Когда трость Дженс опускалась на очередную металлическую ступень, раздавался громкий, отчётливый звон. Он, словно удары метронома, отмерял время их спуска в глубину, придавал ритм музыке лестничного колодца, вибрировавшего от избытка энергии. Это была энергия толпы, празднующей очистку. Всё движение по лестнице, кроме их двоих, разумеется, шло в обратном направлении — наверх. Дженс и её спутник пробивались против течения; их толкали, задевали локтями; люди приветствовали её: «Здравствуйте, мэр!» — и кивали Марнсу. Дженс читала на их лицах, что они едва удерживались, чтобы не называть его шерифом — из уважения к ужасной причине его предполагаемого повышения.

— Сколько этажей вы намерены пройти сегодня? — спросил Марнс.

— Что, уже устали? — Дженс через плечо послала ему лукавую усмешку и увидела, как его усы встопорщились в ответной улыбке.

— Вниз — не проблема. Обратно, наверх — вот где придётся помучиться.

Их руки нечаянно столкнулись на закруглённых перилах винтовой лестницы, когда рука Дженс чуть задержалась позади, а Марнс уже передвинул свою. Женщина хотела было сказать, что она бодра и может ещё идти и идти, как вдруг почувствовала неожиданную усталость — скорее душевную, чем физическую. Она чисто по-детски вообразила себе чудесную картину: вот они оба — намного моложе, и Марнс подхватывает её на руки и несёт вниз по ступеням в своих объятиях. Как это было бы прекрасно — отдаться на волю другого, переложить на него свой груз ответственности, перестать притворяться сильной... Эта картина не была воспоминанием о прошлом, она была видéнием возможного будущего, которое так и не наступило. Дженс почувствовала себя виноватой уже за то, что вообразила себе его. Она остро чувствовала близкое присутствие своего мужа — призрака, вынырнувшего из сумбура её мыслей...

— Мэр? Так сколько же?

Они оба посторонились — вверх по лестнице прокладывал себе путь носильщик. Дженс узнала парня: Коннер, ещё совсем юный, но с крепкой спиной и уверенной походкой. За плечами у него громоздилось множество всяческих свёртков, перетянутых верёвками. На лице юноши застыла гримаса, свидетельствовавшая, однако, не о боли или утомлении, а о недовольстве: кто все эти туристы, заполонившие его лестницу? Ходят тут всякие...

Дженс хотела произнести что-то ободряющее, несколько слов похвалы людям, которые, как этот парень, выполняли работу, непосильную для её собственных коленей, но он уже скрылся на своих крепких молодых ногах — понёс наверх из глубины продукты и другие товары, лишь изредка задерживаясь — уж слишком плотен был поток желающих насладиться чистым видом наружного мира.

Путешественники передохнули несколько минут на одной из лестничных площадок. Марнс дал ей свою фляжку, Дженс сделала деликатный глоток и вернула фляжку хозяину.

— Я бы, пожалуй, прошла сегодня половину пути, — наконец ответила она, — но нам необходимо сделать по дороге несколько остановок.

Марнс глотнул воды и принялся завинчивать колпачок.

— Собираетесь кого-то навестить?

— Можно сказать и так. Хочу остановиться в родильном отделении на двадцатом.

Марнс засмеялся:

— Младенчиков целовать, что ли? Мэр, вас и без того никто не обскачет на выборах. Не в том вы возрасте.

Дженс не засмеялась в ответ.

— Благодарю, — сказала она с напускной укоризной на лице. — Но нет, я не собираюсь целовать младенчиков. — Она повернулась к нему спиной и возобновила спуск. Марнс двинулся следом. — Не подумайте, что я не доверяю вашему мнению как профессионала в том, что касается этой Джулс. Вы всегда рекомендовали мне отличных кандидатов...

— Даже?.. — перебил её Марнс.

— В особенности его, — подтвердила Дженс, зная, о ком он говорит. — Прекрасный человек, но его сердце было разбито. Даже самые крепкие люди не в силах устоять перед этой напастью.

Марнс согласно хмыкнул.

— Тогда что мы собираемся делать в родильном? Джульетта, насколько я помню, родилась не на двадцатом этаже...

— Нет, но её отец работает там сейчас. Я просто подумала: раз уж мы идём мимо, неплохо было бы познакомиться с её отцом. Глядишь, узнав отца, получим какое-то первоначальное представление о дочери.

— Да разве отец может дать объективную оценку собственной дочери? — усмехнулся Марнс. — И не рассчитывайте.

— Мне кажется, вас ждёт сюрприз. Я попросила Алис сделать кое-какие изыскания, пока я собиралась в дорогу. Она раскопала нечто очень интересное.

— Ну да?

— Наша Джульетта до сих пор не использовала ни единого отпускного дня, накопившегося у неё за всё время работы.

— Нормальное явление для Механики, — возразил Марнс. — Они вечно вкалывают сверхурочно.

— Не только она никогда не выходит оттуда, но и её никто не навещает.

— Что-то я не пойму, к чему вы клоните.

Дженс подождала, пока мимо них двигалась целая семья. Маленький мальчик, лет шести-семи, ехал на отцовском загривке и всё время пригибал голову, чтобы не стукнуться о верхние ступени. Мать с сумкой на плече шла позади, неся на руках младенца. Образцовая ячейка общества, подумала Дженс. Что взято — то отдано. Двое родителей — двое детей. Как раз то, что и было целью лотереи. Иногда всё получалось как надо.

— Хорошо, сейчас растолкую, к чему я клоню, — сказала Дженс своему спутнику. — Я хочу найти отца этой девушки, посмотреть ему в глаза и спросить, почему за последние двадцать лет, после того, как его дочь ушла на глубину, в Механику, он не навестил её. Ни единого разу.

Она оглянулась. Марнс хмуро глянул на неё и скривил губы под усами.

— И почему она ни разу не взошла наверх, чтобы повидать его, — добавила Дженс.

••••

Когда они прошли десятый этаж и верхние жилые уровни, движение на лестнице стало поспокойнее. С каждой очередной ступенью в душе Дженс вспыхивал страх: как же она преодолеет эти трудные дюймы на обратном пути? А ведь это самая лёгкая его часть, напомнила она себе. Спуск был похож на стальную пружину, которая, распрямляясь, давила на старую женщину, загоняя её в глубь. Он напоминал Дженс её кошмары, когда ей снилось, будто она тонет. Ну разве не глупость? Она ведь даже никогда не видела воды в достаточном количестве, чтобы просто погрузиться в неё всем телом, уже не говоря о том, чтобы утонуть. Но эти кошмары, как и случайные сны о падении с большой высоты, были наследием иных времён; эти разрозненные свидетельства, иногда всплывающие в снах обитателей Шахты, словно говорили: «Это не наша жизнь. Мы должны были бы жить по-другому».

И поэтому спуск, это нисхождение по спирали, был похож на те ужасные сны, в которых Дженс погружалась на дно. Отчаянно, безысходно. Будто к её ногам была привязана гиря, тянущая её вниз. Что ещё хуже — она знала, что обратно ей не выбраться.

Они достигли яруса, в котором производили пряжу — здесь, в местах, где работали люди в многоцветных комбинезонах, делали те самые нитки, которыми пользовалась Дженс. Над лестничной площадкой плыли запахи красителей и других химикалий. В закруглённой шлакобетонной стене было прорезано окно, выходящее в маленькую продуктовую лавку, расположенную на краю отделения. В лавчонке было пусто — толпа усталых и проголодавшихся «туристов» обчистила все полки. Несколько носильщиков расположились со своими товарами прямо на ступенях, пытаясь по мере возможности удовлетворить запросы публики. Дженс должна была нехотя признать неприятную правду, связанную со вчерашней очисткой: варварская практика не только принесла психологическое облегчение, не только дала им ясный вид на наружный мир, но и способствовала оживлению экономики Шахты. У людей вдруг появился предлог для передвижений. Предлог для обмена. Шахта полнилась молвой, Шахта полнилась жизнью — родственники и давние друзья встречались впервые за много месяцев, а то и лет. Словно дряхлый старик внезапно выпрямился, потянулся, свежая кровь прилила к немощным рукам и ногам, и ветхая плоть ожила вновь.

— Мэр!

Она оглянулась и не увидела Марнса: он скрылся за поворотом лестницы у неё над головой. Дженс подождала его, следя глазами за его ногами, пока он догонял её.

— Полегче, — сказал он. — Мне так за вами не поспеть!

Дженс извинилась. Она не заметила, как ускорила шаг.

Они вступили во второй жилой ярус, начинавшийся под шестнадцатым этажом. Дженс внезапно осознала, что оказалась на территории, где не бывала уже почти год. В лестничном колодце раздавался топот молодых ног — младшие обитатели Шахты лавировали между тихоходами. Начальная школа находилась как раз над родильным отделением. Судя по шуму движения и гулу голосов, занятия отменили. Не мудрено, подумала Дженс, если принять во внимание, как мало учеников придёт на уроки — ведь многие родители отправились наверх вместе со своими отпрысками. Да и учителя не прочь сделать то же самое. Дженс с Марнсом миновали лестничную площадку школы. Стальные плиты были расчерчены для игры в «классики». Меловые линии стёрлись — слишком много ног прошлись по ним сегодня. Детишки сидели на площадке, уцепившись за перила и свесив ноги с ободранными коленками за край. Весёлый гомон и крики ребятни стихали до шёпота, когда поблизости объявлялись взрослые.

— Хорошо, что мы почти пришли — мне нужен отдых, — сказал Марнс, пока они преодолевали следующий пролёт. — Надеюсь только, чтобы этот парень оказался на месте и смог встретиться с нами.

— Окажется, — заверила Дженс. — Алис послала ему электронное сообщение, что мы придём.

Спустившись на площадку родильного отделения и преодолев встречный поток, они перевели дух. Когда Марнс передал своей спутнице фляжку, та сделала большой глоток, а затем посмотрелась в выпуклую, испещрённую вмятинами поверхность, словно в зеркало, проверяя, в порядке ли причёска.

— Вы прекрасно выглядите, — сказал Марнс.

— Внушительно, да? По-мэрски?

Он засмеялся:

— И даже ещё лучше.

Дженс показалось, что в его старых карих глазах зажглась искорка... но, скорее всего, это был только блик, отразившийся от фляги, когда он поднёс её к губам.

— Двадцать этажей всего за два часа. Не советовал бы продолжать в том же духе, но всё же здорово, что мы продвинулись так далеко. — Он разгладил усы и потянулся за спину — уложить флягу в рюкзак.

— Погодите-ка. — Дженс забрала у него фляжку и опустила в сетчатый карман в задней части рюкзака. — Да, вот что... Предоставьте мне вести разговор с отцом Джульетты.

Марнс поднял руки ладонями вперёд — мол, ему и в голову никогда не приходило что-либо иное. Он прошёл вперёд и потянул тяжёлую металлическую створку. Дженс ожидала, что сейчас завизжат ржавые петли, но дверь открылась совершенно беззвучно. Тишина встревожила мэра. Она привыкла слышать на всём пути их следования скрип открывающихся и закрывающихся старых дверей. Этот звук для лестничного колодца был так же естественен и неизбежен, как мычание или хрюканье на животноводческих фермах. Но петли двери, ведущей в родильное отделение, покрывал солидный слой смазки. За дверью тщательно следили. Таблички на стенах приёмной подтверждали догадку Дженс: они призывали соблюдать тишину — как с помощью надписей крупными буквами, так и посредством рисунков. Рисунки изображали прижатый к губам палец или круг с заключённым внутри открытым ртом, перечёркнутым косой линией. Очевидно, в родильном отделении к соблюдению тишины относились со всей серьёзностью.

— Что-то я не припоминаю, чтобы здесь было столько табличек, когда я был в этих местах в последний раз, — прошептал Марнс.

— Может, вы были так заняты болтовнёй, что не заметили, — поддела его Дженс.

Из-за стекла на них сердито уставилась медсестра, и Дженс ткнула Марнса локтем в бок.

— Мэр Дженс хотела бы встретиться с Питером Николсом, — сказала она медсестре.

Та даже глазом не моргнула.

— Я знаю, кто вы. Голосовала за вас.

— Ах, да, конечно. Спасибо.

— Пройдите сюда, будьте любезны.

Сестра нажала на кнопку у себя на столе. Раздалось жужжание. Марнс толкнул дверь и прошёл внутрь, Дженс за ним.

— Пожалуйста, наденьте это.

Медсестра — согласно нагрудному знаку, её звали Маргарет — протянула им два аккуратно сложенных белых халата. Дженс приняла оба и подала один Марнсу.

— Свои вещи можете оставить у меня.

Перечить Маргарет никто не решился. Дженс сразу почувствовала, что попала в мир, где эта молодая женщина — хозяйка, и она, мэр, стала её подчинённой в тот самый миг, когда прошла через дверь. Дженс прислонила трость к стене, сняла рюкзак и опустила на пол, затем надела халат. Марнс никак не мог управиться со своим, и Маргарет помогла ему, подержав рукав. Полицейский натянул халат на свою джинсовую рубашку и так и стоял, беспомощно теребя в пальцах длинные концы пояса, как будто не знал, что ему с ними делать. Наконец, увидев, как Дженс завязала свой пояс, он тоже, изрядно повозившись, соорудил неуклюжий узел. Ну и ладно, главное — полы халата не расходятся, так что всё в порядке.

— Что? — буркнул он, заметив выражение, с каким за ним наблюдала Дженс. — У меня для этого дела наручники есть. Вот я и не научился узлы вязать. И что с того?

— За шестьдесят-то лет, — обронила Дженс.

Маргарет нажала другую кнопку и указала на коридор:

— Доктор Николс в палате новорождённых. Я дам ему знать, что вы на подходе.

Дженс прошла вперёд. Марнс последовал за ней.

— И что такого смешного? — спросил он.

— Правду сказать, мне это кажется очень милым.

Марнс фыркнул.

— Ну и словечко же вы выбрали. «Милый». В моём-то возрасте...

Дженс улыбнулась. В конце коридора она ненадолго остановилась у большой двойной двери, прежде чем приоткрыть узкую щёлку. Свет в помещении с той стороны был приглушен. Мэр открыла дверь пошире, и они вошли в скудно обставленную, безупречно чистую комнату ожидания. Дженс вспомнила похожее помещение на одном из средних уровней, где когда-то давно они с подругой сидели и ждали, когда подруге отдадут её ребёнка.

Стеклянная стена отгораживала комнату ожидания от палаты, уставленной кроватками и колыбелями. Там, внутри, было слишком темно, и они не видели, есть ли кто в кроватках. Дженс, само собой, сообщали обо всех родах, и она подписывала поздравительное письмо и свидетельство о рождении для каждого новорождённого. Но с течением времени все имена смешались в её памяти; она редко когда помнила, на каком этаже жили родители, был ли это их первый ребёнок или второй. Печально признать, но постепенно все эти свидетельства и поздравления стали лишь обузой, лишними бумагами, ради которых требовалось делать лишние движения.

В темноте между колыбелями двигалась неясная фигура взрослого человека; сияющий зажим планшетки и металлическая авторучка поблёскивали в свете, падающем из комнаты наблюдения. Высокий рост, походка и телосложение человека говорили о том, что это мужчина. Он шёл не торопясь, останавливаясь и наклоняясь над колыбельками, и тогда оба металлических сияния соединялись в одно — врач что-то записывал. Покончив с обходом, человек пересёк палату и через широкую дверь вышел к Дженс и Марнсу.

Питер Николс был видным мужчиной. Высокий, худощавый, но не такой как Марнс — тот, казалось, всегда двигался так, будто не совсем доверял своим рукам и ногам. У Питера же была осанка хорошо тренированного спортсмена — как у тех немногих носильщиков, что, как знала Дженс, могли с полной нагрузкой порхать по лестнице, перешагивая через ступень, и при этом выглядели так, будто ходить иначе не умеют. Он просто излучал уверенность, — это мэр поняла по его крепкому рукопожатию.

— Вы пришли, — просто сказал доктор Николс. Констатация факта и ничего более; лишь легчайший намёк на удивление. Он потряс руку Марнсу, и глаза его сразу же вернулись к Дженс. — Я объяснил вашей секретарше, что от меня мало толку. Боюсь, я не встречался с Джульеттой с того самого времени, когда она стала «тенью» двадцать лет назад.

— Вот как раз об этом я и хотела с вами поговорить. — Дженс бросила взгляд на скамьи с мягкой обивкой — так и представляешь, как на них сидят взволнованные бабушки-дедушки, тёти и дяди и ждут, когда счастливым родителям отдадут их новорождённых. — Мы могли бы присесть?

Доктор Николс кивнул и жестом пригласил их садиться.

— Я очень серьёзно отношусь ко всем назначениям, которые делаю, — объяснила Дженс, устраиваясь на скамье напротив врача. — В моём возрасте приходится ожидать, что большинство судей и полицейских, которым я даю должность, переживут меня. Так что подбирать людей приходится очень тщательно.

— Но ведь так получается не всегда? — Доктор Николс вскинул голову. Впрочем, его тонкое и чисто выбритое лицо ничего не выражало. — Я имею в виду — они не всегда переживают вас.

Дженс сглотнула. Марнс сидел, потупив глаза.

— У вас есть основания гордиться дочерью, — промолвила Дженс, меняя тему — она поняла, что замечание врача было всего лишь ещё одной констатацией факта, он не хотел причинить ей боль. — Такой долгий срок обучения, такая ответственная работа...

Николс наклонил голову.

— Почему вы с Джульеттой никогда не навещаете друг друга? За двадцать лет — ни разу. Ведь она ваш единственный ребёнок.

Николс отвернулся и уставился глазами в стену. Дженс на мгновение отвлеклась — за стеклом опять двигалась какая-то тёмная фигура. Медсестра делала обход. Вторые двери, как предположила Дженс, вели в родильную палату, где сейчас наверняка какая-нибудь молодая мать ждала, когда ей вручат её самую большую драгоценность.

— У меня был ещё и сын, — сказал доктор Николс.

Дженс потянулась к своему рюкзаку — достать папку с записями, — но обнаружила, что его нет. У Джульетты есть брат? Как она могла пропустить такое?

— Вы не могли об этом знать, — сказал Николс, правильно истолковав потрясённое выражение на лице мэра. — Он не выжил. С технической точки зрения, он даже не был рождён. Лотерея перешла к другой паре.

— О, простите...

Она поборола желание ухватиться за руку Марнса. Прошли десятки лет с тех пор, как они намеренно, хоть и вполне невинно, касались друг друга; однако подавленное настроение, вдруг воцарившееся в комнате, словно стёрло эти долгие годы.

— Мы собирались назвать его Николасом, как моего отца. Он родился недоношенным. Весил фунт и восемь унций.

Бесстрастная объективность его высказывания гораздо больше подчёркивала его скорбь, чем если бы он непосредственно выказал свои чувства.

— Его подсоединили к аппарату жизнеобеспечения, поместили в инкубатор, но... возникли осложнения. — Николс опустил глаза на лежащие на коленях руки. — Джульетте в это время уже исполнилось двенадцать. Она, как и мы, радовалась и с нетерпением ожидала братика. Ей оставался всего лишь год до того как стать «тенью» у своей матери-акушерки. — Николс поднял глаза. — Хотя и не в этом отделении, а в старом, том, что в средней секции. Мы с женой оба работали там. Я тогда был ещё интерном.

— А что Джульетта? — Мэр всё ещё не улавливала связи.

— Инкубатор был неисправен. Когда Николас... — Доктор отвернулся, руки его дёрнулись к глазам, но он сумел овладеть собой. — Простите. Я по-прежнему зову его так.

— Ничего.

Мэр Дженс держала Марнса за руку. Она не заметила, когда и как взяла его ладонь в свою. Врач, кажется, не увидел этого, а может, увидел, но не обратил внимания.

— Бедная Джульетта. — Он покачал головой. — Она была убита горем. Сначала она обвинила Ронду — опытную акушерку, которая сделала всё возможное и невозможное, чтобы дать нашему мальчику хотя бы крохотный шанс на выживание. Я объяснил это Джульетте. Думаю, она и сама всё понимала. Ей просто необходим был кто-то, кого можно было бы ненавидеть. — Он взглянул на Дженс. — Девочки в этом возрасте... ну, вы понимаете.

— Хотите верьте, хотите нет, но я помню. — Дженс выдавила улыбку, и доктор Николс улыбнулся в ответ. Она почувствовала, как Марнс пожал ей руку.

— И только когда умерла её мать, Джульетта стала обвинять инкубатор. Вернее, не сам инкубатор, а то, в каком состоянии он находился. Всеобщую разруху.

— Ваша жена умерла от осложнений при родах? — Эту подробность Дженс, кажется, тоже упустила.

— Моя жена покончила с собой спустя неделю.

Опять всё та же клиническая отстранённость. Дженс задавалась вопросом, не является ли эта бесстрастность механизмом приспособления, включившимся после всех этих событий, или психология этого человека изначально была такова.

— Мне кажется, такой случай я бы запомнил, — проговорил инспектор Марнс — это были его первые слова после того, как он представился доктору.

— Вообще-то я сам выписал свидетельство о смерти. Так что мог проставить какую угодно причину...

— И вы вот так в этом признаётесь? — Марнс, похоже, был готов вскочить со скамьи. «Что это он?» — подумала Дженс. Неужели собирается что-то предпринять? Она придержала его за локоть.

— Я вышел за рамки? Да, признаю, так и есть. Впрочем, эта ложь Джульетту не обманула. Она уже в том возрасте отличалась сообразительностью. Она поняла. Вот что заставило её...

Он оборвал себя.

— Заставило что сделать? — спросила Дженс. — Что-то безумное?

— Нет. — Николс потряс головой. — Ничего такого. Это то, что заставило её уйти. Она подала заявление о смене профессии. Потребовала, чтобы её перевели вниз, в Механику — хотела стать «тенью» в цеху. Ей не хватало года до положенного возраста, но я согласился. Подписал заявление. Я думал, что она побудет там, подышит воздухом глубины и вернётся. Как я был наивен. Полагал, что свобода пойдёт ей на пользу.

— И с той поры вы её не видели?

— Только один раз. Несколько дней спустя, на похоронах её матери. Она поднялась наверх совершенно одна, отбыла всю траурную церемонию, обняла меня и ушла обратно. Даже не отдохнула, как я слышал. Я пытаюсь хоть немного следить за ней. Есть один коллега в нижнем родильном, он иногда посылает весточки... Работа, работа, работа. Она поглощена ею. Всё время.

Николс усмехнулся.

— Знаете, когда она была девочкой, я считал, что она вылитая мать. А теперь, когда она взрослая, вижу, что она очень похожа на меня.

— Есть ли в ней что-то, что, по вашему мнению, делает её непригодной для работы в качестве шерифа Шахты? Вы, надеюсь, понимаете, какая это ответственная служба?

— Конечно. — Николс взглянул на Марнса. Его глаза скользнули по медной звезде, видной из-под кое-как напяленного халата, потом остановились на выпуклости сбоку, где у полицейского находился пистолет. — Рядовые стражи порядка во всей Шахте должны же иметь кого-то, кто отдаёт приказы, я правильно понимаю?

— Более-менее, — подтвердила Дженс.

— Почему именно моя дочь?

Марнс прокашлялся.

— Один раз она помогла нам в расследовании...

— Джулс? Она была наверху?

— Нет. Мы спускались вниз.

— Но она не обучена этому делу.

— А никто из нас не обучен, — возразил Марнс. — Эта служба больше политического характера. Для людей с гражданской позицией.

— Она не согласится.

— Почему? — спросила Дженс.

Николс пожал плечами.

— Полагаю, вы сами увидите. — Он встал. — Я бы с удовольствием уделил вам больше времени, но мне пора вернуться к своим обязанностям. — Он взглянул на двойные двери. — Скоро сюда придёт семья...

— Я понимаю. — Дженс поднялась и пожала врачу руку. — Большое спасибо за то, что приняли нас.

Он засмеялся.

— А у меня был выбор?

— Конечно.

— В таком случае, жаль, что я не знал этого раньше.

Николс улыбнулся, и мэр поняла, что он шутит. Или пытается шутить.

Пока Дженс с инспектором шли обратно по коридору забрать свои вещи и вернуть халаты, мэр осознала, что Джульетта, этот предложенный Марнсом кандидат, интригует её всё больше и больше. Женщина из Глубины, да ещё и с таким багажом... А можно ли доверять суждениям Марнса? Не сыграли ли в них роль некоторые другие факторы? И когда он открывал перед нею дверь, ведущую в главную приёмную, мэру пришла в голову мысль: а не замешаны ли кое-какие другие факторы и в том, что она так хорошо ладит с Марнсом?