Очнулся я в коллекторе канализации, это я понял по вони. Глаза у меня были плотно залеплены чем-то, печенки-селезенки отбиты напрочь, все тело болело, как у попавшей под машину собаки, я ничего не видел, кроме тьмы, и ничего не слышал, кроме монотонного, с гулким отзвуком, пульсирования. После того, как моя первая попытка перевернуться на живот окончилась полным фиаско и такой адской болью в позвоночнике, что я понял — наиболее удобная поза уже найдена, и от добра добра не ищут, — я перестал дергаться и лежал спокойно, как кирпич.

Внезапно на меня водопадом хлынули нечистоты. Мерзкая слизь облепила все мое тело, — должно быть, трубы прорвало — в десятки раз усиливая мои страдания. Я дико закричал, так что легкие чуть не лопнули от этого вопля, и плевать мне было в ту минуту, что в мой распяленный рот вместе с водой попадает какая-то дрянь. Я не надеялся, что меня услышат. Я орал во всю мочь от дикой, животной боли. Потом на секунду перевел дух, выпустил несколько пузырей и завопил снова.

По мне ползали крысы, впиваясь мне в плечи, выгрызая глаза. Мне было не до них. Подобные напасти должны взять билетик и скромно в сторонке дожидаться своей очереди.

Внезапно и грязь, и отбросы куда-то сгинули. Канализация оказалась госпиталем, вонь — дезинфекцией, крысы — руками Бада, который осторожно тряс меня за плечи.

— Джек, Джек, очнись!..

— Очнулся, — сказал я. — Очнулся. Не то чтобы мне это очень нравилось, но очнулся.

Он отпустил мои плечи и отступил назад. На лице заиграла широкая улыбка.

— Я так рад, что ты жив.

— И я рад, — хриплым от боли и рвоты голосом проговорил я.

— Ну и голосок у тебя — только не обижайся.

— А видок?

— Гм... — Он призадумался, и я понял, что это дурной знак. — Да как тебе сказать... В общем, если бы ты всегда так выглядел, пришлось бы здорово побегать, чтобы найти себе подругу жизни.

Я хотел было отпарировать какой-нибудь остроумной репликой, но глотка моя посоветовала этого не делать. Бад был того же мнения. Он велел мне лежать спокойно, пока он не разыщет доктора и не спросит у него, когда меня выпишут. Судя по тому, как я себя чувствовал, — лет через десять.

Я лежал в ожидании, а мозги мои просто трещали, пытаясь понять, кто подобрал меня и привез сюда. Бад? Сколько костей у меня сломано? Какой сегодня день? И, наконец, чем, черт возьми, заслужил я столь нелюбезное отношение со стороны мистера Джеффри Энтони?

Я ни о чем не спросил Бада — прежде всего потому, что слишком больно было говорить. Со временем все выяснится, а пока надо определить, где же я. Похоже, что в приемном покое. Наверно, нахожусь я здесь не слишком долго, раз меня уже обработали, а в палату еще не перевезли. Лежу я на каталке, понял я, пощупав под собой. Значит, мне еще и койки не отвели. Каталка все же лучше, чем стул.

Напротив, откинув светловолосую голову к стене, спала какая-то девица. Откуда-то из-под белокурой копны сочилась кровь. Рядом с девицей сидела женщина, по виду — жена полицейского. На коленях она держала форменную фуражку тульей книзу, а лицо выражало полную покорность судьбе, испуг и готовность унять кровотечение мужа своими силами.

Я отвернулся, хватало мне и собственных страданий. В самом центре зала двое полицейских, он и она, и молоденький санитар воевали с неким дядей Томом. По доносившимся до меня словам я понял, что старикан, проходя мимо ресторана, не удержал равновесия и прошел сквозь стеклянную стену. Теперь санитар пытался раздеть его, чтобы понять, откуда так хлещет кровь, но старикан не давался.

— Нет, сэр. Нет, я сказал. Не будет этого. Не будет, я сказал! Эта маленькая белая засранка хочет меня обобрать. Целится на мои денежки, на мои четвертачки и полтиннички. Не будет ей ничего. Ни ей, ни маленькому засранцу-доктору. Нет, сэр. Не отдам ни цента. Это мои деньги.

Женщина-полицейский пыталась завоевать расположение старого пьяницы бутербродом.

— Ну, как не стыдно так себя вести? — урезонивала она его. — Прекратите. Кому нужны ваши деньги? Никто их не тронет. Съешьте-ка лучше, а потом снимем с вас все это, а взамен дадим вам новую одежду, и покормим вас, и полечим. Ну, не упрямьтесь. Хорошо?

— Молчи, сука! — отвечал ей на это старикан. — Блядь. Я знаю, я во сне видал — вам лишь бы обобрать человека. Вот вам всем!

Утомленный неразрешимостью конфликта санитар велел полицейским держать забулдыгу покрепче, повалил его на пол и стал ощупывать его тело, закутанное в живописные лохмотья. Во время этой процедуры откуда-то из-под подкладки выскочила целая орава тараканов, поспешно расползшихся кто куда. Некоторые устремились к сандвичу, а с него — на руку полицейской девушки. Та взвизгнула и выронила сандвич.

Затем она бросилась за тараканами з погоню — нескольких настигла и раздавила. Тем временем ее напарник с помощью санитара усадил пьяницу в кресло на колесах и повлек его к выходу. Он вопил и отбивался, но наше внимание уже переключилось на целый отряд полицейских, доставивших в приемный покой еще несколько окровавленных жертв большого города, одних в слезах, других в наручниках.

Только сидевший у стены оборванец проигнорировал появление полиции: он хохотал, глядя, как его товарища увозят на инвалидной коляске, и от смеха даже упал со стула. Однако сумел подняться на ноги и заковылял туда, где валялся раскрошенным сандвич, подобрал era вместе с парой тараканов и, не переставая хохотать, сожрал без остатка, причем крошки и кусочки белого хлеба летели во все стороны. Порядочный кусок упал на мальчугана, державшегося за окровавленный низ живота. Мальчуган явно был несовершеннолетним, а потому им не имели права заниматься без соблюдении целой кучи формальностей, вот он и сидел, постанывав от боли, чувствуя, как жизнь утекает сквозь прижатые к ране пальцы, — сидел и ждал, пока кто-нибудь даст разрешение на законных основаниях обработать его рану.

Вот и все, что находилось в поле моего зрения. Я повернул голову и уставился в потолок, считая квадратики и круги, из которых он состоял. Когда я дошел до четырехсот восьмидесяти трех, вернулся Бад, а с ним — молодой, симпатичный человек, оказавшийся моим доктором. Проглядывая историю болезни, лежавшую у меня под подушкой, он одновременно спрашивал:

— Мистер Джек Хейджи? Верно? — Я кивнул. — Ну-с, мистер Хейджи, к нашему с вами общему удивлению, вы у нас не задержитесь. — Я воззрился на него так, словно у него выросла вторая голова. — Вы вряд ли помните, как вас сюда доставили. Мы вам уже сделали рентген, нет-нет, разрешение пациента на это не требуется. Снимки замечательные. Кости у вас толщиной с водопроводную трубу и, к счастью, такие же крепкие. А вы и не знали об этом, верно? Мы обнаружили у вас надлом левого лучезапястного сустава — и больше ничего! И в обморок вы упали от болевого шока, а не от сотрясения мозга. И это замечательно.

— Еще бы, — сказал я. — А не все ли равно, от чего вырубаться?

— Нет-нет, далеко не все равно! Это ведь не телефильм и не бульварный романчик. Когда человека бьют по затылочной части черепа, он теряет сознание оттого, что прекращается доступ кислорода в мозг. Самый верный признак того, что задет мозг. А вам прилично врезали в челюсть слева, но это не опасно, — Он отступил на шаг, скрестил руки на груди. — Вот что я вам предлагаю. Мы вам наложим гипс на запястье и выпишем вас без госпитализации. Если вы в течение ближайшего часа покинете наше заведение, я отправлю ваши документы в страховую компанию, а она вам выплатит компенсацию за ущерб.

Я люблю терять деньги не больше, чем все остальные, а потому идея пришлась мне по вкусу. Но и врачам я доверяю не больше, чем всем остальным, а потому впал в подозрительность и спросил, чем объясняется такая щедрость.

— Три причины, — сказал доктор. — Во-первых, предназначавшаяся вам койка достанется другому. Оглянитесь вокруг — тут есть из кого выбрать. То же самое относится к каталке, на которой вы лежите. Во-вторых, вас избили ясно с целью преподать вам урок. Одного такого урока в день более чем достаточно. Если прибавить к этому курс лечения в хорошей больнице, да еще по нынешним расценкам, то это, пожалуй, будет чересчур. И, в-третьих, Бад сообщил мне, что вы — частный сыщик. Целый божий день я слушаю, как люди плачут, стонут, вопят, жалуются и скулят. Мне будет полезно для разнообразия наложить гипс на запястье такому крутому парню, как вы, и услышать от него о том, как его измолотили у черного хода.

Я снова уставился на него с недоумением. Он пояснил:

— Телевизор мне надоел до смерти. Я люблю динамичные сюжеты с драками — на почтительном расстоянии, разумеется, — а потому я вам починю запястье, а вы мне поведаете захватывающую историю из жизни ночного Нью-Йорка. Я оформлю ваш полис так, что фирме придется слегка раскошелиться, а вы мне из сбереженных денег поставите «Кровавую Мэри» и как-нибудь вечерком расскажете еще что-нибудь забавное. Таким образом; я развлекусь, получу свободную каталку, койку, палату и похвалу начальства, когда в ежемесячном отчете укажу, как ловко и быстро я вас перебрал и смазал. — Скомкав бумаги, вытащенные у меня из-под подушки, он швырнул их в ближайшую урну и протянул мне руку: — Идет?

— Идет, — ответил я, пожимая ее и смеясь, насколько это было в моих силах.

Потом, опираясь на его руку, я слез с каталки и стал на ноги, удивляясь, что они меня держат. Доктор и Бад повели меня через зал к кабинету.

— Нич-чего себе, — сказал по дороге доктор. — У вас нет какого-нибудь типа, вроде вас, чтобы согласился как-нибудь потанцевать с симпатичным доктором?

Я поперхнулся и, заведя глаза в шутливом отчаянии, воскликнул:

— Господи Боже мои, житья от голубых не стало. Что ты будешь делать?!

— Прежде всего — не употреблять устаревшую терминологию. Нас больше не называют «голубыми».

— А как называют?

— Вы что, газет не читаете? Мы — безбожные, проклятые, больные, растлевающие детей выродки, которых надо изолировать от общества и побить каменьями.

— Да-да, — сказал я, вспомнив хваленую беспристрастность нашей прессы. — Я вспомнил.

— Ну, разумеется. Такая забывчивость вам к лицу.

Бад заговорил в том же балаганном тоне:

— Как, однако, было нехорошо с твоей стороны, Джек, — ты ведь вчера вечером осквернил мои чистые чувства. Ты меня использовал в своих низменных интересах.

— Виноват.

— Ладно, раз уж ты осознал, — с преувеличенной скорбью ответил он. — Билл починит тебе руку, а потом мы займемся моим разбитым сердцем.

— Поосторожней, Бад, — сказал доктор.

— Вы что, знакомы были раньше? — осведомился я.

— Отчасти, — ответил доктор.

Тут мы вошли к нему в кабинет. Я рухнул на стул, чувствуя каждый свой синяк, ссадину и кровоподтек, оставленные мне на память о Джеффе Энтони. От боли глаза лезли на лоб, и думать можно было только о двух вещах: «ох, как болит!» и «почему ж так больно?». Первая мысль уже не слишком меня занимала, зато вторая захватывала все сильней. Но силы мало-помалу, скудными порциями все же возвращались ко мне. Пожалуй, их теперь хватило бы, чтобы доказать Энтони, что наша последняя беседа доставила мне истинное наслаждение. Но в настоящую минуту мне оставалось только смирно сидеть на стуле и разговаривать с Бадом и Биллом.

Полностью его звали Уильям Норман, но я обращался к нему — «док». Он выглядел слишком юным и слишком беспечным, чтобы видеть в нем настоящего эскулапа. Я боролся со своей болью, но это не мешало нам рассказывать друг другу о том, что же привело каждого из нас в Нью-Йорк. Бад попал сюда самым простым путем — он здесь родился. Мне было необходимо уехать из города, где на каждом шагу мне все напоминало о стремительной и бурной женитьбе, перетекшей в быстрый и скандальный развод. Ну, а доктору надоели осуждающие взгляды и злые языки его родичей-фермеров, не понимавших его пристрастий.

В девятнадцать лет он попал в Нью-Йорк, окончил здесь медицинский колледж, получив кое-какую работу, деньги, которых хватало на кофе, и решимость не останавливаться на этом. И он, и Бад оказались отличными ребятами. Ей-богу, оба мне понравились и, по крайней мере, не наводили такую тоску, как большинство прочих моих знакомых.

Вскоре он уже бинтовал гипсовой повязкой мое запястье и предплечье.

— Отлично, — сказал он. — Носите на здоровье.

— Все выпендриваешься, — с преувеличенной жеманностью сказал Бад. — Не хочешь отправляться на тот свет, как все нормальные люди. — Я рассмеялся, хотя мне было больно. — Не понимаю, что тут смешного, — продолжал он манерно.

— Бад, — заметил доктор утомленно, — оставь этого чудного мужчину в покое.

— Ах, теперь «оставь его в покое»? Я его подобрал на помойке, привез, рискуй, можно сказать, жизнью, в больницу, причем не пошел из-за этого на дивную вечеринку...

— Так это ты меня сюда доставил? — спросил я. Бад улыбнулся в ответ. — Ну, спасибо. Не ожидал.

— Ничего-ничего, всегда пожалуйста. — Он сыграл на губах туш. — А теперь, к моему величайшему сожалению, настала пора расставаться. Большой город шлет мне свой властный зов, а я слишком слаб духом, чтобы не ответить. Адье, адье.

Я засмеялся. Маленький доктор тоже. Подумав, что момент благоприятный, я сказал:

— Док, у меня к вам просьба. У вас скальпеля не найдется? — Он ответил утвердительно, но с оттенком удивления. — Мне тут пришла в голову одна мысль... — Я показал на гипсовую повязку и спросил: — Нельзя ли засадить его сюда?

— Что? — он был просто поражен.

— Ну, вы намотайте сколько там положено по науке, а потом положите еще один виток поверх скальпеля... Чтобы я не чувствовал себя совсем инвалидом, пока не снимут гипс.

— А зачем, вы не можете мне сказать?

Тогда я рассказал ему о Джефе Энтони, от том как он ни за что ни про что отделал меня тростью. И о том, что собираюсь снова наведаться в заведение мистера Стерлинга, чтобы все разузнать до конца. Доктор без колебании сделал то, о чем я его просил. Я поблагодарил.

— Да бросьте вы, — ответил он. — Теперь послушайте: вот тут я поставил точку. Чтобы извлечь ланцет, достаточно будет прижать гипс к чему-нибудь твердому. Так вы не сломаете лезвия. Будем надеяться.

— Что значит «будем надеяться»?

— Значит, что раньше мне не приходилось проделывать таких фокусов, и я не знаю, сработает он или нет. Но, будем надеяться, в нужный момент не подведет. Теперь понятно?

— Вполне.

Потом я спросил, можно ли позвонить, и доктор придвинул мне телефон. Я набрал номер Хью, объяснил ему, где стоит моя машина, и попросил приехать за мной. Потом выловил в потоке пустой болтовни обещание быть у въезда в госпиталь через полчаса. Спросить, как он откроет и заведет «скайларк» без ключей — значило нанести смертельную обиду.

В ожидании Хью мы с доктором толковали о всякой всячине — о его работе, о моей работе. Он дал мне с собой несколько таблеток, но не сказал, что это такое, а я не спросил. Я принял их. Потом повел меня к выходу, желая, во-первых, продолжить беседу, а, во-вторых, проверить действие болеутоляющего. Беседа была замечательная, таблетки — еще лучше. Просто чудо что за таблетки, раз я уходил из больницы на своих ногах. Прижав палец к губам, маленький доктор высыпал мне полфлакона в карман пиджака. Я поблагодарил его за все и пообещал, что когда приеду снимать гипс, мы славно погудим.

Пора было приступать к своим служебным обязанностям, хотя ему этого ужасно не хотелось. Мне — тоже. Но я направился к машине, за рулем которой сидел верный Хью.