Мы стояли перед дверью номера. Муки стучал в нее и останавливался, ожидая отклика. Но я-то знал, что отклика не будет. По дороге из холла сюда, в коридор, Рэй трижды предупредил, что прокрутит меня через мясорубку, если я напрасно поднял тревогу. Постепенно я стал все яснее понимать, что участь эта постигнет меня в любом случае — что бы ни обнаружили мы в номере и даже если не обнаружим ничего.

Наконец капитану надоело смотреть, как Муни колотит своими кулачищами, удивительно похожими на оковалки ветчины, в обитую железом дверь, и он приказал отельному охраннику отпереть замок, что и было сделано. Мы вошли в номер. Все на первый взгляд было нормально. Легкий беспорядок, разбросаны газеты и какая-то одежда, но на место преступления не похоже. Но, повторяю, только на первый взгляд.

В самой атмосфере висело что-то такое, что не позволило Рэю и Муни завопить о попусту потраченном времени. Может быть, они не вцепились мне в глотку, увидав на туалетном столике разбитую лампу, выглядывающую из-под наброшенных на нее каррасовских шортов. Стараясь держаться поближе к стеночке, мы прошествовали в ванную. Вот там мы и увидели кое-что.

Каррас валялся в ванной. По всей видимости избиение, от которого три стены из четырех были забрызганы кровью и мозгами, началось у двери, а потом жертву втащили внутрь и бросили в ванную. Впрочем, может быть, он сам прибежал сюда, пытаясь запереться. Так или иначе, он умер, и смерть его была мучительна.

Скрутили его мгновенно — связали и заткнули рот его же собственной одеждой. И потом, наверно, наступила тишина, нарушаемая только звуками глухих ударов и треском ломающихся костей. И бедолага Каррас стал просто грудой мяса и собственном соку. Все было сплошь залито кровью: пол от стены до стены, и сами стены, и даже на потолке виднелись кровавые подтеки. Оба глаза были выхлестнуты из орбит, и вытекающий белок смешался с лужицей уже подсохшей и почерневшей крови.

Под кожей причудливыми буграми выпирали переломанные кости, кое-где прорвав ее острыми краями, осколки похрустывали под ногами на полу, приклеились кровью к ванне и стенам. Каррас — рот его был заткнут кляпом — лежал грудью на бортике ванны, но при этом талона его была совершенно противоестественным образом вывернута вверх и точно рвалась прочь из фаянсового гроба. Одна сломанная нога была подогнута, другая свешивалась наружу. Когда Рэй сделал попытку перекинуть ее через бортик, кожа от прикосновения разошлась, и брызнула кровь, оставив пятнышко на кафеле. Пятнышко-то отмоют, а вот будут ли зашивать Карраса перед тем, как опустить его в могилу, — не знаю.

— Ну и ну, — нарушил молчание Муни. — Остается надеяться, что парень не был донором и ни с кем не договаривался о пересадке своей требухи, если нет, — он крепко надул тех, кто на нее рассчитывал.

Мне мучительно захотелось сгрести его за лацканы и ткнуть жирной смеющейся мордой в стену. Даже не ткнуть, а потыкать раз пять-шесть. Мне не было дела до того, что он часто наблюдает подобные картины и со временем научился не воспринимать их. Мне не было дела до того, что от жары я совсем взбесился и готов был разрядиться любым способом, не думая о последствиях. И вообще ни о чем не думая.

Перед нами лежали изуродованные останки того, что раньше было человеком. Его не просто умертвили — его замучили до смерти. Покончить с ним можно было гораздо быстрей и легче, но тот, кто пришел к нему в номер, прихватив с собой трость, хотел не только убрать Карраса, а еще и поразвлечься. На это он не пожалел времени и фантазии — доказательством были переломанные пальцы, превращенные в какое-то месиво, и оторванное, болтавшееся на лоскутках кожи ухо. Все ото вызывало дурноту... И хватит. Места шуткам здесь не было. Мне надоело то, как люди оправдывают свое поведение, — причины одни и те же. Но еще больше надоел мне Муни. Оттого меня так и подмывало вмазать его морду в стену.

Но я сдержался. Мало поможет Каррасу, или Миллеру, или мне самому, если я устрою тут мордобой. Я задавил свою ярость, оторвал наконец взгляд от размолоченного тела и вышел из ванной. В коридоре прислонился к стене, колени подогнулись и я сполз на пол. За последние несколько дней я, пожалуй, относился к себе слишком беспощадно. Вот и результат. Я достал еще две облатки маленького доктора и проглотил их — запить было нечем. Проку от них сейчас было мало: я опоздал с приемом. Токсины уже вовсю разгулялись во мне, и душу мою болтало и крутило, как бревно на лесосплаве. Нервы шалили. Даже в глазах защипало от подступающих слез. Я вытер их и пристроился у стены на корточках, чувствуя полнейшее изнеможение. И стал ждать. Ждал я недолго.

— Ну-ка говори, как это ты узнал об этом, — донесся до меня голос Рэя.

— По наитию, — ответил я.

— Это ты бабушке своей расскажи.

Я поднял на него глаза, ощущая, как мир всей своей тяжестью вдавливает меня в ковровую дорожку гостиничного коридора.

— Иди ты к черту, Рэй. Говорю тебе: это было наитие. Я позвонил ему, как было условлено, и мне сказали, что я уже побывал у него. Что-то в последнее время стоит мне договориться с кем-нибудь о встрече в отеле, как я обнаруживаю его без признаков жизни. Ты Миллера еще не забыл? Когда регистраторша сказала мне, что «мистер Джек Хейджи» пришел с тростью, меня прямо ударило — Каррас мертв! — Я в несколько приемов перевел дыхание. — Вот как я узнал.

Потом я снова опустил голову, не пытаясь угадать, какие мысли роились в черепушке капитана Тренкела. Пока он не сообразит что к чему и не примет решение, мне остается только ждать, расслабившись и отдыхая. Вот я и отдыхал, рассудив, что на все воля Божья, вот пусть Бог и определяет, что там ждет впереди каждого из нас.

— Ладно, вставай, чего ты расселся на полу. Не здесь же нам с тобой беседовать.

— А чем тут плохо? Никого нет.

— Покойники обычно привлекают толпы ротозеев. А поскольку беседа у нас с тобой будет как раз о покойнике, лучше ото сделать без посторонних.

Рэй послал Муни позвонить в управление и вызвать на сцену Эда Коллинза с его группой. Гостиничному охраннику было велено запереть номер и никого, кроме полиции, не впускать. Мне капитан Тренкел приказал подняться с пола.

Самое трудное всегда выпадает на мою долю.