Линтоны вернулись в Лондон в конце октября, в ненастную погоду. Дженни делала вид, что ничего не случилось, но именно она больше всего сожалела об отъезде из Фонтли. Адам оставил свои тамошние дела в настолько обнадеживающем состоянии, насколько позволяло его финансовое положение, и в любом случае собирался на некоторое время уехать в Лондон в ноябре, когда вновь соберется парламент К тому же ему не терпелось повидаться со своими друзьями, потому что, хотя 52-й полк находился в Англии с конца июля, он до тех пор встретился лишь с тремя закадычными приятелями, которые наведывались в Фонтли во время коротких отпусков. Эти визиты проходили куда успешнее, чем визит мистера Шоли. Далекие от того, чтобы брюзжать по поводу ситуации с Фонтли или придираться к неудобствам бывшего монастыря, гости объявили, что это самое веселое место, какое только можно себе представить. Они несколько раз развлекались стрельбой по куропаткам, их кормили на славу, а хозяйка не ждала от них приятности манер. Она обеспечивала им земные блага и была явно рада, если они проводили целый вечер, обмениваясь пиренейскими воспоминаниями, вместо того чтобы вести с ней учтивую беседу. Они считали ее замечательной женщиной, а капитан Лангтон зашел так далеко, что сказал с обезоруживающей улыбкой. Огромная жалость, что Дев оставил армию, леди Линтон! Вы были бы чудесной женой для солдата, потому что вам все нипочем! Как бы поздно он ни возвращался в свою квартиру, готов поклясться, у вас всегда был бы наготове первоклассный обед!

Мистер Шоли не встречал Линтонов, когда они приехали на Гросвенор-стрит, но он наведался туда в этот день пораньше с целым возом цветов и фруктов. Адам спокойно принимал подобные, менее значительные знаки его щедрости, но тем не менее плотно сжал губы, когда прочел записку, оставленную для них отцом Дженни. Мистер Шоли взял это на себя – попросить доктора Крофта приехать в дом Линтонов на следующий день. Адам молча передал послание Дженни. Она была так возмущена, что его собственный гнев утих, и, вместо того чтобы сказать ей, что он был бы благодарен ее отцу, если тот предоставит ему самому справляться с домашними делами, он вдруг принялся оправдывать назойливость почтенного мужа и говорить ей, что не нужно так уж раздражаться, поскольку это продиктовано лишь заботой о ее здоровье.

Она, нисколько не утихомирившись, сказала:

– Адам, будь любезен, скажи доктору Крофту, что я передумала и не желаю его видеть! А я скажу папе, что я сама выберу себе доктора или попрошу это сделать тебя!

– Это станет для него уроком, – согласился он. – И пожалуй, даст выход нашему гневу. Единственная загвоздка в том, что мы, когда поостынем, можем почувствовать себя несколько глупо! В конце концов, мы ведь и в город-то приехали, чтобы проконсультироваться у доктора Крофта, правда?

– Да, но…

– Любовь моя, – сказал он улыбаясь, – если я когда-нибудь вступлю в бой с твоим отцом, я позабочусь о том, чтобы сначала выбрать для него позицию Мне совсем не нравится такое положение, и пирровы победы мне тоже не нравятся! Я не получу ничего, кроме негодования твоего отца и плохого доктора для тебя. Думаю, мы согласимся на Крофта.

– А, ладно! – раздраженно махнула она рукой. – Но заранее уверена, что он мне очень не понравится!

В конечном счете доктор Крофт пришелся не по душе им обоим. Он держался с важностью всезнайки и ухитрялся создать впечатление, что любая дама, прибегнувшая к его услугам, может считать, что ей повезло. Тем не менее было известно, что у него обширная практика; и, хотя его поведение было слишком самоуверенным, чтобы нравиться, он говорил достаточно внушительно, чтобы вселить веру в своих пациентов. Он не удивился, узнав, что Дженни неважно себя чувствует, и без колебаний поведал ей причину: она была слишком полнокровной и тучной. Он предписал ей диету для похудания и пару кровопусканий, объяснив, какую именно пользу это принесет ее здоровью, рассказал несколько устрашающих историй про дам такой же комплекции, как у Дженни, к которым его слишком поздно позвали для устранения вреда, причиненного перееданием, и откланялся, обещая вновь наведаться к Дженни неделю спустя.

Она приняла высказывания доктора с большей готовностью, чем Адам, заметив, что, увы, знает о своей чрезмерной полноте Лорд Линтон, памятуя о ее хорошем аппетите, засомневался, а застав ее за ленчем из чая и хлеба с маслом, запротестовал – Дженни, это не может быть правильным! Ты к полудню всегда голодна как волк! Она покачала годовой.

– Теперь нет. Мне было нехорошо с самого начала, не тянуло к еде, а иногда прямо-таки тошнило от одного ее вида, но я должна признать, что с тех пор, как я села на эту диету, с этим стало получше. Так что, дорогой, ты просто положись на доктора и не думай об этом!

Больше он ничего не сказал, сознавая собственную неосведомленность; а она, боясь слишком близкого сходства со своей матерью, придерживалась трудного режима и старалась, чтобы Адам не видел ее подавленного настроения.

Но в этом скорее был повинен Лондон, нежели доктор Крофт. Погода стояла пасмурная, многие дни были дождливыми, некоторые – туманными. Дженни начинала ненавидеть серые улицы; и не могла выглянуть из окна, не испытав желания вернуться в Фонтли, или надеть свою шляпку, меховую мантилью и лайковые перчатки, без того чтобы не помечтать о том, как она вышла бы из дома в собственный сад и дышала бы воздухом без этих во! тщательных приготовлений. Она пыталась поведать об этом мистеру Шоли, когда тот подтрунивал над ней из-за того, что она, как он это называл, дуется, но поскольку у него в голове не укладывалось, как это кто-то может мечтать о деревне, то он считал, что дочь капризничает, и приписывал капризы ее состоянию. Также не мог он понять и того, что главная причина ее уныния – скука. Пожалуйся она, что ей наскучило в Фонтли, – тогда другое дело, поскольку он видел, что там ей нечем было заняться. Но ведь в Лондоне существовали бесконечные развлечения, такие, как магазины, театры, концерты, поэтому он добродушно говорил:

– Оставь свои причуды, любовь моя. Впрочем, это естественно, что именно сейчас тебе в голову лезут всякие странные мысли. Я хорошо помню твою бедную матушку перед твоим появлением на свет! Ей хотелось есть не что-нибудь, а мясо крабов – блюдо, к которому в обычном состоянии ее совсем не тянуло.

– И если бы я не воспротивился со всей решительностью, ты бы родилась с клешнями, это уж как пить дать! – Он рассмеялся при этих воспоминаниях, но, обнаружив, что его шутка вызвала у Дженни лишь слабую улыбку, сказал:

– Так что теперь ты знаешь, что все это вздор, любовь моя! Ты не скучала, когда тебе приходилось лишь хозяйничать в моем доме, так с чего бы тебе скучать сейчас, когда у тебя есть муж, будущий ребенок, прекрасный собственный дом и все, чего ты только могла желать?

В голове ее промелькнула мысль, что до своего замужества она принимала скуку как неизбежность для женщины, но ничего не сказала отцу, потому что слишком любила его, чтобы обидеть.

Но Дженни была обязана наследственности по материнской линии больше, чем подозревал мистер Шоли, или даже больше, чем подозревала она сама до тех пор, пока Адам не увез ее в Фонтли. Она тогда подумала, что ей понравится жить в своем собственном загородном доме, и ей это в самом деле понравилось. Она проявляла живой интерес ко всем планам Адама по благоустройству поместья и строила много собственных планов, как вернуть дом в прежнее состоянии. Она была практична и являла собой пример прирожденной хозяйки. Фонтли давало безграничный простор для ее способностей; она с нетерпением ждала зимы, когда дел будет невпроворот. Вдовствующая передала все дела по дому в руки своих слуг; но Дженни обнаружила в библиотеке манускрипт, который, как сказал Адам, принадлежал его бабушке, и страницы эти поведали, что давно усопшая леди Линтон не брезговала интересоваться настолько обыденными вещами, «как делать мармелад из апельсинов» и «как лучше засаливать говядину» . Она знала, как сделать «полоскание для простуженного горла» , и утверждала (в подчеркнутых скобках), что ее собственная «микстура из ртути, венецианского скипидара и топленого свиного жира» – лучшее из известных ей средств «для выведения жучков» .

Зимние месяцы в Фонтли мелькали для Дженни слишком быстро, в Лондоне же каждый день тянулся нескончаемо По мере того как нарастало ее уныние, спокойствие сходило на нет. Она стала раздражительна и терзалась дурными предчувствиями, если Адам приезжал домой позже обычного. Она на день отослала его в Лестершир поохотиться, но, когда он уехал, провела все время до его возвращения в тревоге, представляя, как он лежит, подобно своему отцу, со сломанной шеей, или, предаваясь безудержной жалости к себе, вначале воображала себя брошенной, а потом приходила к выводу никто не вправе винить Адама за то, что он сбежал от такой сварливой жены, какой она стала.

От подобных мыслей оставался один короткий шаг до раздумий о возможности собственной смерти. И в один тоскливый туманный день она приступила к составлению завещания. Это казалось разумным, хотя и заставило ее вообразить, как Адам женится на красивой, но бессердечной женщине, которая будет подавать ему сдобу на завтрак и ужасно обращаться со своим пасынком. Но когда Адам застал ее врасплох за этим унылым занятием, ее заботливость совершенно не произвела на него впечатления. Он предал завещание огню и обозвал ее дурой, а когда она высказала пожелание, чтобы Лидия заботилась о ее ребенке, он ответил, что, поскольку Лидия, скорее всего, будет заниматься ребенком шиворот-навыворот, он считает, что лучше ей самой о нем позаботиться. Это рассмешило ее, потому что, когда он был с ней, ее мрачные фантазии бесследно исчезали. Она стыдилась, что поддается им, боялась, что у Адама возникнет отвращение к хворающей жене; и еще, хотя она и пыталась скрыть от него свое недомогание, когда он на самом деле этого не замечал, то чувствовала себя заброшенной. Она отсылала его от себя – но, когда он уезжал, чтобы провести вечер с кем-то из своих друзей, она размышляла: как странно, мужчины никогда не замечают, что ты плохо себя чувствуешь, и никогда не скажут нужную вещь в нужный момент, и не поймут, насколько ты несчастна оттого, что все время чувствуешь себя нездоровой.

Но Адам, который в свое время перенес месяцы подлинных страданий, понимал и глубоко переживал за нее. Он однажды спросил, не хочет ли она, чтобы кто-то из ее родственников хоть на день составил ей компанию, но оказалось, она не знает никого из своих родственников, сохранив смутные воспоминания лишь о тете Элизе Шоли, умершей, когда она сама была еще маленькой девочкой, и также она не была знакома с кем-либо из семьи своей матери.

– Им не нравился мамин брак с папой, и была холодность… Да я и не хочу, чтобы кто-то составил мне компанию! – решительно ответила она. – Я совершенно не понимаю, с чего это тебе в голову пришла такая мысль!

Больше он ничего не сказал, но когда встретился с лордом Оверсли в Бруксе и узнал, что тот на несколько недель привез семью в Лондон, то при первой же возможности заехал на Маунт-стрит и спросил совета у леди Оверсли.

– Ах, бедняжка Дженни! – воскликнула она. – Я прекрасно знаю, что она чувствует, потому что мне тоже никогда не было хорошо в подобном положении! Я собиралась нанести ей визит, но дел было так много… Ты можешь не сомневаться, что я немедленно к рей поеду! Мой дорогой Адам, я убеждена: тебе незачем беспокоиться! Если за ней наблюдает доктор Крофт, то все будет хорошо!

– Он тоже мне так говорит, – ответил Адам. – Но Дженни на себя не похожа; по-моему, она не такая крепкая, какой я привез ее в Лондон. Крофт сбивает меня с толку своими медицинскими разговорами, но… мэм, разве это правильно – держать ее на такой скудной диете и вдобавок еще пускать кровь?

Он не получил никакой поддержки. Леди Оверсли умоляла его не вмешиваться в дела, в которых он наверняка ничего не смыслит. Лечение голодом для беременных женщин было одним из последних достижений науки, она сожалела лишь, что это не было в моде в ее время, потому что, несомненно, извлекла бы из этого огромную пользу.

– Видишь ли, дорогой Адам, – сказала она, – это ошибка мужей – так пристально интересоваться подобными вещами. Оверсли никогда этого не делал, разве что по поводу моего первенца – это был милый Чарли! – когда он так действовал мне на нервы, что я бы вконец извелась, не вмешайся тогда моя дорогая матушка.

Она продолжала объяснять ему очень разумные вещи, которые говаривала ее дорогая матушка, но он слушал вполуха. Ее безмятежный рассказ о матери, сестрах, бесчисленных тетушках и кузинах послужил тому, что выявил разницу между положением ее и Дженни: у нее за спиной был сонм любящих родственников – у Дженни не было никого, кроме отца и мужа.

Он нередко думал о том, что совершенно невозможно уклониться от этой тяжкой неизбежности. Так было и на этот раз, когда в комнату вошла Джулия. Она поспешила к нему, протянув руку и воскликнув с нотками радостного удивления в голосе:

– Ах, Адам!

Он тут же поднялся и взял ее руку, но, хотя он улыбнулся и ответил на ее приветствие, в глазах его застыла мрачная сосредоточенность, и он почти тотчас же повернулся обратно к леди Оверсли.

– Надеюсь, что вы правы, мэм. Я не знаю – впрочем, я, как вы сказали, совершеннейший невежда в этих делах. – Он протянул руку для прощания. – Я должен идти. Возможно, когда вы увидитесь с Дженни… В любом случае ваш визит пошел бы ей на пользу, уверен. А вы потом скажете мне, каково ваше мнение.

Она согласилась, сердечно пожав его руку и ободряюще похлопав по ней.

– Конечно скажу! Но я убеждена, что у тебя не может быть никакой причины для тревоги.

– Что такое? – спросила Джулия, пытливо вглядываясь в лицо Адама. – У тебя неприятности?

– Вовсе нет! – ответил он улыбаясь. – Просто немного беспокоюсь за Дженни, вот и приехал спросить совета у твоей мамы. – Он посмотрел на часы. – Мне пора ехать! Нет, не стоит звонить, мэм! Я выйду сам. До свидания, Джулия. Я рад, что повидался с тобой, – и не спрашиваю, как у тебя дела, потому что вижу, что ты Прекрасно выглядишь и эти отвратительные туманы тебе нипочем!

Короткое рукопожатие – и он ушел, оставив Джулию обратившей озадаченный взгляд на леди Оверсли.

– Как странно он разговаривал! Беспокоится за Дженни? Почему, мама? Она больна?

– О нет, дорогая! Просто она в положении, и ей немного нездоровится. Думаю, это пустяки. Я и сама часто прескверно себя чувствовала в это время.

– В положении! – безучастно повторила Джулия. – Ты ведь не хочешь сказать… Ах, мама, нет! Леди Оверсли тревожно смотрела на дочь.

– Ну, милая, умоляю, не принимай это близко к сердцу! Этого следовало ожидать, и знаешь, это очень хорошо для них обоих!

Джулию сотрясала дрожь; она подошла к окну.

– Этого следовало ожидать. Как… как глупо с моей стороны! – произнесла она странным голосом.

Леди Оверсли не пришло в голову, что на это ответить. Через некоторое время Джулия с усилием проговорила:

– Дженни скверно себя чувствует, и Адам беспокоится. У него на уме одна только Дженни.

– Ну естественно, любовь моя.

– Естественно, мама? Естественно? Когда совсем еще недавно… – Голос Джулии пресекся; она быстро вышла из комнаты.

Тем не менее, к большому облегчению леди Оверсли, дочь казалась совершенно спокойной, когда спустилась к обеду. Она даже предложила поехать с матерью навестить Дженни на следующий день; но ее светлость отказалась под тем предлогом, что хочет поговорить с Дженни по поводу ее самочувствия с глазу на глаз.

Дженни была рада увидеть ее, но говорила мало. Она сказала, что чувствует себя прекрасно; и в самом деле казалась настолько обычной, что леди Оверсли сказала Адаму, что она не находит повода для беспокойства.

– Конечно, она выглядит немного раздраженной, но тебе не стоит слишком об этом задумываться, – посоветовала она. – По-моему, твоя жена хандрит, и, неудивительно – такая отвратительная погода! Жаль, что у нее нет сестры, чтобы составить ей компанию. Не сомневайся, все дело в этом: ей слишком уж одиноко, вот она и предается грустным раздумьям, которые Гибельны даже для человека крепкого, потому что от этого так сильно падаешь духом!

Адаму пришлось довольствоваться этим объяснением; но, когда Дженни устроила ему яростный разнос за то, что он обсуждал ее положение с леди Оверсли, он подумал, что, какой бы бодрой с виду она ни предстала перед леди, она очень далека от обычного своего состояния. Ей было настолько несвойственно приходить в ярость по пустякам, что он встревожился даже сильнее, чем Показал ей. Как всегда мягкий и обаятельный, он сумел унять ее раздражение, но, обещая самому себе воздержаться в дальнейшем от переживаний по поводу ее, в то же время прокручивал в голове самые разные планы, имеющие целью ее благополучие.

Три дня спустя Адам сказал ей, что собирается уехать из города по делам, и его не будет два дня. Она спросила довольно уныло, не в Фонтли ли он едет, но он только покачал головой:

– Нет, не в Фонтли. Вряд ли я не буду ночевать дома больше одной ночи, дорогая, но могу немного задержаться, так что ты, добрая Дженни, будешь иметь возможность приготовить для меня один из свои восхитительных ужинов в среду.

Она не могла удержаться от улыбки, но это было помимо ее воли, и ее голос явно был обиженным, когда она сказала:

– Не нужно торопиться домой из-за меня! Пожалуйста, не приезжай в среду, если для тебя это неудобно!

– Не приеду, – пообещал он, добавив негромким голосом:

– Вот скандалистка-то!

– Я не скандалистка! И если ты предпочитаешь не говорить, куда ты едешь, мне, конечно, все равно!

– Меня это не особенно радует, – сказал он серьезно, – потому что я предпочитаю не говорить тебе, пока мое дело не выгорит, – вот тогда я и выложу все начистоту.

Ее лицо сморщилось, она отвернулась, сказав охрипшим голосом:

– Прости! Не обращай на меня внимания! Ты, должно быть, думаешь, что женился на сущей мегере!

– Нет, всего лишь на колючке! – заверил он ее, чтобы утешить.

Она утихомирилась и даже смогла, как обычно, рассмеяться; но, когда в среду вечером пробило десять, она оставила всякую надежду, поняв, что он бессердечно воспользовался ее разрешением не возвращаться домой, и погрузилась в печаль. То соображение, что столь удручающим положением вещей она обязана лишь собственному скверному характеру, нисколько не ослабило ее горя, но прежде, чем ей удалось убедить себя, что он ищет утешения в объятиях какой-нибудь ослепительной райской пташки, она услышала, как с улицы подъезжает экипаж, и стала жадно вслушиваться в звуки, разрываясь между надеждой и комичным желанием не утратить своей скорби. Но это был Адам. Она услышала его голос и поспешила в гостиную, чтобы заглянуть вниз в лестничный проем. И, увидев его, воскликнула:

– Это ты!

Он посмотрел вверх, посмеиваясь над ней.

– Да, и мне вовсе незачем рассказывать тебе, что у меня было за дело! Лучше вы мне скажите, мэм, ну разве не приятный сюрприз я вам привез?

В следующий миг его грубо отпихнули в сторону, и Лидия стрелой помчалась вверх по лестнице с криком:

– Дженни, ну разве не замечательно? О, до чего я счастлива снова быть здесь у вас! Правда, замечательная идея пришла Адаму в голову? Ты рада меня видеть? Пожалуйста, скажи, что рада!

– Лидия! – ахнула Дженни, заливаясь слезами. – Ах, Лидия!

Она очень быстро пришла в себя после этого в высшей степени необычного проявления чувств, вынырнув из объятий Лидии с изменившимся лицом и несвязно бормоча:

– Ах, я еще никогда ничему так не радовалась! Как любезно со стороны леди Линтон! Ах, Адам, подумать только: ты предпринял такую вещь и даже ни словом мне не обмолвился! Я бы немедленно позаботилась, чтобы подготовили твою комнату, дорогая! Если бы я только знала!.. Скорее заходи в тепло – ты, должно быть, замерзла!..

Она, вне всякого сомнения, была в восторге; приезд Лидии подействовал на нее как живительное средство, и в течение каких-то нескольких минут ее усталости как не бывало: они посмеивалась с Лидией над ее жизнью в Бате и ее описанием некоего сэра Торкуила Трегони, которого та настойчиво называла своим «трофеем» Дженни, с округлившимися от изумления глазами, поняла из предоставленного ей красочного описания, что этот неизвестный баронет был настолько преклонного возраста, что стоял одной ногой в могиле; но Адам, знающий свою фантазерку-сестру, заключил (и вполне правильно!), что «старому дураку» где-то около сорока лет и что он слегка подвержен ревматизму.

– Сказочно богат! – объявила Лидия, кладя себе на тарелку третьего омара в тесте. – Ах, Дженни, ты не представляешь, какое это истинное блаженство – снова быть здесь с вами и есть такие роскошные вещи! А ты не собираешься попробовать хоть одного из этих вкусных омаров? Ты ничего не съешь?

– Пожалуй, нет, тем более что я пообедала всего пару часов назад!

– Кусочком цыпленка и печеным яблоком, – вставил Адам.

– Боже правый, неужели, если ждешь ребенка, непременно нужно голодать? – с ужасом спросила Лидия. – Я никогда этого не знала. И должна сказать…

– Конечно же я не голодаю! – сказала Дженни – Да что мы все обо мне да обо мне! Расскажи нам про этого своего сэра Торкуила!

– Ах, про него. Ну, мама считает его вполне подходящей партией. Более того, она всячески потворствует его ухаживаниям! Отчасти потому, что у него очень хорошие связи, но в основном из-за его богатства. Конечно, я понимаю, что если выйду за него замуж, то смогу есть омаров в тесте каждый день, но омары в тесте, в конце концов, это еще не все. Не так ли?

– Совершенно верно! – согласился Адам. – Есть еще холодные фазаны, хотя даже состояние сэра Торкуила не позволит тебе питаться ими каждый день. На вот тебе, обжора! Если я мало для тебя порезал, говори, не стесняйся! Между прочим, дозволь тебе заметить, что, по словам мамы, ты и сама склонна поощрять ухаживания сэра Торкуила!

– Ну да! – признала Лидия – Но лишь потому, что сидеть каждый вечер дома, наблюдая, как миссис Папуорт лебезит перед мамой, стало невыносимо! Видишь ли, сэр Торкуил хотел сопровождать нас в свет, и я знала, что мама поедет, если он нас пригласит.

– Ах, Лидия, негодная девчонка – воскликнула Дженни, очень позабавленная – Нашла с кем флиртовать! А балы тебе понравились – балы в Бате?

– Вовсе нет! Все насмешники Бата сидят вдоль стенок и глазеют на меня; Броу говорит, что все они – сборище старомодных старых дев и что Бат – скучнейшее место на земле.

– Броу? – удивился Адам. – Он был в Бате? И почему-то ничего мне об этом не сказал!

– Да, он гостил у родственников по соседству. Ну, не то чтобы по-настоящему гостил, потому что остановился в «Кристофере» , но это и привело его в Бат.

– Родственники, живущие по соседству? Интересно, кто это может быть? Я думал, что знаком с большинством его родственников, но никогда не слышал, чтобы кто-то из них жил в Сомерсете.

– Не знаю, он нам не говорил, просто я думаю, что ему у них не очень нравилось, поэтому, кажется, он нечасто к ним ездил.

К этому моменту Дженни удалось наконец привлечь внимание Адама, устремив на него настолько проницательный взгляд, что тот заморгал, когда встретился с ее глазами.

– Понятно, – сказала она, переключая свое внимание на Лидию. – И как долго леди Линтон может позволить тебе пробыть со мной? Нужно написать, как глубоко я ей признательна.

– Она говорит, что я могу оставаться до тех пор, пока Шарлотта и Ламберт не поедут на Рождество в Бат. Знаешь, они собираются провести ночь в городе и тогда смогут забрать меня. Представляете, Шарлотта тоже в положений!

– Да что ты!

– В самом деле! Мама получила от нее письмо не далее как на этой неделе.

– Вот уж она, наверное, радуется!

– Да, вот только у мамы предчувствие, что ребенок Шарлотты пойдет в Ламберта. Но я должна сказать тебе, Дженни, про твоего ребенка она ничего подобного не говорила. Она, кажется, считает, что это будет вылитый Стивен, хотя почему – я понятия не имею. Тем не менее весть о твоем ребенке вызвала у мамы такой душевный подъем, что я старалась не высказывать никаких сомнений на сей счет. Так что я, – гордо сказала Лидия, – скоро буду дважды тетей!

Дженни узнала от Адама, что Вдовствующую вовсе не пришлось долго уговаривать отправить свою любимую младшенькую к ней. Известие о том, что Дженни скоро подарит Фонтли наследника, оказало на нее поистине ошеломляющее впечатление. Она так же мало, как и сама Дженни, сомневалась в том, что родится мальчик, и была в таком восторге, что передала великое множество заботливых пожеланий дорогой малышке Дженни и даже воздержалась от критических замечаний по поводу ее нездоровья. Адам передал их столько, сколько смог вспомнить, когда зашел в комнату Дженни пожелать ей спокойной ночи; и, как только Марта ушла, захотел узнать, почему она так свирепо смотрела на него во время ужина.

– Ведь не думаешь же ты, что Броу ухаживает за Лидией? – недоверчиво спросил он.

– Боже правый, Адам, конечно думаю! – воскликнула она. – Это ясно как Божий день!

– Но она ведь еще ребенок!

– Чепуха!

– Боже милостивый! Дженни, клянусь, ей никогда такое и в голову не приходило!

– Нет, пока еще, – согласилась она. – Но не будешь же ты утверждать, что она не отдает ему решительного предпочтения! А что касается его самого, полагаю, не можешь же ты считать, что это ради моего приятного общества он приезжал сюда всякий раз, когда Лидия была с нами, и повсюду сопровождал нас! Более того, стоит тебе теперь только дать знать, что она здесь, и я буду не я, если он тотчас не примчится в Лондон, – наверное, чтобы навестить кого-нибудь из своих родственников!

Он рассмеялся, но посмотрел на жену с некоторым сомнений:

– Я не дам ему знать. Если ты права, не думаю, что нам следует это поощрять – до тех пор, пока она не выезжает в свет! Я уверен: маме это не понравится.

– Да, совершенно верно, но, думаю, он знает об этом и пока не собирается делать ей предложение. Однажды он сказал мне нечто такое, что вселяет в меня уверенность: он знает, что ты и миледи скажете на это – еще слишком рано. Если дело дойдет до предложения, надеюсь, ты не отнесешься к этому плохо, правда, Адам?

– Боже правый, конечно нет! Я буду в восторге.

– А твоя мама? – спросила она.

– Да, думаю, и она не будет против. Хотя, конечно, Адверсейны бедны как церковные крысы, и, похоже, мысли мамы заняты сказочно богатым «трофеем», но…

– Уж не собираешься ли ты оказать мне, что она действительно хочет, чтобы Лидия вышла за сэра Торкуила замуж? Я думала, Лидия просто дурачится! Ну, надеюсь, вы решительно этому воспротивитесь, милорд! Подумать только! Жених! Да еще с таким именем!

– Не беспокойся! У меня не будет такой необходимости, – сказал он, смеясь. Он наклонился к ней, чтобы поцеловать в щеку. – Нужно идти, а не то Марта устроит мне нагоняй за то, что я не даю тебе спать до самых петухов, как она выражается. Доброй ночи, дорогая, спи крепко!

– Я знаю, что буду. До чего приятно, что Лидия снова с нами! Спасибо тебе, что привез ее, ты так добр ко мне!

– Неужели? Ну а ты очень добра ко мне, – ответил он.

Он оставил ее более счастливой, чем она была на протяжении последнего времени. Это было чудесно – то, что Лидия снова была с ними, Но главным поводом для радости стал визит Адама к ней в комнату. Он всегда проявлял пунктуальность в том, чтобы пожелать ей спокойной ночи, но прежде ни разу не приходил, чтобы поболтать с ней наедине. Эта была какая-то новая степень их интимных отношений, которая, казалось, приближает ее к нему больше, чем когда-либо Он не был ее возлюбленным, но, возможно, думала она, уже погружаясь в сон, она сможет стать его другом. Может быть, дружбе и не отведено никакого места в девичьих мечтах, но мечты всегда иллюзорны – бегство из реальности в чудесное небытие. Размышлять о вероятном будущем – не значит мечтать, это значит смотреть вперед, суть мечты в том, чтобы игнорировать вероятное, и ты знаешь об этом даже на самом гребне фантазии, когда представляешь себя возлюбленной стройного молодого офицера, в чьих глазах, измученных страданием, так много доброты и чья улыбка так обаятельна Никакой мысли о дружбе не вторгалось в безыскусную, простонародную, совершенно безнадежную мечту Дженни Шоли, но дружбу вовсе не следовало отвергать – она согревала, являясь более продолжительной, нежели любовь, хотя и несколько уступала ей по накалу страстей. Никогда не нужно мечтать, подумала Дженни уже сквозь сон. Лучше смотреть вперед и рисовать себя ближайшей наперсницей своего блестящего рыцаря, нежели объектом его романтического обожания. Но на самом деле он не блестящий рыцарь, подумала она, прижимаясь щекой к подушке и сонно улыбаясь, а всего-навсего ее дорогой Адам, которого приходится иной раз уговаривать пообедать, который не выносит, когда в его комнате устраивают беспорядок, и который не любит разговоры за завтраком.