на Мими и пробормотал что-то по-албански. В ее глазах полыхнул гнев.

– Увидишь, что я с тобой сделаю! – Бурим приподнялся, собираясь встать на ноги.

Салим не разглядел, что Мими держала, увидел только ее протянутые руки. Она что-то выпалила дрожащим голосом и плюнула на Бурима.

Тот зарычал и рванулся к ней. Салим уже понял, что происходит. Труба выскользнула из его пальцев и с громким звоном упала на асфальт.

– Мими! – крикнул он.

Послышался хлопок. Бурим вдруг замер, а потом повалился на бок. Теперь он смотрел прямо в растерянные глаза Салима.

Тот отскочил, переводя взгляд с Бурима на Мими.

Девушку трясло. Выронив револьвер, она зажала рот руками и посмотрела на Салима.

Улица была пуста. Ближайшие машины виднелись за два квартала отсюда. В двух-трех окнах зажегся свет. Те, кто спал чутко, начали просыпаться.

Мими очнулась первой. Она склонилась над Буримом, обшарила его карманы, вытащила кошелек и сорвала с толстой шеи золотую цепочку. Он тихо стонал, но не сопротивлялся.

– Уходим, – сказала Мими, оглянувшись через плечо.

Они бросились наутек, петляя между домами и сворачивая на темные улицы, стараясь уйти подальше.

Всю дорогу они молчали, только тяжело дышали и оглядывались.

– Стой, – сказала наконец Мими. Упираясь руками в колени, она пыталась отдышаться. – Мне нужно отдохнуть.

Даже в желтом свете фонаря ее бледность пугала. Салим знал, что и сам выглядит не лучше. Все пошло не по плану. Бурим не должен был видеть лица нападавшего. Они договорились, что Мими изобразит растерянность и беспомощность. Но Бурим видел их вместе и понял, что они сговорились и одурачили его.

– Мими, нам нужно где-то спрятаться.

Они пришли к ней в квартиру, где она сгребла в большую сумку одежду, сложенную на стуле.

Мими не собиралась оставаться здесь после сегодняшнего вечера. Салим понял это.

Салим

51

Салим и Мими ждали до обеда, чтобы пойти в указанный ею дом.

– Я посижу здесь, – сказала девушка, указывая на скамейку за полквартала от подозрительной многоэтажки.

Мими дышала на руки и натягивала рукава свитера. Солнце не могло ее согреть.

Салим вошел в старое здание. От этого лабиринта веяло упадком. В коридорах валялись окурки, сломанные лестничные перила и мигающая лампочка не внушали доверия. Из квартир доносился шум радио и телевизора, но нигде не было видно ни души.

Салим нашел нужную дверь, глубоко вздохнул, нажал кнопку звонка и пугливо отступил назад. Что-то щелкнуло, приоткрылся дверной глазок, а спустя пару секунд, осторожно отворив дверь, перед Салимом предстал мужчина. В уголке губ у него свисала сигарета. Расстегнутая черная рубашка обнажала живот, на ремне джинсов блестела серебристая пряжка. Ему было далеко за тридцать. Мужчина окинул юношу скептическим взглядом.

– Я ищу работу, – сглотнув, сказал Салим.

– Ты кто?

– Мне нужно во Францию. Я могу выполнить работу.

Взяв сигарету двумя пальцами, мужчина еще раз затянулся, а потом швырнул ее в коридор, выпустил дым и поглядел на Салима.

– Кто прислал тебя?

– Мими, – негромко ответил Салим.

Она позволила назвать свое имя, боясь, что иначе ему откажут.

– Мими, значит?

– Да.

Салим помнил ее наставления и старался говорить коротко. Дверь открылась шире, и Салиму кивком позволили войти.

Квартира оказалась больше, чем у Мими, но еще неряшливее. Повсюду валялась одежда, скомканные упаковки из-под продуктов, а на столике громоздились тарелки с едой и валялись несколько мобильных телефонов. Надрывался телевизор. Салим напомнил себе, что не нужно пялиться по сторонам. Дверь закрылась.

– Откуда ты?

– Из Афганистана.

– Афганистан? – Хозяин удивленно поднял густые брови. – Зачем тебе работа?

– Моя семья в Лондоне. Мне нужно туда.

Салим вдруг кое-что понял, и его сердце забилось быстрее: он заметил ствол, засунутый между диванных подушек. Стараясь туда не смотреть, он сосредоточился на разговоре с хозяином.

– Документы есть?

– Нет.

– Ты знаешь Мими?

– Да.

– Все мужики знают Мими, – хохотнул мужчина, похоже, повеселев.

Он ущипнул Салима за бицепс и что-то пробормотал себе под нос, а потом провел руками вдоль его боков и вокруг пояса. Его пальцы замерли, наткнувшись на ножны. Он посмотрел на Салима.

– Это нож, – пояснил тот, не осмеливаясь пошевельнуться.

Хозяин отвязал ножны от пояса, не заметив мешочка, спрятанного под одеждой. Деньгам Салима пока что ничто не угрожало.

Мужчина вытащил лезвие из ножен и восхищенно присвистнул.

– Какая красота! Подарок для меня?

Салим открыл было рот, чтобы возразить, но вовремя опомнился.

– Да, – сказал он.

Довольно ухмыльнувшись, мужчина швырнул нож на диван.

– У тебя проблема, – равнодушно сказал он, – ты хочешь поехать в Лондон, а документов нет. Деньги есть?

Салим помотал головой.

– И денег нет, – ехидно улыбнулся мужчина, – и Мими посоветовала тебе прийти сюда.

– Да. Я хочу помочь вам.

– Ах, помочь мне?

Хозяина это развеселило, и он с притворной благодарностью поклонился. Салим сжался.

– Ты не помогаешь мне. Ты работаешь на меня! Уяснил?

Салим кивнул.

Из соседней комнаты вышел еще один человек. Закатанные рукава рубашки обнажали массивные, покрытые татуировками руки. С любопытством взглянув на Салима, он что-то сказал и устроился на диване.

– Так ты хочешь поработать, мистер Аф-га-ни-стан? – спросил хозяин, издевательски выделяя каждый слог.

– Да.

– Что скажешь, Визар? – обернулся он к мужчине на диване.

Тот пожал плечами. Потом заметил валявшиеся на диване ножны и начал вертеть их в руках, любуясь узором, как Салим когда-то.

– Нравится, Визар? Подарок от мальчика.

Взмахом руки он пригласил Салима присесть за кухонный стол. Салим послушался. Ему пришлось подождать, пока хозяин сходил в соседнюю комнату и бросил перед ним коробку.

– Открывай.

Салим отклеил скотч и заглянул внутрь. Он увидел детскую игрушку – плюшевого мишку величиной с новорожденного младенца – и удивленно начал вертеть ее в руках.

– Отвезешь это во Францию. Я даю тебе документы и билет на поезд из Рима в Париж. До отъезда – ни с кем не говоришь. В Париже тебя ждет человек. Отдаешь это ему. Понял?

– Да, я понял.

– Хорошо. Теперь смотри сюда.

Он указал на маленький круглый шарик с линзой, возвышающийся над столом, и потянулся к ноутбуку. Салим послушно смотрел куда приказали, не понимая, зачем это и что его ждет. Нажав несколько кнопок, мужчина что-то проворчал и повернул шарик в другую сторону.

– Поезд отправляется сегодня в восемь вечера с вокзала Термини. В Милане пересадка, а потом едешь прямо до Парижа. Сумка есть?

Салим помотал головой. У него не было никаких вещей.

Хозяин поднялся, вытащил из шкафа в коридоре пустой рюкзак и, порывшись в разбросанных по комнате вещах, засунул в него три футболки, брюки и какой-то журнал.

– Вот. У тебя должна быть сумка. У всех туристов сумки. Это кладешь внутрь, – скомандовал он, взял у Салима игрушку и засунул ее в рюкзак. – А сейчас ты уходишь. Через два часа возвращаешься за сумкой и документами. Не опаздывать. Я сказал: сейчас ты уходишь!

Салим послушался.

Он посмотрел на часы, чтобы запомнить время, – ему не хотелось опоздать или прийти раньше, – и вышел на улицу, в яркий, но холодный день. Мими обещала ждать его на скамейке, но ее там не было. Салим искал по всему району, заглянул во все переулки и в маленькую прачечную. Мими ушла.

Она заранее все спланировала? Салиму оставалось только гадать. Между ними столько всего произошло за последние два дня. После той ночи она держалась отстраненно и молчала о случившемся. Не выглядела ни отчаявшейся, ни потрясенной. В ее голосе звучала спокойная меланхолия.

«По крайней мере у нее есть деньги», – подумал он. Когда они наконец остановились тогда, Мими вытащила из сумочки деньги и золотую цепочку. Она насчитала четыреста двадцать евро и посмотрела на Салима.

– Забери все это себе, – сказал он, – Бурим много отнял у тебя.

Она взглянула ему в глаза, словно проверяя, искренне ли он говорит. Салим не колебался, и тогда Мими, сунув деньги в сумочку, прижала ее к себе. Семья не ждала ее возвращения. Войди она в комнату – никто бы не улыбнулся. Куда она могла пойти? Салим покачал головой: он уже успел понять, что свобода и четыре сотни евро ее не спасут.

Он вернулся в условленное время, в половину восьмого. Визар не впустил его в квартиру, протянул рюкзак и конверт через порог.

– Парень, поезд отправляется через полчаса. Не вздумай опоздать!

– Я успею, – пообещал Салим.

Визар уже собирался закрыть дверь, как вдруг схватил Салима за шею и, впившись ему пальцами в затылок, ледяным голосом процедил:

– В Париже тебя ждет человек. Если тебя нет – он находит тебя и убивает. Ты понял?

Салим проглотил комок в горле и кивнул.

Его отпустили.

Салим прошел два квартала, прежде чем понял, что направляется не туда. Он посмотрел на часы. До поезда оставалось двадцать минут. Из конверта он вытащил греческий паспорт, с виду совсем как настоящий, со своей фотографией, но чужим именем. В конверте лежал еще и билет. Салим поспешно засунул паспорт обратно, оглянулся, чтобы проверить, не следят ли за ним, и заторопился – времени почти не осталось.

Он понимал, с чем могут быть проблемы, и мысленно составил список всего, что имел при себе и мог показать, если бы его остановили: настоящие с виду документы, немного одежды и мягкая игрушка, явно набитая чем-то незаконным. При обыске этот плюшевый мишка неминуемо вызвал бы подозрения.

Оставалось пять минут.

Салим пытался найти на табло номер платформы указанного в билете поезда, когда его похлопали по плечу. Резко обернувшись, он увидел полицейского, который, нахмурившись, разглядывал его. Сердце его упало. Прежде чем Салим успел броситься наутек, полицейский заговорил:

– Тебе куда?

– У меня билет, – выпалил Салим.

– Покажи. – Он взял из трясущейся руки Салима билет и посмотрел на табло, а потом указал налево. – Седьмая платформа. Поторопись.

Салим пробормотал что-то в знак благодарности и пошел, изо всех сил стараясь не бежать. Он ничуть бы не удивился, если бы его окликнули и приказали остановиться. Оглядываться он не осмеливался.

«Двигайся. Иди. Ищи седьмую платформу».

Найдя ее, Салим быстро глянул через плечо. Никто за ним не шел.

Оставалась одна минута.

Салим прыгнул в вагон и нашел указанное в билете место. Как раз вовремя.

Он достал из рюкзака плюшевого мишку, и сидевшая через проход женщина ласково улыбнулась. Каким невинным он, наверное, выглядел – мальчик-мужчина, путешествующий в компании любимой игрушки. Легонько сжав, Салим почувствовал под пальцами что-то твердое и квадратное и засунул медвежонка обратно в рюкзак, приказав себе не проявлять чрезмерного любопытства.

Объявили, что поезд отправляется, – из окна казалось, что это поезд на соседнем пути начал двигаться. А потом замелькали деревья и туннели. Зеленое и серое. Живое и мертвое. Салим был в полной безопасности и в то же время рисковал – в зависимости от того, с какой точки зрения смотреть.

Он протянул кондуктору билет, ожидая, что сейчас его разоблачат или хотя бы что-то спросят, хотя со своим рюкзачком практически не выделялся из толпы студентов, ехавших в этом вагоне. Они громко смеялись и передавали друг другу журналы. Кондуктор прошел в следующий вагон, а студенты один за другим затыкали уши наушниками и засыпáли, склонившись на плечо соседа, и вскоре их гомон затих, остался лишь стук колес.

Салим вспоминал своих друзей детства. Если бы они могли расти в Афганистане, все вместе, без ракетных ударов, то стали бы такими же шумными и жизнерадостными. Но война разобщает и подавляет. Кабульские дети взрослели быстро.

Роксана не походила на эту молодежь. Казалось, она унаследовала что-то от степенности своих предков-афганцев, хотя не провела ни дня в той стране. Ее отец отстранился от бед своего народа, и именно поэтому она загорелась ими. Отец восхищался ею, зная, что сам на такое не способен.

Салим понимал, что не сможет жить так, как Роксана. Отец, мать, школа, мирная страна… Он не мог стать прежним Салимом. Настоящий Салим состоял из вереницы страшных событий.

Он вертел на запястье часы. На циферблате добавилось еще несколько царапин. Наверное, после прошлой ночи. «Смотри, что с нами стало, падар-джан».

Если бы они уехали из Кабула раньше, все могло бы сложиться лучше. Они мирно жили бы в Лондоне. Может, по соседству с семейством тетушки Наджибы. Салим и Самира сейчас учились бы, ходили в школу, выполняли домашние задания, осваивали новый язык… Эти образы выглядели такими идеальными, что проносились в воображении Салима, словно кадры мультфильма.

А падар-джан сидел с семьей в Кабуле и ждал лучших дней, несмотря на то, что обстановка накалялась, несмотря на убийства и засухи.

«Почему ты выбрал для нас такую жизнь? Что хорошего получилось из того, что мы остались, когда все остальные уехали?»

Салим проснулся от толчка. Поезд остановился. Он огляделся и увидел, что на освободившиеся места садятся новые пассажиры. Какой-то мужчина как раз ставил сумку в ячейку над сиденьем.

– Извините, это Милан? – спросил Салим, указывая за окно.

– Си, – кивнул сосед.

Салим схватил рюкзак и выскочил из поезда, чуть не сбив с ног пожилую семейную пару. Он вскинул руки, извиняясь. Салима предупредили, что у него будет всего полчаса на то, чтобы найти поезд, который доставит его в Париж. Он нашел в конверте билет и начал сличать текст с бегущими строками светящихся над головой информационных табло.

Париж. Четвертая платформа. Десять минут до отправления.

Салим стоял на семнадцатой платформе, поэтому бросился бежать, петляя между пассажирами и тележками с багажом и молясь, чтобы его не остановили.

Салим

52

Утром поезд остановился в Париже. До Франции Салим добрался, но прежде, чем отправляться дальше, предстояло отдать груз нужному человеку. Салим очень надеялся, что сможет его найти.

Взгляд метался вдоль железнодорожных путей. Салим выискивал глазами людей в форме и кого-то похожего на албанцев, виденных в Риме.

Его схватили за плечо. Салим попытался вывернуться, но держали крепко. Он обернулся и с первого взгляда понял, что получатель посылки нашел его.

Мужчина с пожелтевшими зубами и темными, пронизывающими глазами был одет в синтетический черный пиджак, под которым виднелась темно-серая футболка с принтом в виде граффити на груди. Узкие джинсы казались выцветшими.

– Итак, мальчик, ты приехал из Рима?

Салим кивнул. Возможно, тут действовали те же правила – говорить как можно меньше. Поэтому он лишний раз не раскрывал рта.

– Хорошо. У тебя есть что-нибудь для меня?

Он отпустил плечо Салима. Тот снял рюкзак и начал расстегивать.

– Не здесь, идиот! Идем.

И Салим пошел за ним сквозь толпу. Громкоговорители над головой что-то бубнили пассажирам, суетливо метавшимся во всех направлениях. Они подошли к скамейке возле камеры хранения и сели, словно ожидая друга, который должен приехать следующим поездом.

– Открывай.

Салим поставил рюкзак на колени, медленно расстегнул, вытащил нелепого плюшевого мишку и протянул его незнакомцу.

Тот пощупал игрушку, проверяя, на месте ли содержимое, потом взглянул на шею и лапы – швы были целы. Удовлетворенный осмотром, он взял у Салима рюкзак и начал там рыться.

– Где паспорт?

Салим залез в карман и достал паспорт. Мужчина раскрыл его на странице с фотографией, посмотрел и бросил рюкзак Салиму на колени.

– С тобой все. Можешь идти.

– Но паспорт… пожалуйста, – начал Салим испуганно.

– Чего? – отрезал мужчина.

Он уже встал со скамейки и готовился исчезнуть с вокзала.

– Мне нужен паспорт, чтобы поехать в Англию.

– Паспорт? – Мужчина говорил с таким же сильным акцентом, как и его соотечественники в Риме.

Он рассмеялся, и Салим все понял.

– Ты, может, хочешь заплатить за паспорт?

– У меня нет денег. Но мне нужно к семье, – жалобно ответил Салим.

Как он мог торговаться с этим человеком? Паспорт лежал у него в кармане, так близко, что Салиму отчаянно хотелось его выхватить.

– Восемьсот евро, – ехидно улыбаясь, ответил мужчина. – За восемьсот евро можешь купить. Для тебя – дешево.

В тощем мешочке с деньгами столько не было. Зато там лежало еще кое-что, купленное в Афинах, но расставаться с этим Салим не хотел.

– Мистер, пожалуйста, можно дешевле? У меня совсем мало денег. Восемьсот – это очень много.

– Сколько у тебя есть?

Назвать всю сумму? Эта крошечная книжечка с его фотографией и чужим именем могла помочь добраться до Лондона, к семье. Салим решил, что она стоит всех его денег.

– У меня есть сто пятьдесят евро.

– Сто пятьдесят евро? – презрительно усмехнулся мужчина. – Да ты с ума сошел, бездомный!

Он успел сделать несколько шагов, унося паспорт, когда Салим окликнул его:

– Мистер, пожалуйста, скажите, как попасть в Лондон?

Тот пару секунд смотрел на Салима, потом фыркнул и подошел чуть ближе.

– В Лондон?

Салим кивнул.

– Едешь в Кале. Все ваши едут в Кале. Там есть туннель. – Он рассмеялся, понимая, что на этом пути мало шансов. – Может, тебе повезет.

Салим

53

Старушка с добрым лицом помогла Салиму найти на карте город Кале. Эта точка на самой оконечности северо-западного побережья Франции располагалась как раз напротив Англии. Две страны разделяла узкая полоска воды.

Салим сразу купил билет, не желая больше смотреть на Париж. Ему не терпелось ехать дальше. К утру он без приключений добрался до Кале.

Салим несколько часов бродил по городу, смешавшись с разношерстной толпой. Отойдя от вокзала, он углубился в улочки, стараясь отыскать порт. Ему попадались солидные здания с высокими толстыми колоннами, с балкончиками, прилепившимися к окнам. Здесь даже у маленьких домов были затейливые окна. Из-за штор выглядывали пухленькие лица.

Наконец Салим почувствовал знакомый запах морской воды и за шлейфом соленой влаги, разлитой в воздухе, пришел в порт. При виде пристани Салим почувствовал облегчение. Он уже привык к ритму портов, корабельным сиренам, движению пассажиров и грузовиков.

В этом порту было красиво. Полоски берега тянулись к воде Ла-Манша. Сквозь лес яхтенных мачт просматривались просторы воды и неба. А дальше стояли огромные корабли, готовясь, как и Салим, к следующему плаванию.

Салим двинулся по усыпанной гравием дороге к порту, когда заметил двух темноволосых мужчин. Они прохаживались чуть вдалеке – худые, надломленные, мрачные. Беженцы – их ни с кем не спутаешь.

«Наверное, я выгляжу не лучше. Просто не хочу этого признавать».

Интуиция его не обманула. Это оказались афганцы, которые обрадовались Салиму. А он быстро освоился в их компании, и его повели в лагерь беженцев, известный в Кале как «Джунгли».

Казалось, Салим снова попал в Патры. «Джунгли» располагались на пустыре недалеко от побережья. Отсюда видна была Англия и ее легендарные белые скалы.

Беженцы томились, глядя на берег, обещавший им лучшую жизнь. «Джунгли» были не из тех мест, где пускают корни. Лагерь, окруженный высокими деревьями и примыкавший к металлическим заборам, был вроде бы огражден, в то же время оставаясь открытым. Салим шел по грязной тропинке, охраняемой тремя мужчинами. Ему было не по себе, но остальные не испугались. Один из них, Ажмаль, заметив его недоумение, объяснил довольным тоном человека, который делится знаниями:

– Они тебя не тронут. Они просто следят за порядком. Мы приходим и уходим когда захотим. Но в порту и в туннеле все по-другому. Там полиция ищет нас и не упустит случая схватить за шкирку, если им попадешься.

– В туннеле?

У Салима перед глазами раскинулся порт, а Ажмаль говорил о каком-то туннеле. Как и тот человек в Париже.

– Да, здесь туннель. А-а, так ты же совсем новичок! – рассмеялся он. – Туннель идет отсюда до Англии. Километров пятьдесят. Многие прошли через него. Пешком. На грузовиках или в багажниках легковушек. Но там очень много полиции. Я знаю одного парня, так он дважды проходил туннель. И стоило ему выйти на той стороне, как его ловила полиция! Представляешь, какая невезуха? Дважды!

Их попутчик засмеялся вместе с Ажмалем.

Теперь взгляду Салима открылся лагерь – скопление лачуг с крышами из листов металла и стенами из синего брезента, словно бы отделенное невидимым рвом от мира, который не желал его замечать. Подойдя еще ближе, он почувствовал страшное зловоние. Как выяснилось, здесь жили тысячи афганцев, а еще иранцы и иракцы. Раз в день приходили сотрудники гуманитарных миссий и раздавали незатейливую еду. Некоторые беженцы соорудили печи, но мало кому удавалось раздобыть продукты для готовки. Здесь было хуже, чем в Патрах.

Попутчик ушел, а Ажмаль продолжил посвящать Салима в детали местного жалкого быта. Там и сям стояли туалеты, заваленные фекалиями, а над головой кружили рои мух. Кое-где попадались плакаты с надписями на английском: «Мы хотим свободы», «В “Джунглях” жить невозможно», «Людей нужно уважать».

– Французское правительство хочет закрыть лагерь, но большинство живущих здесь подавали на получение убежища. Мы все надеемся, что нас не отошлют назад. Так у тебя семья в Англии?

– Семья моей тети. И мать с братом и сестрой сейчас тоже там. Вернее, думаю, что они там.

– Надеешься?

– Нас разлучили на пути из Греции в Лондон.

– И твоя мать поехала дальше с двумя детьми?

– Да, но у них были документы, – пояснил Салим, – надеюсь, по пути их не поймали.

– Значит, ты приехал сюда тем же путем, что и все мы, – понимающе кивнул Ажмаль. – Благодари Бога, что у твоих родственников были документы. Путь сюда – страшный, и матери с детьми его невозможно преодолеть. Да хранит Господь наших матерей!

Салим помолчал, прежде чем спросить:

– А у тебя есть кто-нибудь в Англии?

– Да. Там живет моя сестра с мужем и детьми. И двоюродные братья. Я здесь уже пять месяцев. Ехал через Иран и Турцию, а в Греции меня поймали и отправили в центр для беженцев. Сказали, что вышлют обратно в Иран и что у меня тридцать дней на то, чтобы уехать. Но я не собирался ехать назад! Чего мне только стоило добраться до Греции! Не для того я туда ехал, чтобы возвращаться. А сейчас я, как и все, застрял здесь.

– А ты пытался пройти через туннель? – Этот вопрос долго вертелся на языке у Салима.

– Порт огорожен металлическим забором, ты же сам сегодня видел. Туннель – лучший способ попасть на ту сторону, но это нелегко, меня уже дважды ловили.

Салим понял. Он действительно заметил ряды заграждений вокруг порта. Ни в одном из оставшихся позади портов он не видел столько заборов. Следовало принять во внимание опыт Ажмаля и других. От Англии его отделяли всего пятьдесят километров туннеля. Он улыбнулся при мысли, что наконец-то почти добрался.

– Сегодня можешь переночевать у меня. Мы живем впятером, но для тебя найдем место. А завтра посмотрим, кто мог бы тебя приютить. У нас тут все общее. Так и живем. Добро пожаловать в «Джунгли»!

Ажмаль взмахом руки обвел лагерь, раскинувшийся во всей своей красе. Салим рассмеялся, взял рюкзак и пошел в его лачугу.

Хотелось есть, но никаких продуктов не было, а Салим слишком устал, чтобы искать еду. Соседи Ажмаля оказались приветливыми и юными, от тринадцати до двадцати одного года. Ажмаль выглядел лет на семнадцать, уже не подросток, но еще не мужчина. Обитатели хижины заворочались, освобождая Салиму место, и выдали ему потрепанную картонку. Он лег на нее и под их разноголосый храп хорошо выспался.

На следующее утро лагерь бурлил от нового известия.

– Лагерь собираются сносить! Так говорят. Нас всех отсюда заберут.

– Что же делать?

– Нужно бежать отсюда до того, как они придут. Иначе нас всех отправят обратно в Афганистан.

– С ума сошел? Куда мы пойдем?

– Мы можем пройти по туннелю. Если пойдем вместе, они не смогут всех переловить. Так у нас больше шансов. Нужно выйти сегодня, это вечер перед выходным. Может быть, с той стороны будет меньше охраны.

– Думаешь, мы всем скопом должны отправиться в руки полиции?

Споры не смолкали два часа. Город Патры устал от лагеря беженцев – язвы на своем теле, – так и Кале устал от «Джунглей». Салим слушал, а сам все поглядывал в сторону седобородого мужчины, который сидел на перевернутом ведре, наблюдал за бушующей толпой и не вмешивался. Салим удивился: люди преклонного возраста нечасто выезжали из Афганистана. Пробираться тайными путями им было не под силу, так что, если не удавалось найти легальный способ уехать, их ожидали могилы в пропитанной кровью земле Афганистана.

Салиму этот старик казался странно знакомым, но он никак не мог понять, кто это, и ждал, пока память все же найдет ответ. Седобородый встретился взглядом с Салимом и склонил голову к плечу. Салим на миг отвел глаза, но тут же невольно посмотрел на старика снова и улыбнулся ему, не размыкая губ.

«Он меня знает? Или просто удивляется, почему я на него пялюсь?»

Салим опустил голову, а когда снова посмотрел, старик исчез.

Некоторые пошли на разведку – выбрать новый район. «Джунгли» могли снести, но это не означало, что беженцам предложат новое место для стоянки. Поговаривали, что полиция уже наготове и только ждет подходящего момента, чтобы ворваться и зачистить лагерь. Салим не мог выбрать худшего момента, чтобы приехать.

Они поели вареного риса с помидорами. Еда была безвкусной, но, по крайней мере, согревала желудок.

К вечеру двое соседей Ажмаля решили уйти из лагеря и остановиться в другом месте. Они поверили тем, кто говорил, что дни «Джунглей» сочтены, сложили свои чашки, ржавые сковородки и сменную одежду в пластиковые пакеты и отправились в путь. Ажмаль расстроился, но тут же предложил Салиму занять освободившееся место. Тот с благодарностью согласился.

На следующее утро Салим пошел в кишащий мухами туалет. Лагерь еще спал. Солнце едва взошло, и проснулись всего несколько человек. Выходя из-за кабинки, Салим едва не налетел на пожилого мужчину, которого видел вчера, и тихонько охнул. Старик улыбнулся.

– Соб-бахар, бачем.

– И вам доброго утра! Простите, я вас не увидел.

– Стариков быстро перестают замечать, – с улыбкой ответит тот.

– Что вы, Боже упаси, это моя оплошность, – кротко ответил Салим.

Казалось, старику с тонкой, оливково-смуглой кожей не меньше семидесяти. Его борода и усы уже успели поседеть, а когда он улыбался, вокруг глаз разбегались морщинки. Белоснежные брови тяжело нависали над глазами. Одет он был в бежевые брюки и длинную накидку чуть более светлого оттенка.

– Ты здесь недавно, – сказал он. – Как тебя зовут и откуда ты?

– Салим Хайдари. Моя семья жила в Кабуле.

– Здесь все говорят, что они из Кабула. Ты не знал? Но по твоему выговору я слышу, что ты действительно вырос там. Идем со мной. Я хочу больше узнать о тебе.

Салим послушался, завороженный хрипловатым голосом старика, и они пошли от лачуги Ажмаля в дальний конец лагеря – оттуда виднелись известняковые скалы Англии.

«Мне кажется, я знаю вас», – хотел сказать Салим, но молча шел за стариком по главной дороге, пересекавшей лагерь.

– Кабульская семья… Как звали твоего отца?

– Махмуд Хайдари.

Салим повертел на запястье поношенный браслет часов.

– Хайдари. Махмуд Хайдари? Очень знакомое имя. Подожди, этот Махмуд Хайдари – инженер, который работал в Министерстве водоснабжения и электроэнергии?

У Салима кольнуло в груди.

– Да, да! Вы знали моего отца?

Он остановился и заглянул старику в лицо. Тот раздвинул бледные губы в улыбке.

– Видишь эти седины? Друг мой, я так стар, что знал не просто людей, а целые поколения. Можно сказать, что в этой голове немалая часть истории Кабула.

Салим только широко улыбнулся.

– Конечно, я знал твоего отца. Его с тобой нет. – Это прозвучало как осторожная констатация факта, а не вопрос.

– Нет, его забрали и… и убили. – Салим произнес эти слова быстро, не желая, чтобы они повисли в воздухе.

– Это ужасно. Ужасно! Столько нашей крови пролилось за эти годы… А твоя мать? Она работала учительницей. Где она?

– С моими младшей сестрой и братом. Думаю, они в Лондоне. В пути мы расстались.

– Понимаю. Если на то Божья воля, твоя семья уже в Лондоне в безопасности и с нетерпением ждет тебя. А ты смелый, раз сумел добраться сюда один. Надеюсь, тебе не слишком много трудностей встретилось по дороге.

– Не больше и не меньше, чем всем остальным.

Салим вспомнил Али. Мальчиков из сквера Аттики, из лагеря в Патрах и Пагани. Тех, чей путь закончился в бурных водах. Тех, кто так и не смог выбраться из Кабула.

– Хорошо, что ты это понимаешь. Мы все преодолели тысячи горных вершин, чтобы добраться сюда. И нас ожидает еще немало, прежде чем мы достигнем того, что уготовил для нас Бог.

– Не знаю, что Бог уготовил для моего братишки, – признался Салим, ковыряя землю. – У него серьезные проблемы с сердцем. Мы давали Азизу лекарства в Турции, но после этого не могли показать его врачу.

– Некоторые вещи вне нашей власти. Но во всем есть смысл, верим мы в это или нет. Присядем.

Старик указал на каменную глыбу в нескольких шагах от них.

– Но хватит о судьбе и о лагере, поговорим о более приятных вещах, Салим-джан. Я наслышан о твоем отце. Он был блестящим инженером, одним из талантливейших специалистов Кабула. Ты знаешь, чем он занимался?

– Нет, дядюшка, – уважительно ответил Салим и покраснел, стыдясь, что ничего не знает об отцовской работе. – Я только знаю, что это имело какое-то отношение к воде.

– Ты, конечно, был тогда совсем маленьким, – снисходительно сказал старик. – Твой отец занимался водоснабжением. Хотел обеспечить водой дальние районы Кабула и его окрестности. У него было несколько гениальных проектов, которые он пытался переправить через горные хребты бюрократии – а они существовали даже в те времена, когда все шло хорошо. Потом на его пути встали гораздо более серьезные препятствия. Тогда в Кабуле никто не пытался ничего делать. Все замерло. Люди боялись и просто старались выжить. Когда убили твоего отца, вам с матерью пришлось заботиться о младших?

– Да. У нас не было денег. Мы боялись, что и за нами придут. Чувствовали себя словно в ловушке. Поэтому пришлось уехать из Кабула.

– Всегда нелегко покидать свой дом, особенно когда впереди лишь закрытые двери.

– Отец ничего нам не оставил. Не было смысла дальше там жить. Почти все наши родственники уже уехали. Тетя и дядя живут в Лондоне. Нормально живут. Не так, как… Не так, как здесь. Их дети не видели, как в Кабуле все пошло прахом. И мы могли этого не увидеть.

Салим не хотел, чтобы его слова звучали так горько. Он пытался держать эту боль в себе, но иногда она прорывалась, особенно когда он чувствовал себя измученным.

– Возможно, если бы твой отец раньше вывез вас из Кабула, ваша история сложилась бы иначе. Вы могли бы жить где-то в Европе. Получить убежище. Но только если бы такую судьбу уготовил для вас Аллах. И пойми еще кое-что: ты думаешь, что отец напрасно остался в Кабуле и продолжал работать, но сотни людей не согласились бы с тобой.

– Какие люди? О ком вы?

– Какие люди? Сотни людей, которые благодаря ему получили воду. Сотни людей, которые благодаря ему смогли выжить. Он один настаивал на этих проектах, требовал их осуществления. Другие заботились лишь о себе, набивали карманы деньгами и оружием, вместо того чтобы обеспечивать едой жителей Кабула. Вот чем твой отец отличался от остальных. Он менял судьбы людей. Он не знал их имен. Он не видел их лиц. Но он спасал жизни.

– Я не знал, – виновато сказал Салим. Его голос звучал глухо.

– Ты бы этого и не узнал, – мягко ответил старик.

Салим опустил голову. В глазах у него стояли слезы.

Чтобы узнать своих родителей, нужна целая жизнь. Для детей родители больше самой жизни. У них сильные руки, легко поднимающие над землей, и уютные колени, на которые можно взобраться. И кажется, что родители появляются на свет в один день с детьми, а раньше их не существовало.

А когда дети идут дальше по жизни, становясь подростками, родители меняются. У них – власть и ответы на вопросы. Они могут порицать. На них затаивают обиду, с ними соперничают, им бросают вызов и их засыпают вопросами.

И только став взрослым, можно воспринимать родителей целостно – как чьих-то мужей, братьев или сыновей. Только тогда ребенок может увидеть, какое место родители занимают в огромном мире, который начинается за порогом дома. Салиму достались лишь осколки и обрывки – в основном детские воспоминания об отце. Но он знал, что до конца своих дней будет пытаться воссоздать его облик по крупицам, которые отыщет в своей памяти или узнает от матери.

Но прежде всего ему следовало признать, что воспоминания обо всем, что он пережил за последний год, были омрачены скрытым гневом на отца, который держал их в Кабуле, когда следовало спасаться. Но отец поступил так потому, что осознавал, насколько важна его работа. Когда он понял, что семья в опасности, то составил план бегства, но было уже поздно.

«Собери достойный урожай, сынок».

– Я… Я очень любил отца, – запинаясь, сумел произнести Салим.

– Я знаю. Ты задаешь вопросы и хочешь получить ответы. Это естественно. Так поступил бы и твой отец.

Салим вспомнил, что раньше старик обмолвился еще кое о чем.

– Мою маму вы тоже знали? – спросил он, справившись с голосом.

– Твоя мама… Ее зовут… Ох, память подводит. Как ее зовут?

– Ферейба.

– Ах да, Ферейба-джан.

Но Салиму показалось, что он и не забывал ее имени.

– Очаровательная молодая женщина. Как я уже говорил, я помню, что она работала учительницей. С ней каждый ученик и каждый урок становились особенными. Знаешь, в юности жизнь круто обошлась с ней. Но она не позволила, чтобы несправедливость испортила ей характер. Если встретишь когда-нибудь кого-то из ее учеников, узнаешь, какой учительницей она была. Ты можешь ею гордиться.

– Как вы познакомились с ней?

– Скажем так, я был другом ее дедушки. У него был красивый, щедрый сад, всему Кабулу на зависть. Но когда она повзрослела, я видел ее все реже и реже. Я рад был узнать, что она счастлива в браке с твоим отцом. Я гордился их успехами. Знаешь, сынок, ты удачливый. Ты унаследовал черты обоих родителей.

Удачливый… Если бы Салима попросили охарактеризовать себя, вряд ли бы он выбрал это слово. За последний год он чувствовал себя каким угодно, только не удачливым.

– Что ж, сынок, я вижу, что ты прошел нелегкий путь. Но как ты попадешь в Англию?

– Пока не знаю, но лучший способ, наверное, через туннель. Я был в порту – заборы слишком высокие. Даже не представляю, что делать. Почти всех там ловят.

Старик встал и устремил взгляд на тот берег канала. Отсюда легко можно было различить течения, узкие полоски воды, отличавшиеся по цвету от основной массы. В глубинах океана словно бы пролегли тайные пути.

– Сынок, даже если гора очень высока, через нее можно перейти.

Салим

54

Мальчики из лагеря пребывали в неизвестности две недели – более напряженное время, чем годы, проведенные в нелегальных странствиях. В течение этих двух недель седобородый собеседник Салима куда-то исчез. Салим спрашивал о нем Ажмаля, но тот лишь пожал плечами и ответил, что не знаком с каждым из сотен афганцев в этом поселении.

Ежедневно возле лагеря останавливались машины. Какие-то мужчины в ветровках и тщательно выглаженных брюках осматривали местность. Они на что-то показывали, делали пометки в папках-планшетах и фотографировали, а потом пожимали друг другу руки и разъезжались в разные стороны. Что-то явно затевалось.

И тогда группа беженцев разработала план. Они рассчитывали, что во время праздника, который должен был отмечаться через несколько дней, большинство охранников будут дома, с семьями. Останутся лишь минимально укомплектованные группы, да и те не смогут уделить дежурству должного внимания, учитывая праздничное угощение и выпивку, без которой наверняка не обойдется. Что это за праздник, никто в лагере точно не знал да и не задумывался над этим. Лишь одно имело значение: если французы-охранники будут заняты празднованием, на многое их не хватит.

Они говорили об этом каждый день, процеживая мелочи, чтобы осталось главное – четкий план.

– Если мы все пойдем одновременно, скольких смогут поймать? Некоторых, наверное, но большинство перейдут.

– Вот видишь! Ты сам говоришь, что некоторых поймают.

– Каждый день несколько человек пытаются пробраться. А скольким это удается? У нас шансов намного больше. «Джунглям» вот-вот конец. Может, это реальная для нас возможность.

Салим и сам это обдумывал. Он решил, что план неплохой, но мысль штурмовать туннель вместе с сотнями беженцев его смущала. Раньше он всегда переходил границу один, стараясь привлекать как можно меньше внимания.

Салим внимательно прислушивался к обсуждению – ему хотелось услышать мнение, которому он бы мог довериться. Но голос, которого так не хватало, не долетал до его слуха.

«Решай что-то, – говорил себе Салим. – Время идет. Денег надолго не хватит».

На закате лагерь гудел. Люди суетились, не в силах усидеть на месте. Салим и Ажмаль наблюдали за происходящим со стороны.

– Судя по всему, они все запорют в самом начале, – заметил Ажмаль, – это просто безумие!

Салим кусал губы. Он еще не решил, идти ли со всеми, но тоже не мог усидеть на месте.

– Может быть. А может, и нет.

Он решился внезапно. Заскочил в лачугу, схватил рюкзак и закинул его на плечи.

– Пожелай мне удачи, брат. Кто знает… Может, я и вернусь. Но я должен хотя бы попытаться!

В четверть двенадцатого беспорядочная толпа, человек сто, двинулась к туннелю. Оранжевая луна низко висела над горизонтом. Беженцы разделились на группы и разговаривали шепотом. Кто-то шутил, чтобы разрядить напряжение, но большинство угрюмо молчали.

Салим торопился, чтобы не отстать от последних в толпе.

Дорогу Салим знал. Несколько раз, сидя на вершине холма, он смотрел на вход в туннель, однако приблизиться к нему не хватало смелости.

Идущие впереди остановились у металлических ограждений. В трех местах здесь были выломаны брусья, и проломы словно приглашали беженцев идти дальше. Салим протиснулся через них, морщась от боли, когда железо впивалось в спину.

Бетонные входы в туннель находились в долине, окруженной поросшими травой холмами, и широко разевали свои пасти для поездов, ходивших в обоих направлениях. Железнодорожные пути терялись в темноте дыр. Въезды для автомобилей и поездов разделяло специальное ограждение. Всю долину, забранную в камень, бетон и металл, освещали ряды прожекторов.

Сегодня машины ходили редко.

Салим потирал замерзшие руки. Хорошо, что один из соседей по лагерю дал ему парку. Темные тени бежали к входу, высматривая охранников и со страхом ожидая сирен и вспышек света. Но было тихо.

«Иди за ними. Они скоро будут в Англии. Это твой шанс».

По двое-трое беженцы проникали в туннель и исчезали в темноте. Салим стоял за деревом и наблюдал за беглецами, но к туннелю не приближался – нервы шалили. Наконец он ударил кулаком по стволу.

«Хватит уже! Я иду с ними».

И как раз в тот момент, когда он решил отбросить страхи и воспользоваться удачей, которая сама плыла в руки, послышались крики. Вспышки белого света разорвали легкую оранжевую дымку. Подлетели три полицейские машины и, взвизгнув тормозами, остановились у входа. Замелькали электрические фонари.

У Салима упало сердце. Беженцев было очень много. Не один час их выводили со скрученными за спиной руками, сломленных неудачей. Беглецы рассчитывали, что поймают лишь некоторых, но вышло намного хуже. Насколько мог судить Салим, поймали по крайней мере половину. Все, что пережили эти люди, все деньги, затраченные на путь сюда, все опасности, все ночи без крыши над головой – все было впустую.

А остальных, скорее всего, арестуют британские власти на той стороне. Что их ожидает? Будет ли у них шанс попросить убежища или их просто выкинут обратно во Францию?

Плохая оказалась ночь для попытки достать луну с неба. Когда все полицейские машины разъехались, Салим побрел назад в лагерь.

Ферейба

55

Наджиба-джан очень хорошо к нам относится, но я вижу, как смотрит на нас ее муж. Хамид только и ждет, чтобы мы уехали. Он говорит, что в Германии для беженцев намного больше возможностей, но вряд ли он смог бы объяснить, почему сам туда не едет.

Постепенно я узнала, что сестра понятия не имела о том, что он пытался отговорить нас приезжать в Англию. Она даже отложила немного денег, чтобы на первое время, пока мы подготовим и подадим документы, нам хватало на еду и одежду. Для ее мужа мы незваные гости. Хамид хочет, чтобы мы исчезли. Он не может смотреть мне в глаза и тщательно подыскивает слова даже для самого простого разговора.

Мне хочется сказать ему, что волноваться не стоит. Дни, когда его романтические обещания и заигрывания наполняли мой мир, остались в таком далеком прошлом, что я едва могу их вспомнить.

Столько всего произошло с тех пор! Махмуда, моего хамсара, больше нет рядом, но годы, проведенные с любимым, значат больше, чем детские мечты. Я благодарна и за время, что мы пробыли вместе, хотя оно и оказалось недолгим, и за детей, которых мы вырастили.

Хамид, мальчик из сада, сыграл свою роль, приведя меня к Махмуду. Меня предали, но это чувство исчезло, когда я узнала Махмуда. Извилистый путь, и все же он привел меня домой.

Этого Хамид не понимает, а я не могу ничего ему объяснить. Он муж моей сестры, и я не хочу открывать двери, должным образом закрывшиеся много лет назад. У Наджибы большое, доброе сердце, а я не хочу сеять вражду.

Даже Кокогуль я должна благодарить, ведь именно она подсунула Ширин-джан свою старшую дочь, самую красивую. Свою настоящую дочь. Она решила, что именно Наджиба заслуживает такого жениха, как сын наших уважаемых соседей. И я знаю, что, когда мать рассказала Хамиду о красоте Наджибы, он с готовностью изменил свое решение и перестал ходить в сад. О своем выборе он молчал. Смелости не хватало сказать.

Я целыми днями рыдала, хотя все это того не стоило. Мы слишком близоруки, чтобы радоваться в моменты, которые этого заслуживают.

Тетушка Зеба, милая мать Махмуда, увидела то, чего не замечали другие. А Махмуд доверился ей. Как же мне повезло, что я встретила их! Аллах в своей безмерной мудрости выбрал мою судьбу. На свадебной фотографии я робкая и скованная. Тетушка Зеба подняла мою зеленую вуаль и посмотрела на меня бесконечно добрыми глазами. Наверное, такой взгляд мог быть у моей мамы.

В тот день соединились наши с Махмудом руки. Тихонько позвякивали мамины браслеты – они тоже праздновали этот день. Отец хмуро смотрел на меня.

«Ты как две капли похожа на нее, дочка».

Я помню, как у меня перехватило горло от тоски по матери, которой я никогда не видела, по дедушке, который заботился обо мне, и по ангелу из сада, который пообещал освещать мой путь. Я чувствовала себя неловко с оказавшимся рядом незнакомцем – моим молодым мужем. Но те, кого мне так не хватало, те, кого я видела лишь во сне, нашептывали мне, что все будет хорошо.

Дети Наджибы унаследовали ее тонкие черты и мягкий характер, а от Хамида им досталась лишь неугомонность. Я смотрю, как они карабкаются на горку в парке и хохочут, скатываясь вниз. Самира чувствует себя слишком взрослой, чтобы с ними играть. Она уже почти молодая женщина, а на детских площадках лишь пряталась от дождя по ночам. Я думаю о том, вспоминает ли она это, когда смотрит на детей на качелях.

Самира уже разговаривает. Пока лишь короткими предложениями, но она явно выздоравливает. Как и я, она ждет Салима. Я знаю, что, увидев его, она обретет себя и станет здоровым, полноценным человеком.

Азиз боится отходить далеко. Он смотрит со стороны, как играют другие дети, и повторяет их действия. Ножки его окрепли и без труда выдерживают вес моего малыша. Он еще худой, но уже улыбается. У него розовые губы, а глаза сияют так, что к моим глазам подступают слезы. Спасибо Тебе, Господи. Спасибо!

Что-то подсказывает мне, что Салим близко. Я по-прежнему жду его, и мне кажется, что это и означает быть матерью, разве нет? Сначала ждешь момента, когда округлившийся живот будет готов дать жизнь, потом лунными ночами ловишь каждый звук, потом ждешь, пока тебя позовут сквозь уличный шум, громкую музыку и поток проносящихся машин. Смотришь на каждую дверь, каждый телефон, каждый приближающийся силуэт и чувствуешь окрыление, когда мелькает тень шанса снова стать матерью.

Сегодня мне снился Салим. Он переплывал сверкающее на солнце голубое море, покрытое рябью. Теплый ветерок умывал его лицо соленой водяной пылью. Повсюду была вода, и Салим мягко скользил в ней, рассекая море спокойными, сильными движениями, словно там и родился. Издалека я видела его улыбку – шаловливую и радостную улыбку мальчика, нашедшего дорогу домой.

Хороший сон для матери. Я проснулась, полная надежды. Спасибо Господу за воду, ведь вода – это рошани, вода – это свет.

Салим

56

– И скольких поймали? Их били?

– Не знаю. Может, пятьдесят-шестьдесят. И неизвестно, что с ними стало на том конце туннеля.

Наступило утро. Салим уже второй раз пересказывал Ажмалю все, что видел. Он уже отчитался обо всем ночью, но Ажмаль хотел услышать это снова при свете дня.

– Я так и знал, что это плохой план, – покачал головой Ажмаль, – если бы я пошел, то и меня поймали бы. Не везет мне с полицией.

– Но разве мы в лучшем положении? Посмотри, как мы живем. И сколько еще продержимся здесь? Люди болеют. Город хочет, чтобы «Джунгли» исчезли. Даже работники Красного Креста говорят, что скоро начнутся проблемы.

– А куда мы пойдем, Салим? У нас нет документов. Нет денег.

Ажмаль сидел на полу, прижав колени к груди.

– Если бы я знал, как здесь обстоят дела, может, и не уехал бы из Афганистана. Может, лучше умереть на своей земле. А то нас отовсюду гонят, словно бродячих собак.

Эта же мысль пришла и в голову Салиму, но он быстро прогнал ее.

– Ты говоришь, как седые старики. Мы должны были уехать. Если не строить планов на завтрашний день, он не настанет.

Ажмаль поднял голову. В голосе Салима звучала удивительная уверенность.

Через час поднялся какой-то шум. Ажмаль и Салим вышли и увидели перед лагерем толпу молодых французов. Одни что-то скандировали, другие потрясали кулаками или плакатами «Нет границам!», «Нет тюрьмам для иммигрантов!», «За права человека!».

– Ты только посмотри на них! – воскликнул Ажмаль.

Там было около сотни людей, мужчин и женщин, и по крайней мере тридцать одетых в строгую черную форму и каски полицейских. Они пытались окружить толпу и взять происходящее под контроль. Странная сложилась ситуация: полицейские приехали сюда из-за участников акции протеста, а те – из-за лагеря.

– Их народ поддерживает нас!

Однако Салим, глядя на толпу, видел кое-что еще. Казалось, эти люди что-то знают. Может быть, им что-то сообщили. Он смотрел, как по двое-трое подходили все новые и новые активисты.

– Ажмаль, все это плохо закончится. Нам нужно убираться отсюда.

– Сейчас? Мы же только что обрели сотни новых друзей! Бьюсь об заклад, все будет хорошо, просто нужно подождать.

– Я не хочу ждать. Что бы ни произошло дальше, мы окажемся в ловушке. Точно как в Афганистане.

– Может, нам осесть где-то в городе, как другие парни, – вздохнул Ажмаль.

– Нет. Думаю, нам нужно бежать к туннелю.

– К туннелю? Ты в своем уме?

– Понимаю… Но посмотри, где сейчас все полицейские. Здесь! Они думают, что после сегодняшней ночи никто туда не сунется.

Ажмаль был не таким отчаянным, как Салим. Об этом говорило его молчание.

– Слушай, Ажмаль, я думал об этом. Есть два входа в туннель. Все пошли в тот, что для легковушек и грузовиков. Но есть еще один.

– Тот, что для поездов?

– Да.

– Это верная смерть. Некоторые пытались запрыгнуть на проходящий поезд. Их убило током. А знаешь, как быстро мчатся там поезда? Если попадешь под колеса, мама родная не узнает.

– Я думаю, стоит попытаться. Проломы в ограждении еще не заделали. Можно сходить посмотреть. Другого способа я не вижу. На грузовик пробраться практически невозможно. И корабли хорошо охраняют. Здесь не так, как в других портах. Я попробую пройти по туннелю вдоль путей.

Ажмаль глубоко вздохнул.

– Когда ты хочешь выходить?

– Сегодня вечером, на закате. Под прикрытием темноты.

Ажмаль долго обдумывал слова Салима, но наконец кивнул.

– Думаю, самое время помолиться.

Салим и Ажмаль совершили омовение у крана, питавшего лагерь вялой струйкой воды. Они умылись и прочистили места за ушами, прополоскали рты и носы, сполоснули локти, ноги и между ногами.

Юноши стояли плечом к плечу. От привычных движений становилось легче, словно в холодную ночь тебе на плечи накинули одеяло. Салим в моменты крайнего отчаяния верил в силу молитвы и надеялся, что и Ажмаль поверит.

Когда настал вечер, Салим и Ажмаль ничего никому не сказали. Они собрали всю еду, какую смогли найти, и рассовали ее по карманам: предстояло пройти пятьдесят километров вдоль железнодорожных путей, поэтому каждый кусок имел значение. По тропе они выбрались из «Джунглей». Активисты по-прежнему ходили со своими плакатами. Салим не мог разобрать, что они скандируют, и не смотрел в их сторону. Казалось, что бежать пока не от чего, но обстановка накалялась.

Они подошли ко входу в туннель, и Салим провел Ажмаля через брешь в ограждении. Власти то ли пока не нашли ее, то ли не успели залатать. Они затаились под деревьями и огляделись в поисках охраны. Никого не было видно, зато потоком шли машины. Еще не совсем стемнело, поэтому они решили подождать. Спешка не имела смысла.

Через час, когда от солнца остался только лиловый отблеск на горизонте, они сползли по насыпи и осторожно прокрались к железнодорожным путям, стараясь держаться подальше от рельсов.

С первого взгляда туннель казался страшным. По обе стороны рельсов до стены было чуть больше полуметра. При виде поездов следовало прижиматься к ней как можно теснее. Пошатнуться означало умереть.

– Будет темно, – предупредил Салим. – Нужно держаться вместе и прислушиваться, не идет ли поезд.

– Да. Держаться вместе. И прислушиваться, не идет ли поезд.

Салим услышал, что голос у Ажмаля дрожит.

– Ажмаль, если ты не хочешь, не нужно идти, – мягко сказал он.

Ему не хотелось нести ответственность за то, что произойдет, если в дороге Ажмаль не справится с собой.

– Все в порядке. Мы сможем, Салим.

Салим проверил еще раз: адрес тети Наджибы лежал в надежном месте в кармане.

Пройдя примерно два километра, они ощутили легкую вибрацию под ногами.

– Салим!

– Помни: прижаться к стене и не двигаться! Не двигаться! – прокричал Салим.

Он постарался распластаться по стене, прижался к ней щекой и закрыл глаза, боясь за Ажмаля и за себя.

Поезд подлетел почти мгновенно, ослепляя яркими огнями. Он шел со скоростью примерно сто шестьдесят километров в час. На беглецов обрушилась струя раскаленного воздуха.

«Раз… два… три… четыре», – считал Салим, вцепившись в бетон.

«Девять… десять… одиннадцать…»

Стук несущих смерть колес не смолкал.

«Четырнадцать… пятнадцать… шестнадцать…» Наконец, слава Богу, оглушительный грохот затерялся вдали.

Салим, не двигаясь, выдохнул – он даже задержал дыхание. Его тело, медленно осознавая, что живо, оторвалось от стенки. Значит, от поезда можно спастись!

– Ажмаль!

Тот не отвечал.

– Ажмаль!

Тишина.

– Ажмаль, ты живой? Ответь! – звал Салим, шаря руками в темноте.

– Да, да, я здесь. Просто я… Ох, Салим, смерть была близко!

– Но ты цел?

– Да, я цел.

– Идти можешь?

– Друг, если уже тащишь осла вверх по склону холма, то какой смысл поворачивать его назад?

Салим коснулся кармана и мешочка в нем. Он вспомнил, как тогда, в Афинах, вернулся в ломбард. Ростовщик очень удивился, когда Салим вытащил деньги. Он едва смог заплатить такую сумму…

Смех Салима эхом отразился от стен темного туннеля и полетел вперед, указывая путь, словно огонек в ночи. Оставалось только идти за ним.

«Мадар-джан, я совсем близко. Я приду к тебе, и падар-джан увидит, что я могу быть мужчиной. Таким, который нужен моей семье. Таким, каким я хочу быть. Мама, я выкупил твои браслеты и не остановлюсь, пока не надену их тебе на руку».

Горло перехватило, во рту стало сладко от этой надежды, и Салим крикнул в темноту своему невидимому спутнику:

– Ажмаль, друг, идем!