Три года прошло с тех пор, как отряд покинул Альвенмарк, и тем не менее каждый день приносил Нурамону что-то новое в мире людей. Особенно интересны ему были языки, и он выучил многие из них. При этом эльфа удивляло то, насколько трудно даются эти языки Мандреду. Альфадас, которого фьордландец постоянно называл Олейфом и которому это человеческое имя было чуждо, тоже испытывал трудности с языками. Юноша вырос среди эльфов, но похоже, памяти это не прибавляло. Странные существа эти люди!

До сих пор поиски сына Нороэлль успехом не увенчались. Отряд пересек широкие леса Друсны, проехал через разоренное войной королевство Ангнос, несколько месяцев вел поиски на разрозненных Эгильских островах и наконец прибыл в королевство Фаргон. То была зеленая плодородная страна, край, который жаждал быть покоренным людьми, как все время повторял Мандред. В последние годы сюда стекалось много беженцев из Ангноса, и они принесли с собой свою веру. Те немногие люди, которые жили в этих местах на протяжении многих поколений, встречали чужаков с любопытством, другие видели в них угрозу.

Товарищи прошли по многим следам. Единственное, на что надеялись эльфы: сын девантара обладает магическими силами. Если он воспользуется этим даром, то будет заметен. О нем станут говорить. И они прислушивались к каждой истории о волшебстве или чуде, которую рассказывали люди. До сих пор каждый раз все оказывалось напрасно.

Эльфы и Альфадас проявили себя как выносливые охотники, но Мандред с каждым годом все больше проявлял нетерпение. Он часто напивался, словно хотел забыть о том, что жизнь человеческая может оказаться слишком короткой для поисков отпрыска демона.

Нурамона удивляло то, что Альфадас, в отличие от своего отца, подобно эльфам, сохранял спокойствие. Даже уроки Мандреда он выносил с терпением, граничащим с самопожертвованием. Казалось, Альфадас унаследовал очень мало от отца; быть может, кроме упрямства, поскольку даже спустя три года отказывался признать секиру королевой холодного оружия, что, очевидно, доставляло немалое удовольствие Олловейну, мастеру меча.

Пришла новая весна, они спустились с гор, чтобы двинуться по следу, который вел их в город Анисканс. Номья, Йильвина и Альфадас давным-давно стали добрыми друзьями и иногда заставляли забыть о серьезности, необходимой в их поисках. Гельвуун оставался нелюдим, почти никогда не открывал рта. Фародин однажды заявил, что тролли выбили Гельвууну все зубы и поэтому он не хочет демонстрировать пустой рот. Нурамон так и не понял, серьезно ли говорил товарищ, или же это всего лишь шутка.

Олловейн был единственным из всего отряда, кто никогда не забывал о возложенном на них обязательстве. Он всегда настаивал на том, чтобы не задерживаться в одном месте и скорее двигаться дальше, если очередной след вел в никуда.

Фародин же в свою очередь отделялся от отряда при любой возможности. Он всегда вызывался добровольцем, чтобы разведать дорогу. Нурамону иногда казалось, что Фародин не ищет ребенка, а втайне охотится на что-то другое. Может быть, он пытался замедлить продвижение отряда, чтобы им не пришлось убивать сына Нороэлль.

Мандред ехал рядом с Нурамоном; они вместе вели маленький отряд, спускаясь между холмов. Сын человеческий, дружбу которого Нурамон принял в ледяной пещере, часто развлекал его словами и поступками, и иногда эльфу даже удавалось забыть о том, зачем они отправились в путь. И пускай после минут радости иногда следовали мысли о том, что цель их отмечает начало времен, преисполненных мук, но Нурамон все же радовался тому, что Мандред умеет веселить.

— Помнишь, как мы встретились с теми разбойниками? — с ухмылкой спросил Мандред.

Сын человеческий воспринимал время иначе, чем эльф. Проходил год, и он уже начинал предаваться воспоминаниям. Но вот что странно — ощущение, что отряд многое пережил и потратил много времени, передавалось и Нурамону…

— Каких разбойников ты имеешь в виду? — Они встречались не с одной шайкой. И большинство из них бежали прочь, только завидев отряд.

— Первых, с которыми мы повстречались. Тех, которые по-настоящему защищались.

— Помню.

Как он мог забыть мародеров из Ангноса! Он и другие эльфы носили капюшоны, и на первый взгляд в них нельзя было распознать детей альвов. И разбойники поплатились за это. По глупости они не захотели сдаваться, потому что решили, что превосходят отряд числом. И этот болезненный опыт научил их различать разницу между силой и количеством.

— Вот это было сражение! — Мандред огляделся. — Хотелось бы мне, чтобы здесь нас поджидало несколько грабителей.

Нурамон промолчал. Это желание Мандреда могло означать только одно: сегодня вечером Альфадасу опять придется готовиться к упражнениям. Мандред не переставал надеяться воодушевить сына сражением при помощи секиры. Но Альфадас раз за разом доказывал отцу, что способен тягаться с ним на равных и с мечом. Мандред бывал повержен сыном, и Нурамон никогда не мог разобраться в чувствах ярла. Гордится тот или обижается? Иногда эльф-целитель подозревал, что Мандред тайком поддается во время тренировок, из опасения, что может ранить Альфадаса.

Путники добрались до гребня холма, и перед ними открылась панорама широкой речной долины, простиравшейся внизу. Нурамон указал на город, расположившийся на западном берегу.

— Анисканс! Наконец-то дикие места останутся позади.

— Наконец-то мы снова попадем в таверну, и можно будет выпить что-нибудь приличное. Мой желудок уверен, что мне отрезали голову. — Мандред прищелкнул языком. — Как вы думаете, у них там, внизу, есть мет?

Временами казалось, что сын человеческий излечился от своей тоски по Фрейе. Но Нурамон не обращал внимания на напускное бахвальство и видел мужчину, который хочет скрыть и заглушить свою боль.

Они медленно спускались по склону. Внизу змеилась дорога, ведущая прямо в город. Через широкую реку был переброшен мост с семью пологими арками. Из-за таяния снегов уровень воды поднялся, по реке с гор плыли бревна. Мужчины с длинными шестами болтались на мосту и не позволяли деревяшкам зацепиться за сваи и запрудить реку.

Большинство домов в Анискансе были построены из светло-коричневого бутового камня. То были массивные, высокие строения, плотно прижавшиеся друг к другу. Единственным их украшением служил сверкающий красный кровельный тес. Вокруг города были разбиты виноградники. «У Мандреда будет возможность напиться», — с горечью подумал Нурамон.

— Страна дураков, — внезапно разошелся сын человеческий. — Да вы только посмотрите! Такой богатый город, и даже стены нет. Даже Фирнстайн, и тот укреплен лучше.

— Они просто не готовы к твоему приезду, отец, — рассмеялся Альфадас. Остальные члены отряда присоединились к веселью. Усмехнулся даже Гельвуун.

Мандред покраснел.

— Легкомыслие — мать несчастья, — серьезно сказал он.

Олловейн расхохотался.

— Похоже, весеннее солнце растопило крепкий ледяной панцирь вождя варваров, и, о чудо, под ним оказался философ.

— Не знаю, что за оскорбление — «вилосоов», но можешь быть уверен: вождь варваров сейчас заткнет тебе глотку секирой!

Олловейн обхватил себя руками и притворился, что дрожит.

— Вот так внезапно возвращается зима, и самые красивые весенние цветы замерзают.

— Ты что, только что сравнил меня с цветами? — зарычал Мандред.

— Это всего лишь аллегория, друг мой.

Сын человеческий нахмурил лоб, а затем кивнул:

— Я принимаю твои извинения, Олловейн.

Нурамон закусил губу, чтобы не расхохотаться. Эльф-целитель обрадовался тому, что в следующий миг Альфадас запел и прервал затянувшуюся шутку. У мальчика был необычайно красивый голос… для человека.

Они ехали по дороге вдоль реки, мимо конюшен и небольших подворий. На обочине пасся скот. Все вокруг казалось до странного неупорядоченным. За долгое время, проведенное в мире людей, Нурамон никак не мог привыкнуть к различию миров. Но он научился видеть в чуждом красоту.

Дома в Анискансе теснились вокруг холма, на котором возвышался храм. Городские стены были окружены лесами, далеко над рекой разносился стук каменотесов. Сам же храм был безыскусным, со стенами такими же толстыми, как у крепостной башни, и тем не менее в этой грубой простоте было что-то особенное. Казалось, она издалека кричит о том, что здесь нет ничего, что отвлекло бы верующих, ибо ни одно произведение искусства не может сравниться с красотой истинной веры.

Нурамону вспомнился бродячий проповедник, который встретился им несколько дней назад в горах. Его глаза сияли, когда он говорил об Анискансе и священнике, имя которого вроде как было в этой долине у всех на устах: Гийом, который с такой страстью говорил о боге Тьюреде, что сила его слов передавалась слушателям. Говорили, что парализованные снова становились на ноги, если слушали его и он касался рукой их немощных членов. Казалось, его волшебная сила могла победить любое страдание, любой яд.

Как часто за последние три года их преследовали слухи, подобные этому! Но каждый раз товарищи разочаровывались. Они искали человека примерно тридцати лет от роду, который творил чудеса. Это краткое описание подходило к Гийому, как и к дюжине мужчин до него, однако ни у кого из них не было магических сил. Люди слишком легковерны! Они готовы верить каждому шарлатану, который хоть сколько-нибудь убедительно делает вид, что творит чары.

Бродячий священник утверждал, что еще в его детстве там, где сегодня возвышается город, не было ничего, кроме маленького каменного круга, у которого люди встречались на солнцеворот, чтобы принести жертвы богам.

Нурамон поднял голову. Вероятно, каменный круг располагался на невысоком холме, где сейчас строили храм.

Цокот копыт эльфийских коней звучал на мостовой подобно барабанной дроби. Некоторые рабочие обернулись. На них были простые рубахи и широкополые шляпы из плетеной соломы. Каменотесы униженно склонили головы. Воины имели большой вес в этом королевстве.

Взгляд Нурамона скользнул по домам. Их стены были возведены из необработанного камня и казались грубыми и прочными. В сравнении с тем, что обычно делали люди, это была неплохая работа. В основном стены были ровными, только некоторые крыши прогибались под весом теса.

Прежде чем начать спуск с моста, Мандред и Альфадас встали во главе небольшого отряда. Если кто-то увидит их, то скорее всего решит, что это прибыли князья с севера со свитой. Жители удивленно провожали их взглядами, но вскоре снова принимались за повседневную работу. Очевидно, здесь привыкли к чужакам.

И тем не менее в городе было неспокойно, и вовсе не из-за появления всадников. Чем ближе подъезжал отряд к храму, тем ощутимее становилось беспокойство. Что-то происходило в Анискансе. Казалось, весь город на ногах. Люди толпились в узких улочках, поднимаясь на холм. Товарищам пришлось спешиться и отвести лошадей во двор одной из таверн, с животными осталась лучница Номья. Остальные затесались среди людей, которые явно стекались к храму. Царившее в городе настроение напоминало Нурамону свадьбу у кобольдов. Все натыкались друг на друга, царила атмосфера радости.

Нурамон выхватывал из общего гула голосов обрывки разговоров. Люди судачили о чудесном целителе и его баснословной силе. О том, что вчера он спас ребенка, который едва не задохнулся, и о том, что все больше и больше чужестранцев прибывают в город, чтобы посмотреть на Гийома. Пожилой человек гордо рассказывал о том, что король пригласил Гийома ко двору и остаться там, однако, очевидно, священник отказался покидать город.

Наконец маленький отряд достиг площади перед храмом. Стоя в толпе, сложно было оценить, сколько людей собралось здесь, но их, очевидно, были сотни. Нурамон стоял, затиснутый между потеющими и толкающимися людьми, и ему становилось дурно. Воняло потом, нестираной одеждой, прогорклым жиром и луком. Краем глаза эльф заметил, что Фародин поднес к носу надушенный платок. Нурамон пожалел, что не может облегчить свою участь подобным способом. Люди и чистота — это такие вещи, которые просто не способны существовать вместе, это он узнал давно благодаря Мандреду. За последние три года Нурамон стал несколько более стойким к запахам, обрушивавшимся на него в первую очередь в городах. Однако вонь здесь, посреди людской толпы, была поистине ошеломляющей.

Внезапно где-то впереди раздался голос. Нурамон вытянул шею, однако в толпе не сумел разглядеть говорившего. Похоже, он стоял возле большого дуба, занимавшего центр площади.

Голос был звучным, говоривший владел всеми приемами риторики. Каждый слог сознательно подчеркивался, так же поступали и философы Лина, столетиями упражнявшиеся в ведении диспутов, чтобы достичь совершенства. При этом искусство их заключалось не столько в том, чтобы убедить при помощи аргументов, но и подобрать слова так, чтобы дыхание полностью подчинилось голосу. То, что делал тот человек, стоявший перед толпой, граничило поистине с чудом.

Стоявшие вокруг люди уже не обращали внимания на Нурамона и его необычных спутников — они были полностью захвачены оратором.

Фародин протолкался к Нурамону.

— Слышишь голос?

— Чудесный, не так ли?

— Это меня и беспокоит. Вероятно, мы у цели.

Нурамон промолчал. Он боялся того, что предстоит сделать, если там, впереди, с толпой говорил действительно сын Нороэлль.

— Олловейн, — сказал Фародин, — бери Йильвину и Гельвууна. Вы пойдете налево. Мандред и Альфадас, вы берете на себя центр. А мы с Нурамоном обойдем справа. Сначала мы будем наблюдать за ним. Здесь, среди людей, нам ничего больше не остается.

Товарищи разделились, и Нурамон с Фародином двинулись вперед. Они осторожно проталкивались сквозь ряды людей, стоявших словно громом пораженные и внимавших священнику. Голос отчетливо перекрывал гул голосов на площади.

— Прими силу Тьюреда, — очень кротко произнес он. — Ибо она дар, который принес я тебе от него.

Вскоре после этого кто-то крикнул:

— Вы только посмотрите, он исцелился! Рана закрылась! — площадь ликовала.

Какая-то старуха бросилась Нурамону на шею и поцеловала его в щеку.

— Чудо! — воскликнула она. — Он снова сотворил чудо! Он — благословение этого города!

Нурамон смотрел на старуху, ничего не понимая. Поистине, это было чудо, раз она поцеловала незнакомого человека.

И вот проповедник перед ними поднялся над уровнем толпы. Он помог подняться на ноги человеку, испытывавшему явное облегчение.

— Это сила Тьюреда, нашего бога!

При виде целителя Нурамон замер. Он почувствовал, как шедший рядом с ним Фародин тоже вдруг остановился.

Священнослужитель поднялся на невысокую стену колодца неподалеку от дуба и заговорил с исцеленным. Однако Нурамон почти не слышал слов. Он был потрясен осанкой и жестами этого человека. У Гийома были черные волосы, спадавшие на плечи. Как и все священнослужители Тьюреда, он был одет в темно-синюю рясу. Лицо его было овальным, нос — узким, подбородок — мягким, а губы — полными. Если бы у Нороэлль был брат-близнец, то он выглядел бы так же, как этот священнослужитель.

Этот мужчина был ее сыном!

Нурамон наблюдал за тем, как Гийом повернулся к человеку со сбившимися седыми волосами, у которого, похоже, не двигалась рука. Он взял больного за руку и произнес молитву.

Нурамон отпрянул. Ему показалось, что что-то сжало его сердце. Словно сильная рука коснулась его души. Всего мгновение продолжалось это жуткое ощущение. Словно оглушенный, эльф попятился и наткнулся на молодую девушку.

— Тебе нехорошо? — обеспокоенно спросила она. — Ты так побледнел.

Эльф покачал головой и отошел к краю толпы, образовавшей круг вокруг колодца.

Больной поднял руку. Сжал ее в кулак, затем снова вытянул пальцы.

— Он излечил меня! — Седовласый бросился наземь перед священнослужителем и поцеловал подол его рясы.

Гийом казался смущенным. Он взял старика за плечи и поднял.

«Он может колдовать, как и его мать», — подумал Нурамон. Королева ошиблась. Сын Нороэлль — не дитя демона. Совсем наоборот. Он оказался целителем.

Внезапно в толпе раздался крик.

— Гийом! Гийом! Тут один упал!

— Он мертв! — пронзительным голосом крикнула какая-то женщина.

— Несите его ко мне! — спокойно приказал целитель.

Два крепких парня в кожаных передниках принесли к колодцу худощавую фигуру. Мужчину в сером плаще! Гийом отбросил капюшон. Перед целителем лежал Гельвуун.

Нурамон озадаченно взглянул на Фародина. Тот жестом дал ему понять, что нужно подождать. А затем прошептал:

— Надеюсь, Мандред не наделает глупостей!

По передним рядам прошел шепот. Гийом отбросил волосы Гельвууна. Стали отчетливо видны острые уши. Гельвуун, обычно такой мрачный, выглядел мирно, словно спящий ребенок.

Гийом склонился над ним. Священнослужитель казался взволнованным. То ли от вида эльфа, то ли от чего-то другого — Нурамон сказать не мог. Затем Гийом огляделся по сторонам, и Нурамон почувствовал, как взгляд сына Нороэлль скользнул по нему. По коже пошел мороз. Глаза у целителя были ярко-голубые.

Священнослужитель поднялся и произнес:

— Этот мужчина не находится под защитой Тьюреда. Он — дитя альвов, не человек. Ему никто больше не может помочь. Он пришел сюда слишком поздно. И я не могу понять, чем он был болен. Кажется, его сердце просто перестало биться. Однако, говорят, что детям альвов предначертано существование и по ту сторону жизни. Так молитесь же за его душу. Я похороню его тело со всеми почестями, пусть он и не молился Тьюреду. Милость Господа нашего неизмерима. Он сжалится и над этим эльфом.

Взгляд Гийома снова коснулся Нурамона. Было что-то парализующее в его прекрасных глазах.

— Идем, Нурамон, — прошептал Фародин. — Нужно уходить.

Товарищ схватил его и потащил через толпу. Нурамон не мог изгнать из своей головы эти лицо и глаза. То было лицо Нороэлль, глаза Нороэлль, и они принадлежали этому человеку.

Внезапно его встряхнули.

— Очнись! — резко сказал Фародин.

Нурамон озадаченно огляделся по сторонам. Они выбрались с площади и теперь снова находились в одном из узких переулков. А он и не заметил, насколько далеко они ушли.

— Это было лицо Нороэлль! — сказал он.

— Знаю. Идем!

Они нашли Номью и лошадей. Мандред и Альфадас появились несколько мгновений спустя. Они вели Йильвину. Молодая эльфийка была бледна и, казалось, не может сама стоять на ногах.

Мандред был совершенно вне себя.

— Вы это видели? Проклятье! Что случилось?

Фародин огляделся по сторонам.

— Где Олловейн?

Альфадас указал на ворота.

— Вот он идет!

На лице мастера меча читался страх.

— Идемте! Здесь мы не в безопасности. — Он оглянулся назад, на улицу. — Давайте уберемся подальше от этого ребенка демона. Вперед! По коням и прочь из города!

— Что случилось с Гельвууном? — спросила Номья.

Нурамон промолчал. Вспомнил о чуждой силе, коснувшейся его души, о голубых глазах и о том, как сильно Гийом напомнил ему Нороэлль своими жестами. А теперь Гельвуун мертв, а Йильвина выглядит так жалко, словно едва избежала смерти.

— Что произошло? — спросил наконец Олловейн, оборачиваясь к побледневшей эльфийке.

Йильвина тяжело дышала.

— Он вышел вперед… Почти на самый край толпы, когда священнослужитель взял старика за руку… — Она подняла взгляд к небу. На глаза ее навернулись слезы. — Не знаю, как описать это. Такое ощущение, словно какая-то сила вошла в мою грудь, чтобы разорвать мне сердце. — Она начала всхлипывать. — Такое ощущение… Я чувствовала смерть… Вечную смерть, без надежды на возрождение, без дороги в лунный свет. Если бы я не отступила на несколько шагов… — голос ее прервался.

— Он заметил вас и сразу атаковал? — спросила Номья.

Олловейн помедлил с ответом.

— Я неуверен… Не думаю, что это была атака. Это произошло в тот момент, когда он исцелил старика. Я почувствовал его силу… Йильвина права. Я тоже вдруг почувствовал смерть.

Мандред обернулся к Нурамону.

— Как он это сделал?

Сын человеческий переоценивал способности Нурамона. Только потому, что один раз эльф превзошел самого себя и исцелил Фародина, человек спрашивал его обо всем, что имело, по его мнению, хоть какое-то отношение к магии.

— Понятия не имею, Мандред.

— А я тебе скажу! — вмешался Олловейн. — Магия ребенка демона пронизана злом насквозь! Она способна убить нас на месте. Простые чары, способные излечить человека, могут уничтожить нас. Теперь мне понятно, какую опасность видит королева в сыне Нороэлль. Мы должны убить его.

— Мы не сделаем этого! — решительно произнес Нурамон. — Мы отведем его к королеве!

— Этот мнимый целитель сможет убить нас одним заклинанием! — сказал Олловейн. — Ты это понимаешь?

— Да, понимаю.

— Как ты собираешься заставить его покинуть город?

— Я не стану заставлять его. Он пойдет с нами добровольно. Он не знал, что сделал с нашим товарищем своими исцеляющими руками. Он не то дитя демона, которого ожидала королева.

— Ты собираешься пойти против королевы? Она послала нас убить его!

— Нет, Олловейн. Королева послала меня убить его. И мне одному отвечать перед королевой.

— Не знаю, могу ли я допустить это, — протянул Олловейн. — Почему, Нурамон? Почему ты изменил свое мнение?

— Потому что у меня такое чувство, что убить Гийома будет непростительной ошибкой. Ничего хорошего из этого не выйдет. Мы должны отвести его к королеве. Оказавшись с ним лицом к лицу, она сможет принять решение. Позвольте мне поговорить с ним. Если до завтрашнего полудня я не вернусь, можете покончить с ним.

Олловейн покачал головой.

— Ты хочешь привести ко двору Эмерелль дитя демона, магия которого убивает эльфов? Иди! Поговори с ним! Больше живым мы тебя не увидим! У тебя есть время до завтрашних сумерек, потом я достану его по-своему. А до тех пор мы уедем из города.

Нурамон искал поддержку на лицах остальных. Однако Олловейну никто не возразил, даже Мандред. По знаку мастера меча все оседлали коней. Альфадас взял под уздцы лошадей Гельвууна и Нурамона.

Фародин был последним в конном отряде, покидавшем двор. Он склонился в седле и спросил Нурамона:

— Ты уверен, что хочешь сделать это? А что, если с тобой будет то же самое, что с Гельвууном?

Нурамон улыбнулся.

— Тогда мы встретимся в следующей жизни.