Наконец-то он может спокойно переписать это важное письмо! И сегодня же отнесет его на почту.

Володя открыл левый ящик письменного стола, достал оттуда стопку тетрадей в синих обложках, положил перед собой плотный, с глянцевым блеском лист бумаги, подаренный Тамарой, удобней уселся в кресле. Подумал, вытащил из кармана стальной брусок и поставил рядом с чернильным прибором.

Едва он протянул руку к тетрадям, как раздался стук в сенную дверь. Володя схватил было тетради, чтобы положить их обратно в ящик, но передумал и побежал по длинному коридору в сени. Наверно, почтальонша Настенька газеты принесла, а может, и письма. Он открыл дверь и сделал шаг назад. Это была не Настенька, это был Дима Пуртов. Он стоял без картуза, с топырящимися во все стороны рыжеватыми волосами и не мигая смотрел на Володю.

— Ты? — протяжно, почти испуганно сказал Володя.

Узенькие Димины глаза хитро блеснули.

— Ты один? — коротко спросил он.

— Один! — все так же удивленно-протяжно ответил Володя. — А что?

— Ничего! Нужен мне ты.

«Так, — думал Володя, — значит, рассчитаться пришел, за собрание, за Тамару. Тогда уж лучше во дворе или на Урюм уйти. Тоже время выбрал — перед уроками!»

— Сейчас выйду, — сказал Володя. — Или, может, зайдешь?

«Вот дурак, чего же я домой его зову?»

Дима прошел за ним в кабинет, с небрежным, но острым любопытством оглядел кадки с цветами, горшочки, ящички, пружинный барометр и термометр, висевшие на стенке, книги, ярусами расставленные на полках.

Дима раньше не бывал у Володи. Огромный, изогнутый, как речной кривун, стол со множеством ящиков, волнистые, из упругого желтого шелка шторы на окнах, пестрота книжных обложек — все в этой комнате казалось Диме непривычным и опасно-привлекательным. Все вещи, что находились в комнате, были как-то холодно отдалены от Димы, но близки и родственны друг другу. И от всего веяло непонятным, чужим, но, вероятно, очень хорошим устройствам жизни. Дима вспомнил грязный стол с изодранной клеенкой, ведра в углу, посеревшие лохмотья прошлогодней побелки на стенах…

Володя стоял против него, следя за каждым движением гостя, за выражением его покрытого царапинами и ссадинами лица.

— Ты чем занимаешься-то? — отрывисто спросил Дима.

— Да так… вот сидел… — неопределенно ответил Володя.

Дима вдруг выдернул из-под мышки картуз:

— Вот, тебе принес.

Картуз был доверху наполнен маленькими лесными яблочками-дичками. Они мягко щетинили длинные, тонкие, красиво изогнутые стебельки. Вот что! Так он не драться пришел!

— Спасибо. Да ты садись.

Володя сел в отцовское кресло, Дима, все оглядывая комнату, — рядом на стул. Картуз, как блюдо, он поставил на стол.

Дима взял в руки стопку тетрадей:

— Гляди-ка, сколько у тебя еще!

Он не заметил, как закусил туфу Володя, глядя на руки, перебиравшие тетради.

— В прошлом году папа много купил, — сказал дрожащим голосом Володя. — Было больше — ты же знаешь: я ребятам роздал…

— Знаю. Ты, видать, не жадный, — одобрительно сказал Дима. — Я сначала думал, ты вроде Бобылихи.

Дима положил тетради на место, и Володино лицо сразу просветлело. «Прибрать бы сразу их, — думал он, — да ведь неловко».

— Хочешь, возьми две, — предложил он Диме.

— Нет, — ответил тот, — мне они ни к чему… Ешь дички-то, — предложил он, в свою очередь, и ухмыльнулся. — Не во что было — пришлось в отцовскую фуражку нагрести.

Плоды были упругие, зеркально-скользкие. Володя прикусил один — кислый-кислый и вязкий, как черемуха, много не съешь!

— Мариновать их надо. Попроси свою тетю Веру — сделает. Я еще принесу. Я такую падушку за разъездом знаю, там эти дички густо-густо растут. Целый сад.

Говоря все это, Дима смотрел Володе прямо в глаза, и рыжеватые ресницы придавали его взгляду выражение дерзкого, изучающего любопытства.

— Ты думаешь, я на тебя разозлился за Тамарку? И за собрание? Мне на Тамарку наплевать. Она задавала и гусыня.

— Это конечно, — согласился Володя, — важничает она, красавицей себя воображает. Прошлый год все конфеты в школу таскала. Только не бить же за это! И все-таки девчонка.

Он вспомнил, как ласково поглядывала на него Тамара, когда играли в фантики и когда рисовали; ни разу она не крикнула и не закапризничала. И бумагу сама предложила.

— Нет, Дима, — добавил Володя, — с ней по-хорошему надо!

Но Дима словно пропустил Володины слова мимо ушей.

— А здорово ты на меня тогда напустился, — ухмыльнулся Дима. — Меня даже семиклассники боятся. Я отчаянный. Меня мать лупит, а мне хоть бы что — ж уступлю. Я никому не уступлю! А ты не забоялся.

— А я тоже не люблю уступать, — ответил Володя.

Ему льстило, что Голован так дружески-откровенно разговаривает с ним, и, проникаясь к Диме доверием, он сказал:

— Хочешь, покажу что-то?

— Давай, — согласился Дима, — показывай.

Володя мигом слетал в свою комнату и вернулся с большой коробкой из серого гофрированного картона. Он поставил ее на пол и раскрыл. В ней лежали куски жести, болты, гайки, всякие железины; в металлической коробке из-под зубного порошка были гвозди разных размеров — от сапожных до плотничьих.

— Зачем насбирал железяк? — удивился Дима. — Что строить-то хочешь?

— Модель хочу построить, — сказал Володя, — драгу. И чтобы двигалась. Самое трудное — мотор.

Дима почесал свою кудлатую голову.

— Драга… подумаешь делов! — разочарованно сказал он. — Самолет бы сделал или танк.

— Чудак, она же на воде будет держаться. Надо только рассчитать все правильно. Сеня сам обещал помочь. Вон сколько надавал деталей.

— Он теперь что — вожатый у вас? — небрежно спросил Дима.

— Да. У Тони же совсем нет времени. Я раньше думал, что Чугунок такой… ну, просто веселый, баянист. А он, — Володя взмахнул рукой с зажатой в ней гайкой, — а он говорит: «Драга — это корабль, путешествия, приключения, опасности, это «Полный вперед!», это ветер в лицо, это — открытие мира. Драгер — это «Колумб золотых россыпей…» И еще что-то.

Володя, вспоминая, наморщил лоб, и русый ежик волос сдвинулся к бровям.

— Забыл… Интересно рассказывает! Жаль, тебя не было! — И он неожиданно добавил: — Ты бы, Дима, в пионеры подавал. Чугунок на баяне будет учить, фотографировать научит…

Димино лицо приняло скучающе-презрительное выражение:

— В игрушечки играть!

— Ну, уж в игрушечки!

— Конечно. Вот бы на фронте сейчас… Я ведь из малокалиберки, из берданки могу. Из автомата научился бы. Помнишь, прошлой зимой, когда Алексей Яковлевич нас в сопки увел? Ты был тогда с Еремой, а из нашего, ну, из шестого «А», я был и Костя Заморский. И Тоня еще с нами была.

— Как же, за Ерничной, в сосняке, на берлогу напоролись. Ты испугался?

— А то! Помню, дрожь меня ударила, когда он на дыбы поднялся. Попаду или промахнусь?.. Алексей Яковлевич сказал, что я медведя добил.

— Не только ты стрелял! — Володя бросил гайку в коробку.

— Ну и ты, ничего не говорю, а прикончил я! — Он помолчал. — А что, если бы на фронте мы с тобой… промахнулись бы?

Он словно ожидал, что Володя что-то скажет, а Володя быстро взглянул на тетради, лежавшие на столе, и стал бережно укладывать в коробку свои железки.

— А эту что не кладешь? — спросил Дима. Стальной брус был уже у него в руках. — Тяжелый!

— Это магнит.

— А-а!

— Он знаешь какой! Вот здесь, на краю, положишь, а там, в коробке, перья прыгают.

— А кочерга из кухни не прибегала?

Дима опустил рыжеватые ресницы, и что за ними — насмешка ли, серьезное ли, — не разглядеть.

Володя выхватил у него из рук брусок и придавил им стопку тетрадей.

— Не пойму еще, Володя, что это ты с девчонкой дружишь, — вдруг сказал Дима, поглядывая на брусок.

— С Ниной? Я ей помогаю, — ответил Володя. — Ей трудно.

— Это конечно… — Дима отвел глаза в сторону. Только вот… лучше с мальчишкой дружить… Хочешь я тебе про настоящее дело расскажу? — вдруг выпалил он.

Они снова сели на пол возле коробки. Дима вытянул из кармана брюк сшитую из каких-то старых счетов тетрадку, на первом листе которой было написано: «Тетрадь Вадима Петровича Пуртова, ученика 6 класса Чалдонской неполной средней школы». Шестерка была перечеркнута карандашом, а сверху надписана пятерка.

— Это что, стихи? — простодушно спросил Володя.

— Стихи? — оскорбился Дима. — За кого меня считаешь!

Он стал перелистывать странички, на которых поперек карандашных полустертых цифр шли свежие чернильные строчки.

— Про Саню прочитаю — сына начальника житомирской электростанции. Его незнакомец в лесу про нефтебазу и депо выспрашивал, а он его к постовому милиционеру привел. Это еще что! Вот, погоди, найду про Васю Чурило, который немецкие танкетки обнаружил. Их колхозники бутылками с бензином забросали… А это про пионеров из города Эн…

Дима не стал читать, но, все разгораясь и разгораясь, рассказывал своими словами:

— Они заметили, как над лесом самолет кружился. Потом самолет — ж-ж-ж — и в облака. Ну, прошло сколько-то времени, пошли они в лес и встречают в лесу — кого, думаешь? — парашютистов, четырех голубчиков. «Скажить, пожалуйста, какой торога фидет фаш корот?»

Дима даже встал, прошелся по кабинету.

— Ох, здорово у тебя получается! — с восхищением сказал Володя. — Так они и говорили?

— А как же! Ну, а пионеры не дураки, перемигнулись и говорят гадам: «Пожалуйста, будьте любезны той дорожкой…» И аккуратно заслали в другую сторону, а сами рысью в красноармейскую часть. Поймали голубчиков!

— Так и написано? — прервал Володя, ловивший каждое Димино слово.

— Как? — не понял Дима.

— «Голубчиков»?

— Написано «диверсантов», — засмеялся Дима. Он снова свернул тетрадь в трубочку. — Тут много еще, я все лето переписывал. — Он пытливо взглянул на Володю. — Просто зависть берет!

— Да, это, конечно, настоящее дело! — серьезно сказал Володя. — Если японцы выступят, я уйду в тайгу. У отца мелкокалиберка есть.

— А я хоть сейчас! — Дима нагнулся к Володе и сказал почти шепотом: — Когда с Венькой на разъезд ходили, ну, когда Алексея Яковлевича встретили, я на платформу слазил, под брезент заглянул. Гляжу — танк, и ствол у пушки длинный-длинный. А железо холодное, как урюмская вода. — Он засмеялся. — Я тогда на ходу спрыгнул, все на себе оборвал.

— Неужели… хотел уехать?

— А ты думаешь? Конечно, что Алексей Яковлевич с собой приглашал, это Венькины враки. Ничего этого не было. Сам я хотел. Что, не смог бы немецких диверсантов ловить? По деревням ходить — фашистские танки высматривать? Я и мост не побоюсь взорвать!

Дима мечтательно посмотрел куда-то вдаль — за сопки, видневшиеся в окне. Володя не узнавал Голована. Широкое, некрасивое Димино лицо словно преобразилось.

— Эх, Володька, какие мне сны снятся, если бы ты только знал! Вот давешней ночью приснилось… — Будто я — невидимка, сажусь в какой-то самолет и, куда, думаешь, прилетаю? В самый Берлин! Иду по городу, и никто меня не видит, а я всех вижу! И вдруг дворец лестницы, коридоры, двери — тыщи! Я пробираюсь, мимо меня люди пробегают; я одного толкану, другого — не видят! И попадаю — куда, думаешь! — к самому Гитлеру! Он спит, похрапывает. Доволен, гад, что столько людей загубил. Я его связываю и — на самолет, в Москву. Даже запомнил, какие у него глаза были очумелые, когда в самолет его заталкивал… Ну, потом не помню, что было. Проснулся, и досада взяла: почему это только сон!

— Во сне легко быть храбрым и сильным! — ответил Володя.

— А я не только во сне хочу. Хочу на деле. Убегу, понял?

Так вот зачем Веня приносил кинжал! Вот почему Голован выпрашивал у Еремы ученого голубя! Володя во все глаза смотрел на Пуртова.

— Не веришь? — вызывающе спросил Дима.

Володю так и подмывало сказать насчет своего письма, но удержался; то просто план, а Димка вон что задумал!

— Почему — не верю? Только скажи, Дима, ты один?

Дима поморгал рыжеватыми ресницами:

— Приходи завтра к старой аммоналке. Все узнаешь.

Он ссыпал дички прямо на стол, нахлобучил картуз на уши. Володя проводил его в сени.

— Смотри только, — почти с угрозой сказал Дима уже в дверях, — никому ни словечка!

Дима разбежался, перепрыгнул через высокую изгородь и исчез за сараями.