Тоня вышла из дому ранним октябрьским утром.

Первый снег не удержался на сопках, и они сверкали под солнцем оранжевыми, желтыми, багряными красками. Эту огненную пестроту осенних красок кое-где смягчали зеленые пятна сосен. Тоня шла, глубоко задумавшись, и, выйдя на приисковую площадь, чуть не столкнулась с женщиной, вынырнувшей из-за угла заплота. Через плечо у женщины на скрученном полотенце висели два бидона: в одной руке у нее было круглое лукошко, затянутое холстиной, а другой она придерживала у груди большой берестяной туес. Лицо у женщины было наполовину скрыто шалью, но Тоня сразу узнала Чугуниху.

«Опять к поезду — торговать», — неприязненно подумала девушка.

Тетя Дуся — деваться некуда! — остановилась.

— Не спится тебе, девка! В этакую рань расшаталась. Куда это?

— На подсобное, к Сухоребрию.

— Чего тебе приспичило?

— Буфет в школе организуем. Насчет продуктов.

— A-а! Говорил Семен. Это, конечно, двести грамм ржанухи ребенку не прокорм. Прикуска к чаю — и все! Приварок какой — картоха да капуста — брюхо подтянет, не до ученья… Да ты что хмуришься?

— Да так. — Тоня закусила тубу. — Письмо от Алексея… Накануне боя написал. — Она с трудом досказала: — Бой-то был уже две недели назад…

— Ты, девка, прежде времени не горюй. — Тетя Дуся с сочувствием посмотрела на Тоню. — Другое-то письмо, может, в дороге… Ну, побегу. Девяносто седьмой сейчас подойдет. Народу в нем — тьма: одни общие вагоны. Хочу вот молочишко — на мыло, махорку. А ты не горюй, заходь-ко!

Тоня посмотрела Чугунихе вслед — на ее огромные мужские сапоги, на широкую спину.

— Тетя Дуся!

— Чего еще? — Чугуниха замедлила шаг, чуть повернула голову.

— Вы бы молоко в наш буфет сдавали, а?

Тоня увидела, как побагровели у Чугунихи край щеки, ухо.

— Ты вот что, Тоня: из Семена своего чего хоть вышибай, а под мою копейку не подкапывайся. Слышь?

Она шевельнула плечом, поправляя сползавшее полотенце, и размашисто зашатала к разъезду.

Хотелось Тоне крикнуть ей прямо в толстую спину что-нибудь очень злое и обидное, да ничего не пришло на язык. Эх, как это не понимать самых простых вещей! Ведь как важно лишний раз накормить дочь или сына того, кто там, на фронте, в окопной грязи, под пулями, под бомбежкой, отстаивает родную землю! Вот он получит письмо, и светлее станет у него на душе, и мать будет спокойней работать. Нет, буфет — дело государственное. А тетя Дуся как была жадиной и хапугой, так и осталась. И война ее не исправит. И то, что Тоня пыталась найти у нее сочувствие, а тетя Дуся утешала, успокаивала Тоню, было неприятно, оскорбительно… А все же написано то письмо — после боя — или нет?.. Эх, Алеша, Алеша, быть бы рядом с тобой…

Так думала вожатая чалдонской школы, шагая по Тунгирскому тракту — мимо сопок, полыхающих осенним огнем, мимо покрытых изморозью полей и лугов.

Комната, в которой занимался на подсобном агроном Сухоребрий, меньше всего походила на кабинет. Вдоль стен стояли маленькие столики — на них ящички, горшочки, банки, блюдца. На одном из столиков возвышался на своей подковообразной ножке микроскоп; в круглом зеркальце его играло солнце. Рядом, на другом столике, из круглых деревянных жилищ выглядывали десятки пробирок. Возле узкого высокого бюро боком к двери стоял в белом халате Георгий Иванович, а против него — в комбинезоне и резиновых сапогах — Карякина. Разговор у них, по-видимому, подходил к концу. Тоня тихонько присела на край табурета, занятого деревянной цветочницей.

— Так как же, товарищ Сухоребрий, — говорила Карякина, — долго ли ждать? Я ради этого до смены забежала.

— Да, да. — Агроном почесал тонкий, изогнутый нос, поправил пенсне. — А я, Любовь Васильевна, прихожу сюда так рано, чтобы мне не мешали!

— А я не по своему делу. Драгу по-новому наладим — сколько золота стране дадим!

— Понимаю, понимаю… Но не могу же я снять гусеницу с первого попавшегося трактора. Посмотрим, проверим на складе. Может, придется дать на сварку.

— Что ж, смотрите. Денек-два подожду, а уж потом не серчайте!

— Вы со мной разговариваете, как с чиновником. — Сухоребрий схватился за переносицу, удерживая сползавшее пенсне. — Вы же меня знаете. Кажется, и дети наши не первый год дружат.

— Дети — само собой, а вот не могу я, когда зряшные препятствия на дороге. До свидания!

Проходя мимо Тони, Карякина без удивления взглянула на нее и отрывисто спросила:

— Учитель-то этот, по ботанике, воротился?

— Нет, Любовь Васильевна.

— Вот уж дите взрослое! — И Карякина вышла.

— Так, еще одна утренняя гостья! — Агроном повернулся спиной к бюро и вопросительно глядел на Тоню сквозь стекла пенсне.

— Я хотела узнать, — сказала, привстав, Тоня, — какую площадь убрали школьники и сколько мешков накопали? Есть ли у вас эти сведения?

— Конечно, — ответил агроном. — Мы провели учет в тот же день.

— Могу ли я узнать, сколько заработали школьники? — спросила Тоня.

— Это очень срочно?

— Да, срочно.

— Вам придется подождать несколько минут. — Глаза агронома сквозь пенсне глядели сухо и недобро. — Нет ни плановика, ни бухгалтера. Мне придется самому.

— Я буду очень благодарна! — Тоня всегда сочетала настойчивость с вежливостью.

Сухоребрий вытащил из ящика бюро книгу в обложке под мрамор и стал молча прикидывать на маленьких счетах. Тоня ждала, кое-как пристроившись на краешке табурета.

— Две с половиной тонны, — отложив счеты в сторону, сказал агроном. — Вы могли бы просто позвонить по телефону, это заняло бы у вас несколько минут.

И на лице агронома мелькнула суховатая, нетерпеливая улыбка.

— Две с половиной тонны, не больше, Георгий Иванович? — Девушка, казалось, не поняла намека.

— Вы полагаете, что я способен вас обмануть?

— Что вы! И по моим расчетам столько же. Просто была бы рада ошибиться. Пять килограммов на школьника — это мало.

— Что же я могу сделать? — сказал несколько мягче агроном. — Это не моя и не ваша вина, и не вина детей.

Теперь уж, казалось, девушка должна уйти, но девушка не поднялась с табурета, хотя сидеть ей было не очень удобно.

— Скажите, Георгий Иванович, можете ли вы половину заработанной школьниками картошки выдать капустой, огурцами, морковью, свеклой?

Агроном сморщил нос, сдвинул брови — это он удерживал пенсне.

— Половину нельзя, но известную часть — пожалуй. Продснаб, я полагаю, не будет возражать.

— Значит, Георгий Иванович, мы договорились?

— Разумеется.

— Еще один вопрос, — поспешно сказала Тоня, — и я не буду вам больше мешать. Не могли бы вы сверх заработанного выделить нам еще пять тонн картофеля?

— Слушайте, я не знаю, как вас зовут…

— Антонина Дмитриевна, — охотно подсказала девушка, — или просто Тоня.

— Так вот, Антонина Дмитриевна, или просто Тоня — как это все понимать? Сначала вы перевели часть картошки в капусту и другие овощи. Я согласился. А теперь вы… требуете еще пять тонн картофеля. Что это за комбинация? Картофель подсобного идет для рабочего снабжения. Разговаривайте в продснабе.

Он вытащил из ящичка бюро какие-то бумаги и углубился в них.

— Это же для школьного буфета, чтобы завтраки у детей были, — сказала Тоня, — а вы со мной разговариваете, как… как тетя Дуся! И спиной повернулись.

Голос Тони прозвучал неровно, прерывисто. Сухоребрий поспешно покинул свое бюро и остановился против Тони:

— Какой вздор! При чем здесь тетя Дуся! Слушайте, милочка, вы знаете, что такое пять тонн картофеля?

— Да, разумеется, — пожала плечами Тоня. — Это винегреты, салаты, гарнир к котлетам. Понимаете?

— Понимаю. — Агроном сдержанно улыбнулся. — А котлеты будут?

— О котлетах я хотела поговорить потом, — вздохнула Тоня, — но теперь я скажу все сразу. Если бы дети получали хоть изредка кусочек мяса и стакан молока…

— Милая девушка, — ответил агроном, — я ведь не владелец этого хозяйства. Я здесь служащий. Обратитесь к начальству.

— Георгий Иванович! — Тоня встала и подошла к агроному. — Я о чем вас прошу? Только подсчитать. Вот были бы вы хозяином, что могли бы выделить детям?

Казалось, Сухоребрий сейчас вспылит, но пенсне, оседлавшее его нос, внезапно слетело, повиснув на нитке, и Тоня увидела добрые, беспомощные глаза с сеточкой тонких морщин в уголках.

— Никак не соберусь пружину наладить. Ниточку белую приспособил и — за ухо. За сединой незаметно… Ну что же, подсчитать — дело менее сложное. Вот, погодите, телескоп свой налажу.

Агроном снова отошел к бюро. Он долго щелкал костяшками, заглядывал в какие-то книги, делал выписки, и Тоня совсем не досадовала на Сухоребрия, что он стоит к ней спиной. Напротив, теперь спина Георгия Ивановича казалась ей симпатичной, приветливой и даже доброй.

Закончив подсчеты, агроном сказал:

— Если немножко поджать рабочее снабжение, можно выделить еще четыре тонны картофеля. С мясом труднее, но можно бы дать пять-шесть баранов, это полтора-два центнера мяса. Из сверхпланового надоя раза два в неделю… ну, скажем, пятьдесят литров молока. Это вас устроило бы, просто Тоня?

— Спасибо от всей школы! И теперь я вам больше не мешаю.

— Поздно мешать: сейчас уж начнется рабочий день. А спасибо за что? Это ведь пока только цифры.

Солнце пригревало сильнее. Еще ярче горели оранжево-желтые костры сопок. Тоня шла по тракту, и снова на душе у нее было грустно и сиротливо. Эти пестрые краски осени, студеные утренники, воздух, пахнущий грибами, ягодами, отмирающей хвоей лиственниц, — во всем были воспоминания, приметы счастливых дней, дыхание прошлого… Скоро с отцовской мелкокалиберкой будет снова она делать заходы в тайгу, но уже одна… Вон там, за разъездом, есть место, где козы отстаиваются от волков. Стоят на скале, как на пьедестале, — только стреляй. Сколько раз бывали они там вдвоем! А теперь — «Напишу после боя».

В приемной начальника продснаба толпились люди, вызванные на совещание, — заведующие магазинами, столовыми, агенты по снабжению, работники базы. Бобылкова еще не было. Тоня попросила секретаря, пожилую, задерганную женщину, доложить о ней, как только он придет.

— Нет, нет. Валерьяну Павловичу сейчас некогда, — сказала Раиса Самойловна, секретарь Бобылкова: — совещание начнется через пять минут, а к двенадцати Валерьяну Павловичу надо успеть на поезд.

Тоня села в уголок у круглого столика. К ней тотчас же подошла Пуртова, облокотилась на столик:

— Зачем пришла?

Тоня объяснила.

— Вот что, Тоня. — Глаза у Пуртовой блеснули. — Вроде не должна говорить, да уж пусть себя не выставляет, а дело делает. Все они, мужики, на один лад! Вот возьми-ка на заметку: есть у меня в кладовой варенье и мед — старые запасы, не фондовые. Должны привезти с Семиозерной свежую рыбу: там наша рыболовецкая бригада работает. Печенья у нас два ящика есть — можно по детским карточкам отоварить. Вот, скажи-ка ему! — злорадно добавила Пуртова.

— Спасибо, Прасковья Тихоновна! Это очень важно, что вы сказали. А вот и Бобылков!

Начальник продснаба был в кожаных сапогах, кожаном пальто, кожаной фуражке, чуть сдвинутой на затылок. В руках — толстый портфель из какой-то желтой ноздреватой кожи. Он шел, и все скрипело: сапоги, пальто, портфель и, казалось, даже фуражка. Широко раскрыв дверь, Бобылков высоким голосом, пропел:

— Прошу, товарищи!

Тоня вместе с другими прошла в кабинет.

Со скрипом усевшись в кресло за неуклюжим, громоздким письменным столом, взяв из стаканчика толстый синий карандаш, начальник продснаба объявил:

— Заслушаем два вопроса: первый — о строительстве нового магазина на базе старой аммоналки, второй — об итогах самозаготовок дикорастущих. Так прошу, Яков Лукьянович, по первому вопросу.

К высокому, почти женскому голосу Бобылкова надо было привыкнуть. Казалось, что он нарочно так говорит, и это у него ненастоящий голос.

— Прошу, — повторил он и, постучав карандашом, хотя никто не шумел, оглядел собравшихся.

Бобылков был сравнительно новым человеком на прииске. Наметанный глаз приискателей быстро разобрался в достоинствах и недостатках начальника золотопродснаба. Был он суетлив, важен, разговорчив и деятелен. Любил прихвастнуть: «я организовал», «я сделал», но и в самом деле работал на совесть: вот и рыболовецкую бригаду послал на Семиозерную, транспорт наладил к зимнему завозу, а главное — не тащил, не ловчил. В общем, привыкли к Бобылкову.

Начальник продснаба работников своих уже знал. Незнакомая девушка с задумчиво-независимым лицом, усевшаяся поблизости, привлекла его внимание.

— Одну минуточку, Яков Лукьянович! — Бобылков обратился к Рядчиковой: — Позвольте, вы… тоже на совещание?

— Да, — ответила Тоня, вынула свою тетрадочку, распрямила ее и протянула руку к стаканчику. — Разрешите?

— Пожалуйста, но вы, собственно, где работаете, — в магазине, на базе или…

— Я — заведующая школьным буфетом, — невозмутимо ответила Тоня, рассматривая остро отточенный карандаш.

— Школьным буфетом? — Бобылков пожал покатыми плечами. — Такой точки у меня нет.

— Уверяю вас, что есть, — ответила Тоня, устремив на начальника продснаба доброжелательно-мягкий взгляд.

— Странно… Собственно, где вы получаете зарплату? По какой ведомости проходите? — спросил Бобылков.

— Я не получаю за это зарплату, — беззаботно ответила Тоня, — это у меня общественная нагрузка.

— Продснаб не общественная организация, — сказал Бобылков, начиная сердиться. — Кто вы? Где работаете? Ваша фамилия?

— Я — Рядчикова, старшая пионервожатая. В нашей школе.

— Слушайте, товарищ Рядчикова, нельзя же так проникать на служебные совещания! Вам нужно со мной поговорить — узнайте у секретаря, когда я свободен. Но отрывать у меня драгоценное время! Я прошу…

— Вы напрасно сердитесь, Валерьян Павлович, — дружелюбно возразила Тоня. — Я как раз хотела попросить, чтобы вы обсудили вопрос о плановом снабжении школьного буфета.

— Я сам знаю, что мне обсуждать! — вспылил Бобылков и в сердцах переложил портфель с правой стороны стола на левую. — У меня строительство нового магазина, подготовка к зиме, улучшение рабочего снабжения, преодоление военных трудностей, а вы лезете со своей… пустяковой мелкорозничной школьнобуфетной точкой. Я прошу вас…

— Я попрошу у вас десять минут. — Тоня встала и обратилась уже не к одному Бобылкову, а ко всем собравшимся. (Одни прятали улыбку, наблюдая за ер поединком с начальником продснаба, другие смотрели на нее с откровенным сочувствием.) — Товарищи! Я вижу — тут немало родителей. Разве питание наших детей пустяковое дело? Разве это не срочный, не важный вопрос? Ведь и у вас, Валерьян Павлович, дочь учится в школе!

Тоня говорила негромко, но заикалась больше обычного, и это придавало ее словам особую взволнованность.

— Да, да, конечно. — Бобылков переложил портфель на старое место, посмотрел на часы. — Хорошо, мы подготовим вопрос, продумаем, просмотрим наши ресурсы, поручим сделать доклад… сразу после моего возвращения.

Конечно, может быть, нехорошо считать свое дело самым важным, но если оно общественное, государственное? Если с этим делом связаны интересы пятисот детей?

— Я все продумала и могу сделать доклад. Дайте мне десять минут. У меня все конкретно.

— Послушаем, Валерьян Павлович, — сказал дядя Яша. — Она же так не уйдет, и вы на поезд опоздаете!

Валерьян Павлович развел руками:

— Десять минут. Ни минуты больше. Прошу.

Тоня обрушила на голову Бобылкова цифры из своей тетрадки: четыре тонны картофеля, тонна овощей, пятьдесят литров молока, двести килограммов мяса — это с подсобного; семь центнеров рыбы, грибы и ягоды — из фонда самозаготовок; сто килограммов меда, восемьдесят варенья…

— Это все можно выделить немедленно. Ну, а если продснаб сочтет возможным выкроить немного масла, сахара и плиточного чая, тогда дети будут получать полноценные, питательные завтраки… Все.

— Все? — переспросил с иронией Бобылков. — Вы ничего не забыли?

— У меня привычка основательно готовиться к докладу, — деловито ответила Тоня. — Разве я что-нибудь пропустила?

— Вы не девушка, а рентген: вы видите насквозь все, что у меня есть на подсобном, на базе, в кладовой.

— Простите, Валерьян Павлович. Я учла только то, что необходимо для школьного буфета.

— Для буфета? Да ведь с этими продуктами рес-то-ран можно открыть. Рес-то-ран!

«Неужели не убедила?» — подумала Тоня, собираясь с мыслями, как вдруг неожиданная, шальная, совершенно мальчишеская улыбка преобразила одутловатое лицо Бобылкова.

— Слушайте, товарищ Рядчикова, переходите ко мне! Из вас выйдет блестящий агент по снабжению, лучше многих. — Он внушительно посмотрел на участников совещания. — Я вам дам приличный оклад, паек…

— Знаете, товарищ Бобылков, мне очень нравится моя точка — школьный буфет. Оставьте меня, пожалуйста, там.

Тоня произнесла эти слова смиренно-просительно, будто от Бобылкова в самом деле зависел ее перевод, и все рассмеялись.

А теперь — домой, домой! Сейчас она откроет синий почтовый ящичек… Ах, все будет хорошо, лишь бы пришло то письмо — письмо после боя…