Стамбул, нынешние дни

В понедельник утром Элизабет пришла, как было условлено между нею и Берин, сотрудницей Босфорского университета, к дворцу Топкапы. Здесь, у ворот, ведущих во второй двор, они должны были встретиться сегодня, в день, когда никаких экскурсий для туристов не проводилось. Два хмурых охранника на входе попросили девушку предъявить паспорт и после излишне долгого и придирчивого изучения сверили его с неким списком, лежавшим перед ними. После чего паспорт был с неохотой возвращен, а Элизабет позволено пройти внутрь.

Берин, в коричневом пальто и с головой, покрытой шарфом, ожидала ее по другую сторону ворот. Это была невысокая женщина лет сорока с приятно-неторопливыми манерами.

— Познакомьтесь. Это Сьюзи, — представила она свою спутницу, помощницу английского кинорежиссера.

Они с Элизабет обменялись рукопожатием. На Сьюзи были джинсы и кожаный жилет байкера, на поясе потрескивала и жужжала рация.

— Очень благодарна за ваше содействие, я тронута, — вежливо обратилась к ней Элизабет.

— Мне ваш проект показался очень интересным. Если здесь кто-либо станет расспрашивать вас о чем-нибудь, скажите, что проводите научное исследование. Как оно, собственно, и есть, — тут Сьюзи улыбнулась, — просто ваши исследования не служат нашим целям. Берин рассказала мне о той работе, которую вы ведете.

Миновав ворота, они направились к дворцу через разбитый в английском стиле сад, представлявший собой сплошной травяной газон с растущими на нем остроконечными кипарисами, несколько кустов поздних роз раскачивались под порывами холодного ветра.

— Вы полагаете, что когда-то в этом гареме держали англичанку?

— Я почти не сомневаюсь в этом. Молодую женщину звали Селия Лампри, — принялась объяснять Элизабет и вкратце рассказала о найденном ею пергаменте. — Она была дочерью капитана английского судна, потерпевшего крушение в Адриатическом море, что, возможно, произошло в конце девяностых годов шестнадцатого века. Затем это несчастное судно захватили турецкие пираты. Та часть рукописи, что сохранилась, заканчивается сообщением о том, что девушка была отправлена в султанский гарем.

— В качестве кого же? Жены, наложницы, рабыни? Кем она стала?

— Пока трудно сказать. Источник сообщает, что она была продана и стала карие. На турецком языке это слово означает просто «рабыня», в иерархии же, принятой во дворце, этот термин применялся в отношении женщин низкого социального ранга. Но по сути, каждая женщина там была рабыней, кроме, разумеется, дочерей султана и его матери, валиде-султан, которая после смерти ее повелителя, предыдущего султана, обретала свободу. Поэтому мы не имеем оснований для выводов о положении в гареме девушки-англичанки. Я предполагаю, что она была продана во дворец в качестве возможной наложницы. Если допустить одно-два исключения, мы можем утверждать, что султаны никогда не обзаводились супругами. Странно, но почти все женщины султана были чужеземками — среди них были грузинки, черкешенки, армянки, некоторые из них родились где-нибудь на Балканах или даже в Албании. Ни одна из них не была турчанкой.

— Я слышала, в начале девятнадцатого столетия в гареме жила одна француженка, — перебила ее Сьюзи. — Как ее звали, я не помню.

— Вы говорите, наверное, о Эме де Ривери, — подсказала Элизабет. — Кузине Жозефины Бонапарт, урожденной Богарне. Это действительно так. Но сведений о том, что в гареме жила когда-либо уроженка Англии, никогда не поступало, насколько нам известно.

Они прошли через двери и оказались в помещениях гарема, в тот день совершенно безлюдных. На полу громоздилось снаряжение съемочной группы — катушки электрических проводов, большие черные и серебристые коробки с оборудованием, под ногами хрустнула пустая яркая упаковка. В окошке кассы виднелось от руки написанное объявление «Впуск посетителей заканчивается в 15.10».

Элизабет последовала за Сьюзи через один из неохраняемых турникетов, за ними шла Берин.

— Но вы забываете о том, что в Османской империи не только женщины были рабами, — вступила она в разговор. — Весь институт государственного устройства базировался на рабстве. Конечно, здесь не было рабства в том смысле, которое обычно придают люди этому слову в наши дни, — например, рабов не клеймили. Также нельзя сказать, что система отличалась особой жестокостью, по крайней мере не настолько, чтобы мы могли сравнить ее с тем, что вы называете «рабством на плантациях». В реальности для рабов даже существовала возможность сделать карьеру. — Тут она улыбнулась. — Большинство великих визирей в своем прошлом были рабами.

— Вы полагаете, что подобная мысль могла прийти в голову этим женщинам? — скептично поинтересовалась Сьюзи. — Сомневаюсь.

— Не будьте так категоричны — В своей привычной спокойной манере Берин сохраняла настойчивость. — Полагаю, что большинство из них именно об этом и думали. Даже ваша Селия Лампри впоследствии могла допустить такую возможность. — Она положила руку на плечо Элизабет. — Могу вам дать совет, не отвергайте эту идею как полностью недопустимую. Множество мужчин европейского происхождения процветали под властью Османской династии, почему этого не могло случиться с женщинами?

Перед ними раскрылись тяжелые, обитые медью деревянные двери, наверху виднелась позолоченная надпись, сделанная арабской вязью. Элизабет подняла на нее глаза и вздрогнула. О чем думала Селия Лампри, впервые оказавшись здесь? Показался ли ей дворец адом? Или наоборот? Сможет ли она, Элизабет, заглянуть в прошлое?

— В действительности никто не знал, кем были женщины, обитавшие здесь. — Берин вздрогнула и подняла воротник пальто, словно холод внезапно охватил ее. — И никто не узнает об этом. Из многих сотен женщин, что прошли через эти двери, мы знаем имена лишь нескольких, и ничего более. Таково, собственно, и значение слова «гарем», по-турецки это означает «запретно». — Тут она сочувственно улыбнулась Элизабет. — Предполагалось, что никто о них ничего не должен был знать. Но я надеюсь, вам удастся раскопать сведения о вашей англичанке. Вот мы и пришли. — Она в свою очередь подняла глаза на огромные двери, высившиеся перед нею. — Входите же.

Первое, что вызвало удивление Элизабет, это кромешная темнота, царившая в помещениях. Она рассталась со съемочной группой, занявшейся установкой оборудования в главных покоях султана, и отправилась бродить по дворцу наугад. Сначала один из охранников взялся ее сопровождать, но скоро это ему наскучило, он вернулся на свой пост и мирно углубился в газету. В галерее пустых комнат Элизабет осталась в одиночестве.

Из вестибюля со сводчатым потолком она медленно прошла коридором, ведшим в помещения евнухов. Никакой мебели, иногда даже отсутствие окон, комнаты не больше чулана. Но их старые неровные стены покрывал фаянс из Изника несравненной красоты и древности, издававший волшебное бледное сияние.

Заканчивался коридор другим сводчатым вестибюлем, от которого шли три новых, расположенных под углом друг к другу прохода. Элизабет достала карту и прочитала их названия. Первый вел на половину самого султана, назывался Золотой Путь, им следовали наложницы, когда их вели к повелителю. Второй коридор, устремленный в самое сердце гарема, имел весьма прозаическое название коридор Подачи Блюд, а третий, через который можно было добраться как до гарема, так и до внутреннего дворика и жилых помещений, на карте был отмечен как «Дверь в Птичник». Элизабет выбрала второй и, пройдя им, скоро очутилась в маленьком, окруженном каменными стенами дворике. Далее путь ей преградила натянутая веревка, рядом с которой висела табличка с надписью «Дворик карие».

Девушка оглянулась, охраны не было видно, и она отважно переступила через заграждение. В этот дворик выходили двери нескольких комнат. Через трещину в одной из дверей она разглядела валявшиеся в помещении мраморные обломки скамей, видимо тут в прежние времена находилась купальня. Остальные комнаты были пусты, штукатурка на стенах растрескалась и покрылась пятнами влаги. Дух тления и долгого распада, который даже потоки туристов не смогли развеять, царил здесь. Напротив купальни девушка обнаружила лестницу, круто уходившую вниз, к похожим на спальни помещениям, а оттуда в заброшенный сад. В этих комнатах, таких маленьких и тесных, что обитать в них мог только самый простой люд гарема, планки полов насквозь прогнили до того, что Элизабет на каждом шагу оступалась. Поэтому она решила вернуться.

Миновав дворик, девушка подошла к входу в апартаменты самой валиде, матери султана. Это был ряд сообщающихся комнат, тоже до удивления тесных, но обильно украшенных, как и коридор евнухов, бирюзовыми, синими, зелеными изразцами, создававшими и здесь призрачный свет. Элизабет предположила, что сейчас может появиться охранник, но никто не показывался. Она прислушалась, вокруг стояла вековая тишина.

Уверившись, что по-прежнему находится в полном одиночестве, девушка присела на располагавшийся перед окном диван и застыла неподвижно, прислушиваясь к себе. Закрыла глаза, стараясь сосредоточиться, обрести что-то в самой себе, но безуспешно. Никаких ассоциаций не рождалось в ее разуме, никаких связей с прошлым. Она провела рукой по блестящим плиткам фаянса, пригляделась к изображениям на них: перед ней были распустивший хвост павлин, гирлянды цветов гвоздики, тюльпаны. Но они ничего не давали ее разуму и чувствам. Тогда она поднялась, снова неторопливо обошла ряд помещений, и опять все они показались ей одинаковыми. Даже неожиданно представший ее глазам ряд тайных, но сообщавшихся между собой деревянных проходов, расположенных позади главных помещений, принадлежавших валиде, — спальни, молельни и гостиной, — не уменьшил чувства отстраненности, которое рождалось в ней.

«Это ведь просто комнаты, пустые комнаты, — сказала она себе и невольно рассмеялась — Что ты ожидала тут увидеть?»

Она уже собралась оставить апартаменты валиде, как вдруг, в том самом небольшом коридорчике, из которого она вошла сюда, ее внимание привлекла закрытая дверь. Она нажала на нее рукой, не сомневаясь, что та окажется запертой, но, к ее удивлению, дверь легко распахнулась, и девушка увидела, что стоит на пороге заброшенных, пустынных покоев.

Комната оказалась довольно велика, много больше, чем все другие, кроме, разумеется, личных апартаментов самой султанши, она хоть и примыкала к ним, но частью их не являлась, насколько могла судить Элизабет. Минуту, а может быть, две она медлила на пороге, затем решительно сделала несколько шагов вперед.

Затхлая нежилая атмосфера. Бледный свет зимнего дня струился сквозь повреждения в сводчатом потолке. Ветхие ковры с обтрепанными краями до сих пор расстелены на полах. В комнате имелась еще одна дверь, выходившая в сад, которого Элизабет прежде не видела. Дыхание прошлых дней наполняло это помещение, как, бывает, наполняет его рокот моря.

Девушка стояла неподвижно.

«Осторожно. Будь сейчас как можно более осторожна. Затаи дыхание и слушай. Напряги слух. Что ты услышишь?»

Но в этой давно забывшей о людях комнате стояла глубокая тишина.

Полная любопытства, Элизабет сделала еще несколько шагов внутрь помещения, чувствуя себя при этом незваным гостем. Все здесь дышало таким мертвым безмолвием, что она слышала стук собственного сердца. Кончиком туфли она приподняла уголок одного из ковров и увидела клочья разложившихся пальмовых волокон, устилавших под ним поверхность пола. Приподнятая плоскость помоста занимала почти всю центральную часть большой комнаты. Приглядевшись внимательнее, девушка заметила, что это возвышение покрывают старые покрывала и подушки. Казалось, они так и оставались с тех самых пор, как их бросила сюда рука последнего обитателя покоев. Игра ли это воображения или она и вправду видит отпечаток женского тела на подушках?

«Не будь такой дурой», — одернула она себя и почувствовала, что дрожит от волнения.

Внезапно ей вспомнилась старая черно-белая фотография. Относилось фото к одна тысяча двадцать четвертому году, то есть приблизительно к тому времени, когда в империи, в дни правления последнего султана, было окончательно отменено рабство. На снимке были изображены шесть наложниц султана, о которых не вспомнил никто из родственников, из-за чего им пришлось отправиться в Вену «устраивать самостоятельно свою жизнь», как гласила надпись под фотографией. Лица этих женщин, бледные и простоволосые под откинутыми черными покрывалами, скорее напоминали лица монахинь, как подумалось тогда Элизабет, чем те ямочки и круглые щечки пышнотелых одалисок, которые привычно рисовало воображение людей Запада.

Она снова огляделась.

Стены и здесь блестели синими и зелеными изразцами. Кое-где в нишах имелись чуланы, их дверцы все еще легко поворачивались в петлях, в других местах были расположены полки для хранения вещей. И тут какое-то неожиданное движение, застигнутое уголком глаза, заставило ее испуганно обернуться. Девушка увидела двух голубей, кружившихся над двориком позади комнаты, в которой она стояла. Их крылья трепетали в холодном воздухе.

Она отвела взгляд и снова вернулась в комнату, присела осторожно на краешек помоста и раскрыла блокнот, собираясь сделать кое-какие записи. Но что-то определенно мешало ей сосредоточиться. Возможно, причиной тому была атмосфера этих покоев, девушка казалась себе захватчиком, вторгшимся в чужую жизнь и незнакомое пространство. Она все больше и больше нервничала. Несмотря на холод зимнего дня, руки Элизабет стали влажными, карандаш скользил между пальцами. Вдруг в одной из ниш позади помоста, на котором она сидела, ее взгляд привлек какой-то яркий предмет. Элизабет наклонилась и осторожно взяла его в руки. Крохотный осколок бело-синего стекла лежал у нее на ладони.

И тут ее опять настиг внезапный шум.

На этот раз им был не шорох птичьих крыльев, а звук чьего-то смеха, легкие быстрые шаги маленьких ног. Мимо двери пробежала молодая женщина в нарядных сапожках.