Нина Карякина просыпается на рассвете. Плотно на болты закрыты ставни; в комнате темно-темно. Слышно, как тяжело, с хрипом дышит мать — наверное, ноги промочила: вода сейчас осенняя, ледяная. Заворочался и тихонечко, жалобно всхлипнул во сне Валерик.

Мать работает в две смены. Пришла — совсем темно было. Легла поздно — стирала, а к семи опять уйдет. Лишь бы не проснулась раньше времени. Нина сейчас встанет, растопит плиту, поставит чугунец с картошкой. В ведре есть еще немного воды — значит, на речку можно сходить попозже. Уйдет мать — надо проводить в первую смену Киру и Петю. Ох, Петя, Петя, засонюшка, как ты любишь спать! Каждый раз приходится за ногу стаскивать. С пятилетней Симой и то легче. Сима одевается сама, сочиняет новую песенку, идет в детский сад, как на праздник. Валерик — тот всегда похнычет. Ну, его слегка шлепнешь, обещаешь сводить к маме на драгу, и он, хоть и сердитый, идет в детсад, а пока дойдет, и слезы на глазах просохнут.

Жаль только, что Валерин детский сад у электростанции за площадью, а Симин — в начале Партизанской, почти у старых разрезов. Пока обоих отведешь, сколько времени уйдет!

Да, хватает обязанностей у Нины…

Но сейчас у нее есть еще немного времени, и она вполне успеет решить примеры и прочитать о прорастании семян в «Ботанике». Интересно, как себя чувствуют фасоль и горох в блюдце на окне — проросли или нет? Второй раз приходится опыт ставить. В первый раз Валерик добрался до блюдца и… съел семена, они и прорасти не успели! Нина заплакала тогда, и он тоже в слезы: «Нинуся, возьми ножик и вытащи у меня из живота горошек!» Никак нельзя на него сердиться!

С чего же начать? Примеры можно решить днем, Володя придет и проверит. А о семенах сейчас. Правда, неизвестно, будет ли сегодня урок Лариона Андреевича. Никто, даже Лиза, не знает, что с ним случилось. Но все равно, она прочитает эти две странички. Хорошо, хоть света зажигать не надо; спасибо Володе: одолжил карманный фонарик и две лампочки, и фонарь так ярко светит — все можно прочитать, даже то, что мелкими буквами напечатано.

Нина раскрывает учебник ботаники и, лежа на боку и плотно закутавшись в одеяло, начинает читать шепотом, чтобы лучше запомнить:

— «Прежде всего появляется корень; он развивается из зародышевого корешка. Корень быстро растет вниз и образует боковые корни, которыми проросток еще больше укрепляется в почве… Через некоторое время трогается в рост и стебелек…»

Нине кажется, что она видит все это. Вот лежит оно, семя фасоли. Оно похоже на зайца, поджавшего ушки. Потом у зайца появляется бородка, и она растет книзу — тоненькая, узким клинышком; у зайца начинает вытягиваться шея — тянется, изгибается. Раз! — и заяц прыгает наверх, рассыпается надвое и превращается в два нежных крохотных листочка. И вдруг нет зайца, он превращается в голубя, и голубь начинает клевать росточек…

«Не надо! Не надо!» — хочет крикнуть Нина, но рот словно втиснут чьей-то рукой… И она видит Веню Отмахова, с кинжалом в руках, и с ним Диму Пуртова. Они подкрадываются к голубю, и Нине жаль и росточка, и голубя, но она никак не может крикнуть, никак…

Нина садится на постели. Учебник лежит на полу, а фонарь у нее в руках, и светит себе, светит. Ну и сон! Ерунда какая-то!

— Ох, неужели проспала?

Тихо, Нина, тихонечко — пусть мама еще с полчасика поспит.

Быстрым движением Нина набрасывает на себя свое ситцевое клетчатое платьице и начинает давно привычные хлопоты по хозяйству.

Свернув на тропку, круто забирающую вниз, к Урюму, Володя увидел идущую от реки маленькую фигурку в длинной, не по росту, телогрейке. Осторожно, словно пританцовывая на согнутых тонких ножках, карабкалась она по валунам прибрежной террасы, и полные ведра на коромысле раскачивались в такт. Володя нагнал девочку, подошел к ней сбоку и ловким движением снял с худеньких плеч коромысло.

— Ох, да зачем же ты, Володя? Ведь я привыкла, мне вовсе и те трудно… Какой же ты!

Нине было неловко. Но вместе с тем было и приятно, что Володя помог. Вот если бы эта вертушка-задавала Тамара Бобылкова видела, лопнула бы от зависти.

— Ты сегодня что-то рано, я еще не управилась.

— Так… скучно одному…

Нина широко раскрыла перед Володей покосившуюся калитку:

— Здесь осторожно, дорожка щербатая, не оступись!

— Знаю, не первый раз.

В сенях Нина сняла ведра с коромысла, а само коромысло повесила на железный крюк, вбитый в бревно.

За дощатым, начисто вымытым и выскобленным столом, стоявшим посреди комнаты, чинно сидели все младшие Карякины. Они сидели все по одну сторону стола, живой лестницей, в которой верхней ступенькой (ближе к окну) была десятилетняя Кира, а нижней (ближе к двери) — трехлетний Валерик.

Посреди стола, на деревянном чурбашке, стоял черный, как уголь, чугунный горшок, прикрытый чугунной же сковородкой; из-под сковородки, с боков, шел седой пар от варева. Смиренная компания явно ожидала старшую сестру и приготовилась к завтраку.

Валерик навалился на стол, подперев обеими руками щеки, и глядел на пар, идущий из горшка.

Нина вытащила из ящика полбуханки черного хлеба, нацелилась и ловко отрезала пять кусочков — три потолще, два потоньше. Она вопросительно взглянула на Володю, намереваясь отрезать и шестой кусок.

— Не надо, Нина, я уже завтракал, — сказал Володя.

— Степушка прошел! — с испугом сказал Петя, глядя в окно, и бросил ложку.

— Успеешь! — ответила Нина.

Она сняла с чугунца сковородку и стала раскладывать картошку по мискам: Пете, Кире, себе положила побольше, Симе и Валерику — поменьше.

— Их еще в садике будут кормить, — пояснила Нина.

Валерик старательно окунул большую желтую картофелину в солонку.

— У нас завтра была овсянка, — деловито сказал он, отправляя картофелину в рот. — С маслом!

— Не завтра, а вчера! — поправил Петя.

— Завтра! — упрямо повторил малыш стуча ложкой по металлической тарелке. — И не смеись!

Петя и Кира оставили чашки с недопитым чаем.

— Чай теперь редко допивают, — пожаловалась Нина, — невкусно без сахара. С ягодой пьют, да ведь некогда за нею ходить.

И, подражая матери, девочка широко развела руками. Она с привычной расторопностью собирала младших: повязала Валерику шарфик, проверила, застегнуто ли Симино пальто.

— Прямо не вовремя ты, Володя, — говорила она. — Пока их отведу, да еще в магазин сбегаю, да картошку потом чистить…

Она, уже одетая, в телогрейке, нерешительно стояла у порога.

— Иди. Я подожду. Иди же! — сказал Володя.

Володя, оставшись один, быстро прибрал со стола. Убрал чугунец, сковороду, чайник поставил в печку — в загнеток. Вытер тряпкой стол. Потом вытащил из портфеля учебники, тетради, пенал, достал из-под занавески на низеньком подоконнике маленькую квадратную чернильницу. Теперь все готово к работе.

Он сел на скамейку. «Сказать Нине или не сказать?» Тогда, во время разговора с Димой, все казалось просто. Дима разжег, убедил. А подумал — все по-иному представилось. Как оставить отца, тетю Веру? Кто Нине помогать будет? И еще вот — выбрали председателем совета отряда. «Ты — моя правая рука», — сказал Сеня. «На тебя, кажется, можно надеяться», — сказала Анна Никитична. Посоветоваться бы с Ниной. Пятый год учимся вместе, дружим, и рассуждает она всегда здраво. А задумано все великолепно! Ну и Голован! Нет, лучше не советоваться с Ниной, пусть потом все узнает. Как Володя фашистских парашютистов поймал, или про вражеские танки разведал, или в болото немцев завел… Вот уж Нина обрадуется за него! Да, а письмо все равно надо отправить… И поскорее!

Взгляд его упал на ведро с картофелем, стоявшее на западне подполья. Нина, видимо, лишь успела набрать картошки, а потом пошла по воду. Он поколебался. Дима что сказал бы? «Девчачье дело! Подумаешь!» Ну и ладно! Он достал из ящика кухонного стола алюминиевую миску и нож.

Нина вернулась минут через сорок:

— Вот и я!

Она аккуратно вытерла ноги о половик.

— Что же ты, Володя, — рассмеялась она, — что же ты делаешь?

— Картошку чищу!

— Сразу видать, что у вас картошки много.

— А что?

— Да ведь ты же кожуру от картошки чистишь, а не картошку от кожуры! Эх ты, мужичок!

Нина достала из ящика стола второй нож, пристроилась рядом, взяла большую картофелину. Очистки из-под Нининого ножа вились длинной, тонкой змейкой; нож, казалось, не отрывался ни разу и быстро скользил вокруг картофелины. Володя присмотрелся, приладился, и у него работа пошла лучше. Он несколько раз искоса поглядел на Нину. «Сказать или нет? А вдруг выдаст или на смех подымет? Скажу, пожалуй… Только не сразу».

— Нина, тебе фонарик еще нужен? — спросил он как ни в чем не бывало, а в горле запершило, точно от сухарных крошек.

Нина вспомнила, как заснула сегодня утром с фонариком в обнимку, вспомнила сон и прыснула. Картофелина чуть не выскользнула у нее из рук.

— Ты что? — подозрительно спросил Володя.

— Так просто… Если нужен, возьми. — И, словно читая его мысли, неожиданно спросила: — Ты что это, Володя, все с Пуртовым шепчешься? То подраться норовили, а тут секретничаете?

Володя почувствовал, что жар хлынул ему в лицо, в затылок, в руки.

Нина, не поднимая глаз от ножа, ждала ответа.

— Да так… ничего особенного…

— Он смелый, — заметила Нина, — только грубый. — Она бросила в миску очищенную картофелину, и та словно сплющилась в воде. — Я все жду, когда Дима побьет Тамарку.

Взяв новую картофелину, Нина быстро взглянула на Володю.

— За что? — Володя оторопел от неожиданности.

— За то, что кукла. В прошлый год что ни день, — новое платье: то синее, то красное, то желтое. И считает, что раз красивее всех одета и вкуснее всех ест, то и умнее всех. — Нина говорила все горячей и горячей. — Нет, ты зря за нее заступаешься!

— Не заступаюсь, а просто чтобы справедливо к ней. И хорошее в ней есть… И потом — воспитывать надо!

Ему показалось, что он ответил правильно. Так ответили бы Мария Максимовна или Алексей Яковлевич.

— Воспитывать! — презрительно сказала Нина. — Куклу-то! Была маленькой куклой, а потом станет большой куклой! — И непримиримо-ревниво добавила: — Не знаю, что ты в ней находишь!

— Она, что же, обыкновенная девчонка, — нерешительно ответил Володя. — Я всего раз у нее был.

— Был?! — Нина швырнула картофелину в миску, я брызги полетели и на нее и на Володю. — Уж там, наверно, весело!

— Вот послушай. У них в большой комнате рояль стоит. — Володя рассмеялся. — Я попросил Тамару: «Сыграй что-нибудь». Она говорит: «Я на нем только в фантики с Машей играю. Крышка гладкая, полированная — они, как бритвочки, скользят…» Ну, еще любит она переводные картинки, альбом у нее… — Он наморщил лоб, припоминая, что же еще было у Тамары. — Нет уж, каждый день в фантики — скучища!

— Еще, наверное, тебя приглашала? — ревниво спросила Нина.

А Володе за этими словами послышались другие: «Неужели пойдешь? Пойдешь, да?»

— Ну и что! Не обязательно идти! — ответил он.

Картофельная стружка из-под Нининого ножа пошла живее.

Они помолчали, дружно работая ножами.

— Письма были, Нина? — осторожно спросил Володя.

— Одно только, с дороги. Помнишь, я говорила?

— Помню. И все?

Девочка опустила голову, будто это она была повинна в том, что от отца вот уже два месяца нет весточки. Володя видел тонкую шею, край бледной щеки и светлый пушок на щеке, и ему захотелось поцеловать и эту щеку и этот пушок. Ему показалось, что ручка ножа раскалилась и жжет ему пальцы, и он испуганно бросил нож на стол. Нина подняла голову и с удивлением посмотрела на Володю. Потом, подумав, убрала миску с желтой горкой начищенного картофеля, слила воду.

— И верно, хватит; давай заниматься. Еще маме обед на драгу нести. Она, наверно, на вторую смену останется.

— Вместе пойдем, — скапал, не глядя на нее, Володя. — Мне с твоей мамой посоветоваться надо, насчет модели.

— Что ж, пойдем, если хочешь.

Нина придвинула к столу табурет и села на него, поджав ноги. Маленькие руки с красными натруженными пальцами она, чтобы согреть, зажала меж коленками.

Володя посмотрел на Нину, улыбнулся одними губами, как его отец.

— Сначала решим задачи и примеры. Ладно?

Не встретив возражений, он открыл учебник Березанской.

В тот же день, после уроков, к Володе подошел Дима, отвел его в сторону и с каким-то странным любопытством заглянул товарищу в лицо:

— Не забыл, Володя, насчет аммоналки?

— Что ты!

— Вот что: принеси с собой какие-нибудь вещи.

— Вещи?

— Ну да. Рукавицы, полушубок… и еще консервы или сухари.

Володя поколебался:

— Ладно, принесу.