Радость, гадость и обед

Херцог Хел

Вступление

Почему нам так трудно адекватно воспринимать животных

 

 

Зачастую наше отношение к другим видам живых существ абсолютно нелогично. Взять хотя бы Джудит Блэк. В двенадцать лет она решила, что нечестно убивать животных за то, что у них вкусное мясо. Но кто такие животные? Для Джудит было совершенно очевидно, что кошки, собаки, коровы и свиньи — это животные, а рыбы — нет. Интуиция подсказывала ей: рыбы к животным не принадлежат. И потому последующие пятнадцать лет Джудит, получившая к тому времени степень кандидата наук в области антропологии, придерживалась этой своей интуитивной классификации и считала себя вегетарианкой, хотя и не отказывалась порой полакомиться копченым лососем или рыбой гриль с лимончиком.

Доморощенная биологическая классификация служила Джудит верой и правдой до тех пор, пока она не повстречалась с Джозефом Уэлдоном, аспирантом кафедры эволюционной биологии.

При первой встрече Джозеф, мясоед из мясоедов, попытался объяснить Джудит, что положи она себе на тарелку хоть цыпленка, хоть селедку — с точки зрения этики все едино. В конце-то концов, и рыбы, и птицы относятся к позвоночным, имеют мозг и являются существами социальными. Однако, как он ни старался, ему так и не удалось убедить Джудит в том, что для кулинарной этики треска — это все равно что курица, а курица — все равно что корова.

К счастью, разногласия по поводу морально-этического статуса трески не помешали молодым людям полюбить друг друга, а затем и пожениться. Новоиспеченный муж не сдавался — семейные обеды проходили под аккомпанемент дискуссий о сходстве и различии рыб и птиц. Спустя три года Джудит вздохнула и сказала: «Ладно. Ты меня убедил. Рыбы — тоже животные».

Однако теперь ей предстояло принять непростое решение — либо перестать есть рыбу, либо больше не числить себя вегетарианкой. Чем-то следовало пожертвовать. Тем временем наступили выходные, и друзья пригласили Джозефа поохотиться на рябчиков. Джозеф едва ли не впервые в жизни взял в руки дробовик, однако все же ухитрился подбить взлетевшую птицу и вернулся домой, на манер доисторического охотника неся на плече мертвую тушку. Он лично ощипал рябчика, приготовил его и гордо подал на обед с гарниром из дикого риса и малинового соуса.

Возводившиеся пятнадцать лет кряду бастионы морали и нравственности рухнули во мгновение ока. («Я просто обожаю малину», — объясняла потом Джудит.) Вкус жареной дичи пробудил в ней новые ощущения. Пути назад не было. Всего неделю спустя Джудит уже вовсю налегала на чизбургеры. Она стала полноправным членом клуба бывших вегетарианцев — а в Англии их втрое больше, чем вегетарианцев «действующих».

А вот Джим Томпсон — когда мы познакомились, ему было двадцать пять лет, он учился в аспирантуре и писал диссертацию по математике. Перед магистратурой Джим некоторое время проработал в птицеводческой лаборатории Лексингтона (Кентукки), причем одной из его рабочих обязанностей было приканчивать цыплят после завершения эксперимента. Поначалу Джим не видел в этом ничего особенного, но однажды ему нечего было читать в самолете, и мама подсунула ему номер Animal Agenda — журнала, посвященного защите прав животных. После этого Джим раз и навсегда перестал есть мясо.

Однако это было только начало. В течение последующих двух месяцев Джим перестал носить кожаную обувь и обратил в вегетарианскую веру свою девушку. Он даже задумался над тем, этично ли содержание в доме животных и птиц, и усомнился в своем праве на домашнего любимца — белого попугая-кореллу. Однажды Джим вошел в гостиную, увидел, как попугай прыгает в своей клетке, и услышал тихий голос, говорящий: «Это неправильно». Тогда Джим попрощался с попугаем и выпустил его в серые небеса над городом Рейли, что в Северной Каролине. «Это было потрясающее ощущение, — признался он мне потом. — Просто невероятное!» Однако Джим тут же добавил: «Я ведь знал, что попугай не выживет и, скорее всего, будет голодать. Наверное, я сделал это скорее для себя, чем для него».

Отношение к животному может быть окрашено сложными эмоциями. Двадцать лет назад Кэрол без памяти влюбилась в ламантина в полтонны весом. Кэрол обратилась в небольшой музей естественной истории во Флориде, надеясь получить какую-нибудь работу — неважно какую. В музее же как раз имелась вакансия: им требовался человек для ухода за тридцатилетним самцом морской коровы по кличке Пышка. У Кэрол не было опыта работы с морскими млекопитающими, но, так или иначе, место ей предложили. Кэрол и не подозревала, что с этого момента ее жизнь изменится окончательно и бесповоротно.

На эволюционном древе Пышка занимал место где-то между Монстром из Черной лагуны и мастером Йодой. Когда Кэрол нас познакомила, Пышка уцепился за край бассейна передними ластами, выставил голову из воды на полметра и испытующе посмотрел мне прямо в глаза. Мозг у ламантина меньше футбольного мяча, однако выглядел Пышка невероятно мудрым. Мне даже стало как-то не по себе. Что до Кэрол, то она была просто влюблена в Пышку.

Двадцать лет кряду вся жизнь Кэрол крутилась вокруг Пышки. Она приходила к нему каждый день, даже в выходные. Важную роль в их дружбе играла еда. Морские коровы травоядны, и Кэрол кормила своего питомца с руки — два центнера листовых овощей, в основном салата-латука, ежедневно.

Впрочем, жизнь с престарелой морской коровой имеет свои трудности. Пышка обожал Кэрол ничуть не меньше, чем она его. Когда Кэрол с мужем уезжали на недельку-другую в отпуск, Пышка впадал в уныние и отказывался от еды. Снова и снова получала Кэрол известие о том, что Пышка устроил голодную забастовку, снова и снова торопливо возвращалась домой и бежала пичкать морскую корову горами кочанного салата.

В конце концов Кэрол перестала ездить в отпуск, и муж заявил, что она как-то неправильно расставляет приоритеты, если предпочитает полтонны жира и мышц родному супругу.

 

Можно ли кормить удавов котятами

Занимаясь исследованиями в области психологии, я двадцать лет изучал взаимоотношения человека и животных и обнаружил, что причудливые логические построения, продемонстрированные Джудит, Джимом и Кэрол, являются не исключением, а скорее правилом, когда речь заходит о животных. Всерьез же я задумался о том, насколько мы непоследовательны в отношениях с другими видами, одним солнечным сентябрьским утром, когда мне позвонила знакомая по имени Сэнди. В то время я изучал поведение животных, а Сэнди преподавала у нас в университете и была активной защитницей прав животных.

«Хел, мне сказали, что ты берешь из джексоновского приюта котят и скармливаешь их своей змее. Это правда?»

Я онемел от изумления.

«Э-э-э… ты вообще о чем? У нас есть змея, но еще совсем маленькая. Да она котенка и не проглотит! И вообще, я люблю кошек, так что, даже будь змея взрослой, я бы ни за что не позволил ей есть котят!»

Сэнди рассыпалась в извинениях. По ее словам, она догадывалась, что это все выдумки, но должна была убедиться лично. Я сказал ей, что все понимаю, но буду очень благодарен, если она объяснит своим приятелям — защитникам животных, что я не обездоливаю общество, похищая у него бродячих котов в угоду удаву своего сына.

Однако потом я задумался о моральной стороне содержания плотоядного питомца. Наш удавчик появился в доме случайно. Летом меня пригласили в университет штата Теннесси, где я занялся изучением развития механизмов защитного поведения у рептилий. И вот однажды, когда я работал с животными в лаборатории, раздался телефонный звонок. Звонивший был совершенно обескуражен — проснувшись утром, он обнаружил, что ночью его семифутовый удав разродился четырьмя с лишним десятками маленьких извивающихся удавчиков. Удивление хозяина и его жены понять нетрудно: новоявленная мамаша хоть и прожила целых восемь лет в одной клетке с самцом-удавом, эротического интереса к нему никогда не проявляла.

Хозяин удава слышал, что я занимаюсь поведением змей, и потому стал расспрашивать меня о том, как вырастить удавчиков здоровыми и где взять им хороших хозяев. С вопросами о выращивании малышей я перенаправил его к специалисту по рептилиям, которого когда-то знал в ветеринарном колледже, а сам согласился взять одного из змеенышей себе. Тем же вечером мы с моим одиннадцатилетним сыном Адамом отправились к хозяевам удава, где перед нами вывалили кучу шевелящихся червяков. Адам выбрал себе самого симпатичного удавчика и окрестил его Сэмом.

Сэм был очень удобным домашним животным. Он не царапал мебель, не будил по ночам соседей, не требовал, чтобы с ним играли. По натуре он был существом кротким, и только однажды попытался слопать большой палец Адама. Но тут уж Адам был сам виноват. Незачем было сначала играть с хомячком приятеля, а потом тут же брать на руки Сэма. Мозг у удава не больше таблетки аспирина, так что человеческую руку от грызуна он отличить не в состоянии. Пахнет мясом — ну и…

Весть о том, что семья Херцог кормит удавов котятами, пронеслась по округе несколько недель спустя, когда мы вернулись домой, в западные горы Северной Каролины. Понятия не имею, откуда пошли эти слухи, но само по себе обвинение было смехотворным.

Конечно, удав не побрезгует никаким мелким млекопитающим, но в Сэме-то и полуметра не было — он и мышку бы не смог проглотить!

Однако у меня возникли вопросы, терзавшие меня еще не один день. Обвинение заставило меня задуматься о том, что мне и в голову никогда не приходило: о моральном аспекте содержания домашних животных. Змеи не едят морковку и капусту. Так этично ли будет со стороны моего сына содержать питомца, которому постоянно требуется мясо? Может быть, с точки зрения морали следует предпочесть питомца, которому хватает мяса из кошачьих консервов? И каковы должны быть обстоятельства, чтобы кормление домашнего удава котятами стало этичным поступком?

Женщина, ставшая источником слуха о несчастных котятах, держала у себя нескольких кошек, которых отпускала бродить по лесу у своего дома. Как и многие кошатники, она привычно закрывала глаза на тот факт, что все члены семейства кошачьих, от льва до домашней мурки, плотоядны и питаются мясом. Каждый день все коты Америки вместе взятые съедают целую гору мяса. В ближайшем супермаркете полки отдела «Корм для животных» ломятся от стограммовых баночек с телятиной, бараниной, курятиной, кониной, индюшатиной и рыбой. Реклама утверждает, что «свежее мясо» содержится даже в сухом кошачьем корме. Учитывая, что в Америке 94 миллиона кошек, цифра выходит впечатляющая. Если даже каждый кот съедает в день всего пятьдесят — шестьдесят граммов мяса, то на круг выходит более пяти миллионов килограммов мяса — или три миллиона цыплят — в день.

Плюс к этому коты, в отличие от змей, убивают ради удовольствия. Ученые установили, что жертвой охотничьих инстинктов наших кошек ежегодно становится один миллиард мелких животных. Интересно, что многих кошатников вовсе не волнует опустошение, которое их питомцы производят в окружающей среде. Одной группе канзасских котовладельцев сообщили о результатах исследований и о том, как пагубно сказывается поведение их питомцев на местной популяции певчих птиц. Затем слушателей спросили, намерены ли они теперь держать своих питомцев взаперти. Три четверти респондентов сказали — нет, не намерены. Жестокая ирония: многие владельцы котов любят кормить у себя на заднем дворе птичек, тем самым обрекая сотни тысяч злополучных соловьев и пересмешников на верную гибель в когтях своих домашних любимцев. Можно предположить, что число мохнатых и пернатых существ, ежегодно приносимых в жертву нашей любви к кошкам, минимум вдесятеро превышает число животных, используемых для проведения биомедицинских экспериментов.

Итак, домашняя кошка — это великая разрушительная сила. А с домашними змеями как? Во-первых, их значительно меньше. Кроме того, змеи едят неизмеримо меньше мяса, чем кошки. Как утверждает Гарри Грин, герпетолог из университета Корнелла, изучающий пищевой рацион тропических змей, взрослый удав, живущий в тропических лесах Коста-Рики, съедает в год около полудюжины крыс. Это означает, что средних размеров удаву для хорошего самочувствия достаточно неполных двух килограммов мяса в год. Коту требуется куда больше. Съедая по пятьдесят граммов мяса в день, средний кот за год потребит в пищу около двадцати килограммов. Если судить объективно, то любимец-кот с точки зрения морали оказывается вдесятеро хуже домашней змеи.

Кроме того, каждый год в приютах США усыпляют около двух миллионов бездомных котов, среди которых немало и котят. В настоящее время мертвых животных принято кремировать. Ну так не лучше ли было бы отдавать их трупы любителям змей? В конце концов, эти коты так и так уже умерли, так пусть они спасут десяток-другой мышей и крыс, которым предназначено стать пищей домашних удавов и ужей Америки. И волки сыты, и овцы целы, так ведь?

Ой. Логика завела меня в такие дебри, что теперь скармливание удаву мертвых котят казалось уже не только допустимым, но и более предпочтительным вариантом, нежели кормежка змеи мелкими грызунами. Однако, хотя разум мой и признал, что между крысиной и кошачьей диетой особой разницы нет, сердце не могло с этим согласиться. Мысль о котятах, ставших едой для змей, шокировала меня, и я так и не собрался навестить кошачий приют с кошелкой для трупиков.

 

Наши парадоксальные питомцы

Случай с удавом заставил меня задуматься и о других сложностях морального плана, связанных с взаимоотношениями людей и животных, свидетелем которых я был. К примеру, в магистратуре был у меня приятель по имени Рон Нейбор, изучавший процесс восстановления мозга после травмы. К сожалению, наилучшими объектами для изучения интересовавших его нейронных механизмов были кошки. Рон применял обычную для неврологии технику: хирургически разрушал определенные части мозга животного, а затем наблюдал, как на протяжении недель и месяцев испытуемые восстанавливались после операции. Беда была в том, что Рон полюбил своих кошек. Он изучал их целый год, и за это время привязался к двум дюжинам обитателей своей лаборатории. По выходным он специально приезжал, чтобы выпустить котов из клеток и поиграть с ними в проходе. Кошки стали его друзьями.

Правила проведения эксперимента требуют, чтобы исследователь подтвердил расположение очагов неврологического поражения у животных экспериментальной группы. Для этого необходимо исследовать ткани их мозга. На определенном этапе проверки производится жуткая процедура, по-научному именуемая перфузией. Животному вводят смертельную дозу анестетика, затем закачивают ему в вены формалин, чтобы мозг отвердел, и отделяют голову от тела. С помощью плоскогубцев исследователь по кусочку удаляет череп животного и извлекает нетронутый мозг, с которого затем делаются срезы для исследования под микроскопом.

На проведение перфузии для всех кошек Рону потребовалось несколько недель. Он стал другим человеком. Некогда веселый и добродушный, он весь ушел в себя, замкнулся, выглядел подавленным. Нескольких магистрантов из его лаборатории эта перемена встревожила настолько, что они вызвались сами произвести процедуру над кошками. Рон отказался, не желая перекладывать на других моральный груз своей исследовательской работы. В те недели, что Рон «приносил в жертву» своих кошек, он сделался необычайно молчалив. Необходимость убить их сильно на него подействовала. Порой глаза у него были подозрительно красными, а стоило нам войти в зал, как Рон усердно начинал изучать пол у себя под ногами.

Такие же моральные парадоксы связаны и с лучшими друзьями человека — собаками. Примером тому может послужить мой сосед Сэмми Хенсли, фермер, живший чуть дальше по дороге на Шугар-крик в Барнардсвилле, штат Северная Каролина. У Сэмми имелось две страсти: собаки и охота на енотов. На енотов он охотился не ради спортивного интереса; эта охота была частью его жизни. Добытых енотов он не ел. Он свежевал их и приколачивал шкуры к стене сарая, чтобы соседи могли оценить его успехи в охотничий сезон. (Именно помогая ему свежевать енота, я узнал, что у енотов, как и у большинства млекопитающих, в пенисе есть кость; а вот человек в этом смысле исключение.) Однажды я заявил ему, что он развешивает эти шкуры лишь для того, чтобы расстроить мою жену, Мэри Джин, у которой когда-то был ручной енот и которая вообще любит енотов. Конечно, ни о чем таком он и не думал. Просто в горах Северной Каролины так принято, и все тут.

Свою свору Сэмми делил на две части — домашнюю и охотничью, — и жизнь они вели абсолютно разную. Охотничьих собак у него обычно было четыре-пять: пара опытных гончих и один-два щенка, еще только постигавших эту науку. Мне ужасно нравились названия пород: загонщики-уокеры, гончие-плоттхаунды, крапчато-голубые кунхаунды, редбоны… Это были длинноногие псы с низкими голосами, апатичными взглядами, грязными шкурами и характерным для гончих резким запахом. Обычно они выглядели сонными, потому что большую часть времени проводили, лежа в грязи у своих будок, к которым были прикованы восьмифутовыми цепями. Однако с наступлением охотничьего сезона они преображались и всей сворой носились по ночам сквозь заросли рододендронов, оглушительно лая и нюхая землю. Лай их был слышен по всей округе.

Сэмми любил своих гончих. Он различал их по голосам, по тембру лая мог сказать, загнали ли они на дерево енота или нашли след опоссума (это плохо). Он волновался, когда собаки терялись и не возвращались домой поутру. Но все же это были рабочие собаки, а не домашние любимцы. Если пес не мог больше охотиться, Сэмми продавал его или менял на нового.

Но были у Сэмми и его жены Бетти Сью и другие собаки — домашние. Если гончих никогда не пускали в дом, домашние собаки — мелкие песики вроде бостон-терьеров — чувствовали себя его полноправными жильцами. В отличие от гончих они были членами семьи. Их ласкали, с ними играли, им позволяли клянчить еду за обедом. Как-то раз, когда Сэмми косил сено на крутом участке косогора, его трактор перевернулся, и Сэмми погиб. Вскоре после его смерти Бетти Сью избавилась от гончих, а вот живший у них тогда терьер помог хозяйке пережить трагедию и больше чем кто-либо другой поддерживал ее в то время. Поистине, гончие и домашние псы четы Хенсли жили так, словно принадлежали к двум разным видам.

Большинство принадлежащих американцам собак не выполняют никакой работы и являются просто компаньонами своих хозяев, однако отношение к ним бывает таким же запутанным, как отношение Сэмми к охотничьим и домашним псам. Более половины владельцев собак считают своих питомцев членами семьи. В отчете Американской ассоциации ветеринарных клиник сообщается, что 40 % опрошенных женщин считают: собака дарит им больше любви, чем муж или дети. Однако у собаковладения есть и другая, темная сторона. Каждый десятый взрослый американец боится собак, а кроме того, собаки являются вторым по частоте источником шума по ночам и порождают массу конфликтов между соседями. (Так, моему приятелю Россу пришлось продать дом и переехать только потому, что лающие соседские собаки превратили его жизнь в сущий ад.) Каждый год четыре с половиной миллиона американцев бывают укушены собакой, а более двух десятков человек, большинство из которых дети, погибают от собачьих клыков.

С точки зрения собаки, взаимоотношения человека с его питомцем тоже нельзя назвать безоблачными. Каждый год в приютах для бродячих животных усыпляют два-три миллиона никому не нужных псов. В попытке вывести идеального питомца мы породили кошмарные генетические коктейли в собачьей шкуре. Взять хотя бы английского бульдога — породу, которую специалист по поведению собак Джеймс Серпелл называет «тридцать три несчастья». У бульдогов такие крупные головы, что девяносто процентов щенков могут появиться на свет только с помощью кесарева сечения. Из-за деформаций морды и носовых ходов им тяжело дышать даже во сне. Бульдоги страдают болезнями суставов, хроническими заболеваниями челюстей, глухотой и целым спектром дерматологических заболеваний, причиной которых является морщинистая кожа. И это еще не все — вдобавок английские бульдоги легко перегреваются, склонны пускать слюни, сопеть, пукать и падать замертво от остановки сердца.

Впрочем, в Корее собакам приходится еще хуже — там щенок может быть как домашним питомцем, так и строчкой в меню. Собаки мясных пород обычно имеют короткую шерсть, крупные размеры, сильно смахивают на бродячую собаку из диснеевского «Старого горлопана» и выращиваются в кошмарных условиях, а в конце концов умерщвляются, как правило, электрическим разрядом.

Мы склонны не обращать внимания на такую противоречивость, но меня как психолога она прямо-таки завораживает.

 

От поведения животных к поведению их владельцев

Я поймал себя на том, что в течение нескольких недель после появления слуха о скормленных удаву котятах больше думал о парадоксах в наших отношениях с животными, чем о своих исследованиях в области поведения животных. С точки зрения общепринятых стандартов мои исследования были весьма успешны. Я опубликовал несколько статей в солидных журналах, получил свою долю грантов и не раз делал доклады на всевозможных научных мероприятиях. Однако я все отчетливее понимал, что вокруг предостаточно умных молодых ученых, исследующих такие темы, как использование голосовых сигналов хлопковыми хомяками, применение воронами орудий труда и оригинальное репродуктивное поведение пятнистой гиены (самки гиены рожают щенков через пенис). И наоборот, мало кто из исследователей пытается разобраться в запутанных связях человека с представителями других видов. Это была нетронутая целина, где я мог начать работу с самых азов и, возможно, сделать свой вклад в науку. Через год я закрыл свою лабораторию, где изучал животных, и целиком отдался изучению психологии взаимоотношений человека и животных.

Переключившись с изучения животных на изучение их владельцев, я стал уделять много внимания людям, которые любят животных, однако при взаимодействии с ними сталкиваются с трудностями морального характера — это и студент-ветеринар, который едва сдерживает слезы, усыпляя щенка; и активный борец за права животных, который не может найти себе девушку, потому что даже простой обед в компании с ним становится мукой; и дюжий цирковой дрессировщик, отдавший всю жизнь медведям-гигантам, которых он возит по стране, обрекая на вечное катание на велосипеде; и седой любитель петушиных боев, который сияет от гордости, когда я хочу сфотографировать его любимого семикратного чемпиона, сплошь покрытого боевыми шрамами.

Я посещал митинги в защиту прав животных, службы в церквях змеепоклонников и подпольные петушиные бои. Я брал интервью у ухаживавших за животными лаборантов, у солидных профессиональных хендлеров и куда менее солидных цирковых дрессировщиков. Я наблюдал за тем, как студенты впервые в жизни препарируют эмбрион свиньи, и помогал фермерам и их рабочим резать скот. Я проанализировал обширный интернет-диалог между медиками-исследователями и защитниками прав животных — и те и другие пытались прийти к согласию, но им это так и не удалось. Мои студенты изучали женщин-охотниц, спасателей собак, бывших вегетарианцев и владельцев ручных крыс. Мы опросили тысячи людей, узнав об их отношении к родео, к промышленным методам ведения сельского хозяйства и к использованию животных в научных исследованиях. Стремясь разобраться в современных культурных мифах, связанных с животными, мы даже перелопатили несколько сот номеров желтых бульварных газетенок. (Первоначально наша статья, посвященная газетным историям о животных, называлась «Женщина родила девятерых крольчат», однако редактор журнала, получив рукопись, счел заголовок недостаточно научным и потребовал его изменить.)

Как и у большинства людей, моральные обязательства перед животными вызывают у меня внутренний конфликт. Философ Страчан Доннелли называет эту темную область этики «беспокойной серединой». Обитатели беспокойной середины живут в очень сложном мире. Я ем мясо — но меньше, чем раньше, и в рот не беру телятину. Я протестую против того, чтобы кто-то проверял на животных токсичность чистящего средства для плиты или теней для век, однако в поисках лекарства от рака готов пожертвовать легионом мышей. И хотя я не могу не признать убедительными умозаключения мыслителей, ратующих за освобождение животных, я также верю в то, что значительно более выраженная способность к языку символов, культура и способность мыслить этическими категориями ставят человека на иную ступень морали, отделяя его от животных. Мы, обитатели беспокойной середины, видим мир в оттенках серого, в то время как для поборников прав животных и их наиболее громогласных оппонентов мир состоит лишь из черного и белого цветов. Кто-то обвиняет нас в нерешительности и пассивности. Однако я лично убежден в том, что обитатели беспокойной середины появились на свет не случайно, ибо моральные дилеммы — неизбежный удел существа, наделенного большим мозгом и большим сердцем. Есть мораль — есть дилемма.

Я написал эту книгу для всех, кого интересуют взаимоотношения людей и животных. Будучи исследователем, я, как правило, пишу для специалистов, которые по долгу службы вынуждены читать жаргонную заумь, от которой читателя тут же тянет в сон. Однако я убежден в том, что ученый обязан поддерживать связь с обществом, с людьми, которые не знают разницы между дисперсионным и факториальным анализом, однако хотят быть в курсе результатов современных исследований и жарких споров, которые ведутся в научном мире. Нелегкая задача автора состоит в том, чтобы увлекательно рассказать читателям о последних достижениях науки, ничего при этом не упрощая и честно признаваясь в своем неведении, буде таковое обнаружится.

Многие затронутые в книге темы неоднозначны. Так, исследователи до сих пор спорят о том, чувствует ли собака себя виноватой, когда наложит кучку на ковер посреди гостиной; действительно ли дети, которые мучают животных, вырастают жестокими; какова роль мясоедения в эволюции человека как вида. Общество горячо интересуется самыми разными проблемами, связанными с животными, — например, следует ли запретить содержание питбулей или допустимо ли вести поиски лекарства от рака, если оно будет оплачено гибелью миллионов мышей в год. Порой споры на эти темы вызывают высокий накал страстей, а их участники защищают свою позицию с почти религиозным фанатизмом. (По этой причине имена некоторых из опрошенных мною людей были изменены.)

В большинстве случаев я стремился подходить ко всем вопросам как можно более объективно. Безусловно, разумные и исполненные добрых намерений представители как одной, так и другой стороны порой будут со мной несогласны. И это правильно. На этот случай я привожу в примечаниях обширный список выдержек из исследований, а также список рекомендованной литературы. Если вы захотите лучше разобраться в том, как домашние животные влияют на здоровье хозяев, или побольше узнать о деятельности движений в защиту прав животных, я дам вам ссылки на соответствующие материалы. Моя задача заключается не в том, чтобы заставить вас по-другому относиться к животным, а в том, чтобы побудить вас глубже задуматься о психологической и моральной стороне одной из самых важных сторон нашей жизни: наших отношений с существами, не принадлежащими к роду человеческому.

Однажды вечером 1986 года я стоял в холле шикарного бостонского отеля и беседовал с Эндрю Роуэном, директором Центра государственной политики в отношении животных университета Тафтса. Мы приехали на одну из первых международных конференций, посвященных взаимоотношениям людей и животных, и обсуждали парадоксы, которые так часто обнаруживаются в нашем отношении к животным. Например, почему в одних странах собака получает еду с обеденного стола хозяев, а в других — сама попадает к ним на стол? Как вышло, что у истоков реализации наиболее прогрессивного законодательства о защите животных стоял Адольф Гитлер? Почему 60 % людей одновременно убеждены в том, что животное имеет право на жизнь, и в том, что человек имеет право это животное съесть? Как мы можем уравновесить этический аспект выращивания свиней на огромных производственных фермах и удовольствие, которое мы получаем, поедая великолепно приготовленную свиную тушенку? Эндрю посмотрел на меня и сказал: «Закономерность здесь только одна, и заключается она в том, что никакой закономерности в отношении к животным у людей нет».

Объяснению этого парадокса и посвящена моя книга.