Их подъём наверх происходил во время энергетического моратория. У Дженс создалось впечатление, что её собственный организм тоже объявил мораторий — энергия в ней убывала с каждым шагом. Мучения, которые старая женщина испытала во время спуска, не шли ни в какое сравнение с нынешними. Тогдашняя усталость, как выяснилось теперь, была лишь лёгким дискомфортом. А вот сейчас для её хрупких мышц настало время действительно тяжёлого испытания. Каждый шаг давался с трудом, за него приходилось бороться. Она ставила ногу на следующую ступень, опиралась рукой о колено и подтягивала себя кверху на очередные десять дюймов. Десять дюймов из, как ей казалось, миллиона футов спиральной лестницы.

Над площадкой справа от неё значилось «58». Каждая из площадок оставалась в поле зрения, кажется, целую вечность. Не то, что на пути вниз, когда Дженс могла так замечтаться, что пропускала несколько этажей. Теперь же они маячили перед глазами в тусклом зелёном свете аварийных огней и дразнили старуху, еле волочащую по ступеням свои дрожащие, натруженные ноги.

Марнс шёл рядом, его рука скользила по внутренним перилам, её — по внешним, трость Дженс звякала о ступень между ними. По временам их руки соприкасались. У них было чувство, будто они путешествуют уже несколько месяцев, что покинули свои кабинеты, свои обязанности и свою официальную манеру обращения друг с другом очень-очень давно. Авантюра, на которую они пустились, чтобы раздобыть себе нового шерифа, обернулась несколько иначе, чем это представляла себе Дженс. Она воображала, будто вернётся в свою молодость, а обнаружила, что её преследуют призраки прошлого. Она надеялась найти в себе источник новых сил, а вместо этого её колени и спина доканывали её. То, что обещало стать шумным предвыборным турне по всей Шахте, оказалось на самом деле изматывающим походом при почти полной анонимности. И теперь она засомневалась, а так ли уж нужна она, мэр, для поддержания нормальной жизни Шахты?

Её привычный мир был чётко разделён на ярусы. Теперь она видела это ещё яснее. Жители верхнего яруса беспокоятся о том, что вид за окнами становится всё туманней, и думать не думают, откуда берётся сок, которым они запивают завтрак. Люди, обитающие ниже и работающие в садах или чистящие хлевы, вращаются по орбите вокруг собственного мирка — мирка почвы, зелени и удобрений. Их мало заботит вид наружу, они о нём не думают вообще — ну, разве что после очистки... А тут ещё и Глубина с её механическими мастерскими, химическими лабораториями, нефтяными насосами и скрежещущими шестернями, мир рабочих рук с въевшейся под ногти грязью, мир потных тел и тяжёлого труда... Для этих людей мир снаружи — лишь предмет для слухов, а еда — только способ поддержать жизнь в организме. Шахта существует для того, чтобы работали машины! — вот как считают они, тогда как Дженс всю свою долгую жизнь была уверена в обратном.

Из темноты выплыла лестничная площадка пятьдесят седьмого, жилого, этажа. На стальной решётке, подобрав под себя ноги и обняв колени руками, сидела девочка. В жалком свете аварийной лампочки она читала детскую книжку в защитной пластиковой обложке. Дженс наблюдала за девочкой — та сидела неподвижно, и только глаза её скользили по красочным страницам. Девочка так и не подняла головы посмотреть, кто там идёт мимо. Она осталась позади, постепенно растворилась во мгле, а Дженс и Марнс продолжили своё изматывающее восхождение. Шёл третий день пути наверх, лестница больше не вибрировала, на ней не раздавался задорный стук ботинок; Шахта застыла в жутковатом безмолвии, словно в ней не осталось никого живого, и лишь двое старых друзей, двое соратников шли и шли по скрипучим, облезлым ступеням, изредка случайно задевая друг друга локтем.

••••

В этот вечер они остановились у участкового инспектора среднего яруса — офицер на этом настаивал, Дженс жаждала заручиться поддержкой в отношении очередного шерифа, избранного не из числа профессиональных полицейских, поэтому они воспользовались гостеприимством участкового. За обедом они сидели в почти полной темноте, ели холодную еду и болтали о том о сём. Когда наконец любопытство хозяев было удовлетворено, Дженс удалилась в кабинет участкового, где она собиралась переночевать на раскладушке. Хозяева сделали всё возможное, чтобы устроить её поудобнее — застелили кровать раздобытым где-то тонким бельём, пахнущим дорогим мылом. Марнса разместили на койке в камере, из которой ещё не выветрился запах самогона — здесь недавно сидел пьянчуга, хвативший лишку по поводу очистки.

Дженс не заметила, когда потушили свет — он и без того горел еле-еле. Она вытянулась на постели. Все мышцы ныли, задеревеневшие ноги сводило, спина болела и требовала, чтобы её растёрли. Какое же это блаженство — лежать неподвижно! Но разум мэра продолжал работать. Он обратился к разговорам, с помощью которых Дженс и её спутник коротали время, поднимаясь сегодня по лестнице.

Казалось, идя по спиральной лестнице, они кружили друг вокруг друга, исследовали память прежних влечений, осторожно касались старых, болезненных шрамов, выискивали островки нежности, ещё остававшиеся в их хрупких телах, на морщинистой сухой коже и сердцах, ожесточённых политикой и законом.

Часто звучало имя Дональда — оно как ребёнок, что пробирается в кровать к взрослым, разлучая любящих, заставляя их освободить для него место в середине. Дженс вновь, как прежде, скорбела по своему давно покойному мужу. И впервые в жизни она скорбела по многим десятилетиям, прожитым в одиночестве. Она всегда считала своим призванием служение всеобщему делу, частная жизнь стояла где-то на заднем плане; но теперь ей казалось, что это не призвание — это проклятие. У неё забрали нормальную человеческую жизнь. Раздавили, словно мягкий плод. А выжатый сок её напряжённого труда и положенных на алтарь общества лет лился и пропитывал всю Шахту. И что? Здесь, всего в каких-то сорока этажах от верхнего яруса, места её обитания, никто и не догадывается о её жертве, а если и догадывается, то не придаёт значения...

Самой печальной составляющей этого путешествия было то понимание, которого она достигла с призраком Холстона. Теперь Дженс могла признаться самой себе: основной причиной её похода вниз наряду с желанием сделать Джульетту шерифом было стремление упасть на самое дно, в Глубину, лишь бы уйти от скорбного вида двоих любящих, что лежат рядом в лощине между холмов, и ветры разъедают и уносят прочь останки их напрасно принесённой в жертву молодости. Дженс двинулась вглубь, чтобы убежать от Холстона, а в результате пришла к нему же. Теперь она кое-что разгадала — нет, не загадку, почему все, посланные на очистку, действительно производили очистку. Она поняла, почему некоторые вызывались на это испытание добровольно. Лучше воссоединиться с призраком, чем быть преследуемым им — вот что знала теперь Дженс. Чем жить пустой жизнью, лучше вообще не жить.

Дверь в кабинет участкового скрипнула плохо смазанными петлями. Дженс попыталась сесть, всмотреться в темноту, но мышцы ей не подчинились, старые глаза не захотели открыться. Надо бы окликнуть вошедшего, поведать приютившим их хозяевам, что с ней всё хорошо, ей ничего не нужно... но вместо этого она молчала и слушала.

Шаги по истёртому ковру. Кто-то невидимый подходил всё ближе, ближе. Ни единого слова, лишь шарканье старых ног. А потом дорогое душистое покрывало приподнялось... и два живых призрака поняли друг друга.

У Дженс спёрло дыхание. Её рука нащупала руку, поднимающую покрывало. Женщина подвинулась на узкой раскладной кровати, освобождая место, и притянула к себе ночного пришельца.

Она почувствовала руки Марнса на своей спине — он прижал её к себе, немного поёрзал, и теперь она лежала на его боку, закинув ногу ему на бедро и обхватив ладонями его шею. Почувствовала, как скользнули усы по её щеке, как его губы легонько поцеловали её в уголок рта.

Не разжимая рук, она уткнулась лицом ему в плечо. Она плакала, словно школьница, словно «тень»-новичок, заблудившийся в дебрях непривычной и внушающей трепет профессии. Она плакала от страха, но страх быстро прошёл. Улетучился — так же, как исчезла ломота в спине, когда его руки начали поглаживать её. Страх иссяк, и на его место пришло оцепенение, а потом, когда уже стало казаться, что горькие, дрожащие всхлипы никогда не кончатся, возникло новое ощущение.

Дженс снова ожила. Кожу как будто покалывало: плоть касалась плоти — одна её рука прижималась к его твёрдым рёбрам, другая лежала на его плече, его руки обнимали её бёдра. И оказалось, что её слезы уже не отдают горечью — это слёзы радостного освобождения, это отголосок скорби по зря потраченному времени, невесомая и приятная печаль мгновения, которого она так долго избегала и которое всё же пришло. И Дженс заключила это мгновение в свои объятия, чтобы никогда не отпускать.

Она уснула, измотанная чем-то бóльшим, чем лишь долгим восхождением — а всего и было-то, что несколько поцелуев дрожащими губами, переплетённые руки, сказанные шёпотом слова нежности и признательности — и сон поглотил женщину, ноющие суставы повергли её в глубины забытья, пусть нежеланные, но такие необходимые. Впервые за многие десятилетия она спала, обнимая мужчину, а когда проснулась, её постель была привычно пуста, зато сердце — необычно полно.

••••

В середине их четвёртого и последнего дня пути наверх, они приблизились к тридцатым этажам — этажам, занятым IT. Дженс останавливалась чаще — чтобы попить воды или помассировать натруженные мышцы, но она скоее притворялась усталой; на самом деле ей хотелось оттянуть момент встречи с Бернардом. К тому же её страшило то, что скоро их странствие закончится...

Они шли, и их окружали глубокие, тёмные тени — мораторий на подачу тока продолжался. Движения на лестнице практически не было, торговля остановилась. Джульетта, оставшаяся внизу, чтобы наблюдать за ремонтом, предупреждала их, что лампочки, питающиеся от аварийного генератора, могут мигать. И всё равно, Дженс уже порядком вымотала эта иллюминация. Когда что-то работает нестабильно, это всегда раздражает.

Когда они достигли тридцать четвёртого этажа, мэр почувствовала себя в некотором роде почти что дома. Они вернулись назад в привычное и знакомое. Вот и площадка IT. Марнс направился к двери, а она осталась ждать у перил. Дверь приотворилась, и бледное свечение, озарявшее лестничный колодец, было мгновенно затоплено ярким светом, вырвавшимся из холла. Об этом широко не говорилось, но причиной, почему на других ярусах ток выключили почти полностью, было как раз то, что на IT мораторий не распространялся. Бернард, обговаривая условия моратория, упирал на всяческие клаузулы в Договоре. Джульетта ворчала, что серверы не должны иметь приоритета перед оранжерейными лампами, однако уступила. Главное — наладить основной генератор, ради этого пойдёшь на что угодно. Дженс сказала Джульетте: «Вот вам первый урок политического компромисса». Джульетта ответила: «Это признание своей слабости».

Внутри их ждал Бернард. Выражение у него на лице было такое, будто он уксуса наглотался. В холле находилась также группа служащих, из чего Дженс сделала вывод, что за их продвижением наверх наблюдали и к их приходу приготовились. Как только путники вошли, все разговоры стихли.

— Бернард, — поприветствовала она, стараясь дышать ровно. Ей не хотелось, чтобы он видел, как она устала. Пусть думает, что подняться из Глубины для неё пара пустяков.

— Мари.

Такое неуважительное обращение было намеренным. Бернард даже не взглянул в сторону Марнса, как будто того здесь и не было.

— Вы не против подписать это прямо здесь? Или пойдём в конференц-зал? — Дженс пошарила в сумке в поисках контракта, на котором значилось имя Джульетты.

— Что это за игры вы затеяли, Мари?

Дженс явственно почувствовала — температура в помещении повысилась. Служащие в серебристых комбинезонах IT следили за течением беседы.

— Какие ещё игры? — осведомилась Дженс.

— Вы считаете, что этот ваш энергетический мораторий — это забавно? Это ваш способ отомстить мне?

— Отомстить?..

— Мои серверы, Мари...

— Энергия подаётся на ваши серверы в полном объёме! — Дженс слегка повысила голос.

— Но они охлаждаются напрямую из Механики, и если их температура повысится, пусть совсем незначительно, нам придётся выключить часть компьютеров. Это неслыханно!

Марнс ступил между ними и поднял руки.

— Спокойно, спокойно, — холодно сказал он, глядя Бернарду в глаза.

— Скажите своему холую, чтобы не вмешивался! — потребовал Бернард.

Дженс положила ладонь на локоть Марнса.

— Бернард, Договор на этот счёт ясен. Таков мой выбор. Мы с вами всегда без проблем подписывали всё, чего желал дру...

— А я вас предупреждал, что эта девица не...

— Работа досталась ей, — оборвал Марнс. Дженс увидела: его рука легла на рукоятку пистолета. Мэр не была уверена, заметил ли это Бернард, но тот замолчал, хотя и продолжал буравить её взглядом.

— Я не стану это подписывать.

— Тогда в следующий раз я и спрашивать не буду.

Бернард криво усмехнулся.

— Рассчитываете пережить и этого шерифа? — Он обернулся к служащим, сгрудившимся в углу, и жестом подозвал к себе одного из них. — Что-то мне в это верится с трудом. — Служащий подошёл, Бернард кивнул ему. Лицо молодого человека было знакомо Дженс — видела его на собраниях. — Подпиши ей, чего она там хочет. Я отказываюсь. Сделай копии, словом, всё, что положено. — Он махнул рукой, мол, свободен, затем повернулся к Дженс и Марнсу и смерил их напоследок взглядом, словно ему противны были и их возраст, и их положение, словом, его воротило от самого их вида. — Ах да, наполни их фляжки и проследи, чтобы у них было достаточно еды до самого верха. А то ведь не добредут, рассыплются по дороге.

И с этими словами Бернард зашагал к охраняемым воротам, ведущим в сердце IT, — обратно в ярко освещённые кабинеты, где довольно мурлыкали серверы и где становилось всё жарче — так растёт температура в воспалённой плоти, когда капилляры сужаются и кровь в них готова закипеть.