С помощью детских игр многому можно научиться, подумала Бренда. Взять, к примеру, «Вверх-вниз», в которую они с Блейном играли этим летом бесчисленное количество раз и которую снова разложили на кофейном столике. Доска с сотней ячеек символизировала жизнь человека, и случайный бросок кубиков определял, в каком месте человек окажется. «Эта маленькая девочка выполнила все поручения и заработала деньги на кино» — немного вверх. «Этот мальчик стал на шатающийся стул, потому что хотел достать банку, упал и сломал руку — резко вниз». Блейн усердно считал ячейки и смотрел на Бренду, ожидая одобрительного кивка, но она размышляла о том, что произошло с ней за последний год. Бренда поднялась высоко вверх благодаря своей докторской диссертации, работе в «Чемпионе» и самому высокому преподавательскому рейтингу на кафедре, но все это привело ее к месту, где было очень легко упасть. У профессора роман со студентом… Женщина в гневе бросает книгу…

Блейн выиграл. Победа всегда делала его счастливым.

— Хочешь еще поиграть? — спросил он.

Был август. Для всех еще было лето, но для Бренды этот месяц означал начало конца. Через три с половиной недели они уедут с острова, Бренда ощущала физическую боль при мысли о том, что она покинет Нантакет и вернется в город, в квартиру, которую она больше не могла себе позволить, и в первосентябрьскую атмосферу, которая для нее теперь уже ничего не значила. Впервые за всю ее сознательную жизнь для Бренды не начнется новый учебный год. Ее отлучили от учебных заведений. «Вы больше никогда не будете работать в учебном заведении». Это было слишком тяжело, чтобы вынести. И поэтому Бренда изо всех сил пыталась забыть о том, что на дворе август.

Тем не менее Брайан Делани не позволял ей это забыть. Он звонил так часто, что у Бренды возникало ощущение, словно все это компьютерная игра, а Брайан Делани появился у нее на дороге, чтобы помешать.

Бренда наконец-то перезвонила ему, сидя на лавочке в каком-то маленьком парке рядом с магазином. Даже Сконсет, который казался небольшой причудливой деревушкой, теперь, в августе, трещал по швам от обилия людей. У двери магазина стояла очередь за кофе и газетами, и не менее пяти человек в этом парке говорили по сотовым, но никто из них, в отличие от Бренды, конечно же, не обсуждал вещей столь неприятных.

Труди, секретарь Брайана Делани, вздохнула с облегчением, узнав, что это звонит Бренда.

— Он хочет закончить это дело, — сообщила Бренде Труди, — прежде чем уедет в Хамптон!

— Итак, вы собираетесь в отпуск, но все равно занимаетесь моим делом? — сказала Бренда, когда Делани подошел к телефону. Она пыталась говорить находчиво-смешно-саркастично, но в этот раз Брайан Делани никак на это не среагировал.

— Послушайте, — сказал он, — университет хочет сойтись на ста двадцати пяти тысячах. Вы уже прыгаете от радости? Сто двадцать пять. И они простят вам ту, в десять раз большую, сумму, которую вы им должны. Я думаю, что этот парень, Лен, или кто-то другой, напишет диссертацию на основе этой реставрации. Поэтому сумма составляет сто двадцать пять тысяч долларов. Это очень хороший вариант, доктор Линдон. И я настоятельно рекомендую вам на него соглашаться.

— У меня нет ста двадцати пяти тысяч долларов, — сказала Бренда. — И нет работы. Как я могу на это соглашаться, если у меня нет денег?

— Мы должны пойти на эти условия, — произнес Брайан Делани. — Как продвигается сценарий?

— Прекрасно, — сказала Бренда. И это было правдой — сценарий, который она сначала даже не могла начать, был практически окончен. Но со сценарием была еще одна проблема: его нужно было продать.

— Очень хорошо, — сказал Брайан Делани. — Значит, миллион долларов уже фактически у вас в кармане.

— Да, — ответила Бренда. — В моих мечтах.

— И еще вам принадлежит часть коттеджа, в котором вы сейчас живете. Вы могли бы продать ее своей сестре.

— Нет, — сказала Бренда. Половина коттеджа — это единственное имущество Бренды. Если в Нью-Йорке у нее ничего не получится, ей придется жить в Нантакете круглый год. Она найдет себе работу ландшафтного дизайнера или продавца в одном из местных магазинов. Ей придется подружиться с другими здешними обитателями, которым не удалось устроить свою жизнь в реальном мире. — Я уж и не знаю, сколько раз я вам говорила, что моя сестра больна. У нее рак. Я не могу сейчас беспокоить ее или ее мужа вопросами недвижимости просто потому, что мне нужны деньги.

— Но вам действительно нужны деньги, — заметил Брайан Делани. — Мы не можем оставить это дело открытым. Земля не перестала вращаться только потому, что на улице лето и вы в Нантакете. Университет потащит нас в суд, где, я вас уверяю, мы проиграем, — вам придется выплатить сумму в три раза больше плюс заплатить мне за подготовку к суду. Я не знаю, что вы сделали этой женщине, Атела, но она в ярости. Она хочет справедливости, сказал мне университетский юрист. Справедливости! — прокричал Брайан Делани. — Вы хотите, чтобы я закончил это дело и согласился на их условия, или нет?

Справедливости нет, подумала Бренда. Есть лишь «вверх и вниз».

— Соглашайтесь, — сказала она.

Началом конца был тот момент, когда Бренда выдала студентам их зачетные работы. Она знала, что студенты сравнивают и обсуждают оценки, однако никак не ожидала, что Уолш тоже будет этим заниматься. Но опять-таки, она никогда и не говорила ему (хотя, должно быть, и следовало): «Никому не рассказывай, какую я тебе поставила оценку». На самом деле Бренда и Уолш вообще не обсуждали его работу или оценку за нее. Это не имело никакой связи с их взаимоотношениями; кто-то другой поставил бы Уолшу то же самое.

В первый день апреля в аудиторию Баррингтона никто не пришел. Половина одиннадцатого, ни единого студента. Бренде это показалось весьма странным, но она наслаждалась тишиной. Она очень устала. Прошлую ночь она провела в доме родителей в Филадельфии; они с Вики ходили в адвокатскую контору своего отца и подписали бумаги, которые сделали их официальными владелицами дома номер одиннадцать по Шелл-стрит. Эллен Линдон уговорила Бренду остаться на ужин (жареная курица и несколько бутылочек вина), чтобы отпраздновать это событие. Бренда опоздала на последний поезд в Нью-Йорк и провела ночь в своей детской кровати. Она проснулась в шесть часов утром, чтобы добраться до станции «Тридцатая улица». Ее жизнь была калейдоскопом поездок на метро, «Метролайнере» и междугородных автобусах.

И, ожидая студентов, Бренда положила голову на стол эпохи королевы Анны. От него пахло лимоном. Она закрыла глаза.

И вдруг резко проснулась! Через минуту, две? Было уже пятнадцать минут двенадцатого, но в классе до сих пор никто не появился. Бренда проверила свой учебный план; до весенних каникул оставалось еще две недели. Но затем она вспомнила, что было первое апреля, День смеха. Студенты ее разыгрывали. Ха, ха. Но где они были?

Бренда прошла по коридору к столу миссис Пенкалдрон и по пути встретила университетских поставщиков продуктов, которые несли подносы с салфетками и тарелками в направлении аудитории Баррингтона.

Миссис Пенкалдрон говорила по телефону. Она увидела Бренду, но посмотрела сквозь нее. Лаборантка говорила что-то о креветках в пасте, на которые у доктора Барретта была аллергия, и, если он их съест, он умрет. Затем миссис Пенкалдрон раздраженно повесила трубку.

— Это просто невозможно! — воскликнула она.

— Что-то случилось? — спросила Бренда.

Миссис Пенкалдрон фальшиво засмеялась. За этот год Бренда успела понять, что миссис Пенкалдрон относилась ко всем профессорам кафедры как к домашним животным, которых она усердно пыталась выдрессировать, но все бесполезно.

— У вас же занятие, — сказала миссис Пенкалдрон. — Что вы здесь делаете?

— В аудитории Баррингтона никого нет, — сказала Бренда. — Правда, сейчас, кажется, там накрывают какой-то ленч.

— Весенний ленч для работников кафедры, — объяснила миссис Пенкалдрон. — Уведомление об этом было отправлено вам еще десять дней назад.

— Правда? — удивилась Бренда. Она почувствовала себя виноватой, поскольку никогда не проверяла свой почтовый ящик.

— Правда. Вместе с заметкой о том, что из-за ленча ваше занятие переносится в аудиторию Парсона, номер 204.

— Да?

— Да, — сказала миссис Пенкалдрон. Она выглядела очень нарядно в весеннем платье с цветочным узором. Может, Бренде тоже стоило принарядиться?

— Я тоже приглашена на ленч?

— А вы член этой кафедры?

Это прозвучало как риторический вопрос, но был ли он риторическим?

Миссис Пенкалдрон вздохнула так, что Бренда почувствовала себя безнадежным случаем.

— Увидимся в час.

Бренда направилась в аудиторию Парсона. За окном был прекрасный весенний день — и университетский двор был похож на одну из картинок с университетского веб-сайта. Там росли трава и нарциссы и студенты ели биг-маки, расположившись на пляжных полотенцах. Бренда спешила в аудиторию, но она была практически уверена, что все ее усилия напрасны. Через двадцать минут после начала лекции ее студенты наверняка ушли, и как она могла их в этом обвинять, когда за окном был такой прекрасный день? Итак, один драгоценный семинар пропал. Бренда молилась о том, чтобы по крайней мере Джон ее дождался. Погода навевала кокетливое настроение. Они с Уолшем могли бы сходить куда-то вечером. Бренда рассказала бы ему о коттедже в Нантакете, половина которого теперь принадлежала ей.

Подойдя к аудитории Парсона, Бренда услышала голоса. Она открыла дверь и увидела свою группу. Студенты увлеченно обсуждали книгу, которую должны были прочитать к сегодняшнему дню. Это был рассказ Ларри Мура «Недвижимость». Все были настолько погружены в обсуждение, что даже не заметили, как она вошла, и Бренда чуть не лопнула от гордости.

После лекции настроение Бренды стало еще лучше — Уолш улыбнулся ей, когда она пригласила его вечером на свидание, а затем — поскольку они были в чужой аудитории на кафедре биологии — они поцеловались.

— Мне нужно бежать, — сказала Бренда. — Меня ждут.

Весенний ленч для представителей кафедры был уже в полном разгаре, когда там появилась Бренда. Аудитория Баррингтона выглядела очень впечатляюще. На столах стояли цветы, многоярусные серебряные подносы с сандвичами из тунца и яиц, редисом с несоленым маслом и пастой без креветок и кубки с настоящим пуншем. У двери столпились аспирантки и ассистенты преподавателей, которые приветствовали Бренду так, как группа подростков приветствовала бы Хилари Дафф. Бренда была восходящей звездой кафедры, но в общении с ассистентами преподавателей старалась быть приятным, обыкновенным, земным человеком. Она сделала Одри комплимент по поводу ее юбки и сказала Мэри-Кейт, что с удовольствием прочитала первую главу ее диссертации. Бренда поболтала с доктором Барреттом, специалистом по русской литературе, который дружил с тетушкой Лив, а затем была вовлечена в разговор с Нэн, секретарем Элизабет Грейв, о прекрасной погоде и о прогнозах на выходные. В другом конце комнаты Бренда увидела миссис Пенкалдрон, Сюзанну Атела и аспиранта по имени Оги Фиск, который был специалистом по Чосеру и приглашал Бренду пообедать уже как минимум три раза. Очень благородным поступком было бы отвести в сторону Оги Фиска и поболтать с ним, мудрым поступком было бы посплетничать с Сюзанной Атела — но Бренда устала и проголодалась. Она взяла себе тарелку и села на один из стульев, стоявших у стены, рядом с крепким мужчиной в сером костюме.

— Меня зовут Билл Франклин, — сказал он.

Ага! Билл Франклин преподавал драму. Он был знаменитостью. Студенты прозвали его «Дядюшка Перви». Бренда никогда с ним не встречалась. Он читал свои лекции по вечерам, в университетском театре. У него была своя аудитория на кафедре, но дверь в нее всегда была закрыта.

— О, привет! Очень приятно наконец-то с вами познакомиться. Я Бренда Линдон.

— Да, я знаю.

Она улыбнулась, стараясь не позволить дурацкой кличке повлиять на первое впечатление. Биллу Франклину было за пятьдесят, его окружала неописуемая, полуотчаянная аура дельца. Что-то в его внешности показалось Бренде знакомым. Она его уже где-то видела. На территории университета, наверное. Бренда еще раз взглянула украдкой на Франклина, откусывая редис.

— Очень милое мероприятие, — сказала она.

И в тот же момент он произнес:

— Кажется, вы пользуетесь большой популярностью среди студентов.

— О, — ответила она, — кто знает? Мне нравится преподавать. Я просто обожаю эту профессию. Сегодня я опоздала на занятие, и мои студенты начали без меня.

— Вы очень молоды.

— Мне тридцать, — сказала Бренда.

— Вы намного ближе им по возрасту. Должно быть, они находят вас загадочной.

— Загадочной? — удивилась Бренда. — О, сомневаюсь.

Билл Франклин пил пиво «Микелоб». Он поднес бутылку к губам. У него были седые усы с закрученными кончиками. Что-то в этих усах заставило Бренду задуматься, но почему? У нее появилось странное ощущение в желудке. У Бренды возникло очень плохое, параноидальное предчувствие. Действительно плохое. Она ела пасту и наблюдала за тем, как Сюзанна Атела разговаривает с главным поставщиком. Бренда услышала слово «кофе». Ей пришлось встать — она хотела посмотреть на Билла Франклина с другого конца комнаты. Бренда притворилась, будто направляется к кубкам с пуншем, хотя пунш был цвета «Пепто-бисмола» и никто к нему даже не прикоснулся. Она задержалась на месте, пытаясь хорошенько рассмотреть Билла Франклина и при этом оставаться незамеченной. О’кей. Он сделал глоток, увидел ее, подмигнул. Подмигнул.

Бренда отвела взгляд. Она была в ужасе. В ужасе! «Мы в Сохо. Это словно другая страна». «Мужчина, сидящий в другом конце бара, желает заплатить за вашу выпивку».

Мужчина в другом конце бара в «Каппинг рум» в тот вечер, когда она впервые встретилась с Уолшем, в тот вечер, когда она целовалась с Уолшем и игнорировала всех вокруг… Билл Франклин был тем мужчиной, который хотел угостить ее выпивкой.

Бренда отменила встречу с Уолшем без всяких объяснений, и в девять часов вечера он донимал ее телефонными звонками, пока она не разрешила ему прийти.

Она специально надела спортивный костюм. Они больше не могли быть любовниками, и поэтому Уолш мог видеть ее в неопрятном виде. Бренда была в старой футболке, на голове завязала конский хвост и не накрасилась. Ну, немножко подкрасилась. Бренда открыла дверь. Она не хотела его видеть.

— Что происходит? — спросил Уолш. — По телефону у тебя был ужасный голос. Что случилось?

Она закрыла дверь. По крайней мере, в ее квартире они были в безопасности. Уолш снял с нее одежду, прежде чем успел толком ее рассмотреть.

Позже, когда они лежали в постели, мокрые и обессиленные, Уолш поцеловал Бренду в висок. Иногда он казался гораздо старше, чем был на самом деле. Может, потому, что он был австралийцем.

— Ты чем-то расстроена, — сказал он. — Расскажи мне, что случилось.

Она сделала глубокий вдох.

— Один профессор кафедры… Билл Франклин…

— Дядюшка Перви? — сказал Джош.

— Да. Он был в «Каппинг рум» в тот вечер, когда там были мы.

— Был? Откуда ты знаешь? Это он тебе сказал?

— Я его узнала, — сказала Бренда. — Он хотел угостить меня выпивкой. Я его помню. В другом конце бара. Он был в том же костюме, что и на ленче. А еще его усы с закрученными кончиками, такое не забывается. Он мне подмигнул. О Боже, это просто ужасно.

— Ты уверена, что это тот же человек? Может, у него просто такой же костюм?

— Хотела бы я, чтобы это было так, — сказала Бренда. — Но я уверена. Я действительно уверена. Это тот же человек. И я уверена, что он все знает. Он что-то говорил о том, как я молода. Сказал, что студенты, должно быть, считают меня загадочной.

— Загадочной?

— Он знает. Он так и сказал. Он знает, Уолш. Ладно, все кончено. Меня уволят. А ты… ну, тебе, надеюсь, ничего не будет.

— Перестань, — произнес Уолш.

— Мы должны остановиться, — сказала Бренда. — Если меня уволят, моей карьере придет конец. Конец всей моей профессиональной жизни. Всему, ради чего я трудилась, всему, что я строила. А мне очень хочется остаться в «Чемпионе», а если в «Чемпионе» мне не предложат никакой постоянной работы, я хотела бы преподавать в другом университете. Но если в моей биографии будет какой-то инцидент на сексуальной почве, меня никуда не возьмут.

— Я не могу остановиться, — сказал Уолш. — И не хочу останавливаться.

— Я тоже не хочу останавливаться, — ответила Бренда. — Это понятно. Но что у нас за отношения? Мы прячемся, надеясь, что нас никто не поймает.

— Раньше тебя это не волновало.

— Ну, теперь все по-другому.

— Вот как?

— Вот как.

— Не могу поверить, что тебя волнует мнение Дядюшки Нерви. Я все время слышу о каких-то его романах.

— Да, но не со студентками. Не со своими студентками.

— Нет, но все же. У этого парня слишком много своих скелетов в шкафу, чтобы он стал кому-то рассказывать о нас…

Бренда выскользнула из постели и прошла через темную комнату к входной двери, где нашла свои штаны в груде вещей на полу. Бренда надела их. Она подумала о том, как сильно любит свою группу. Но Уолш тоже был в этой группе, и частично из-за этого Бренда была от него без ума. Она подумала о том, как Билл Франклин подмигнул ей. Ух! «Должно быть, они считают вас загадочной. Потому что я видел, как вы целовались в баре с одним из своих студентов». Но с того вечера, когда они были в «Каппинг рум», прошло уже почти два месяца, и, если Билл Франклин до сих пор ничего не рассказал об этом Сюзане Атела, возможно, он и дальше будет молчать. В конце концов, зачем ему разоблачать Бренду? Он почти не знаком с ней. И до конца семестра оставалось всего пять недель. Однажды Уолш сказал Бренде, что хочет пригласить ее во Фримантл и познакомить со своей матерью, и Бренда даже посмотрела в Интернете, во сколько рейсы на Перт из Нью-Йорка. Она подумала об их именах, напечатанных рядом на его работе. «Джон Уолш / доктор Бренда Линдон». Уолш был второкурсником. Он был ее студентом. «Романтические или сексуальные отношения между преподавателем и студентом запрещены».

— Бренда, — позвал ее Уолш.

У нее туманилось в голове.

«…и ведут к дисциплинарному взысканию».

— Бренда?

Она не могла ничего сказать ему в ответ.

«Я не могу остановиться. И не хочу останавливаться».

«Я тоже не хочу останавливаться».

И Бренда не остановилась. Отношения с Уолшем были слишком для нее важны. И она продолжала с ним встречаться, но только у себя дома. В этом Бренда была непоколебима. Хорошая погода манила; Уолш хотел пойти погулять. Он хотел бродить с Брендой, лежать с ней на траве. Ему казалось противоестественным сидеть взаперти в ее квартире, где даже окна не открывались. Но нет. Бренда сказала: «Нет, прости». Она не собиралась уступать.

На занятиях Бренда была еще более собранной, серьезной — настоящим профессионалом. Да, она молода, но это совершенно не означало, что она легкомысленна! Это не означало, что она нарушит главное университетское правило и будет спать с одним из своих студентов!

Бренда испытывала беспокойство, но ей не с кем было об этом поговорить. Она не могла рассказать об этом родителям или Вики, и она не общалась с Эриком ВанКоттом после ужина в «Крафте». Новость о женитьбе Эрика на Ноэль казалась ничем по сравнению с новостью о том, что Бренду могут уволить, опозорив при этом ее доброе имя. И, кроме того, что она могла им сказать? «Я сплю с одним из своих студентов». Если преподнести все таким образом, как говорится, напрямик, без нюансов и деталей, Бренда будет выглядеть распутной дешевкой. Это был секрет, которым Бренда постеснялась бы поделиться даже со своим психоаналитиком. Единственным человеком, которому Бренда могла об этом рассказать, был сам Уолш, и эти разговоры его уже утомляли. Бренда постоянно твердила о том, что их могут поймать, ее могут уволить… и эти слова стали похожи на звон монет.

— Расслабься, — говорил ей Уолш. — Ты ведешь себя, как истинная американка. Зациклилась на этом.

Студенты Бренды читали «Маленькое покалеченное сердце» Анны Лэмотт. Эту книгу чернокожая Амрита выбрала для своей зачетной работы, но как во вторник, так и в пятницу ее место в аудитории было свободно.

— Кто-нибудь знает, где Амрита? — спросила Бренда.

В аудитории послышались разные звуки: кто-то прокашлялся, одна из Ребекк хихикнула, и все опустили глаза. Бренда заметила это, но ничего не сказала; никто из студентов не собирался отвечать на ее вопрос. Бренда написала в своем ежедневнике: «Позвони Амрите!»

Наступили весенние каникулы. Уолш играл в регби в Ван-Кортланд-парке. Он хотел, чтобы Бренда пришла посмотреть на его игру, а после этого они могли бы устроить пикник, но она отказалась.

«Я не могу. Меня могут увидеть».

Звонил Эрик ВанКотт и оставил сообщение. Он приглашал Бренду быть свидетелем у него на свадьбе. Бренда подумала, что он шутит, но затем появилось еще одно сообщение. «Свидетелем? — подумала она. — Неужели я буду стоять у алтаря, похожая на Виктора и Викторию, в то время как Ноэль будет стоять рядом и выглядеть просто сногсшибательно в шелках и нейлоне?»

Во время каникул Бренда поехала в Дэриен повидаться с Тедом, Вики и детьми. Вики неважно себя чувствовала; она сдавала разные анализы. Пневмония, думали врачи.

— Ух, это заразно? — спросила Бренда.

Она мыла руки, держалась на безопасном расстоянии. Бренда рассказала Вики о звонке Эрика и спросила:

— Смокинг?

— Черное платье, — сказала Вики. — Но не слишком сексуальное. Ты не должна выглядеть лучше, чем невеста.

Однажды вечером, когда Тед ужинал с одним из своих клиентов, Бренда чуть не рассказала Вики о своем романе с Уолшем, но вовремя замолчала. Вместо этого они стали говорить о Нантакете. Поедут они туда вместе или раздельно, когда поедут, как долго они там будут. Вики сказала:

— У меня семья, Брен. Я все должна планировать заранее.

А Бренда ответила:

— Просто дай мне пережить этот семестр.

После весенних каникул Бренда стала проводить занятия на открытом воздухе, в университетском дворе, под высоким деревом. Она думала о лете, о Нантакете, она думала: «Уолш хочет поехать со мной за город. Вот и вариант». Она старалась как можно реже появляться на кафедре. Когда ее там нет, думала Бренда, ничего плохого не случится.

Она оставила Амрите три сообщения — два на сотовом и одно на домашнем телефоне, и соседка Амриты по комнате пообещала передать, что ей звонили. Неужели Амрита бросила учебу? Это было так странно, и Бренда подумала, что либо девушка заболела, либо ей пришлось улететь обратно в Индию, на похороны бабушки. Студенты вроде Амриты не бросали учебу просто так.

А затем однажды, за две недели до финальных зачетных работ, за две недели до того дня, когда Бренда и Уолш могли бы больше не скрывать свои отношения, Бренда увидела записку на двери аудитории. «Зайдите ко мне! С. А.»

Бренда сорвала записку с двери и сжала ее в руке. Она была абсолютно спокойна. Она могла понадобиться Сюзанне Атела по сотне разных причин. Подходил конец семестра; им нужно обсудить следующий год. Ходили разговоры о том, что Бренда будет вести еще один курс. Сюзанна явно хотела встретиться с ней по какому-то административному вопросу. Бренда не нервничала и не волновалась.

Сюзанны Атела на месте не было. Бренда уточнила у миссис Пенкалдрон, где можно найти заведующую, и лаборантка, не проронив ни слова, вывела на бумаге номер телефона.

— Она хочет, чтобы я ей позвонила? — спросила Бренда.

Сухой кивок. Миссис Пенкалдрон достала свой телефон и протянула трубку Бренде.

Сюзанна Атела предложила встретиться в кафетерии «Фид ер Хэд», в студенческом центре. Бренда согласилась, отдала телефон миссис Пенкалдрон, с трудом сдержав тяжелый вздох. Она не нервничала и не волновалась; эта встреча просто нарушала ее планы: они с Уолшем собирались встретиться у нее в квартире и насладиться индийской кухней. Бренда позвонила Уолшу, стоя на лестничной площадке.

Без четверти двенадцать «Фид ер Хэд» был переполнен. Переполнен! Бренда осознала, насколько далека она была от студенческой жизни университета «Чемпион». Она знала двенадцать студентов из шести тысяч. Она преподавала почти целый год, но так ни разу и не обедала в студенческой столовой. И неудивительно. Бренда заплатила двадцать пять долларов за суп из тунца, фруктовый салат и бутылку минералки. В поисках Сюзанны Атела она прошла мимо группы девушек, которые смотрели какую-то мыльную оперу. Бренде понадобилось несколько минут, чтобы найти заведующую кафедрой, потому что она, конечно же, искала женщину, которая сидела бы за столиком одна. Но доктор Атела была не одна. Вместе с ней за столиком сидели Билл Франклин и Амрита.

Бренде захотелось развернуться и удрать — среди такой толпы несложно было бы затеряться, — но Амрита увидела ее и нахмурила брови. Она слегка подтолкнула доктора Атела локтем, и доктор Атела обернулась и подозвала Бренду к столику спокойным неодобрительным взглядом поверх очков. На Билле Франклине был синий костюм из жатой ткани в полоску и галстук-бабочка. Со своими вощеными усами Франклин выглядел старомодно и смешно, словно участник карнавала. Его внимание было приковано к мыльной опере, которая шла по телевизору, висевшему над головой Сюзанны Атела.

Когда Бренда подошла к столу, ей показалось, что ее вот-вот стошнит. Она опустилась на белый пластиковый стул рядом с Сюзанной Атела.

— Привет, — сказала Бренда. — Амрита, доктор Франклин. Не ожидала вас здесь…

Сюзанна Атела подняла руку и посмотрела на свои изящные золотые часы.

— Через час я должна быть на ленче в «Пиколине», — сказала она натянуто; ее акцент куда-то исчез. — Поэтому перейду сразу к делу. О вас ходят нехорошие слухи, доктор Линдон.

— Слухи? — переспросила Бренда. — Обо мне?

Амрита закудахтала и закатила глаза. Бренда внимательно посмотрела на девушку. Длинные черные волосы Амриты были разделены посредине пробором, прилизаны к голове и собраны в хвост на затылке. Кожа была сероватой, губы накрашены красной помадой такого же оттенка, как и лак на ногтях. На девушке были джинсы и желтый балахон с капюшоном. Амрита выглядела так же, как и другие студенты «Чемпиона», и все же она выделялась, не из-за своей национальности, а благодаря рвению, которое она проявляла в учебе. Амрита пропустила пять занятий, и этого было достаточно, чтобы Бренда не зачла ей семестр. «Что я тебе сделала? — подумала Бренда. — Ты хотела учиться, и я тебя учила. Я вовлекала тебя в обсуждения, выслушивала твои высказывания, осыпала тебя похвалами. Что еще тебе было нужно?»

Билл Франклин откашлялся и затем с некоторым усилием оторвал взгляд от телевизора.

— Мы говорим о чем-то более серьезном, чем слухи, Сюзанна, — сказал он. — Иначе мы не стали бы тратить на это свое время. И время доктора Линдон.

— Совершенно верно, доктор Франклин, — сказала Сюзанна Атела.

Телевизор над ее головой внезапно привлек внимание Бренды. На экране была ее студентка, Келли Мур, рыжие волосы которой торчали, как у обезьянки из «Маппет-шоу». Значит, это был сериал «Люби, но не сейчас». Героиня Келли Мур целовала парня, который был в два раза старше ее, затем последовала пощечина. Она вырвалась из объятий мужчины и выбежала из комнаты, захлопнув за собой дверь.

Амрита полезла в вышитую шелковую сумку для книг и достала свою контрольную работу, которая была полна похвал от Бренды, написанных синей ручкой. Вверху работы стояла оценка «отлично».

— Мы знаем, что происходит между вами и Уолшем, — сказала Амрита. — Все знают. И это отвратительно.

Доктор Атела сняла свои смешные очки и со вздохом положила их на столик. Бренда глубоко вдохнула. Она была к этому готова, разве не так? За последние три недели она тысячу раз прокручивала перед глазами эту сцену. И все же слово «отвратительно» больно ударило по ее самолюбию. Отвратительна учительница, которая забеременела от своего ученика-семиклассника. А Уолш был на год старше Бренды; их отношения были вполне естественными. Если только не учитывать тот факт, что он ее студент. И поэтому их отношения были неправильными. Они были «нехорошими», как сказала Атела. Это было глупо, плохо. Да, они нарушили университетские правила. Но они не были отвратительными. Бренду поглотили эти мысли. Она задумалась и не сказала ни слова. Через некоторое время это показалось ей прекрасной тактикой — не стоило даже отвечать на обвинения.

— Доктор Линдон, — окликнула ее Сюзанна Атела.

— Простите. Я не понимаю, о чем вы говорите, — сказала Бренда.

— Мы говорим о неуместных отношениях между сотрудником кафедры и студентом.

— Я видел вас вдвоем, — сказал Билл Франклин. — В начале семестра. И что я заметил — кроме того, что вы очевидно увлечены друг другом, — так это то, что он заплатил по счету. А именно финансовый вопрос и является причиной, по которой отношения между преподавателями и студентами запрещены. Он угощает вас выпивкой, вы ставите ему оценки…

— И на что вы намекаете? — спросила Бренда. — Прошу прощения, я не…

— Я действительно вас уважала, — сказала Амрита. Она застегнула змейку на кофте, затем расстегнула ее на дюйм, застегнула обратно. Вверх, вниз, вверх, вниз. Она нервничала. Бренда хотела указать на это, но не знала как. — Мне нравился ваш курс. Я думала, что наконец встретила настоящего преподавателя, молодого, который мог бы быть для меня примером. — Здесь голос Амриты задрожал. — Но затем оказалось, что вы — самозванка, и не такая уж и безобидная. У вас… связь с Уолшем. Вы поставили ему за работу «пять с плюсом»!

Бренда уставилась на свой несъедобный ленч. Она хотела вылить бутылку воды Амрите на голову. «Ты маленькая соплячка! — подумала она. — И поэтому ты это делаешь? Потому что я поставила Уолшу оценку, которую он заслуживает? Или потому, что ты сама в него влюблена?» Бренда хотела выплеснуть суп из тунца в лицо Биллу Франклину. Тем вечером в «Каппинг рум» он проявил свою истинную сущность. Он сидел в баре и напивался, готовый начать охоту на любую молоденькую девушку — или парня, который пришел без сопровождения. Дядюшка Перви — вот кто был отвратителен. И еще была доктор Атела. Она была хуже всех, поскольку Бренда видела, что, прикрываясь унылым беспокойством и сдержанным неодобрением, Сюзанна наслаждалась ее страданием. Если бы они были в Древнем Риме, Атела бросила бы Бренду в клетку со львами и аплодировала бы последовавшему за этим зрелищу. Но почему? Из-за того, что Бренда молода? Потому что она была хорошим преподавателем? Неужели Сюзанна Атела просто завидовала Бренде? Неужели она чувствовала какую-то опасность? Другой заведующий кафедрой мог бы выразить разочарование, но на лице Атела застыло смирение, словно она все время знала, что подобное должно произойти, словно она это предвидела. Бренда была потрясена; она встала.

— У меня и у самой в час назначен ленч, — сказала она. — Поэтому если вы меня простите…

Бренда схватила бутылку воды, а остальную часть своего ленча оставила на столе. Через несколько секунд она уже растворилась в толпе голодных студентов.

Бренда полезла в сумку за сотовым. Позвонить Уолшу, проинструктировать его, сказать, чтобы он все отрицал. У них не было никаких доказательств! Билл Франклин видел их вместе в «Каппинг рум». И, возможно, кто-то заметил, как они целовались в аудитории Парсона, номер 204. Почему она была так глупа, так неосмотрительна? Не важно, были у них доказательства или нет, это была правда, Бренда могла ее отрицать, но она бы соврала. У нее были романтические и сексуальные отношения с одним из ее студентов. И поэтому ее ожидает дисциплинарное взыскание. Она лишится работы и вместе с ней своего доброго имени, своей репутации. Бренда могла покинуть территорию «Чемпиона» и сесть на автобус домой, ни разу не оглянувшись, но в аудитории были вещи, которые она не могла там оставить, — кое-какие бумаги и первое издание Флеминга Трейнора. Бренда поспешила обратно на кафедру английского языка.

Стул миссис Пенкалдрон был свободен, и недоеденный салат «Цезарь» стоял на листочке бумаги у нее на столе. Бренда полезла в сумку и нащупала там одинокий ключ на проволочном кольце с бумажным ярлыком, на котором миссис Пенкалдрон вывела карандашом «Аудитория Баррингтона». Бренда посмотрела на тяжелую панельную дверь. У нее не было времени! Ей нужно было отсюда убираться! Пойти в аудиторию, забрать вещи! Теперь дверь казалась ей еще более внушительной, чем в начале семестра, но, несмотря на это, а может, именно поэтому Бренда зашагала по коридору в ее направлении. В комнате для ксерокопирования за аппаратом стоял Оги Фиск, и его присутствие испугало Бренду, но, когда она проходила мимо, он даже не поднял глаз.

В своих показаниях Бренда заявляла, что лишь частично понимала, что делала в тот день. Она сказала:

— Я была не в себе. Расстроена. Потрясена, подавлена, совершенно сбита с толку. У меня в голове был туман. Я сама не понимала, что делаю. Я совсем не хотела украсть картину. Я просто хотела…

— Хотели что, доктор Линдон?

— Увидеть картину еще раз, — сказала она. — Попрощаться с ней.

Бренда ввела код и отперла замок. Она нисколько не удивилась бы, застав внутри миссис Пенкалдрон, сидящую за столом эпохи королевы Анны в ожидании Бренды. Но аудитория была пуста, в ней было совершенно тихо, прямо как перед началом занятий в течение всего семестра. Бренду охватило чудовищное чувство утраты. Начало конца. На ее карьере можно поставить крест, и все это произошло по ее собственной вине. Бренда столкнулась на своем пути с искушением, но вместо того, чтобы его обойти, встретилась с ним в баре.

Бренда поставила сумку и бутылку с водой на стол эпохи королевы Анны и стала перед картиной. Она пыталась поглотить ее, впитать в себя, потому что, конечно же, больше ее никогда не увидит. Бренда хотела прижаться к картине лицом, почувствовать ее текстуру своей щекой; она хотела забраться в эту картину и стать ее частью.

Женщина услышала шум. Она повернулась и увидела миссис Пенкалдрон, которая стояла перед ней в такой позе, словно Бренда была бешеной собакой. Миссис Пенкалдрон убрала бутылку с водой со стола эпохи королевы Анны (на нем, конечно же, осталось бледное круглое пятно).

— Что вы здесь делаете? — спросила лаборантка. — Вам больше нельзя здесь находиться! А это… — Она покачала бутылкой воды и вытерла пятно на столе своим рукавом. — О чем вы думаете? Вы же знаете правила!

— Простите, — сказала Бренда. — Простите.

— Вы знаете правила, но не соблюдаете их, — продолжала миссис Пенкалдрон. — Извинение не оправдывает ваш проступок.

Бренда подняла вверх руки.

— Ладно, как скажете. Я пришла забрать свои вещи. Я ухожу.

— Я упакую ваши вещи как полагается и отошлю их по вашему домашнему адресу, — сказала миссис Пенкалдрон. — Предлагаю вам немедленно освободить эту аудиторию и покинуть территорию кафедры, иначе мне придется вызвать охрану.

— Охрану? — спросила Бренда. — В этом нет никакой необходимости… — Она очень хотела назвать миссис Пенкалдрон по имени, но не знала его. — Я ухожу.

В дверном проеме показался Оги Фиск. Он посмотрел на Бренду взглядом, в котором смешались жалость и отвращение.

— Я все слышал, — сказал он. — Все знают. Атела уволила вас?

— Ей не пришлось этого делать, — ответила Бренда. — Я ухожу.

— Вам не удастся от этого убежать, — сказал Оги. — Это навсегда приклеится к вам. То есть вы можете найти другую работу, но когда-нибудь кто-то все равно узнает.

— Это позор, — сказала миссис Пенкалдрон. — Я знала, что между вами двумя что-то не так. Не могла понять что и, уж конечно, не ожидала, что… но что-то, да, что-то я почувствовала с самого начала.

— Мы все полагали, что ваш успех будет недолговременным, — произнес Оги. — Женщина, столь привлекательная, как вы, и с такой темой диссертации, со специализацией, в которой больше никто на земле не разбирается… Я знал, что так не бывает. В вас было что-то подозрительное, что-то искусственное. Мы все это знали.

— Перестаньте, — сказала Бренда. Неужели они не видели, что она и так была достаточно расстроена?

— Это вы перестаньте, — сказала миссис Пенкалдрон и указала на дверь. — Уходите, или я вызову охрану.

Не в себе. И совершенно сбита с толку. И вне себя от злости. Бренда ненавидела миссис Пенкалдрон. Лаборантка никогда ей не нравилась, но сейчас Бренда ее просто презирала. А еще Оги Фиск — отвратительный тип! — с копной рыжих волос и белыми надутыми губами. Недолговременный успех? Он несколько раз приглашал ее сходить куда-нибудь вместе, и каждый раз Бренда отшивала его. Не в своем уме. Что-то подозрительное и искусственное? После шести лет аспирантуры, тысяч часов, проведенных за чтением и исследованиями? После всей этой работы? Рабской преданности? Внезапно Бренду охватила ярость. Ее не выгонят из этой аудитории. Она хорошо работала; она была хорошим преподавателем.

«Мы все это знали». Да, теперь ему легко было говорить. Теперь.

Бренда залезла в сумку и достала книгу — один из редчайших экземпляров «Невинного самозванца», который она принесла для своих студентов, — и швырнула ее. Она бросила книгу, заявила в своих показаниях университетскому юристу Бренда, потому что хотела что-то бросить. «Неужели вы никогда ничего не бросали в гневе? Неужели вы никогда не чувствовали такого импульса?» Бренда не целилась книгой в Оги Фиска, или в миссис Пенкалдрон, или в картину. Но она попала в картину (нижний левый угол, дыра в два сантиметра длиной). Бренда испугалась и затаила дыхание, миссис Пенкалдрон закричала, а Оги Фиск сказал:

— О черт. Теперь вам действительно несдобровать.

— Я вызываю охрану! Заблокируйте дверь, Оги! Мы не позволим ей уйти! Она должна за это ответить, — сказала миссис Пенкалдрон.

Бренда сквозь слезы посмотрела на картину. Теперь она все прекрасно понимала. Брызги, беспорядок, путаница, хаос. На картине была изображена ее жизнь.

«Закончить», — подумала она. У этого слова было несколько значений. С одной стороны, это было удобно. С делом наконец будет покончено. «Университет “Чемпион” против Бренды Линдон» станет еще одним файлом, запертым в ящике в офисе Брайана Делани. Но с другой стороны, «закончить» означало «расстаться с чем-то». Ей придется привыкнуть к жизни без университета и без Уолша.

Ее сердце стремилось к нему, ее телу не хватало его рук. Бренда хотела услышать его голос; и даже не слишком важно было, что он скажет. Но она не могла заставить себя ему позвонить; ее отношения с Уолшем были неразрывно связаны с ее разрушенной карьерой, с работой, которой у нее больше нет. Сейчас Бренде было больно, но ей было бы еще больнее говорить с Уолшем, изо дня в день вспоминать унижение, пережитое в тот день в присутствии Сюзанны Атела, Билла Франклина, Амриты, Оги Фиска, миссис Пенкалдрон и, наконец, охраны.

Где она возьмет деньги? Может ли она объявить о банкротстве? Неужели ей придется просить деньги у родителей? Для Бренды сто двадцать пять тысяч долларов не слишком отличались от ста пятидесяти тысяч — что та, что другая сумма были недостижимы. Ей придется продать свою половину коттеджа, но как спросить об этом у Вики — и что, если у Вики и Теда по каким-то причинам нет денег, чтобы выкупить у Бренды ее часть? Ей просто придется продать свою половину кому-то другому. Она представляла, что подумают Вики и родители: «Бренда книжный червь, но она совершенно лишена здравого смысла. Она не в состоянии строить свою жизнь. Нам всегда приходится вытаскивать ее из беды».

Как себя защитить? Что еще она могла сделать? Только одно. Бренда всегда пряталась в одном месте. Жалкий червяк, книжный червяк уткнулся носом в книгу. Бренда достала из сумки блокнот, налила чашку кофе из термоса и стала писать.

* * *

Это никогда не пригодилось бы ему для резюме, но Джош гордился своим умением обращаться с мячом. Его мячи летели с идеальной скоростью и под идеальным углом — и, кроме того, Джош научил Блейна правильно стоять и правильно бить, и Блейн почти всегда попадал по мячу. Джош будет очень скучать по их играм в мяч, и он был рад, что может показать Вики свое искусство.

Вики чувствовала себя лучше, она выглядела более здоровой и сильной, и Джош поймал себя на том, что хотел бы проводить с ней больше времени. Она была его боссом, да, но она также была его другом, ему легко было с ней говорить и приятно проводить время. Отношения Джоша с Брендой были сведены к обычным любезностям, и время от времени они могли обменяться парой фраз по поводу того, как продвигался ее сценарий, — а отношения Джоша с Мелани превратились в большой, огромный, сложный секрет. Чувства к Мелани вышли из-под его контроля; они росли, словно какая-то сумасшедшая вьющаяся лоза, которая сжимала его сердце. Джош хотел бы поговорить с кем-нибудь о Мелани — и, как ни странно, ему в голову пришла только Вики. Но об этом не могло быть и речи.

Мелани была на двенадцатой неделе беременности. Ее живот слегка округлился, но по-прежнему был гладким и упругим. Она вся светилась — всегда улыбалась, излучала позитивную, приятную, сексуальную энергию. Мелани сводила его с ума. Он не мог дождаться, когда закончится день и настанет ночь, его отец выключит телевизор и уйдет в спальню, потому что именно в это время Джош выбирался из дому и ехал в Сконсет, весь в предвкушении. Мелани.

С началом августа его тяга к ней стала еще сильнее. Однажды ночью Мелани вообще не пришла. Джош терпеливо ждал ее на пляжной парковке до одиннадцати, затем как можно незаметнее проехал мимо их дома по Шелл-стрит. В окнах было темно. Утром Мелани украдкой сообщила ему, что она просто-напросто уснула.

«Просто-напросто?» — думал Джош. Отношения, сложившиеся между ними, были далеко не простыми.

Она призналась ему в том, что звонил Питер. Не один раз и не только для того, чтобы обсудить «хозяйственные вопросы». Он знал о ребенке; Мелани сказала ему об этом.

— Я должна была это сделать, — говорила она. — Он отец. Он заслуживает того, чтобы знать.

Джош с ней не соглашался.

— У него все еще роман с другой?

— Я не знаю.

— Ты у него не спрашивала?

— Нет.

— Ну и что он говорит, когда звонит?

— Говорит, что скучает по мне. Спрашивает, когда я приеду домой.

— Это все только из-за ребенка, — сказал Джош. — Он заботится о тебе, потому что ты беременна. — Джош произнес эти слова, не осознавая, насколько больно Мелани было их слышать. Ее глаза расширились от ужаса. Джош сразу же понял, что ему следовало извиниться. Он извинился, и Мелани сказала:

— Нет-нет. Ты прав. Я не могу доверять Питеру. Я ему не доверяю. Он звонит мне только потому, что я беременна.

— Он тупица, — сказал Джош. И когда Мелани ничего не ответила, добавил: — Было бы лучше, если бы ты не рассказывала мне о его звонках.

— О’кей, — сказала она. — Конечно. Я просто не хочу ничего от тебя скрывать.

Но это было полуправдой. Мелани скрывала от Джоша, что она чувствовала после этих звонков и каковы были ее планы по поводу Питера, когда лето закончится и она вернется в Коннектикут. Питер был ее мужем, да, но собиралась ли она простить его? Мелани никогда об этом не говорила, а Джош боялся спрашивать. Ему нужно было с кем-то это обсудить, но он не знал с кем. Джош целый день проводил с четырехлетним ребенком, делал прекрасные подачи и идеально отбивал мяч.

— Джош! Джош!

Блейн стоял на базе, но вдруг Джош, уже готовый отбить, замер. Между ударами он всегда поглядывал на Портера, который спал на покрывале под зонтиком. Он все еще спит? Теперь, когда Портер научился ходить, это было очень важно; меньше всего Джош хотел, чтобы Портер ускользнул от него и потерялся на пляже. Но в этот раз, посмотрев на Портера, Джош был захвачен врасплох. Под зонтиком рядом с Портером находился еще один человек. Человек, который появился из ниоткуда, словно призрак, словно дурной сон. Этим человеком была Диди.

— Какого… — начал Джош, но затем замолчал. Он не хотел показывать свой гнев или раздражение при Блейне.

— Привет, — сказала Диди.

— Джош! — крикнул Блейн. — Бросок!

Джош в ожидании посмотрел на Блейна — а затем на Диди. Он так испугался, словно под зонтиком рядом с Портером находилась кобра или уссурийский тигр. Что, если Диди схватит Портера и исчезнет с ним?

Джош отбил мяч, Блейн направил его у Джоша над головой. Диди устроила целое шоу, начала хлопать и кричать «ура», и в этот момент Блейн понял, что на покрывале рядом с его братом был кто-то еще. Незнакомка. Но нет, не незнакомка.

— Эй, я тебя знаю, — сказал Блейн. — Ты из больницы.

Джош пошел за мячом, а Блейн подошел к зонтику. «Не слишком близко!» — подумал Джош. Он подбежал к ним.

— Блейн, не хочешь теперь немного поиграть с Матео?

— А как же игра в мяч?

— Мне нужно поговорить с Диди.

— Она твоя девушка?

При этом Диди издала неестественное «ха!».

— Нет, — сказал Джош. — Но мне нужно с ней поговорить. Поиграешь с Матео?

— Сколько минут осталось до ленча?

Джош посмотрел на часы.

— Восемнадцать минут.

— О’кей, — сказал Блейн. Он прошел несколько ярдов по пляжу, до того места, где Матео Шерман закапывал в песок ногу своего отца. Омар Шерман посмотрел на Джоша и произнес:

— Я за ним присмотрю.

— Спасибо! — сказал Джош. Омару наверняка было интересно, кто такая Диди, а также это было интересно миссис Брукс, сидевшей через два зонтика от них. Джош улыбнулся Диди, но лишь для видимости.

— Что ты здесь делаешь, Диди?

— Я знаю о ней.

— Ты знаешь о ком? — устало поинтересовался Джош.

— Ты спишь с подружкой их матери, — сказала Диди. — И она беременна. Я все об этом знаю. Это странно, Джош. Это извращение.

— Ни черта ты не знаешь, — сказал Джош. — Ты несешь какой-то бред. Ты не в себе.

— Роб видел тебя вместе с женщиной с кудрявыми волосами. Она старше тебя. И я провела небольшое расследование. Это подруга их матери. Она приходила в больницу для консультации. Я знаю, что ты с ней спишь. Я знаю, что ты возил ее в дом в Шиммо. Зак мне рассказал.

«Остановись! — сказал себе Джош. — Остановись и подумай!» Но если бы он сделал паузу, даже на секунду, если бы он замялся или промямлил что-то, Диди тут же порвала бы его на куски.

— Ты должна мне деньги, — произнес Джош. — Двести долларов плюс проценты. Ты пришла, чтобы отдать их мне?

— Не пытайся сменить тему, — сказала она.

— Это ты пытаешься сменить тему, — сказал Джош. — Потому что деньги — это все, что нас связывает.

— Мне нужно пятьсот долларов, чтобы вернуть свою машину, — проговорила Диди. — Дай мне пятьсот долларов, и я никому ни о чем не расскажу.

— Никому не расскажешь о чем?

— О том, что ты спишь с беременной женщиной. Я бы еще поняла, если бы ты запал на сестру. Она, по крайней мере, привлекательна, хотя немно-о-о-о-о-о-го для тебя старовата.

— Прекрати, Диди. Ты не можешь меня шантажировать.

— Еще и как могу.

— Нет, не можешь, — сказал Джош. — То, что ты говоришь, просто возмутительно. Никто тебе не поверит.

— Роб видел тебя, Джош. В Монмое. С женщиной. В полночь. Как ты можешь это объяснить?

— Я не собираюсь это объяснять, потому что это неправда. Робу нельзя доверять. Он такой же сумасшедший, как и ты.

Джош посмотрела в сторону Блейна, который весело играл с Матео Шерманом. Омар поднял вверх большие пальцы. Портер дышал глубоко и ровно. «Все в порядке, — сказал себе Джош. — Ты можешь дальше разбираться с Диди».

— Все в это поверят, — сказала Диди. — Потому что этим летом ты совсем другой. Ты никогда не появляешься на вечеринках, никуда не ходишь. Ты не делаешь ничего, кроме того, что болтаешься с этими дамочками и детьми. Все это заметили, Джош. Я уверена, что даже твой отец это заметил. Хотя, может, и нет. Твой отец довольно рассеян.

— Прекрати, Диди.

— Мне придется обо всем ему рассказать.

Джош приложил усилия, чтобы выражение его лица не изменилось. У него было такое чувство, будто он стоит на сцене. Джош не мог позволить Диди разговаривать с его отцом. Это было бы настоящей катастрофой.

— Делай что хочешь, — сказал Джош. — Мой отец и так считает тебя сумасшедшей, Диди. Что бы ты ни пыталась ему рассказать, он не станет это слушать.

— И все же я попытаюсь, — ответила Диди. Она встала и поправила шорты. — Дай мне пятьсот баксов, и я ничего не стану говорить. Я ничего не скажу твоему отцу. Никому не скажу.

— Убирайся отсюда, Диди.

— Ты об этом пожалеешь.

— Зачем ты это делаешь? — спросил Джош.

— Ты действительно хочешь знать?

— Да, — сказал он. — Я действительно хочу знать.

Диди наклонилась к нему и прижалась губами к его уху.

— Потому что я тебя люблю, — прошептала она.

Через несколько дней началась жуткая жара. Настоящая жара и сырость — и, как в случае с незваными гостями, никто не знал, как долго они продержатся. Джош был очень рад, что не работал больше в аэропорту. Он просто не понимал, как могли дети целый день простоять на асфальте и не почувствовать себя колбасками, поджаренными в гриле. Даже пляж почти не приносил облегчения. Песок был слишком горячим, чтобы Блейн мог по нему ходить, поэтому кроме обычного груза Джошу приходилось носить на руках еще и Блейна. Они втроем отказались от привычного распорядка и провели все утро в воде. Вода была теплой, словно в ванне, и в ней было много водорослей. За ночь она немного остывала, но бриза совсем не было. Влажность повисла в воздухе, что привело к появлению огромного количества москитов. У Джоша в джипе кондиционера не было, поэтому они с Мелани занимались любовью на пляже, где москиты чуть не съедали их заживо. Джош и Мелани были мокрыми и потными, и песок прилипал к их коже.

— Тьфу, — сказала Мелани. — Это как раз тот случай, когда хочется, чтобы здесь было четыре классических времени года.

Дома у Джоша кондиционера также не было, поэтому на углу стола Том Флинн установил огромный вентилятор, который обдувал их, когда они ели. Джошу нравился вентилятор; его шум заменял разговор.

— Жарко, — говорил Том Флинн, когда они садились за стол. Джош готовил на ужин что-нибудь прохладное: итальянский суп, тунца, кусочки арбуза… Даже салат «Айсберг» никогда не казался таким вкусным, как в это время года.

— Жарко, — соглашался Джош.

Возможно, это было из-за вентилятора, но Том Флинн за столом не упоминал о визите Диди. Вместо этого он поймал Джоша утром, когда тот выходил из душа. Была суббота, у Джоша был выходной, и поэтому он никуда не спешил. Он вышел из ванной с полотенцем, обмотанным вокруг талии, и увидел Тома Флинна у входа в зал. Отец ждал его. Джош удивился и затаил дыхание.

— Господи, папа, ты меня напугал.

— У тебя есть минутка? — спросил Том Флинн. Это был скорее риторический вопрос, и Джош почувствовал напряжение. Он уже примерно представлял, что последует дальше.

— Я могу одеться?

— Ну конечно, — сказал Том Флинн. — Я буду на веранде.

«Веранда» была продолжением спальни родителей Джоша. Она была на втором этаже, поэтому там чувствовался бриз. В такую погоду это было самым комфортным местом в доме, и все же Джош никогда не сидел на веранде, и, насколько ему было известно, его отец тоже ею не пользовался. Собственно говоря, Джош уже год или два вообще не заглядывал в комнату отца. И он не удивился, увидев, что там ничего не изменилось, — все то же неяркое покрывало на кровати, которое они с отцом купили вскоре после смерти матери Джоша, все тот же аккуратный шкаф, тот же ряд обуви в шифоньере. Фотография матери висела на стене, фотография, сделанная, когда мать Джоша еще училась в старших классах. Такой Джош ее вообще не знал. Он остановился и посмотрел на фотографию.

«Ты ее ненавидишь?» — спросила его Вики.

Том Флинн уже ждал сына на веранде, опершись руками о перила и глядя на видневшийся вдалеке, возле одиннадцатой лунки на поле для гольфа, пруд Миакомет. На отце были рубашка и штаны цвета хаки с ремнем. Он стоял босиком. Джош не мог вспомнить, когда в последний раз видел отца без обуви. Том Флинн всегда был зашнурован и застегнут на все пуговицы. А полураздетый и босой Том Флинн казался уязвимым и человечным. И это помогло Джошу немного расслабиться.

— Жарко, — сказал Джош, стараясь, чтобы его голос звучал весело.

Том Флинн кивнул.

— Твоя мама любила лето.

Джош снова почувствовал напряжение. Его шея окостенела, словно стальная колонна. «Твоя мама любила лето» — это было совершенно безобидное заявление, но Джош мог на пальцах одной руки сосчитать, сколько раз за последние десять лет они упоминали о матери.

— Я знаю, — сказал Джош. — Помню.

— Кто-то когда-то предположил, что у нее было сезонное расстройство психики, — продолжал Том Флинн. — Люди страдают, когда не получают достаточно солнечного света. — Он сделал паузу. Ну, она действительно покончила с собой в декабре, подумал Джош. Он представил мать на пляже, с бокалом вина. «Мы должны наслаждаться солнцем. Пока не пришла зима». — Думаю, это какой-то бред.

— Может быть, — прошептал Джош.

Волосы Тома Флинна были мокрыми, и на них видны были следы от расчески. От него пахло лосьоном после бритья и маслом для волос. Одного только масла для волос для Джоша было достаточно, чтобы отнести Тома Флинна к отдельной категории мужчин. Другое поколение. В восьмидесятых Том Флинн был военным. Он провел два года неподалеку от Афганистана — что-то связанное с разведкой и воздушными силами. Джош не мог бы с уверенностью сказать, чем там занимался его отец, но это, несомненно, отразилось на характере Тома Флинна — молчаливость, проворство, жесткая верхняя губа, даже порядок в его шифоньере. И хотя Том Флинн был в высшей степени профессионален и предан своей работе в авиадиспетчерской службе, он давал Джошу понять, что даже жарким летним днем новая должность слишком проста для него; это словно прогулка в парке по сравнению с тем, чем он занимался раньше. «Настоящей работой» было для него военное дело. Нантакетский аэропорт был лишь дешевой заменой, времяпрепровождением перед уходом на пенсию.

Том Флинн сделал глубокий вдох и уставился на свои босые ноги, словно не ожидал их там увидеть. Джош проследил за взглядом отца. Ступни Тома Флинна были бледными, похожими на рыб, ногти — коротко подстриженными и желтоватого цвета. Джош понял, что означал этот взгляд. Как бы тяжело Джошу ни было слушать, Тому Флинну еще тяжелее говорить.

— Что случилось, пап?

— Не знаю, должен ли я вообще об этом говорить, — сказал Том Флинн. — В конце концов, ты взрослый человек.

— Ты о чем?

— Паталка поймала меня на стоянке после работы, — произнес Том Флинн. — Вчера, когда я собирался домой. Она сказала, что ты встречаешься с одной из женщин, на которых работаешь. С той, которая беременна.

Джош кивнул.

— Но это не твой ребенок?

— Нет. Господи, нет.

— Я, конечно же, заметил, что ты поздно вечером уходишь из дому и возвращаешься черт знает во сколько. Кажется, каждую ночь. И я понял, что у тебя есть какая-то девушка. Но эта… женщина. Старше тебя. Беременная от другого мужчины. Ты понимаешь, что делаешь, Джошуа?

Джош уставился на тонкую синюю линию на горизонте, которая на самом деле была прудом Миакомет. При других обстоятельствах он был бы ужасно смущен. Они с отцом никогда не обсуждали такие вопросы; они даже не говорили о сексе, когда Джош взрослел. Но сейчас, как ни странно, Джош был совершенно спокоен. Он все отрицал в разговоре с Диди, но не смог бы врать отцу. Возможно, ему даже приятно будет поговорить об этом.

— Сначала я думал, что понимаю, — сказал Джош. — Но сейчас уже не уверен в этом.

— У этой женщины есть муж?

— Они разошлись.

— Но ребенок…

— Да. Все очень сложно.

— Сколько ей лет?

— Тридцать один, — сказал Джош. — Хотя сколько ей лет — это совершенно не важно.

— Это необычно, — сказал Том Флинн. — И еще тот факт, что она беременна…

— Пап, я все понимаю. Но это просто случилось — я не знаю как, — и сейчас я уже ничего не могу изменить. Я ее люблю. — Произнеся эти слова, Джош удивился. Неужели он действительно любит Мелани? Возможно, да. Одну вещь он знал наверняка: он никогда не чувствовал себя настолько живым — счастливым, уверенным в себе, противоречивым, охваченным ощущениями, — как этим летом, с этими тремя женщинами. Может, любовь была не совсем правильным и подходящим для этого словом, но это единственное слово, которое он мог подобрать.

Джош подумал, что отец засмеется при этом заявлении, но выражение лица Тома Флинна не изменилось.

— Я не возражал, когда ты решил уволиться из аэропорта. Я подумал, что ты знаешь, что делаешь. Работать няней двух маленьких деток… Ты живой человек, и деньги предложили хорошие, и я знаю, что их мать больна и ты хотел внести свой вклад в ее выздоровление. — Здесь Том Флинн остановился и сделал еще один глубокой вдох. Эта речь была невероятно длинной для него. — Теперь мне интересно, не руководили ли тобой иные мотивы.

— Что ты имеешь в виду?

— Эти женщины…

— Ты имеешь в виду секс?

— Я имею в виду, почему тебя так привлекла работа у этих женщин? Возможно, дело было в сексе. Но они намного старше тебя, Джош. И я подумал — еще до того, как ко мне подошла Паталка, — что в Сконсете ты пытаешься найти мать.

— Господи, папа…

— Я последний человек, который верит Фрейду, — сказал Том Флинн. — Но я не слепец и не дурак. Ты потерял мать в юном возрасте. Я вел себя в этой ситуации так, как считал нужным, но, может быть, я ошибся. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Джош кивнул.

— Возможно, нам следовало говорить о твоей матери до посинения. Возможно, нам стоило перебирать все варианты и ломать голову над тем, почему она это сделала. Было ли это из-за чего-то, что я сказал или сделал, или из-за чего-то, что сказал или сделал ты, было ли это чертово сезонное расстройство психики или что-то еще. Что это было? Возможно, нам нужно было кричать об этом, вопить, обниматься, возможно, нам стоило крушить все вокруг. Возможно, это было бы более правильным поведением в такой ситуации, более здравым поведением. Но вместо этого мы шли вперед, шаг за шагом. Голова вверх, взгляд вперед. Есть уйма вещей, которые мы никогда не узнаем, никогда не поймем, и одна из них — почему твоя мать лишила себя жизни. — Том Флинн поднял руку (она дрожала) и положил ее Джошу на плечо. — Но одно я могу сказать тебе точно: твоя мама очень тебя любила.

— Я знаю.

— Ты не должен искать эту любовь где-то на стороне, Джош. Твоя мама любила тебя, и, где бы она сейчас ни была, она все равно тебя любит.

Она все равно тебя любит. Это было серьезное заявление, особенно если учитывать, от кого оно исходило. И все же это было невозможно вынести жарким утром самого буйного лета в жизни Джоша. Ему придется отложить это заявление, подумать об этом позже.

— Правильно, — сказал Джош. — Но не думаю, что что-либо из происходящего этим летом имеет какое-то отношение к…

— Может быть, — сказал Том Флинн. — Просто это пришло мне в голову.

— О’кей, — произнес Джош. — Спасибо.

Том Флинн выпрямился.

— А насчет твоей любви… У меня в последнее время в этом не было опыта. И у меня нет другого отцовского совета, кроме одного, — будь осторожен.

— Будь осторожен, — повторил Джош. — Хорошо. Буду.

* * *

Жара и влажность — плохая компания для беременной женщины. Мелани готова была вылезти из собственной шкуры. В коттедже было просто невыносимо, словно в печи, даже несмотря на то что были открыты все окна и работали три вентилятора. Мелани два-три раза в день ходила в магазин — в основном за холодным соком, колой, «Гаторейдом» для себя и для Вики, — но еще и потому, что в магазине работал кондиционер. Она бывала на пляже, плавала, но в коттедж все равно возвращалась подавленная, уставшая. От пляжа до дома номер одиннадцать по Шелл-стрит было меньше мили, но Мелани приходила туда с таким ощущением, словно она заблудилась в пустыне.

И поэтому однажды, когда Мелани увидела Питера, стоявшего в дверном проеме, она подумала, что у нее галлюцинация.

Сначала она заметила такси, «Такси Атланты» прямо перед домом номер одиннадцать, и такси, в принципе, означало, что приехал Тед. Но была среда, а не пятница, хотя у Мелани было такое ощущение, что Тед приедет в отпуск раньше обещанного, чтобы быть с Вики во время компьютерной томограммы. Но до этого в любом случае оставалась еще неделя, ведь так? Мелани стала забывать подобные вещи. И все же, увидев такси, она подумала: Тед. Потому что кто еще это мог быть? Гости к ним не приезжали.

Через несколько секунд Мелани заметила мужчину, стоявшего в тени навеса, очень высокого мужчину в костюме. Со спины, подумала Мелани, он очень похож на Питера. Мелани прищурилась. Так было всегда, когда она доходила до дома: у нее начинались разные видения. Она очень хотела пить и была жутко уставшей. Прошлую ночь она провела с Джошем и вернулась домой так поздно, что на дворе уже было раннее утро.

Мужчина обернулся, или полуобернулся, в поисках таблички с названием улицы. Мелани остановилась. Это был Питер. У нее как-то странно опустился желудок, словно в этот момент она каталась на американских горках. Голос у нее в голове прокричал:

— Блин! Это Питер! Питер здесь!

Как такое могло произойти? Он ушел с работы? Он прилетел сюда? Он думал, что это нормально — появиться, ни о чем предварительно не спросив? Было несколько телефонных звонков, три, если говорить точно, не считая того раза, когда Мелани звонила по телефону возле магазина, и не считая звонка, на который ответила Вики. Словом, всего пять звонков — но Питер ни разу не намекал на то, что собирается приехать. Он спрашивал Мелани, когда она вернется домой, — и это был правильный вопрос. Мелани продолжала контролировать ситуацию. Она вернется домой, когда посчитает нужным, и тогда они подумают, что делать с обломками их брака. Мелани не могла поверить в то, что Питер стоял у двери коттеджа. Она представила, что ребенок у нее в животе начал переворачиваться. «Как Питер посмел?» — подумала она. И в тот же момент подумала: «Слава Богу, что у Джоша сегодня выходной». Джош. Через секунду Мелани поняла, что приезд Питера не только испугал ее, но и польстил ей. До того как у них с Джошем все началось, именно об этом она и мечтала.

Мелани не могла сделать ни шагу; она хотела, чтобы все так и оставалось — она видела Питера, а он ее — нет. Входная дверь в доме номер одиннадцать всегда была открыта. Стучал ли он? Вики спала с детьми, Бренды, должно быть, еще не было дома. Мелани стояла в тени соседского вяза и наблюдала за Питером. Он выглядел очень нелепо в костюме. Но костюм также наводил на мысль о том, что Питер был взрослым мужчиной и работал в городе — а не учился в колледже.

Мелани простояла еще несколько секунд, но она была заложником собственного тела. Она умирала от жажды — и, как обычно, ей хотелось писать. Она шагнула вперед, притворившись, что не замечает Питера, и стараясь не думать о своем внешнем виде. Она не видела мужа почти два месяца. Теперь она стала больше, у нее округлился живот. Она была на пляже и плавала, и ее волосы выглядели как… Как что? Прикоснувшись к ним, Мелани почувствовала, что они были кудрявыми и жесткими от соли. Кожа лица огрубела от обилия солнца. И все же Мелани чувствовала себя красивой. Благодаря Джошу, сказала она себе. Она чувствовала себя красивой благодаря Джошу.

Мелани открыла калитку и пошла по дорожке к дому. Питер увидел ее: она чувствовала на себе его взгляд, но не собиралась смотреть на него, не собиралась заговаривать с ним первой.

— Мелани?

В его голосе не было изумления, как ей хотелось бы. Он скорее говорил тоном, который использовал, когда пытался привлечь внимание к чему-то, что было прямо у нее перед носом. В ответ на это Мелани бросила на Питера взгляд и быстро отвела глаза. Она прошла мимо него к двери, и он прикоснулся к ее плечу. Его голос значительно смягчился.

— Эй, Мел. Это я.

— Я вижу. — Она посмотрела на него. Питер был одновременно привычным и чужим, как и угол, под которым она изгибала шею, чтобы посмотреть ему в глаза. Питер был высоким, шесть футов шесть дюймов, в то время как Джош был лишь на несколько дюймов выше, чем Мелани. Кожа Питера была теплого золотистого оттенка, несмотря на его жалобы на то, что все лето он просидел в офисе, и она соскучилась по его миндалевидным глазам с замысловатой линией век. Это был ее муж. Человек, с которым она провела практически десять лет своей жизни.

Прежде чем Мелани успела понять, что происходит, Питер наклонился и поцеловал ее. Она закрыла глаза. Этот поцелуй отличался от тысячи тех поцелуев, которыми Питер и Мелани обменивались за время существования их брака, — многие из них были подарены из чувства долга, бесстрастно, сухо, быстро. А этот поцелуй был вопросительным, долгим, он был исследовательским и извиняющимся. У Мелани захватило дух.

«Перестань!» — приказала она себе. Она не была такой уж простушкой. Мелани вошла в дом. Питеру пришлось наклониться, чтобы пройти в дверной проем.

— Тихо, — сказала Мелани. — Вики и дети спят.

— О’кей, — прошептал Питер. Он пошел за женой в зал. Мелани заметила, что он нес небольшой чемодан. — Здесь очень мило. Не совсем так, как я себе представлял, но мило. Старомодно.

— Я обожаю это место, — сказала Мелани, заступаясь за коттедж, словно Питер его обижал. — Дом был построен в 1803 году. Он принадлежит семье Вики уже более ста лет.

— Ух ты, — сказал Питер. Из-за низких потолков ему приходилось сутулиться. Мелани наблюдала за тем, как он изучает детали интерьера — камин, книжные полки, кофейный столик, диван, кухонный стол, дисковый телефон, плетеные ковры, лампы на потолке, двери, ведущие в другие комнаты, наверное, такие же маленькие и затейливые, как эта. Питер стоял на месте, кивал, возможно, ожидая, когда Мелани пригласит его присесть.

— Где ты остановился? — спросила она.

— О, — сказал он, словно она удивила его своим вопросом, — собственно говоря, я не бронировал никаких номеров.

— На дворе август, — сказала Мелани. — Было бы разумно подумать о брони.

— Я думал, что останусь здесь, — признался Питер. — С тобой. Я думал…

Мелани оборвала его громким смехом. Она смеялась, потому что не знала, что говорить и что чувствовать. Ей нужно было сходить в туалет.

— Извини, я отойду на секунду.

— Конечно.

Она закрыла дверь ванной и на всякий случай заперла ее на замок. «Я думал, что останусь здесь, с тобой». Мелани представила Фрэнсис Диджитт с ее вызывающе короткой стрижкой и живыми синими глазами. Фрэнсис всегда спрашивала у Мелани о ее попытках забеременеть очень тихим голосом. «Как успехи? У моей сестры, Джоджо, из Калифорнии, та же ситуация. Это, должно быть, так трудно…» Долгие месяцы Мелани думала, что Фрэнсис Диджитт искренне ей сочувствует, но потом стало понятно, что она вовсе и не хотела, чтобы Мелани забеременела; и вполне вероятно, что ее сестра из Калифорнии, Джоджо, была выдумкой. Фрэнсис Диджитт каталась на лыжах в канадских горах, в удаленной от путей сообщения местности; ее высадили из вертолета среди гор. Она была человеком, который искал опасность. Может, теперь она нашла мужа какой-то другой женщины? А почему бы и нет? Шоколадного лабрадора Фрэнсис Диджитт звали Бейби; она была из тех женщин, чьи собаки и были их детьми. Собака Фрэнсис, должно быть, уже хорошо знала Питера, собака, вероятно, лизала его руки и клала голову ему на колени.

«Я думал, что останусь здесь, с тобой».

Мелани встала и спустила воду в унитазе. Ее ноги были словно ватные. Мелани подошла к зеркалу и улыбнулась самой себе. Она выглядела нормально; она выглядела даже лучше, чем нормально. Ее ярость возрастала — и она была в ярости! Как ты смеешь? Ты, сволочь! Ты, козел! Без сомнения, Питер ожидал, что Мелани с радостью примет его обратно в свою постель. В конце концов, он был ее мужем и отцом ее ребенка.

Но Мелани было все равно!

Она помыла руки и умылась, затем вытерлась полотенцем и выпила воды из детской чашки. Вики могла проснуться в любой момент, и Бренда вот-вот придет домой. Нужно с этим разобраться, и поскорее.

Питер стоял на том же месте, где она его и оставила. Гигант в кукольном домике. В коттедже было жарко. Мелани подумала, что он, должно быть, изнемогал в своем костюме.

— Хочешь воды? — спросила она.

— С удовольствием.

Мелани налила два стакана лимонада и добавила в них лед. Она выпила содержимое своего стакана и налила себе еще. Затем села на стул — больше она не могла стоять ни секунды. Питер продолжал стоять, пока Мелани кивком не указала ему на стул напротив нее. Он снял пиджак, ослабил галстук и сел.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он. — Ты выглядишь просто прекрасно.

— Что ты здесь делаешь, Питер?

Он закатил рукава рубашки. Кое-что о нем она уже успела забыть — о мышечном тонусе его предплечий, например, и о его дорогих хромированных часах, циферблат которых всегда находился на внутренней стороне запястья. Питер теребил часы всякий раз, когда нервничал. Она забыла, какой гладкой была его кожа, практически без волос; ему приходилось бриться всего два раза в неделю. И блестящую розовую влажность его губ, и небольшой шрам на носу — белую линию длиной в полдюйма (Питер получил его в результате аварии в автобусе, когда был еще ребенком). Мелани бесчисленное количество раз прикасалась к этому шраму, она целовала его, облизывала, щекотала ресницами. Это был ее муж. Что это означало до появления Фрэнсис Диджитт? Прежде они жили в Манхэттене, ездили на метро, ели фаст-фуд, ходили в кино, на лекции и в спортзал, работали волонтерами в бесплатной столовой и в приютах. Они посещали новые рестораны и встречались в барах отелей с сотрудниками Питера, с людьми вроде Теда и Вики. Они ходили в магазины и покупали вещи, как, например: новый диван, средство для мытья стекол, подарки на день рождения матери Питера, которая жила в Париже. У них было достаточно денег и, что еще более важно, достаточно времени. По воскресеньям они часами читали газеты и совершали прогулки в Центральном парке. Когда Питер и Мелани переехали в Коннектикут, они стали сгребать листья и стричь газон, красили туалет и работали в саду. Но чего-то им не хватало, какой-то связи, цели их союза, завершенности задания. Детей! Мелани хотела детей. И они с Питером стали пытаться завести ребенка; их объединяло совместное желание. Путешествия и подарки, которые Питер делал ей при неудачах, — орхидеи, трюфели, квартира у океана в Кабо — все это должно было утешить Мелани, сделать ее счастливой. Но вместо этого лишь злило ее. В конце концов, последние месяцы она была женщиной, которую могло осчастливить лишь одно — ребенок. Занятия любовью стали работой; Мелани брала с собой в постель термометр, календарь и секундомер. Разве было что-то удивительное в том, что Питер завел роман на стороне, с молодой, смелой и веселой девушкой, чье представление о детях весило пятьдесят килограммов и было покрыто толстой шерстью? Да, для Мелани это было удивительно. Питер был ее мужем. Для нее это означало, что если они и не принадлежали друг другу, то им хотя бы принадлежали их отношения. Брак был чем-то, с чем они согласились считаться, что они договорились нести, каждый равную ношу. Но Питер уронил свой край.

— Я хотел тебя увидеть, — сказал Питер. — Ты уехала очень давно. Я скучал по тебе.

— Это чертово вранье, — сказала Мелани, прикоснувшись к своему животу. — Ты здесь лишь потому, что я беременна.

— Это неправда.

— О Господи, конечно, это правда. Зачем делать вид, что все иначе?

— С Фрэнсис все кончено, — сказал Питер.

Мелани ничего на это не ответила, хотя ей было безумно интересно. Разорвал ли Питер отношения с Фрэнсис потому, что его переполняла любовь к жене и тоска по ней? Или Фрэнсис Диджитт просто встретила кого-то другого?

— Я сказал, что все кончено с…

— Я тебя слышала.

— Я думал, ты будешь…

— Что? Вне себя от радости? Почувствую облегчение? Я тебе не доверяю, Питер. Ты предал меня и наш брак, и хотя ты и не знал об этом, но ты предал нашего ребенка.

— Я так и думал, что ты Примешь это слишком близко к сердцу.

Вот теперь она узнавала Питера. Он словно состоял из двух частей: ничтожества, которым он был на самом деле, и миролюбивого человека, которым он пытался быть.

Мелани ухмыльнулась.

— Точно. Уверена, что ты так и думал. Убирайся отсюда, Питер.

— Прости, — сказал он. — Прости, прости. — Он наклонился вперед и посмотрел на нее взглядом, в котором была мольба. — Я люблю тебя, Мел.

— Не любишь.

— Люблю. Я хочу, чтобы ты вернулась домой.

— А я не хочу возвращаться домой. Я счастлива здесь. — Она сделала глубокий вдох и посчитала до трех, как она делала каждый раз, прежде чем нырнуть в океан. — У меня есть другой.

— Другой?

— Другой.

Желудок Мелани издал какой-то странный хлюпающий звук, достаточно громкий, чтобы внести некоторое веселье в их разговор, но выражение лица Питера осталось таким же изумленным, недоверчивым.

— Кто он?

— Не твое дело, — сказала Мелани. Она уже ругала себя — Джош был секретом, о котором никто не должен знать, в том числе и Питер. Но Мелани ничего не могла с собой поделать. Она хотела сказать об этом Питеру еще после первой ночи, которую они провели вместе с Джошем, в саду возле сконсетской часовни. Мелани хотела, чтобы Питер знал: она сравняла счет. У нее тоже был любовник!

— Ну, — сказал Питер, — тогда понятно.

— Тогда понятно, — повторила Мелани.

— Он живет здесь, с тобой? — спросил Питер.

— Нет, — сказала Мелани. — Но это не означает, что здесь можешь остановиться ты.

Питер поднял руки ладонями вверх.

— Больше ничего не говори. Мне все понятно. Я сниму себе номер. Может, в той гостинице у аэропорта.

Мелани покачала головой. Она тоже разрывалась между милой женщиной, которой она на самом деле была, и жестокой, злобной стервой, которой хотела быть.

— Возможно, у них нет свободных номеров.

— Я проверю.

— Почему бы тебе просто не вернуться домой, Питер?

— О нет, — сказал он, — я так просто не сдамся.

— Это не игра, Питер. А я не трофей, который ты можешь отвоевать обратно.

— Я это знаю, — сказал Питер. — Но я не уеду с этого острова. Пока ты каждой клеточкой своего тела не будешь уверена в том, что я тебя люблю. Я искренний человек, Мел.

— Нет.

— В этом я искренен, — сказал Питер. Он подошел к столику и согнулся пополам, чтобы ее обнять. Его объятия были неуклюжими, но, как и в поцелуе, в них было что-то особенное, что-то искреннее.

— Позволь мне пригласить тебя куда-нибудь, — произнес Питер. — Куда бы ты хотела сходить?

Это говорил прежний Питер. Позволь мне потратить на тебя деньги.

— Нет, — ответила Мелани.

— И что ты хочешь этим сказать? Я поговорил с тобой пять минут, и на этом все? Ты даже не пообедаешь со мной?

— Совершенно верно.

— О Мел, перестань. Я оставил работу. Я прилетел сюда.

— Тебя никто об этом не просил. Если бы ты позвонил, я бы сказала тебе, чтобы ты оставался дома.

— Ты должна со мной пообедать. Пожалуйста!

— Ты не понимаешь, Питер. Ты причинил мне боль. Ты разбил мое сердце. Ты разрушил мою веру в тебя.

— Я знаю, Мел, я знаю. И я пытаюсь тебе сказать, что все кончено и что мне жаль. Поэтому я здесь. Просто позволь мне остаться и пообедать с тобой. Это все, о чем я прошу. Обед с тобой. Пожалуйста, Мел.

— Ладно, — сказала Мелани. — Но мы будем обедать здесь.

— С Вики? И…

— Ее сестрой Брендой. Да.

— Хм, — сказал Питер. Он не хотел обедать с Вики и Брендой, конечно, не хотел, но это было первым испытанием. — О’кей. Конечно. — Он поднял свой чемодан. — Ничего, если я переоденусь?

— Питер!

Мелани стиснула зубы, когда Блейн бросился к нему на руки. Об этом она и не подумала. Вики и Бренда могли скрыть приезд Питера от Джоша (она попросит их не говорить ему об этом, хотя причину Мелани еще не придумала), — но Блейн первым делом расскажет обо всем Джошу.

Питер засмеялся.

— Ну хоть кто-то рад меня видеть. Как дела, дружище?

— Хорошо, — сказал Блейн.

Питер поставил его на пол.

— Ты так вырос! Сколько тебе лет? Семь?

Блейн засиял.

— Четыре с половиной.

— Вот видишь? Ты такой высокий, что я подумал, что тебе семь лет.

— Ты приехал с моим папой? — спросил Блейн.

— Нет, — ответил Питер. — Я приехал один. Хотел увидеть Мелани.

Блейн казался удивленным.

— Зачем?

— Мелани моя жена. Забыл?

— Правда?

— Ну… — сказала Мелани.

— Что? — сказал Питер. — Ты моя жена.

Вики и Бренда вели себя тихо, как воры, пока готовили на кухне ужин. Они были шокированы приездом Питера, но Мелани не могла понять, рады ли они, что к ней вернулся муж, или злятся и не одобряют этого. По Бренде было видно, что она ошеломлена, а Вики не слишком церемонилась с Питером, но она знала его уже очень давно.

— И этот ребеночек, — сказал Питер, поглаживая Мелани по животу, — мой и Мелани.

— Правда? — спросил Блейн.

— Изумительно, — сказала из кухни Бренда достаточно громко, чтобы Питер и Мелани услышали это.

«Злятся, — подумала Мелани. — И не одобряют».

— Питер привез немного вина, — сказала Мелани. — Бренда, будешь? Вики?

— Да, — ответила Бренда.

— Да, — ответила Вики.

Мелани наполнила вином три бокала. Ей и самой безумно хотелось сделать хоть глоточек, но она решила, что не будет пить.

Блейн спросил:

— Хочешь поиграть со мной на улице в кости?

— Конечно, — сказал Питер. — Обожаю играть в кости.

Входная дверь за ними закрылась.

— Я бы с удовольствием побросала в него камушки, — сказала Вики.

— Вик…

— Прости, — сказала Вики. — Не могу удержаться.

— Мне его не жаль, — произнесла Бренда. — Ты столько недель чувствовала себя несчастной из-за этого козла, и я считаю, что мы имеем право злиться. Что это вообще за тактика — появляться без предупреждения?

— Он знает, что если бы он спросил, то я бы сказала «нет».

— Тебе надо было послать его к черту, — сказала Бренда.

— Он здесь не останется, — ответила Мелани.

— Он остановился в гостинице? — спросила Вики.

— Думаю, он планирует остановиться в гостинице возле аэропорта, — сказала Мелани, хотя знала, что Питер не бронировал номер. Кроме того, чемодан Питера лежал в спальне у нее на кровати.

— Вижу, они выделили тебе детскую, — сказал Питер, когда они вошли в комнату Мелани. — Вы с твоим любовником довольствуетесь односпальной кроватью?

— Я же сказала тебе, что он здесь не живет.

— И я понимаю почему, — проговорил Питер. Он переоделся в шорты и спортивную рубашку прямо в присутствии Мелани. Ей было странно видеть, как он раздевается, и она чуть не извинилась и не вышла из комнаты. Но он был ее мужем. Сколько раз до этого она видела, как он раздевался? Сотни. Тысячи.

— Кто он? — спросил Питер. — Какой-нибудь богач с домиком на пляже?

— Я не собираюсь говорить тебе, кто он, — сказала Мелани. — Это тебя не касается.

— Еще и как касается. Ты моя жена. И ты носишь моего ребенка.

Мелани налила себе содовой. Что она будет делать с Джошем? Пойдет ли она к нему сегодня вечером? Скажет ли ему? Готова ли она вернуться домой с Питером? Ей казалось, что ответ должен быть отрицательным, но Питер был ее мужем. Хотела ли она воспитывать ребенка одна, как мать-одиночка, без отца?

— Я не знаю, что делать, — сказала Мелани Бренде и Вики. — И прошу вас относиться к этому с уважением. Я буду действовать по обстоятельствам. Я хочу послушать, что Питер скажет в свое оправдание, и обдумаю его слова. А завтра я заставлю его уехать домой.

— О’кей, — сказала Вики.

— И я еще кое о чем хотела вас попросить.

— О чем? — спросила Бренда.

— Пожалуйста, не говорите Джошу о приезде Питера.

— Почему? — спросила Бренда.

— Почему? — спросила Вики.

Обе смотрели на нее.

Мелани сделала глоток содовой и тут же пожелала, чтобы вместо воды в стакане была водка.

— Учитывая все то, что я рассказывала Джошу о Питере, у него будет такая же реакция, как и у вас, но он молод, вы понимаете, и он парень. Он не поймет.

— Ты к нему неравнодушна, — сказала Вики. В ее глазах была такая уверенность, что они могли проделать дыры в деревянном брусе сечением два на четыре дюйма. — Ты неравнодушна к Джошу.

Лицо Бренды осветило поистине детское изумление.

— Ты имеешь в виду?..

Мелани почувствовала, как ее лицо становится цвета помидоров. Она выдавила из себя смешок.

— Ради Бога, Вик. Что ты говоришь?!

— Я не права? — спросила Вики. В ее тоне было скорее любопытство, чем осуждение, но это было бы не так, если бы она узнала, как на самом деле обстояли дела между Джошем и Мелани.

— Пожалуйста, просто не упоминайте об этом при Джоше, о’кей? — попросила Мелани. — Пожалуйста, пускай визит Питера останется между нами.

— Неравнодушна… неравнодушна, — повторяла Бренда. — Не могу в это поверить.

— Бренда, — произнесла Вики.

— Что? Это ты об этом сказала.

Хлопнула входная дверь. Женщины обернулись. Питер сказал:

— Упс, простите. Я что-то прервал?

За ужином о чем-то говорили — и, возможно, Мелани даже принимала в этом участие, — но после она не могла вспомнить ничего из сказанного. Ее мозг был полностью занят той кашей, которую она сегодня заварила. Это был клубок, лежавший у нее на коленях. И понемножку, подумала она, ей придется его распутать.

После ужина Питер вымыл посуду. Вики извинилась и ушла, чтобы выкупать детей, почитать им и уложить спать. Бренда на некоторое время задержалась в кухне, допивая бутылку вина и несколько более внимательно разглядывая Мелани. В конце концов она сдалась, к большому облегчению Мелани. Мелани и Питер были очень вежливы друг с другом — мыли тарелки, вытирали их, ставили на место — и казались Бренде слишком скучными.

— Я хочу еще почитать, — сказала она. — Спокойной ночи.

Было почти девять часов. Теперь, в августе, в это время на улице было уже темно.

— Не хочешь пойти прогуляться? — спросил Питер. — Я пробыл здесь уже целый день, но так и не видел пляжа.

— Ты позвонил в гостиницу? — спросила Мелани.

Он подошел к ней, сомкнул руки у нее на талии.

— Нет.

— Питер, ты здесь не останешься. — Мелани попыталась вырваться из его объятий, но он крепко ее схватил. Она сопротивлялась. Через час ей уже нужно выходить, чтобы встретиться с Джошем.

— У тебя в комнате две кровати. Я могу просто занять одну из них. Все совершенно невинно.

— Нет, — ответила Мелани. — Я сказала, нет.

— Я люблю тебя, Мел.

— Я тебе не верю.

Он наклонился и поцеловал ее волосы.

— Мне очень жаль из-за этой истории с Фрэнсис.

— Я даже имя ее не могу слышать, ты знаешь об этом? — сказала Мелани. — Когда я думаю о ней, меня тошнит. У меня аллергия на ее имя.

Питер отстранился от Мелани, чтобы посмотреть на нее.

— Я был не прав. Я был сбит с толку, зол и разочарован в тебе, Мелани, а еще во всем том процессе, через который ты нас вела. Казалось, для тебя, кроме ребенка, на всем белом свете ничто не имело значения. Были случаи, много раз, в постели и вне ее, когда я был уверен, что ты даже не видишь меня, так мало я для тебя значил. Мы потеряли друг друга, Мел, и я не обвиняю тебя в том, что случилось, потому что это полностью моя вина. Я совершил ошибку. Я беру на себя за это полную ответственность и прошу тебя простить.

— Теперь, потому что я беременна.

— Дело не в этом.

— Ну, тогда почему сейчас? Почему не сразу же после того, как я сюда приехала? Почему не тогда, когда я позвонила тебе шестнадцать раз?

— Я был зол на тебя из-за того, что ты уехала.

Мелани засмеялась.

— Это просто бред.

— Я был сбит с толку. Ты знала, что была беременна, когда уезжала?

— Да.

— Вот видишь! Я мог бы тоже на тебя злиться. Но я не злюсь. Я прощаю тебя и хочу, чтобы и ты меня простила.

— А что, если я не могу тебя простить? — спросила она.

— Брось, Мел, я же тебя знаю. И знаю, что ты можешь.

— За исключением тех случаев, когда ты звонишь сказать, что работаешь допоздна или что тебе нужно задержаться в городе…

— Фрэнсис уезжает из Нью-Йорка, — сказал Питер. — Когда я с ней порвал, она решила переехать. Она собирается в Калифорнию, чтобы быть поближе к сестре.

— Но будет кто-то другой, — ответила Мелани. — Даже если Фрэнсис уедет, на ее месте будет кто-то другой.

— Да, — сказал Питер. — На ее месте будешь ты. И наш ребенок.

Мелани вздохнула. С улицы послышался скрежет ракушечника под шинами, и она прислушалась. Джош? Она выглянула в окно. Машина поехала вниз по улице.

— Тебе нужно идти, — сказала Мелани. — В гостиницу. Я не хочу, чтобы ты здесь оставался.

Питер достал свой сотовый.

— Хорошо, — произнес он. Его голос звучал злобно и навязчиво. — Сейчас я только вызову такси, и они отвезут меня куда-нибудь.

— Хорошая идея, — сказала Мелани. — Я иду спать. Я соберу твои вещи и поставлю их у двери.

— Мы завтра увидимся? — спросил Питер.

— Может, всего на минутку, — ответила Мелани. — Позвони мне утром и скажи, где ты остановился. Я к тебе заеду. Но завтра ты уедешь домой, Питер. В пятницу приезжает Тед, и этот дом слишком мал для…

— Поехали завтра со мной, — сказал Питер.

— Нет, — ответила Мелани. — Я приеду домой через несколько недель.

— Ты остаешься из-за своего…

— Я остаюсь, потому что здесь я счастлива.

— Счастлива с ним?

— Счастлива здесь.

— Но ты вернешься домой?

— Со временем, Питер…

— Я тебя люблю. Что мне еще сказать, чтобы ты мне поверила?

— Ты уйдешь отсюда, Питер? — спросила Мелани. — Пожалуйста.

Питер стоял на подъездной дорожке, пока не приехало его такси, но на часах к тому времени было уже девять тридцать. Мелани наблюдала за ним из окна своей спальни. Джош… Ей нужно все рассказать Джошу. Мелани откинулась на кровати. Она была совершенно без сил. Джош плохо воспримет эти новости, даже несмотря на то (они оба признавали), что их роман был только на лето. Сразу после Дня труда Джош уедет обратно в Мидлбери; в этот день история Джоша и Мелани закончится. Продолжать ее дальше было бы просто глупо. Мелани представила, как ее новорожденный ребенок спит с Джошем на кровати в его общежитии. Абсурд. Просто смешно. У них осталось две с половиной недели. Затем все будет кончено. Мелани закрыла глаза. Было бы значительно лучше, если бы Питер подождал, подумала она. И зачем он решил приехать сейчас?..

Но, решила она, сердцу не прикажешь.

Когда Мелани проснулась, мягкий свет пробивался сквозь шторы и пел чертов крапивник. Она присела на кровати и посмотрела на часы. Шесть тридцать. У нее дрожали ноги, и ей казалось, будто у нее учащенно бьется сердце. Она снова не пришла на встречу с Джошем. И в самую неподходящую ночь. Мелани откинулась на подушки; она спала в одежде. Ей придется сегодня как-то объясниться с Джошем. Но ей нужно быть очень, очень осторожной из-за Вики и Бренды. Вики все знала или думала, что все знает, но откуда? Неужели вместе с раком у человека появлялось шестое чувство или лучшая подруга Мелани просто видела ее насквозь? На самом деле это не имело значения. Мелани все будет отрицать — и Джош, конечно же, тоже. Но им придется с удвоенными усилиями держать все в секрете.

Мелани услышала голоса, доносившиеся из зала. Блейн уже не спал. Мелани поднялась с кровати и разделась. Было по-прежнему очень душно, по-прежнему сыро; даже при открытых окнах в ее комнате было жарко, как на сковородке. Мелани накинула на себя халат. Летний душ, подумала она. Поговорить с Джошем, поехать к Питеру в гостиницу (встретиться с ним в вестибюле, где она будет в безопасности), отвезти Питера в аэропорт.

Мелани вошла в зал. Ее босая нога ступила на замасленный пол в тот же самый момент, как Питер прочистил горло и мягким, приятным голосом начал читать «Пропустите утят». «Нет, — подумала Мелани. — Не может быть». Но ей не почудилось — Питер сидел на диване рядом с Блейном и читал.

Мелани замерла. Открытый чемодан Питера стоял за диваном; ее муж был в своей легкой зеленой пижаме. Неужели он здесь спал? Не может быть. Мелани стояла у окна, пока не увидела, как отъехало его такси.

Мелани подошла к дивану. Голос Питера был причудливым и очаровательным, когда он произносил имена уток: Джек, Кек, Лек, Мек, Нек, Оуек, Пек и Квек… Для человека, который заявлял, что никогда не хотел иметь детей, у него получалось весьма неплохо.

— Что ты здесь делаешь, Питер? — спросила Мелани.

Он поднял глаза, словно не ожидал ее здесь увидеть.

— Доброе утро! — произнес он. — Мы читаем.

— Я же сказала тебе… ты сказал… я думала…

— Ни одного свободного номера, — ответил Питер. — Все номера на острове заняты.

— Мне сложно в это поверить.

— И мне было сложно. Но это оказалось правдой. Я думаю, что это из-за жары на восточном побережье. И я вернулся. Дверь была открыта. Я не думал, что ты будешь против.

— Я против, — сказала Мелани.

У Блейна на лице отразилось огорчение; у него был такой вид, будто он сейчас взорвется.

— Я хочу, чтобы Питер мне дочитал, — сказал мальчик. — Пожалуйста!

— Конечно. — Питер с видом триумфатора улыбнулся Мелани и продолжил читать Блейну о помолвке в семье диких уток.

Мелани помчалась в душ.

Когда она вернулась — чистая, одетая и готовая отвезти Питера в аэропорт — потому что именно туда они сейчас и поедут, срочным образом, прежде чем появится Джош, — Блейн сидел в кухне за столом и ел «Чириоз». Можно было подумать, что это самое обычное утро, если бы только не чемодан Питера, который был столь же неуместен в комнате, как и мертвое животное. Мелани улыбнулась Блейну; бедный ребенок и так достаточно повидал этим летом, чтобы еще и наблюдать за гнилыми сторонами брака Мелани.

— Где Питер?

— На пляже, — сказал Блейн. — Он хотел его увидеть. И надел плавки. Собирался купаться. Я хотел пойти с ним, но он сказал, что я должен остаться.

Мелани присела на стул. На часах было семь пятнадцать. Она могла взять «юкон» и поехать на пляж, забрать Питера, привезти его обратно, чтобы он принял душ и переоделся, а затем отвезти в аэропорт. Но могла ли она сделать все это за сорок пять минут? Почувствует ли Питер, что она спешит, и не заподозрит ли чего, и не станет ли нарочно сопротивляться? Заметят ли Вики и Бренда, что Мелани усердно старается избавиться от Питера к восьми часам?

Она вздохнула. «Вся моя налаженная жизнь рушится».

— Рушится? — переспросил Блейн.

— Я сказала это вслух? — удивилась Мелани.

— Что рушится? — спросил Блейн.

— Ничего, — ответила Мелани. — Ничего.

* * *

«Будь осторожен». Это был лучший совет, который мог дать ему отец, и чем дольше Джош раздумывал, тем лучше понимал, что это был единственный совет, который можно было дать человеку в его ситуации. Джош записал эти слова в своем дневнике; «Будь осторожен».

Прошлой ночью Мелани снова не пришла — теперь уже во второй раз. Джош подождал ее до десяти тридцати и, возвращаясь домой, специально не поехал мимо дома номер одиннадцать по Шелл-стрит. Он мог провести этот вечер намного веселее, чем выслеживая Мелани. Может, сегодня он просто останется дома. А может, позвонит Заку или другим своим школьным друзьям и пойдет с ними в «Чикен бокс». Выпьет пива, посмотрит на приезжих девчонок, потанцует. Но, как обычно, Джош засомневался. В конце концов, Мелани была беременна, а значит, она могла просто сильно устать. Или что-то не в порядке было со здоровьем — возможно, у нее что-то заболело или Вики плохо себя чувствовала. Мелани не стала бы специально его испытывать; она была не такой.

Джош остановился у дома номер одиннадцать. Он почувствовал запах бекона, и у него заурчало в желудке. Доска для игры в кости стояла посредине подъездной дорожки. Джош подхватил ее, идя к дому.

— Привет! — сказал он и положил доску на ее законное место на подоконнике, чтобы Портер не смог до нее дотянуться.

— Привет, Джош, — сказала Вики. Она стояла к нему спиной, возилась у плиты, но ее голос звучал как-то иначе. Он был натянутым, напряженным. Джош оглянулся и увидел за кухонным столом мужчину, который ел оладьи с черникой.

— Привет, — сказал Джош. Портер восседал в высоком стуле над миской с кашей, а Блейн сидел рядом с незнакомым мужчиной и катал по столу маленькую машинку размером со спичечный коробок.

Мужчина сразу же поднялся. Он наклонился над столом (салфетка с его колен упала на пол) и потянулся вперед, чтобы пожать Джошу руку.

— Привет, — сказал он. — Как дела? Я Питер Пэтчен.

— Джош Флинн, — сказал Джош.

Он был рад тому, что автоматически выпалил свое имя, потому что через несколько секунд его мозг заполнил белый шум. Питер Пэтчен. Питер Пэтчен.

— Ты голоден? — спросила Вики.

— М-м-м-м-м, — сказал Джош. — А-а-а-а-а. Собственно говоря, нет.

— Нет? — Вики обернулась.

Джош покачал головой, или он хотел покачать головой, но был слишком занят. Он уставился на Питера Пэтчена — на высокого мужчину, уплетавшего оладьи с черникой, которые при других обстоятельствах предназначались бы для Джоша. Волосы Питера Пэтчена были влажными, очень черными, по-китайски черными. Этот мужчина был азиатом. Это не мог быть Питер Пэтчен, потому что Мелани никогда не упоминала о том, что Питер Пэтчен был азиатом. Хотя зачем бы она об этом говорила? Питер Пэтчен был одет в обычную белую майку с надписью и шорты. Обычные шорты цвета хаки. Он был босиком. Значит, он остановился здесь, здесь он принимал душ. Джош обвел взглядом комнату — он был словно детектив, который ищет зацепки, а еще он искал Мелани. Где же Мелани? Он хотел ее увидеть. Она не могла сохранить это в секрете, и она не умела лгать. Выражение ее лица рассказало бы ему, что происходит. Но перестань! — сказал себе Джош. И так было очевидно, что здесь происходит, — Питер Пэтчен, неверный муж, был здесь, в Нантакете, здесь, в этом доме, ел оладьи, которые предназначались для Джоша, и набивался в друзья Блейну — расспрашивал его о машинке, миниатюрной «шелби кобре», которую подарил Блейну Джош, когда у Вики был жар. Сейчас Питер держал машинку в руках, крутил ее, присвистывал от восторга.

В кухне было очень, очень жарко.

— Эй, Джош. — Мимо него прошла Бренда, слегка задев его спину. — Вы уже познакомились с Питером? Мужем Мелани?

— Да, — сказал Джош. «Будь осторожен» сверкало неоновыми огнями у него перед глазами. И все же он не смог удержаться и спросил:

— А где сама Мелани?

Вики и Бренда обернулись и посмотрели на него. Джош почувствовал на себе их взгляды, но его собственный взгляд был прикован к Питеру Пэтчену, мужу Мелани.

«Если он ответит, — подумал Джош, — я выбью из него все дерьмо».

Но все молчали — подозрительно молчали? — и Джош слышал, как шипел на сковородке бекон, словно от злости.

Блейн поднял взгляд.

— Она пошла погулять, — сказал он.

Что же делать? Джош уже семь недель заботился о мальчиках, и сейчас он стоял в кухне с Вики, которая готовила завтрак, и Брендой, которая наливала в термос кофе, Портером, и Блейном, и Питером Пэтченом, который поглощал оладьи с черникой, словно голодное животное, — и Джош не мог представить, каким будет его следующее слово или действие. Вести себя как ни в чем не бывало? Это просто невозможно.

Вики поставила на стол тарелку с беконом.

— Джош, с тобой все в порядке?

— У тебя нездоровый вид, — сказала Бренда. — Ты нормально себя чувствуешь?

— Все хорошо, — ответил Джош.

— Будем собираться на пляж? — спросила Вики.

— Пляж! — прокричал Блейн. Он посмотрел на Вики, затем на Джоша. — А можно Питер пойдет с нами?

«Питер пойдет с нами?» — подумал Джош. Тогда он скажет всем, что приболел. Ему нужно ехать домой.

— Я только что был на пляже, — сказал Питер. — И, кроме того, я сегодня уезжаю.

— Сегодня уезжаешь? — удивился Блейн. — Но ты же только приехал.

— Я приезжал ненадолго, — сказал Питер.

— Повидаться с Мелани? — спросил Блейн.

— Повидаться с Мелани, — сказал Питер.

«Еще одно слово, — подумал Джош, — и я его убью».

Вики взяла Джоша за локоть.

— Почему бы вам не начать собираться на пляж? — сказала она. Ее тон был ласковым и мягким.

«Она знает», — подумал Джош.

— О’кей, — сказал он. — Пойдем собираться.

Полотенца, переносной холодильник, ленч и соки, лосьон, зонтик, покрывало, оранжевая лопатка, соска, ведерко, сменная одежда, запасные подгузники. Джош знал весь этот список наизусть, он мог собрать эти вещи даже во сне, и все же он собирал их целую вечность. Блейн сгорал от нетерпения, Портер улыбался — он был в хорошем настроении. Они уже давно должны были выйти, но Джош медлил. Он ждал, пока вернется Мелани. Где же она? Он пытался исподтишка заглянуть в чемодан, стоявший за диваном. Это был чемодан Питера? Джош почувствовал облегчение, увидев, что он стоял за диваном, а не у Мелани в спальне. Джош хотел что-нибудь сказать Питеру, прежде чем уйти, — но что? Питер по-прежнему сидел в кухне за столом, рассказывая Вики то об одном, то о другом человеке, об их друзьях и врагах из Коннектикута и из «города».

Джош остановился у входной двери и попытался поднять руку.

— О’кей, мы пошли.

Вики обернулась к ним.

— О’кей.

Питер никак не отреагировал на то, что Джош собирался уходить.

«Было бы лучше, если бы ты исчез отсюда до моего возвращения, — подумал Джош. — Или я тебя убью».

— Вам ничего не нужно в магазине? — спросил Джош. — Я мог бы зайти по дороге домой.

Вики мягко ему улыбнулась.

— Нет. Кажется, нет.

— О’кей, — снова сказал Джош. Где же Мелани? — Увидимся.

И снова никакого интереса со стороны Питера. Он думал о Джоше как о наемном работнике. О слуге, о рабе. В то время как Питер был мужем Мелани, был ей ровней, главным персонажем в ее настоящей жизни. Но Питер Пэтчен был также и настоящим ничтожеством, которое изменяло и лгало, — вот какой была настоящая жизнь Мелани.

Джош пошел по улице, на одной руке он держал Портера, в другой — сумку с вещами, пляжный зонтик висел у него на спине. Белые ракушки, которыми была вымощена улица, отражали свет, и Джошу было больно смотреть. Этот свет заставлял его щуриться, и у Джоша разболелась голова; он сегодня еще ничего не ел, и у него в желудке было совершенно пусто, а он нес не меньше ста фунтов. Джош почувствовал слабость и дрожь в коленях. Он тупица, просто идиот; ему нужно было сказать, что он болен, когда у него была такая возможность. Джош велел Блейну идти в тени.

У поворота Джош заметил поджидавшую его Мелани. Она стояла там, где он не мог бы ее не заметить. Он увидел ее и испытал облегчение, его сердце наполнилось любовью, но затем это чувство быстро сменилось гневом и подозрительностью. Будь осторожен, мелькнуло у него в голове.

— Там Мелани, — сказал Блейн.

— Я вижу.

Она была одета для пробежки — эластичные шорты, белые кроссовки. Волосы были собраны в конский хвост, но она вспотела, и вокруг ее лица образовались кудряшки. Щеки Мелани пылали. Она подошла к ним и потянулась к ручке переносного холодильника.

— Давайте я вам помогу.

— Я справлюсь, — голос Джоша прозвучал грозно. Он добавил: — Неси свой собственный груз.

— Джош?

Он остановился и посмотрел на нее.

— Что?

Блейн тоже остановился и посмотрел на них.

— Что?

Они оба посмотрели на Блейна и пошли дальше.

— Я не знала, — прошептала Мелани. — Не имела ни малейшего представления. Для меня это было настоящим шоком. Ты должен мне поверить.

— А как насчет прошлой ночи? — спросил Джош. — Где ты была?

— Я уснула.

— Не ври мне.

— Я не вру.

— Где он остановился? С тобой?

— Он сказал мне, что поедет в гостиницу, но свободных номеров нигде не было, и поэтому он вернулся — уже после того, как я уснула, — и ночевал на диване. Когда я проснулась сегодня утром, он был там. Для меня это было самым большим сюрпризом…

— Вы говорите о Питере? — спросил Блейн.

— Нет, — одновременно ответили Мелани и Джош. Впереди была пляжная парковка.

— На пляже сегодня полно народу, — сказал Джош Блейну. — Не хочешь побежать вперед и занять наше место, пока его не занял кто-нибудь другой?

— Кто-то займет наше место? — спросил по-настоящему обеспокоенный этим Блейн. — О’кей. — Он помчался вперед.

— Будь осторожен! — крикнул ему Джош.

Будь осторожен. А Мелани Джош сказал:

— Думаю, нам нужно закончить наши отношения.

— Нет, — ответила она.

— Да, — сказал он. Голос Джоша был хриплым; горло было словно покрыто какой-то слизью. — В любом случае они закончатся через пару недель.

— Но есть еще пара недель…

— Мелани, — произнес Джош, — ты возвращаешься к Питеру. Он приехал, чтобы забрать тебя.

— Он приехал, чтобы забрать меня домой, — сказала она. — Но я ответила «нет». Я останусь здесь, пока…

— Но в конце концов ты к нему вернешься. Когда уедешь отсюда.

Она промолчала.

— Ведь так?

— Я не знаю, что я буду делать.

— Ты вернешься к нему. Просто скажи это.

— Я не хочу этого говорить.

«Девушки, женщины», — подумал Джош. Все они одинаковы. Соблазняют тебя, растаптывают твое сердце, но вместо того, чтобы позволить тебе спокойно уйти, заводят всю эту неразбериху, все эти разговоры.

— Я к тебе неравнодушна, Джош.

— Я тоже к тебе неравнодушен, — сказал он. — Это естественно. — В разговоре с отцом Джош назвал это по-другому — любовь, и сейчас, с Мелани, он тоже использовал бы это слово, если бы обстоятельства сложились иначе.

— У нас осталось всего две недели, — напомнила Мелани. — Какой смысл заканчивать все сейчас?

Какой смысл заканчивать все сейчас? Ну, потому что сейчас Джош чувствовал, что контролирует ситуацию. В какой-то степени. Возможно, визит Питера имел положительную сторону: он подтолкнул Джоша к тому, чтобы выбраться из воды, пока его голова еще находится на поверхности, — потому что вероятность утонуть в Мелани, в его чувствах, в его любви к ней была очень велика.

Внезапно Мелани закричала.

Впереди Блейн перебегал через парковку, направляясь к входу на пляж. Машина, огромный зеленый внедорожник «шевроле сабурбан» с тонированными стеклами, давала задний ход. Водитель никак не мог видеть Блейна.

Джош закричал:

— Блейн! — Он бросил свой пакет с вещами и отдал Мелани Портера.

Блейн остановился, обернулся. «Сабурбан» продолжал сдавать назад. Джош бежал и кричал:

— Стой! Сойди с дороги! Стой! Стой!

«Сабурбан» остановился в нескольких футах от Блейна. Джош подбежал к Блейну, схватил его на руки. Окошко «сабурбана» опустилось, и женщина, чем-то похожая на Вики, высунула голову.

— Я его не видела, — сказала она, приложив руку к груди. — Слава Богу, что вы закричали. Я вообще его не видела.

Джош был так взволнован, что не мог говорить. Он на несколько секунд прижал мальчика к себе. В голове у Джоша промелькнула сцена, в которой «сабурбан» сбивает Блейна и он лежит на земле, а «сабурбан» наезжает на него всей своей тяжестью. «Слава Богу, — подумал Джош. — Слава Богу». Ему было плохо из-за ситуации с Мелани, а потом стало по-настоящему плохо.

— Ты должен быть осторожен, дружище, — сказал Джош. Он почувствовал облегчение, и у него даже закружилась голова. — Господи Иисусе, Господь всемогущий, спасибо тебе! Господи! Парень, ты должен смотреть по сторонам. Тебя могли сбить. Господи!

Мелани подбежала к ним; Портер колотил ее ногами.

— Слава Богу, ты в порядке! — твердила она. — Слава Богу, тебя не сбили!

У Блейна был такой вид, будто он вот-вот расплачется. Он обнял Джоша за пояс.

— Я хотел занять наше место на пляже, как ты мне велел.

— Правильно, — сказал Джош. — Я знаю. Это не твоя вина. Но ты должен смотреть по сторонам.

— Прости, — сказал Блейн.

— Я не должен был отправлять тебя вперед. — Джош забрал Портера у Мелани с рук. На этот раз им повезло. У Джоша было такое чувство, словно это какой-то знак. — О’кей. — Он поставил Блейна возле себя. — Оставайся со мной.

Мелани прикоснулась к руке Джоша.

— Мы поговорим об этом… позже? — спросила она.

— Нет, — сказал Джош. — Не думаю.

— Что?

— До свидания, Мелани. — И он пошел с детьми на пляж, даже не обернувшись назад.

* * *

Последняя доза химии была поводом для праздника. Вики видела, как другие пациенты в день последнего сеанса приходили с розами для Мейми или банановым хлебом для доктора Олкота. Но она была слишком обеспокоена, чтобы чувствовать облегчение по поводу окончания процедур, и поэтому никак его не отмечала. Вики привыкла все в жизни делать правильно, полностью и вовремя — а в случае с химиотерапией у нее это не получилось. Она пропустила один день, затем у нее пять дней был жар, а затем ей пришлось уменьшить дозу. Самое главное событие за тридцать два года ее жизни, не считая рождения детей, и она так несерьезно к этому отнеслась. Если она сделает компьютерную томограмму и врачи обнаружат, что рак распространился по всем легким, ей не следует удивляться. Она это заслужила.

Компьютерная томограмма была назначена на вторник, и Тед должен был поехать с ней. Он приехал в пятницу, как всегда, но в этот раз собирался остаться с ними. Он собирался остаться с ними на целых две недели, затем упаковать вещи и вернуться домой, в Коннектикут. Он казался совсем другим — счастливее, а временами даже легкомысленнее. У него было настоящее отпускное настроение. Вики могла только догадываться, как это приятно — оставить за спиной давление рынка и Уолл-стрит вместе с бетонными постройками Манхэттена, свою рутинную работу, снять эти невыносимые летом костюмы и, как это было в случае с Тедом, оставить большой пустой дом. Он наслаждался тем, что вырвался из всего этого; он наконец-то мог насладиться летом без гнета воскресных вечеров, давивших на него. В плавках, футболке и шлепанцах Тед обошел вокруг коттеджа. Он пел, купаясь в летнем душе, он играл с мальчишками, а каждый вечер после ужина ходил с ними за мороженым. Вики нравилось, что у него хорошее настроение, но это ее и беспокоило. Потому что было совершенно очевидно, что по большей части хорошее настроение Теда было основано на твердой убежденности в том, что Вики выздоравливает.

— Ты выглядишь просто прекрасно, — твердил он не переставая. — Господи. Ты выглядишь просто чудесно. Ты справилась с этим, Вик. Ты справилась.

С тех пор как Вики поставили диагноз, она постоянно слышала о визуализации зрительных образов и о позитивном мышлении. Но мозг Вики никогда не работал таким образом. Она боялась представлять, что у нее нет рака, — а вдруг она лишь временно обманывает судьбу? И может сглазить себя? Что, если компьютерная томограмма покажет, что ее легкие усеяны больными клетками даже сильнее, чем до этого? Или если опухоль была такой же, как и в мае, — упрямой, неподвижной, неподвластной хирургическому удалению?

Но хорошее настроение Теда невозможно было испортить. Он поцеловал кожу у Вики на голове, в том месте, где медленно, но уверенно пробивались волосы. Цвет их был темнее, чем раньше, — у ее волос появился пепельный оттенок.

Сексуальные аппетиты Теда вернулись и даже усилились; он практически давал Бренде взятки, чтобы она забирала Блейна и Портера на пляж, а они с Вики могли поваляться в постели.

— Ты выглядишь прекрасно, — говорил Тед. — Ты очень красива. Ты снова стала собой. Ты победила.

— Я еще ничего не победила, — сердито возразила Вики Теду в понедельник. Собственно говоря, когда она проснулась утром, ей было тяжело дышать, давило в груди; она с трудом втягивала и выпускала воздух. Один лишь факт, что ей приходилось задумываться о своем дыхании, был плохим знаком. — Даже если опухоль и уменьшилась, мне по-прежнему предстоит операция.

Тед посмотрел на нее так, словно она его обидела.

— Я знаю, — сказал он. — Малышка, я знаю.

Чем меньше оставалось времени до томограммы, тем напряженнее становилась Вики. У нее тряслись руки, когда она утром поджаривала бекон и переворачивала оладьи Теду на завтрак. Джош приехал и забрал детей. Последнюю неделю он ходил как в воду опущенный. Он казался подавленным, хотя у Вики не было времени и сил спрашивать его, все ли было в порядке. И все же Джош обнял Вики и поцеловал, прежде чем отправиться с детьми на пляж.

— Удачи тебе сегодня, — прошептал он.

— Спасибо, — прошептала она в ответ.

Затем Вики одну долгую минуту обнималась с Мелани, у которой был такой вид, словно она вот-вот расплачется. Для тех, у кого родственники или друзья больны раком, нужно выпустить специальный справочник, в котором должно быть указано, что друг (родственник) должен не быть как слишком радостным (подобно Теду), так и слишком мрачным (подобно Мелани) и реально оценивать шансы на выздоровление. Друг (родственник), подумала Вики, когда Мелани прижалась к ней, должен вести себя, как Джош. Джош пожелал ей удачи. Удача была бы ей очень кстати. Удача, возможно, понадобится ей больше, чем что-либо другое.

— Со мной все будет в порядке, — заверила Вики. — Со мной все будет хорошо. — «Просто прекрасно, — подумала она. — Моя голова лежит на колоде, а я успокаиваю Мелани».

— О, я знаю, — быстро произнесла Мелани, вытирая глаза. — Просто столько всего навалилось. Это лето. Питер. Беременность. Ты. Это слишком много, понимаешь?

— Понимаю, — сказала Вики.

Бренда настояла на том, чтобы поехать с Тедом и Вики.

— Я ездила с тобой туда все лето, — сказала она. — И сегодня я не пропущу эту поездку. Сегодня большой день.

Да, большой день. В жизни Вики было много великих дней: ее первый день в детском саду, премьера школьного спектакля, в котором Вики играла главную роль, ее первый школьный бал, где она впервые поцеловалась, рождественские праздники, выпускные, первые дни на работе, день, когда команда Дьюка выиграла турнир Национальной студенческой спортивной ассоциации, день ее свадьбы, девять идеальных дней их медового месяца на Гавайях, день, когда она обнаружила, что беременна, дни, когда она родила, день, когда они с Тедом переехали в свой дом в Дэриене. Были благотворительные вечера, на трех из которых она была соорганизатором, были вечера в нью-йоркских ресторанах и шоу на Бродвее. Все эти дни были великими, но ни один из них не был настолько велик, как сегодняшний. Сегодня Вики посмотрит на свой рак второй раз и услышит, как доктор Олкот или доктор Гарсиа во время телефонной конференции из больницы Фэрфилда скажет: Лучше. Хуже. Жизнь. Смерть.

«Ничто не может подготовить человека к этому», — подумала Вики, пристегивая ремень. За рулем был Тед; Бренда сидела сзади. Когда Вики посмотрела на Бренду в зеркало заднего вида, она увидела, что ее губы шевелятся.

«Ничто».

Когда они подъехали к парковке больницы, у Бренды зазвонил телефон.

— Наверняка это наша мама, — сказала Бренда.

— Я не могу с ней говорить, — произнесла Вики. — Я и так сильно нервничаю. Ты можешь с ней побеседовать?

— Она не хочет говорить со мной, — сказала Бренда. — Только с тобой.

— Дай трубку Теду, — сказала Вики.

Тед припарковался и взял у Бренды трубку. Это был самый лучший вариант. Тед успокоит Эллен Линдон своим оптимизмом.

Когда они шли к больнице, Бренда взяла Вики за руку и погладила свою сумку.

— Я взяла с собой книгу.

Вики удивленно изогнула брови.

— «Невинного самозванца». Мой амулет. Мой талисман.

— О, — сказала Вики, — спасибо.

— И я молилась за тебя, — добавила Бренда. — По-настоящему молилась.

— Молилась? — спросила Вики. И это ей кое о чем напомнило. — Я хотела тебя спросить…

— Да? — сказала Бренда. — О чем?

К ним подошел Тед.

— Ваша мама хочет, чтобы мы перезвонили ей, как только что-нибудь станет известно.

— О’кей, — сказала Вики.

— Я этого не понимаю! — возмутилась Бренда. — Неужели она думает, что мы о ней забудем?

— Она ведь мать, — сказал Тед.

— О чем ты хотела меня спросить, Вик? — напомнила Бренда.

Вики покачала головой.

— Потом, — сказала она. Хотя у нее уже почти не оставалось времени.

— Что потом? — спросил Тед.

— Ничего, — ответила Вики.

Бренда прищурилась при виде серого здания с сине-белой вывеской, гласившей: «Нантакетская сельская больница».

— Ты осознаешь тот факт, что мы приехали сюда в последний раз? — спросила она. — Это странно, но мне кажется, что я буду скучать по этому месту.

Несмотря на все ожидания и переживания, на каждый вымученный вздох и восемь часов прерывистого сна прошлой ночью, сам процесс компьютерной томограммы был не так уж страшен. Казалось, в больнице не хватало рабочего персонала, потому что компьютерную томограмму проводила… Амелия из онкологического отделения.

— Да, — сказала Амелия в ответ на удивление Вики при виде знакомого лица. — Я помогаю в радиологии, когда возникает необходимость. Что я могу сказать? У меня много талантов. Сейчас вы должны снять все выше талии, кроме вашего… ожерелья.

Ожерелье было тоненькой синей ниточкой, на которую были нанизаны макароны-рожки, разукрашенные маркером, — подарок Блейна ко Дню матери, сделанный в детском саду. У Вики не было талисмана, как у Бренды; эту роль придется исполнить ее ожерелью. Вики разделась, накинула на себя тонкий халат, который ей дала Амелия, и сжала в руке свое ожерелье.

Амелия говорила очень официально, словно записанный на пленку оператор службы защиты прав потребителей.

— Ложитесь, пожалуйста, на стол для осмотра, — сказала она, указывая на узкий стол своей белоснежной рукой.

Вики легла, поправляя бумажный халат. Амелия настроила аппарат.

— Попробуйте сначала в качестве подготовки пять-шесть раз глубоко вдохнуть.

— В качестве подготовки к чему? — спросила Вики.

— Я попрошу вас задержать дыхание на двадцать секунд, — сказала Амелия. — Некоторые пациенты хотят перед этим немного потренировать легкие.

— О’кей, — сказала Вики. Она вдохнула воздух и выдохнула его; ее легкие были словно неисправные баллоны.

— За эти двадцать секунд аппарат сделает около пятиста снимков ваших легких. — Теперь голос Амелии звучал самодовольно; она наверняка гордилась аппаратом.

Могла ли Вики задержать дыхание на двадцать секунд? Она закрыла глаза. Прошлой ночью, лежа в кровати, Вики пообещала себе, что не будет думать о Блейне и о Портере, но, когда она проговаривала про себя двадцать раз слово «Миссисипи», они все равно предстали у нее перед глазами, только они не были маленькими мальчиками; они превратились в насекомых с тоненькими крылышками. Они летали, прыгали, они парили над Вики, лежавшей на столе. Они были стрекозами.

Ничто не могло подготовить человека к этому. Пятьсот снимков с компьютерной томограммы были загружены в компьютер доктора Олкота, но он сказал, что пока не может дать Вики окончательный ответ. Он хотел тщательно изучить снимки; он хотел подумать над ними. Доктор Гарсиа в Коннектикуте должен был изучать снимки одновременно с доктором Олкотом, а затем они обсудят их по телефону. Обсудят следующие шаги.

— Как вы думаете, это займет много времени? — спросила Вики. Она думала, что ответ будет готов сразу; она ждала мгновенного вердикта. Она не была уверена, что сможет ждать дольше, чем несколько минут.

— Я не могу сказать. Это зависит от того, что мы увидим; от нескольких часов до одного дня.

— Еще один день? — переспросила Вики. — Значит, мы не можем просто… подождать в приемной?

— Я позвоню вам домой, — сказал доктор Олкот. Его голос звучал серьезно, деловито. Сегодня он не был общительным рыболовом. Настроение Вики треснуло и разлилось, словно яйцо.

— Спасибо, доктор, — сказал Тед. Они пожали друг другу руки.

Вики не могла заставить себя вымолвить ни слова, она даже не попрощалась. Эта отсрочка привела ее в уныние. «Все кончено, — подумала она. — Паллиативный уход».

Она вышли в коридор, и доктор Олкот закрыл за ними дверь. Бренда застонала.

— А вот и эта девица, — сказала она.

Вики была так обеспокоена, что даже не спросила, о какой девице говорила Бренда. Но затем она увидела девушку, которая с хмурым видом шагала по направлению к ним. У нее были белые растрепанные волосы. Хоть и очень смутно, но теперь Вики припомнила ее — они видели ее во время первого визита сюда, когда Вики устанавливали катетер.

— Однажды она остановила меня в туалете, — прошептала Бренда, — и обвинила во всяком бреде. Я думаю, она знакома с Джошем.

Вики кивнула. Ей это было абсолютно безразлично. Она вдохнула воздух и выдохнула его. Дышать было очень тяжело, и у нее болела рука. Вики посмотрела вниз. Тед так крепко сжимал ее кисть, что у нее побелели пальцы. Он тоже чувствовал, что новости будут плохими. Паллиативный уход. Больница для безнадежных пациентов. С улицы слышалось завывание «скорой», у реанимационного отделения была суета. В одной из комнат ожидания работал телевизор: президент совершал поездку вдоль границы с Мексикой.

Вики закрыла глаза. Все вокруг нее, абсолютно все, отошло в Список Вещей, Больше Не Имевших Значения. Все, кроме ее жизни, кроме ее детей. Блейн и Портер должны быть на пляже с Джошем, копать ямки в песке, есть свой ленч, играть со своими новыми друзьями. Но когда Вики пыталась представить эту идиллическую картину, у нее ничего не выходило. Ее мозг был затуманен. Она думала о мальчиках как о стрекозах (ей почему-то было комфортно представлять их в виде стрекоз, но почему?). И снова ничего. Она открыла глаза и повернулась к Теду.

— У тебя есть фотография мальчиков?

Взгляд Теда был обращен на эту девушку из приемного отделения; она целенаправленно двигалась в их направлении. На ней были слишком короткий красный сарафан и пара золотистых изношенных туфель. Вики прищурилась — из-под сарафана девушки выглядывали бретельки бюстгальтера, макияж размазался, а белые волосы растрепались. Что ей нужно? Тед рассеянно достал из кошелька и вручил Вики фотографию их сыновей. Бренда тоже прищурилась при виде девушки и покачала головой.

— Что бы вы ни хотели нам сказать, мы не хотим этого слышать.

— Я думаю, что вам это будет интересно, — сказала Диди.

— Нет, неинтересно, — ответила Бренда.

— О чем идет речь? — спросил Тед.

— Джош спит с вашей подругой, — сказала Диди. — С той, которая беременна.

— Тпру! — сказал Тед. — Это довольно серьезное обвинение. — Он посмотрел сначала на Вики, затем на Бренду и сморщил брови. — Вы говорите о Мелани, да? Мелани? Откуда вам это известно? Это Джош сказал вам об этом?

— Оставьте нас в покое, — попросила Бренда. — Пожалуйста.

— Мой брат видел их, — сказала Диди. — В Монмое. Посреди ночи.

— Ваш брат? — переспросил Тед.

— Она плетет бог знает что, Тед, — сказала Бренда. — Не знаю, чем вам так не угодила наша семья, но мы действительно хотим, чтобы вы оставили нас в покое. У нас и так достаточно стрессов.

«Стрессов, — подумала Вики. — Для этого должно быть какое-то другое слово».

— Ладно, — сказала Диди. Она скрестила руки на груди и в этот момент выглядела крайне неуверенной в себе. — Но я не говорю бог знает что. Она спит с ним. — Диди развернулась на каблуках и ушла.

«Да, — подумала Вики, — эта девушка, должно быть, говорила правду». Джош и Мелани. Странно, практически невероятно. Но все же Вики вспомнила несколько случаев, которые заставили ее поверить в то, что девушка была права. Джош и Мелани вместе: это должно было стать самым большим разоблачением лета, но Вики мгновенно отбросила это в Список Вещей, Больше Не Имевших Значения.

Дома она вернулась к привычной рутине. Джош привел с пляжа детей.

— Как все прошло? — спросил он.

— Мы пока не знаем, — ответил Тед. — Доктор позвонит нам позже.

— О, — сказал Джош и вопросительно посмотрел на Вики. — Ты в порядке, босс?

Мелани и Джош, подумала она. Разве это возможно? Она не могла тратить время на раздумья. Паллиативный уход. Год, может, два. Блейну будет шесть, Портеру три. Блейн запомнит ее, Портер, наверное, нет. Ей придется много времени проводить в больнице и принимать кучу лекарств, которые будут сводить ее с ума. У Вики было такое чувство, словно она сейчас потеряет сознание. Она села на стул.

— Тед, можешь забрать детей на улицу, пожалуйста? Я не могу быть с ними.

— Забрать детей? Куда? Портер ведь должен поспать…

— Покатай их где-нибудь, пока он не уснет. Я не могу лежать. Что, если зазвонит телефон?

Джош откашлялся.

— Ладно, тогда я пошел.

Блейн запротестовал.

— А как же история, Джош? Как же «Поцелуй корову»?

— Ты побудешь с папой, — сказала Вики.

Джош направился к выходу, помахав рукой; казалось, он хотел поскорее уйти.

— Не знаю, Вик, — сказал Тед. — Ты будешь сидеть здесь одна и мучиться.

— Я заберу детей, — сказала Бренда. — И вы сможете сидеть и мучиться вместе.

Вики хотелось закричать: «Мы говорим о моем здоровье, о моем теле, о моей жизни!»

— Идите, — произнесла она. Вики спряталась в своей спальне за закрытой дверью. Открыла окна, включила вентилятор. Села на край кровати. По всему миру умирают матери. Паллиативный уход: шаги, которые можно предпринять, чтобы продлить ей жизнь. Ей нужно было задать Бренде один вопрос, но они ни на секунду не оставались вдвоем, и Вики не могла ее спросить. Потому что с ними всегда была Мелани? Мелани, которая крутилась у примерочной. «Ты уверена, что с тобой больше ничего не происходит?» Мелани и Джош. Но когда? Где? И почему Мелани ей не сказала? Но, наверно, ответ был очевиден. Она думала, что Вики просто взбесится. Стала бы Вики злиться? Она сидела на краю кровати, ее ноги стояли на полу. Ее ноги, ее пальцы, ее тело. Тед постучал в дверь.

— Входи, — сказала она.

Он дал ей телефонную трубку.

— Это доктор Олкот.

Так быстро? Но, посмотрев на часы, Вики увидела, что было уже без четверти четыре.

— Алло, — сказала она.

— Вики? Привет, это Марк.

— Привет, — сказала она.

— Прежде всего хочу вам сообщить, что доктор Гарсиа назначил операцию на первое сентября.

— Операцию? — сказала Вики. — Значит, это сработало? Химиотерапия?

Тед захлопал, словно на спортивных соревнованиях.

— Она дала именно тот результат, который мы от нее ожидали, — ответил доктор Олкот. — Опухоль значительно уменьшилась и отошла от грудной стенки. С помощью торакальной операции можно будет вытащить ее оттуда. И… учитывая тот факт, что рак не пустил метастазы, у вас очень большие шансы на ремиссию.

— Вы шутите, — сказала Вики. Ей казалось, что она сейчас засмеется или заплачет, но она испытывала лишь удивление. — Вы шутите?

— Понимаете, вам предстоит операция, — сказал доктор Олкот. — А это всегда риск. А еще всегда есть вероятность, что хирург упустит что-либо или что мы что-то упустили. А еще есть вероятность, что раковые клетки появятся где-то в другом месте, — но это всего лишь мои предостережения. В целом если операция пройдет успешно, то да, ремиссия.

— Ремиссия, — повторила Вики.

Тед сжал ее в своих объятиях. Вики боялась почувствовать радость или облегчение, потому что вдруг это была ошибка. Вдруг доктор Олкот ее обманул…

— Это хорошие новости? Я должна прыгать от счастья?

— Все могло быть намного хуже, — сказал доктор Олкот. — Это только первый шаг, но он очень важный. Поэтому да, можете прыгать от счастья. Безусловно.

Вики повесила трубку. Тед сказал:

— Я позвоню твоей матери. Я ей обещал. — Он вышел из комнаты, и Вики откинулась на кровати. На тумбочке лежала фотография мальчиков, которую Тед дал ей в больнице. На ней Блейн и Портер ели сливочное мороженое, и у Портера все лицо было в шоколаде. Тогда, зимой, Вики вышла с ними погулять, потому что на улице было холодно и снежно, и ей не хотелось сидеть дома. Это был всего лишь один обычный день, всего лишь один из сотен дней, о котором она уже и не помнила. Всего лишь один из тысяч, которые она принимала как должное.

* * *

Оглядываясь назад, Бренда не могла поверить в то, что она когда-то так волновалась. Конечно же, у Вики были хорошие новости, конечно же, опухоль уменьшилась, конечно же, операция пройдет успешно и Вики победит рак легких. Эта женщина была самым удачливым человеком на земле. Она была подобна тефлону — неприятности случались, но не прилипали к ней.

И почему, подумала Бренда, повезти должно только Вики? Почему Бренда не могла так же успешно вылезти из своего болота проблем? Почему бы Бренде и Вики не быть сестрами-супергероинями, которые за одно лето решили все свои проблемы?

Тед привез с собой ноутбук, но использовал его, только чтобы отправить почту и по утрам проверять состояние рынка. Конечно же, Бренда могла воспользоваться ноутбуком Теда. Конечно! Благодаря хорошим новостям о компьютерной томограмме все в доме были в чудесном настроении. Бренда сидела на веранде за домом с термосом кофе и стопкой блокнотов и набирала «Невинного самозванца», свой сценарий. По ходу она кое-что изменяла, пользовалась онлайновым тезаурусом, обращалась к «Библии сценаристов». Сценарий фильма сначала казался чем-то заоблачным, но затем превратился в реальность. Так ли было у Поллока? Может, он тоже начинал картину, как какую-то детскую забаву, — а затем она превращалась в произведение искусства? Пока Бренда работала, она старалась не думать ни об Уолше, ни о Джексоне Поллоке, ни о ста двадцати пяти тысячах долларов. Она старалась не думать: «Что я буду делать, если не смогу продать сценарий?» Ее мысли постоянно возвращались к телефонному номеру, который Бренда сохранила в своем сотовом, — номеру Эми Фельдман, ее студентки. Отец Эми был президентом студии «Марки филмз».

Если Бренде не изменяла память, «Невинный самозванец» нравился Эми, как никому другому; в своей зачетной работе она сравнивала образ Кельвина Дера с героем романа Рики Муди «Снежный шторм». Слышала ли Эми, какой инцидент произошел с доктором Линдон прямо в конце семестра? Конечно же, слышала. Студентам официально объявили, что доктор Линдон уволилась «по личным причинам»; последние два занятия были отменены, и доктор Атела взяла на себя проверку и оценивание второй зачетной работы. Но скандальные истории, связанные с сексом, выставлением оценок, вандализмом, будут раздуты и искажены, их будут пересказывать снова и снова, пока они не достигнут неправдоподобных размеров. Что Эми Фельдман теперь думала о Бренде? Передаст ли она сценарий своему отцу или выбросит его в мусорку? Или демонстративно сожжет его на территории университета?

Бренда печатала, пока у нее не отекла спина и не разболелась от долгого сидения попа.

Время от времени к ней наведывались другие обитатели коттеджа. Например, направляясь в летний душ и возвращаясь в дом.

ТЕД: Как дела?

БРЕНДА: Прекрасно. (Остановилась, посмотрела на Теда.)

Кстати, у тебя нет друзей в кинобизнесе?

ТЕД: В кинобизнесе?

БРЕНДА: Да. Или среди тех, кто снимает сериалы? («Сто двадцать пять тысяч долларов», — подумала она. Она не могла позволить себе быть слишком разборчивой.) Или просто на телевидении?

ТЕД: М-м-м-м-м-м-м. Вроде… нет.

ВИКИ (прикасаясь к спине Бренды): Как дела?

БРЕНДА: Прекрасно.

ВИКИ: Тебе что-нибудь принести?

БРЕНДА: Да, как насчет мешка денег? (Она держала рот на замке. Она никому ничего не говорила по поводу денег и не скажет, пока не окажется в совершенно отчаянном положении. Но сейчас она не была в отчаянии — она работала.)

ВИКИ (смеясь, словно Бренда сказала что-то смешное): Как насчет сандвича? Я могу сделать тебе с тунцом.

БРЕНДА: Нет, спасибо.

ВИКИ: Но ты же должна что-то съесть.

БРЕНДА: Ты права, мамочка. Как насчет пачки печенья?

МЕЛАНИ: Как дела?

БРЕНДА (перестала печатать и подняла глаза): Прекрасно. А у тебя? (В день томограммы, когда от Диди из приемного отделения поступили из ряда вон выходящие обвинения, Бренда по секрету от всех позвонила в администрацию больницы и пожаловалась на нее — но с тех пор Бренда стала тщательно присматриваться к Мелани, особенно когда рядом был Джош. Но она не заметила между ними ничего такого… Они практически не общались. Когда Мелани входила в комнату, Джош оттуда выходил.)

МЕЛАНИ (удивленная внезапным интересом Бренды): У меня все в порядке. (Тем не менее в ее голосе слышалась меланхолия. Таким же тоном она разговаривала, когда они только приехали в Нантакет. За последние дни Мелани несколько раз звонил Питер, но она говорила с ним довольно резко и быстро заканчивала разговор.) Мне грустно, что заканчивается лето.

БРЕНДА: Ну, в этом ты не одинока.

МЕЛАНИ: Что ты собираешься делать после того, как мы отсюда уедем?

БРЕНДА (сосредоточившись на экране компьютера, раскаиваясь, что завела этот разговор): Будет видно. А ты?

МЕЛАНИ: То же самое. (Долгая пауза. Бренда испугалась, что Мелани попытается прочитать сценарий. Мелани отрыгнула.)

МЕЛАНИ: Прости, у меня изжога.

БРЕНДА: Ну, в этом я тебе не товарищ.

ДЖОШ: Как дела?

БРЕНДА: Прекрасно.

ДЖОШ: Думаешь, удастся его продать?

БРЕНДА: Не имею ни малейшего представления. Надеюсь, что да. Ты никого не знаешь в этом бизнесе?

ДЖОШ: Ну, есть Чес Горда, мой преподаватель из Мидлбери. Писатель в отставке, собственно говоря. Его роман «Разговор» экранизировали в 1989 году. Может, Чес Горда кого-то знает? Я могу спросить его, когда вернусь.

БРЕНДА: Спроси, пожалуйста. Это было бы просто чудесно.

ДЖОШ: Обязательно спрошу.

БРЕНДА: Когда ты уезжаешь?

ДЖОШ: Через две недели.

БРЕНДА: Ты уже хочешь уехать?

ДЖОШ (уставившись на коттедж, где — случайно? — Мелани за кухонным столом читала газету «Бостон глоуб»): Думаю, да. Не знаю.

БРЕНДА (подумала: «Эта чертова Диди была права. Что-то между ними происходит. И мы все были так поглощены сами собой, что даже не замечали этого». Мило улыбнулась Джошу, вспоминая, как он одолжил ей в больнице двадцать пять центов, вспоминая, как они целовались возле дома.): Возможно, однажды я буду писать сценарий по одному из твоих романов.

ДЖОШ (его взгляд был обращен на Бренду, но мысли по-прежнему были заняты чем-то — кем-то? — внутри коттеджа): Кто знает?

БЛЕЙН (поедая красное фруктовое мороженое на палочке, которое стекало у него по подбородку, напоминая кровь): Что ты делаешь?

БРЕНДА: Работаю.

БЛЕЙН: На папином компьютере?

БРЕНДА: Да.

БЛЕЙН: Ты работаешь над своим фильмом?

БРЕНДА: М-м-м-да.

БЛЕЙН: Это как «Скуби-Ду»?

БРЕНДА: Нет, это совсем не похоже на «Скуби-Ду». Помнишь, я тебе говорила, что это кино для взрослых? Эй, не прикасайся! Не прикасайся к папиному компьютеру своими липкими руками. Иди и помой их.

БЛЕЙН: Ты поиграешь со мной в «Вверх-вниз»?

БРЕНДА: Я не могу, Блейн. Я работаю.

БЛЕЙН: А когда ты сделаешь перерыв, ты поиграешь?

БРЕНДА: Когда сделаю перерыв, тогда да.

БЛЕЙН: А когда это будет?

БРЕНДА: Я не знаю. А сейчас, пожалуйста… (Она посмотрела на коттедж. Где же Джош? Где Вики? Где Тед?) Тетушке Бренде нужно работать.

БЛЕЙН: Почему?

БРЕНДА: Потому что. (Затем, шепотом.) Потому что мне нужно зарабатывать деньги.

Бренда допечатала сценарий «Невинного самозванца» на третьи сутки, посреди ночи. Она сидела на диване, а компьютер Теда стоял на кофейном столике тетушки Лив. Через стеклянную заднюю дверь, которая была открыта, в комнату залетал легкий бриз. В Сконсете было очень тихо, лишь изредка слышался стрекот сверчков и лай собак. Бренда напечатала последнюю страницу, сцену, в которой Кельвин Дер, пожилой джентльмен, сделавший успешную карьеру, наслаждается тихим вечером вместе со своей женой, Эмили. Дер и Эмили наблюдают за тем, как их внуки резвятся в саду. Сцена была написана точно по последней странице книги; это была сцена, над которой размышляли критики. Правильно ли то, что Дер наслаждался жизнью, если он занял место человека, которого фактически убил? Бренда хотела сделать еще кое-какие пометки, чтобы внести в эту сцену некоторую незавершенность, — но пока что все диалоги и указания… были ЗАКОНЧЕНЫ! Она уставилась на монитор компьютера. Занавес. Титры. КОНЕЦ!

Бренда сохранила файл и записала сценарий на диск. На часах было двадцать минут второго, а ей совершенно не хотелось спать. Она налила себе бокал вина и выпила его, усевшись за кухонный стол. От долгого сидения у нее ныло все тело; устали глаза. Она размяла суставы. КОНЕЦ! Бренда испытывала такой восторг, какой, ей казалось, уже никогда не испытает. Она чувствовала то же самое, когда закончила диссертацию; она чувствовала то же самое, когда закончила проверять контрольные студентов «Чемпиона» за первую половину семестра. Работа была закончена и сделана хорошо. Завтра она подумает о том, что ей теперь делать с этим сценарием; но сегодня она будет просто наслаждаться результатом.

Бренда допила вино и налила себе еще один бокал. Дом был заполнен звуками — человеческим дыханием, или, может, Бренде это только казалось. Она подумала об Уолше — но сразу же отогнала этот образ. Бренда нашла свой сотовый. Она взяла телефон и вино с собой на веранду за домом и стала листать телефонную книгу.

Что она делала? На часах было без четверти два; все нормальные люди в это время спали. Но Бренда не могла ждать. Сейчас ее безумно вдохновлял ее сценарий; завтра, когда она его распечатает, она может найти какие-то недостатки, может засомневаться, что его покажут на большом экране.

Бренда набрала номер Эми Фельдман и в течение нескольких секунд, пока их соединяли, попыталась вспомнить все, что знала о ней. К этому моменту Бренда провела уже достаточно времени с Блейном, чтобы знать, что Эми Фельдман была похожа на Бельму из «Скуби-Ду». Эми была низкорослой, приземистой, с несколько обвисшей грудью, у нее была короткая стрижка, она носила квадратной формы очки в темной оправе — они висели у нее на цепочке, и поэтому, когда Эми их снимала, очки лежали у нее на груди. Эми Фельдман была похожа на интеллектуалов-битников, которые жили лет тридцать назад, и это делало ее крутой, а если и не крутой, то хотя бы довольно популярной. Казалось, она нравилась другим девушкам в группе; они с уважением слушали ее, когда она говорила, хотя это могло быть и из-за ее отца, Рона Фельдмана. Ее группа состояла (теперь Бренда это понимала) из начинающих актрис, которые играли не только для Уолша, но и для Эми Фельдман. Специальностью Эми был японский. Чем она занималась этим летом? Может, путешествовала по Японии? Или осталась в Нью-Йорке? Если бы только Бренда заранее знала, что ее уволят и подадут на нее в суд, а затем еще потребуют выплатить университету сто двадцать пять тысяч и поэтому она будет полностью зависима от сценария, который ей нужно продать, она обращала бы на Эми Фельдман больше внимания. А так в памяти Бренды остались только очки на груди и японский язык.

И, словно удар молнии, Бренду сразило воспоминание о разговоре между Эми и Уолшем о суши, о месте под названием «Юни», «о котором вообще никто не знает. Оно малоизвестно и абсолютно аутентично. И суши у них совершенно такое же, как на Асакуза-роуд в Токио».

— Ты была в Токио? — спросил у Эми Уолш, большой любитель путешествий.

— Была, вместе с отцом, — сказала Эми тоном, который должен был впечатлить. — Во время съемок.

Вполне вероятно, что Эми Фельдман тоже была влюблена в Уолша.

Три гудка, четыре гудка, пять гудков. Бренде стало интересно, звонит она Эми на домашний или на сотовый телефон. И если она услышит сигнал голосовой почты, следует ли оставить сообщение? Но сообщение можно проигнорировать, подумала Бренда; она хотела лично поговорить с Эми Фельдман.

— Да?

Кто-то ответил! Это был голос мужчины старше ее. Он звучал очень мило, словно мужчина как можно учтивее пытался спросить: «Почему мне приходится в два часа ночи отвечать на телефонный звонок?»

— Привет, — сказала Бренда, стараясь, чтобы ее голос звучал весело, — она хотела дать понять этому человеку, что не пьяна и в здравом рассудке. — Эми дома?

— Эми? — сказал мужчина. Затем с любопытством спросил у кого-то: «Эми дома?» Другой голос, женский, проворчал что-то в ответ. Мужчина произнес:

— Да. Она дома. Но она спит.

— Понятно, — сказала Бренда и мысленно приказала себе: «Держись». Это был не сотовый Эми Фельдман и не номер телефона в ее квартире (под «квартирой» Бренда подразумевала помещение, которое обычно снимают студенты на двоих, с прачечной в подвале и с общей плитой). Это был домашний телефон Эми Фельдман, телефон ее семьи, которая, должно быть, жила в какой-нибудь дорогущей квартире в прекрасном районе с видом на Центральный парк. «Эми Фельдман живет с родителями, — подумала Бренда. — И сейчас я говорю с ее отцом, Роном Фельдманом».

Рон Фельдман сказал:

— Хотите, чтобы я ей что-нибудь передал? — Голос снова звучал так мило, что в его искренность уже просто невозможно было поверить.

— Это Бренда Линдон, — представилась Бренда. Она говорила очень тихо, потому что не хотела никого разбудить. — Доктор Линдон. Я преподавала у Эми в прошлом семестре в «Чемпионе».

— О’кей, — сказал Рон Фельдман. — Мне это записать или вы перезвоните утром? — Он бы однозначно предпочел второй вариант, но Бренда была нахальной, как менеджер по телефонным продажам. Она должна была удержать его на проводе!

— Я вас очень прошу, запишите, — сказала она.

— Хорошо, — ответил Рон. — Подождите, пожалуйста, я найду ручку.

Своей жене он сказал:

— Милая, мне нужна ручка. Это профессор Эми из «Чемпиона»… Я не имею ни малейшего представления, зачем она звонит.

Бренде он сказал:

— Назовите, пожалуйста, вашу фамилию еще раз.

— Бренда Линдон. Линдон через «и».

— Бренда Линдон, — повторил Рон Фельдман. Голос на заднем плане стал на октаву выше. Рон Фельдман переспросил: — Что? Хорошо, подожди. Дорогая, подожди.

Бренде он сказал:

— Вы можете подождать пару секунд?

— Конечно, — сказала Бренда.

В трубке стало тихо, и Бренда выругала себя. Она была полной идиоткой. Всего за несколько секунд до звонка она решила, что не будет оставлять сообщений, и вот она уже это делала. Это единственный шанс поговорить с отцом Эми; не может же она преследовать Фельдманов!

В трубке послышался щелчок. Рон Фельдман сказал:

— Вы еще на линии? Доктор Линдон?

— Да.

— Вы тот самый профессор, который попал во все эти неприятности? — спросил он. — Со студентом из Австралии? Это вы повредили подлинник Поллока?

В эту секунду в одном из окон дома напротив загорелся свет. В освещенном окне Бренда увидела лицо женщины. Женщина была примерно такого же возраста, как мать Бренды. Она глотала какие-то таблетки и запивала их водой. «Аспирин? — подумала Бренда. — Антидепрессанты? Таблетки от артрита? От высокого давления? От остеопороза?» Когда заглядываешь в окно чужой жизни, ты можешь только угадывать, что происходит на самом деле.

— Точно, — сказала Бренда. — Думаю, да. Это я.

— Мы слышали о том, что произошло, — сказал Рон Фельдман. — По крайней мере слышала моя жена. Хотя Эми говорит, что вы были хорошим преподавателем. Ей нравился ваш курс. И нравилась та книга, которой был посвящен ваш спецкурс.

— «Невинный самозванец»? — спросила Бренда.

— «Невинный самозванец», дорогая? — спросил Рон Фельдман. — Хм, мы не можем вспомнить название, никто из нас никогда не слышал об этой книге. В любом случае, доктор Линдон, сейчас очень поздно, но мы передадим Эми…

— Но я именно поэтому и звоню.

— В каком смысле?

— По поводу «Невинного самозванца», книги, которая нравилась Эми и о которой вы никогда не слышали. Я написала по ней сценарий. Он здесь, прямо передо мной, адаптированный сценарий.

— Подождите минутку, — сказал Рон Фельдман. — Вы… — Он засмеялся, но его голос больше не казался милым или вежливым; он звучал подозрительно, практически гневно. — Вы звоните сюда, чтобы всучить мне свой сценарий?

— Хм-м-м-м-м… — замялась Бренда.

— Вы звоните сюда среди ночи под предлогом, что ищете Эми, а сами хотите всучить мне свой сценарий?

— Нет, нет, я…

— Я видел, как люди делают это сотнями разных способов. Они оставляют сценарий у администратора в ресторане, где я ем, или подкупают моего привратника или моего водителя, — или, хуже того, они устраиваются ко мне на работу привратниками или шоферами, чтобы передать мне в руки свой сценарий. И я не удивлен, что вы, профессор, недавно уволенный из «Чемпиона», написали сценарий, потому что все пишут сценарии, даже племянник моего стоматолога и брат моего секретаря, который сейчас мотает срок в Синг-Синге. Но это что-то совершенно из ряда вон выходящее. Это не похоже ни на что. Вы… застали меня врасплох. Меня! Откуда у вас этот номер?

— Его дала мне ваша дочь, — сказала Бренда.

— Замечательно, — сказал он. — Просто замечательно.

— Вы же говорите, Эми нравилась эта книга, да? — произнесла Бренда.

Возникла пауза.

— Как называется эта ваша чертова книга?

— «Невинный самозванец».

— Вот вам и первый недостаток. Вам нужно сменить название. Никто не захочет смотреть фильм о ком-либо невинном.

— Сменить название? — переспросила Бренда.

На заднем плане послышался говор.

— О’кей, да, хорошо. Я признаю свою ошибку. Моя жена напомнила мне о «Веке невинности» Эдит Уортон и Мартина Скорсезе, номинированном на «Оскар». Ладно, ладно. Дальше.

— Что «дальше»?

— Заинтересуйте меня. Я даю вам тридцать секунд. Время пошло!

— Ну, — раздумывая, произнесла Бренда. Говори! Она знала эту книгу наизусть; это была ее страсть, ее ребенок. — Действие происходит в семнадцатом веке. Наш протагонист, Кельвин Дер, привязывает у таверны свою лошадь. И тут вспышка молнии. Его лошадь становится на дыбы, бьет копытом другого мужчину, Томаса Бича, по голове и убивает его.

— Я уже практически сплю.

— Затем первый мужчина, Кельвин Дер, становится Томасом Бичем. Он устраивается на его работу, женится на его невесте, он живет его жизнью и избавляется от собственной личности, чтобы стать Бичем. Возможно, потому что жизнь Бича была лучше, чем его. Или потому… потому что он чувствовал себя виноватым в смерти Бича.

— Это все? — спросил Рон Фельдман.

— Нет, но вам нужно прочитать…

— Спасибо за звонок, доктор Линдон.

— Могу я прислать вам…

— У меня есть идея: напишите сценарий о том, как один профессор спит со своим студентом, а затем повреждает произведение искусства, которое принадлежит университету и стоит миллионы долларов. Мы, конечно же, говорим о малобюджетном фильме, но здесь по крайней мере есть сюжетная линия. В вашем сценарии ее нет.

— Нет?

— Спокойной ночи, доктор Линдон.

— О, — сказала Бренда. Свет в коттедже напротив погас. Женщина исчезла из виду. — Спокойной ночи.

* * *

Джош собирался увольняться.

Ему в любом случае оставалось работать всего полторы недели, и теперь, когда Тед был здесь, Вики почти каждый день сокращала рабочий день Джоша.

— Приведи детей домой пораньше. Мы хотим сводить их куда-нибудь на ленч. Подведи их к клубу. Тед играет в теннис.

Джош слышал, что они снова собирались устроить пикник, но его пока никто не приглашал, а если они его пригласят, то он скажет «нет». И все же тот факт, что они его не приглашали, беспокоил Джоша. Неужели он уже не был «частью» их семьи? Он им больше не нужен? Его роль была сыграна? Впрочем, нужно быть идиотом, чтобы не понимать, что дело подходит к концу. В конце концов, сеансы химиотерапии закончились, химия прошла успешно, и теперь Вики предстояла операция, которую ей сделают в Коннектикуте. Бренда дописала свой сценарий и тратила деньги: распечатывала его, упаковывала в картонные коробки и рассылала по студиям. А Тед был в отпуске. Поэтому не было никакого смысла брать Джоша с собой на семейные пикники; Вики, наверное, думала, что детям нужно потихоньку отвыкать от него, чтобы потом расставание было не таким болезненным. Все это было прекрасно, и все же Джош чувствовал боль. Он был привязан к этой семье больше, чем кто-либо знал. Из-за Мелани. И в то же время именно из-за Мелани он и хотел уволиться. Джош не мог находиться рядом с ней, даже просто смотреть на нее было для него мучением. Однажды, уже после приезда Питера, Мелани загнала Джоша в угол. Она умоляла его встретиться с ней на парковке у пляжа, говорила, что будет ждать его там, как обычно, в десять часов. В их отношениях нужно поставить точку, говорила она. А точка, Джош был практически уверен, — это длинная болезненная беседа, а еще, наверно, прощальный секс. Это было бы равносильно отдиранию пластыря от свежей раны. Это заставило бы его сердце снова кровоточить.

Джош сказал Мелани «нет».

Он собирался увольняться. История этого лета подошла к концу.

Когда Джош вошел в дом номер одиннадцать по Шелл-стрит, прокручивая в голове речь об увольнении, в коттедже была тишина. Тед, Мелани и Бренда сидели за кухонным столом, глядя друг на друга. Сквозь стеклянную дверь Джош увидел, что дети играют на заднем дворе, катают мячик по траве. Это было очень странно. Вики не любила, когда мальчишки играли на заднем дворе, потому что она обнаружила, что у забора растут ядовитые грибы, а вокруг роз летает много ос. Двор перед домом, по словам Вики, был куда безопаснее, особенно если с детьми был кто-то из взрослых, а с ними всегда кто-то был. Поэтому на заднем дворе и без присмотра — что-то здесь не так.

— Что случилось? — спросил Джош.

Все одновременно подняли на него глаза. Джош посмотрел на Теда и на Бренду. На их лицах было написано, что случилось что-то ужасное. Джош не мог взглянуть на Мелани. А где Вики? Дверь в ее спальню была закрыта.

— Ничего, — сказала Бренда. — Просто у Вики болит голова.

— О, — сказал Джош. Болит голова? И поэтому они втроем, будто в воду опущенные, сидят за столом, словно они члены правительства страны, экономика которой потерпела полный крах? Болит голова? Поэтому детей то ли наказали, то ли, наоборот, поощрили, разрешив находиться без присмотра на полном опасностей заднем дворе?

— Вики очень плохо, — произнес Тед. — Она не выносит солнечного света. Она не выносит детских голосов.

— Это что, произошло совершенно неожиданно? — спросил Джош.

— Как гром среди ясного неба, — сказал Тед. — Мы позвонили доктору Олкоту и спросили, что ей можно принять. Он ответил, что хочет ее осмотреть.

— Осмотреть? — переспросил Джош.

— Он хочет посмотреть на отображение магнитного резонанса, — сказала Бренда. — Но Вики, конечно же, отказывается ехать.

Мелани молчала. Она играла в этой драме второстепенную роль, как и Джош. Это частично объясняло их связь и было одной из причин, по которым они нашли друг друга. Они были вовлечены, но не связаны. Связаны, но не родством. Взгляд Мелани был прикован к Джошу, и это практически невозможно было проигнорировать.

— Значит… я забираю детей? — спросил он.

— Пожалуйста, — сказал Тед.

— Я пойду с вами, — сказала Мелани. — Помогу.

— Нет, я справлюсь, — сказал Джош. — С детьми все будет в порядке.

— Нет, в самом деле, — сказала Мелани. — Я совсем не против.

— Ну, а я… — Джош чуть не сказал «я против», но Тед и Бренда и так уже с удивлением смотрели на него. — О’кей, отлично, — сказал он. — Как хочешь.

Они неторопливо шли по Шелл-стрит, и Джош чувствовал себя уверенно. Он уже десятки раз ходил по этому маршруту с Блейном и Портером — а теперь, когда рядом была Мелани, ему казалось, что это его семья: Блейн и Портер его сыновья, а Мелани его беременная жена. Люди, стоявшие у магазина, легко поверили бы в то, что именно так все и было, — и, что еще хуже, Джош понимал, что часть его хотела, чтобы так все и было, часть его хотела жениться на Мелани и завести с ней детей. И все же он злился на нее, она причинила ему боль, и ему не нравилось, что она только что нарушила их с мальчиками распорядок, не оставив ему никаких шансов протестовать и отстаивать свою позицию. Поэтому Джош практически ничего не говорил. Но это не мешало говорить Мелани.

— Я скучаю по тебе, — сказала она.

Он ничего не ответил. Ему приятно было это слышать, но этого было недостаточно.

— Ты скучал по мне? — спросила она.

— Мелани, — сказал Джош.

— Что?

— Это не имеет значения.

— Еще как имеет.

— Я не собираюсь обсуждать это целое утро. Все эти «я скучаю по тебе, ты скучаешь по мне». Зачем ты вообще пошла с нами?

— Я хотела выбраться из дому. Там слишком напряженная обстановка.

Джош посмотрел на Блейна. Мальчик был спокоен и задумчив — это случалось с ним крайне редко. Джош видел, что Блейн не прислушивается к их разговору, как он это обычно делал.

— Это серьезно? — спросил Джош. — Головная боль?

— Может быть. Я не знаю.

— О.

Они молча прошли всю дорогу до парковки.

— Не беги вперед, — сказал Блейну Джош. — Мы пойдем все вместе.

— Я знаю, — сказал Блейн.

Мелани вздохнула.

— Я хочу встретиться с тобой сегодня ночью на этом месте.

— Нет.

— Осталась одна неделя.

— Я знаю, но это не имеет значения.

— Имеет, — сказала она. — Я хочу быть с тобой.

Джош посмотрел на Блейна. Он увидел, что мальчик наклонил голову и прислушивается, а может, ему это лишь показалось. Джошу было все равно. Он покачал головой. Портер что-то пробормотал ему в ухо.

Позже, когда Блейн играл с Эбби Брукс, которая сидела через два зонтика от них, а Портер уже выпил половину содержимого своей бутылочки и начал засыпать, Мелани поднялась со своего стула и села рядом с Джошем на его полотенце. Он приготовился еще к одному нападению, но Мелани сидела молча и неподвижно, словно статуя, и все же Джош остро чувствовал, что она была здесь; он чувствовал запах ее волос и кожи. Они сидели бок о бок, смотрели на океан и на купающихся людей, и Джош думал, что это будет трудно и мучительно, но, к его удивлению, ему было приятно. Сосуществование, без прикосновений и разговоров. Джош поймал себя на том, что боится шевелиться, боится отогнать те чары, которые временно повисли над ними. Может, Мелани именно это имела в виду, говоря о «точке». Сейчас не было того восторга, который он испытывал все лето, — Джошу вспомнилась ночь в Шиммо, как они кувыркались с Мелани на простынях, как он крепко прижимал ее к себе, когда они стояли на веранде, наслаждаясь видом, — но не было и боли. У него было такое ощущение, словно он завис между лучшими минутами с Мелани и худшими, и в этом ни плохом, ни хорошем моменте было что-то успокаивающее. Через десять дней Джош будет сидеть рядом со своим отцом в их «форде», направляясь обратно в Мидлбери. Он увидит своих друзей, девчонок, тех людей, о которых не думал в течение последних трех месяцев, и они спросят его: «Как прошло лето?» И сейчас, сидя на одном покрывале с Мелани, Джош знал наверняка только одно: он никогда никому не сможет об этом рассказать.

* * *

Сначала у нее было какое-то видение. Вики не могла вспомнить его полностью. В этом видении была операция, доктора должны были оперировать ее прямо здесь и сейчас, а не первого сентября, как это было запланировано. Все это делалось поспешно и в секрете — и то ли Вики кто-то сказал, то ли она сама увидела, что то, что они доставали у нее из груди, было совсем не опухолью, а драгоценными камнями. Огромные рубины, изумруды, аметисты, сапфиры — самые большие в мире, прямо в груди Вики, в здоровых тканях ее легких. И доктора были совсем не докторами, они были всемирно известными ворами. Вики узнала, что они собирались делать ей операцию без всякой анестезии. Она умрет от боли; они хотели ее убить.

Вики проснулась. И не дернулась, как в кино, и не села на кровати, тяжело дыша. Ее дыхание было тихим и спокойным. Она открыла глаза и почувствовала, что у нее по щекам катятся слезы. Тед лежал рядом с ней. Вики повернула голову и увидела, что оба ее мальчика спят на матрасе на полу. Ей было больно дышать. Вики стало интересно, как внутренняя часть ее грудной клетки будет выглядеть после операции. Будет ли у нее большая дырка в том месте, где раньше было легкое?

Операция, теперь, когда она стала реальностью, пугала Вики. «Ее обязательно нужно сделать, — несколько месяцев назад сказал доктор Гарсиа. — Если вы хотите жить». Удивительно то, что операция, к которой Вики так стремилась, которая была цепью химиотерапии, в то же время безумно ее пугала. Казалось, у нее тряслись все внутренности. Чего стоила одна только анестезия! Вики будет лежать без сознания больше шести часов. Она понимала, что это совсем не то, что спать. Это была принудительная бессознательность, состояние между сном и смертью. И Вики будет там, в небытии, пока врачи разрежут ее грудные мышцы, раздвинут ребра, вырежут легкое и достанут его. Это было страшнее, чем фильм ужасов. Множество разных проблем может возникнуть как во время операции, так и с анестезией. А что, если операция пройдет успешно, но они вколют ей слишком сильную анестезию и Вики не сможет из нее выйти? Что, если она перейдет на другую сторону?

Она лежала в постели и гудела, как перегревшийся мотор. Разве это странно, что она не могла спать? Разве странно, что ей снились кошмары?

Затем началась головная боль.

Когда Вики проснулась утром, у нее было такое впечатление, словно на ней был надет свинцовый шлем. Она испытывала не только боль, но и давление. Блейн заскочил в комнату, как он делал каждое утро после приезда Теда, — совершенно незачем волноваться о том, что мамочка чувствует себя нехорошо, когда папа рядом, — и Портер расплакался, требуя, чтобы его взяли на кровать. Он был еще слишком маленьким, чтобы забираться самому. Вики открыла один глаз. Не нарочно; казалось, что по каким-то непонятным причинам она могла открыть только один глаз. И для этого ей пришлось приложить огромные усилия. И ей было больно — от солнечного света и от плача Портера. Она попыталась дотянуться до ребенка, в надежде что сможет затянуть его на матрас одной рукой, несмотря на тот факт, что Портер весил почти десять килограммов, но ей не удалось этого сделать. Вики не смогла даже поднять руку.

— Тед, — позвала она. Ее голос был сухим и тонким. Возможно, у нее просто обезвоживание организма. Ей нужно попить воды. Вики потянулась за стаканом, который обычно стоял у нее на тумбочке, но у нее дрожали руки, и она не могла поднять голову, чтобы сделать глоток. Тед был занят детьми — он щекотал их, они смеялись — и не слышал ее. Стакан соскользнул с тумбочки (или это она его уронила?) и упал на пол. Вода разлилась, но стакан не разбился.

— Господи, Вик, — сказал Тед.

— Моя голова, — сказала она.

— Что?

— Моя голова, — произнесла она, — раскалывается. — Это была обычная фраза, которую люди часто употребляют, и Тед не знал, что Вики употребляла ее в прямом смысле. Ее голова раскалывалась. Ее голова могла расколоться на части.

— Свет, — сказала Вики. — Дети. — Она натянула на голову простыню, но это спасало от света и голосов не больше, чем салфетки «Клинекс».

— Дать тебе аспирин? — спросил Тед. — Или какао?

Как будто у нее обыкновенное похмелье. Накануне вечером Вики выпила немного вина — она выпивала по чуть-чуть каждый вечер с тех пор, как ей сделали компьютерную томограмму, — но это было не похмелье. И все же Вики не могла отказаться от таблетки.

— Может, у меня осталось болеутоляющее, — сказала она. Даже произнести эту фразу стоило ей огромных усилий.

Тед снял детей с кровати и вывел Блейна из комнаты.

— Пойди, поиграй на улице. Мама плохо себя чувствует.

— Снова? — сказал Блейн.

А, чувство вины. Из-за болезни матери Блейну, скорее всего, придется обращаться к психоаналитику. Но ей не стоило сейчас об этом волноваться. Выздоравливай, подумала Вики. Подумаешь об этом потом.

Тед держал на одной руке Портера, а другой перебирал бутылочки с лекарствами Вики.

— Перкосета, — сказал он, — совершенно не осталось.

— Черт, — сказала она. Она была уверена, что там есть еще немного. Бренда?

— Ты можешь позвонить доктору Олкоту?

— И что ему сказать? — Тед вел себя так же, как вела себя раньше Вики: он не любил докторов. Но с тех пор как Вики стала регулярно с ними общаться и надеяться, что они спасут ей жизнь, ее отношение к ним изменилось.

— Попроси еще таблеток, — сказала она. А затем она запуталась. Зачем она просила Блейна позвонить врачу? Сможет ли он в свои четыре с половиной года это сделать? Он не мог нормально поговорить по телефону даже со своей бабушкой. — Волшебные слова, — напомнила ему Вики.

Кто знал, сколько минут ей уже было плохо? Ей казалось, что целую вечность. Вики застонала в подушку. Она слышала, как по всему дому раздавались различные звуки — сковорода шипела на плите, кто-то разбил яйца, венчик стучал о края керамической миски, дверь холодильника открывалась и закрывалась, кто-то бросил лед в стакан, заплакал Портер, Блейн все время что-то тарахтел, голос Теда — о да, он говорил по телефону, слава Богу. Столько шума — и все звуки были такими громкими и неприятными для ее слуха, словно у нее в комнате работал перфоратор. Вики схватила перьевую подушку Теда и накрыла ею голову.

Боль была рукой, которая выжимала воду из губки ее мозга. Отпусти!

В дверь постучали. Бренда.

— Вик, ты в порядке?

Вики хотела закричать на свою сестру за то, что та выпила ее перкосет, но закричать было выше ее сил.

— Голова болит, — проворчала Вики. — Невыносимая боль.

— Тед только что позвонил доктору Олкоту. Он хочет, чтобы ты приехала.

«Приехала куда?» — подумала Вики. Приехала в больницу? Это просто невозможно. Сама мысль о том, что ей придется выбраться из постели, сесть в машину, по жаре доехать до больницы… Это полный бред.

Голос Теда повторил слова Бренды.

— Доктор Олкот хочет увидеть тебя, Вик.

— Потому что у меня болит голова? — спросила Вики. — А что насчет перкосета?

— Он закажет его, — сказал Тед.

Вики почувствовала что-то вроде облегчения, хотя его сложно было различить под давлением боли.

— Но он хочет, чтобы ты приехала, — добавил Тед. — Он хочет на тебя посмотреть. Он говорит, что, может быть, стоит посмотреть тебя на приборе магнитного резонанса.

— Зачем? — спросила Вики.

— Я не знаю.

Это была огромная, откровенная ложь. Метастазы пошли в мозг, подумала Вики. Подозрения доктора Олкота подтвердились; она это чувствовала. Рак был рукой, его пальцы сжимали ее мозг, давили на него. Рак был пауком, который расположился в ее сером веществе. Боль, давление, повышенная чувствительность к звукам, к свету. Это симптомы рака головного мозга; она слышала, как их описывал кто-то из группы поддержки, но не могла вспомнить кто. Алан? Нет, Алан был мертв. Это был не Алан. Вики сказала:

— Я выпила вчера слишком много вина.

— Один бокал? — сказал Тед.

— Воды, — сказала Вики. — Волшебные слова. Пожалуйста. Спасибо.

Кто-то поднял подушку. Вики почувствовала запах Бренды — что это было? «Ноксема». Лосьон для загара с запахом пинаколады.

— Ты говоришь какой-то бред, Вик. Открой глаза.

— Я не могу.

— Попытайся.

Вики попыталась. Она открыла один глаз. Перед ней был размытый силуэт Бренды. За Брендой стояла фигура, похожая на Теда, но это запросто мог быть один из тех воров, который приехал, чтобы разрезать ее и достать драгоценности.

— Ты украла мой перкосет, — сказала Вики Бренде.

— Да, — ответила Бренда. — Прости.

— Он мне нужен, — сказала Вики. — Сейчас.

— Я иду, иду, — сказал Тед. — Я заберу детей.

— Я принесу тебе воды, — произнесла Бренда, обращаясь к Вики. — Ледяной воды с тоненькими кусочками лимона, как ты любишь.

— Никакой больницы, — сказала Вики. — Я туда не вернусь.

Бренда и Тед вышли из комнаты. Щелчок закрывшейся двери был подобен выстрелу из пистолета. Бренда сказала Теду:

— У нее сильно расширены зрачки. Как ты думаешь, что с ней?

В моем мозге сидит паук, подумала Вики. Бренда говорила шепотом, но ее голос раздавался в голове Вики, словно ее сестра стояла у громкоговорителя. Замолчи!

— Не имею ни малейшего представления, — ответил Тед.

Таблетки помогли, по крайней мере настолько, что Вики смогла прожить несколько следующих дней. Доктор Олкот прописал ей только двадцать таблеток перкосета, и Вики выяснила, что если принимать по две таблетки три раза в день, то боль превращалась из невыносимой в просто мучительную. Ее левый глаз наконец открылся, но веко обвисло, словно Вики недавно подралась. Оба ее зрачка были огромными, как крышки люков, и Вики почти все время ходила в солнцезащитных очках. Она не хотела, чтобы Бренда или Тед знали, что у нее было ощущение, словно ее шею стягивала веревка. Она не хотела, чтобы они знали, что у нее такое ощущение, словно кто-то пытается вытащить ее мозг через глазницы. Она не хотела, чтобы они знали о руке, которая выжимает воду из губки ее мозга, или о пауке. Вики ни за что не собиралась возвращаться в больницу и соглашаться на магнитный резонанс, потому что она просто не в состоянии будет вынести новость о том, что метастазы пошли в мозг.

И поэтому Вики терпела. Осталась одна неделя. Тед пытался все успеть; он хотел каждую свободную минуту проводить на воздухе. Он играл в теннис, пока Джош смотрел за детьми, он водил Вики, Бренду и Мелани на ленч в «Вовинет», где Вики была занята только тем, что пыталась не уронить голову на стол. Тед хотел каждый вечер после ужина выбираться в город, гулять у доков и любоваться яхтами. И однажды, приняв совершенно импульсивное решение, он записал себя и Блейна на однодневный рейс с рыбалкой, несмотря на то что капитан с сомнением посмотрел на Блейна и сказал Теду, что ему придется найти для ребенка спасательный жилет. Уже через несколько секунд Тед купил Блейну жилет за шестьдесят долларов.

И если раньше Вики начала бы протестовать («Он слишком маленький, это небезопасно, это расточительство, Тед»), то сегодня она молчала. Тед не спрашивал у нее, как она себя чувствует, потому что не хотел слышать ответ. От лета оставалось семь дней; конечно же, Вики могла потерпеть, могла притвориться и сыграть, пока они не приедут домой.

Вики позвонила доктору Олкоту, Марку, сама, чтобы попросить еще таблеток.

— Головные боли до сих пор продолжаются? — спросил он.

— Уже не такие сильные, как раньше, — соврала она. — Но мы так заняты и столько всего происходит, что…

— Перкосет — это наркотик, — сказал доктор Олкот. — Лишь для острой боли.

— У меня и есть острая боль, — сказала Вики. — Я и есть тот человек, которому нужен наркотик, честно.

— Я вам верю, — произнес доктор Олкот. — Поэтому я и хочу, чтобы вы приехали.

— Я не приеду, — ответила Вики.

— Здесь нечего бояться, — сказал доктор Олкот.

О нет, здесь было чего бояться.

— Я могу принять что-нибудь другое?

Доктор Олкот вздохнул. Вики почувствовала себя Блейном. Можно мы заведем хомячка, когда мне будет шесть? Скейтборд? Жвачку?

— Я что-нибудь вам выпишу.

Позже, находясь в полном отчаянии, Вики позвонила в больницу.

— Да, — сказала фармацевт, и ее голос показался Вики голосом архангела Гавриила, сообщающего Деве Марии о скором рождении Христа, — звонил доктор Олкот и заказал для вас дарвоцет и шестьсот миллиграммов мортина.

— Дарвоцет — это наркотик? — спросила Вики.

— Нет, мэм, нет.

— Но это болеутоляющее?

— Да, конечно, и для большего эффекта его нужно принимать с мортином.

Для большего эффекта. Вики успокоилась.

Тед загорелся идеей еще одного пикника. Он хотел снова воспользоваться своими удочками и поесть лобстеров. В этот раз Вики могла все организовать, не так ли?

— Так, — тихо сказала Вики.

Днем, когда Джош привел мальчишек, Тед похлопал его по спине и сказал:

— Мы снова собираемся завтра на пикник на старое место, пообедать и порыбачить. Поедешь с нами?

— Я не могу, — ответил Джош. — Я занят.

— Занят? — удивился Тед.

Вики посмотрела на Джоша. Она сидела на кухне в солнцезащитных очках, и все фигуры вокруг казались ей размытыми, словно силуэты актеров в старых черно-белых фильмах.

— Правда? — сказала она. — Мы бы очень хотели, чтобы ты поехал. Это последний…

— Правда, — сказал он. — Я занят.

Позже, когда Джош уехал, Тед произнес:

— Мы могли бы пригласить доктора Олкота. Он любит порыбачить.

— Нет, — сказала Вики. — Ни в коем случае.

Несколько заторможенная от дарвоцета и мортина (в дополнение к эдвилу и тайленолу), Вики организовала пикник, практически идентичный прошлому. За исключением присутствия Джоша.

— Кто будет? — спросила Мелани.

Вики сказала:

— Только мы.

Когда Тед вел машину в направлении Мадакета, Вики почувствовала, что заканчивается лето. Солнце висело низко, едва выглядывая из-за сосновых верхушек; его прощальные лучи падали на крыши огромных летних особняков в Дионисе. Или так казалось Вики, потому что она была в солнцезащитных очках. Жизнь утихала. Мелани была впереди, рядом с Тедом, Бренда и Вики — на среднем сиденье «юкона», откуда они могли следить за детьми, сидевшими сзади. Блейн поддерживал удочки, потому что Тед попросил его «позаботиться о них» и мальчик решил, что всю дорогу должен придерживать их. Портер что-то бормотал, посасывая соску и время от времени выплевывая ее изо рта. Бормотание, соска, плевок. В машине пахло лобстерами. Вики случайно заказала на один обед больше — для Джоша, поняла она, который с ними не поехал. Без него в машине было пусто. Ощущал ли это кто-то еще? Детям его не хватало. Мелани, наверно, тоже, хотя Вики чувствовала себя недостаточно здоровой и недостаточно смелой, чтобы поговорить с Мелани о Джоше. Возможно, потом, после операции и после того, как Мелани родит, возможно, когда они станут больше похожи на тех людей, которыми были до этого лета (Вики внезапно вспомнила вечеринку у Мелани и Питера дома, когда на каждом блюде у них были черные трюфели. Питер затеял эту вечеринку после четвертой неудачной попытки Мелани забеременеть; трюфели он заказал в Париже, у какого-то «трюфельного брокера». Вики приехала на вечеринку с унцией безумно дорогих духов для Мелани. Казалось, Мелани они понравились. Вики контролировала все беседы на этой вечеринке, как гестапо; как только кто-то заводил речь о детях, она тут же меняла тему разговора.)

Они никогда не станут прежними. Они изменились и изменятся снова. Словно прочитав мысли сестры, Бренда вздохнула. Вики посмотрела на нее.

— Что?

— Мне нужно с тобой поговорить, — сказала Бренда. Она сползла вниз по сиденью, и Вики инстинктивно сделала то же самое. Они снова были детьми, которые переговаривались так, чтобы их не услышали родители.

— О чем? — спросила Вики.

— О деньгах, — ответила Бренда.

В машине играло радио. Группа «Джорни» пела «Колеса в небесах». «Колеса в небесах?» — подумала Вики. Что это, собственно говоря, значило? На переднем сиденье Тед с упоением рассказывал Мелани о рыбалке, на которую они с Блейном собирались во вторник. Предположительно, Харрисон Форд тоже будет на борту со своим племянником. Может, «Колеса в небесах» обозначали те колесики, которые крутились у Вики в голове, те механизмы, которые должны были двигаться со скоростью света, которые перемещали мысли туда-сюда, но которые сейчас барахлили и давали обратный ход, словно их нужно было смазать маслом? О деньгах? Зачем кому-либо говорить о деньгах? «Колеса в небесах» — это о настоящем небе? За окном небо уже было темным. Как такое могло быть, если всего несколько минут назад солнце… Бормотание, соска, плевок. Тед сказал:

— Они гарантируют, что ты поймаешь сайду, но все хотят окуня…

В машине пахло лобстерами. Семь матерей погибли в аварии, когда на лос-анджелесской трассе перевернулся в воздухе и загорелся автобус. Только семь? Джош был занят. «Правда, — сказал он. — Я занят». Грета Дженкинс начала рассказывать о своей четырехлетней дочери, Эйвери, которая занималась танцами. Она говорила о том, как сложно было найти для девочки нужные колготки. «Колготки без носков», — сказала Грета. Выражение потери и отчаяния исказило лицо Мелани (но только на секунду, потому что она была, как-никак, хозяйкой этой вечеринки). Вики сменила тему, сказав: «Кто-нибудь читал в “Нью-Йорк таймс” статью Сьюзен Орлеанс о декоративных голубях?» Бормотание, соска, плевок. О деньгах? Вики не хватало Джоша. Он был занят. Теперь уже везде было темно.

— Тед! — Голос принадлежал Бренде, он звучал серьезно, даже более серьезно, чем когда она произносила: «Мне нужно с тобой поговорить». Ее голос был очень взволнованным. Он предупреждал об опасности. — Тед, срочно остановись. Я звоню 911.

— Что? — спросил Тед, прикручивая радио. — Что случилось?

— Вики, — сказала Бренда. — Вики!

Ее разбудили не сирены и не ужасный треск ракушечника под шинами «скорой», хотя Вики чувствовала скорость и слышала душераздирающий вой сирен. Так кричали ее дети, от боли или от испуга. Ее разбудил запах. Какой-то резкий, стерильный запах. Что-то прямо у нее под носом. Нюхательные соли? Как будто она потеряла сознание в Викторианскую эпоху. Незнакомый молодой парень одного с Джошем возраста, но с длинными волосами, собранными в конский хвост (зачем парню такие длинные волосы? Надо спросить об этом у Кастора, который играл с ней в покер, когда появится такая возможность), смотрел на нее сверху вниз, хотя она видела его довольно смутно. Вики снова могла открыть только один глаз.

— Вики! — В поле ее зрения попала сестра, и Вики почувствовала облегчение. Бренда. Вики все лето хотела спросить ее о чем-то очень важном, но все ждала подходящего момента, а еще боялась спрашивать, но сейчас она спросит. Пока еще не слишком поздно.

Вики открыла рот, чтобы заговорить, но Бренда сказала:

— Прости, что я завела речь о деньгах. Господи, мне так жаль. И… не злись на меня, но я позвонила маме и папе. Они едут к нам. Они уже в пути.

«Пока еще не слишком поздно!» — подумала Вики. Но ее веки закрылись, словно шторы на окнах ее спальни в доме номер одиннадцать по Шелл-стрит. Она поняла, что просто очень устала. Устала бороться, устала отрицать: она тяжело больна. И скоро умрет. В группе поддержки кто-то когда-то сказал, что, когда ты приближаешься к моменту смерти, страх исчезает и наступает покой. Вики устала, она хотела вернуться туда, где была до того, как проснулась, в потерянное время и место, в никуда. Сопротивляйся! Останься с нами подольше! Ей нужно было спросить Бренду о чем-то очень важном, о самом важном, но Вики не владела своим голосом. Голос покинул ее, он исчез, его украли — и поэтому Вики просто сжала руку Бренды, проговаривая слова про себя и надеясь, что Бренда их почувствует.

«Я хочу, чтобы ты позаботилась о Блейне и Портере. Я хочу, чтобы ты забрала себе моих маленьких мальчиков и воспитала из них настоящих мужчин. Тед, конечно же, тоже будет с ними. Они будут играть в мяч и ездить на рыбалку, он будет говорить с ними о девочках, наркотиках и об алкоголе, он будет заниматься всеми «мужскими» вопросами. Но мальчикам нужна мать, мамочка, и я хочу, чтобы ею стала ты. Ты знаешь меня, я люблю составлять списки, и я всегда их составляла, даже когда притворялась, что не делаю этого. И вот тебе список. Запомни все, ничего не упусти: целуй мальчиков, когда они падают, читай им сказки, хвали их, когда они чем-то делятся, учи их быть добрыми, стучать в дверь, прежде чем войти в комнату, убирать свои игрушки, опускать за собой сиденье в туалете. Играй с ними в “Вверх-вниз”, води их в музеи, и в зоопарк, и на смешные фильмы. Слушай, когда они тебе что-то рассказывают, побуждай их петь, строить, рисовать, клеить и шить, звонить бабушке. Научи их готовить что-нибудь, заставляй их есть виноград, и морковь, и брокколи, если сможешь; води их на плавание, разрешай их друзьям иногда оставаться у них ночевать — смотреть допоздна “Скуби-Ду”, есть пиццу и попкорн. Давай им один золотой доллар от Зубной Феи за каждый выпавший зуб. Следи, чтобы они не дрались и не ездили на велосипедах без шлемов. Всегда вовремя привози их и забирай из школы. Катайся с ними на санках, а затем делай им горячий шоколад и маршмэллоу. Следи, чтобы их штанишки не были им коротки, а туфли не жали. Волшебные слова, всегда, при любых обстоятельствах. Не покупай им игровую приставку. Лучше вместо этого потрать деньги на поездку в Египет. Они должны увидеть пирамиды и сфинкса. Но самое главное — каждый день говори им о том, как сильно я их люблю, хотя меня и нет с ними. Я буду наблюдать за ними, я увижу каждый гол, который они забьют в футболе, каждый замок, который они построят из песка, каждый урок, когда в классе они поднимут руку, чтобы дать ответ, правильный или нет. Я буду за ними наблюдать. Я буду обнимать их, если они заболеют, если им станет больно или грустно. Следи, чтобы они чувствовали, что я их обнимаю! Кто-то когда-то сказал мне, что иметь ребенка — это все равно что выпустить из груди свое сердце и наблюдать за тем, как оно живет вне тебя. Они — мое сердце, Бренда, сердце, которое я оставляю после себя. Позаботься о моем сердце, Брен.

Я много прошу, я знаю. Это самая важная для меня вещь, и я прошу тебя об этом, потому что ты моя сестра. Мы разные, ты и я, но я могу сказать, что ты меня знаешь лучше, чем кто-то другой, лучше, чем мама с папой, и даже лучше, чем Тед. Ты — моя сестра, и я уверена, что ты любишь моих детей и будешь заботиться о них так, как будто они твои собственные. Я бы больше никого об этом не попросила. Только ты можешь это сделать».

Бренда смотрела на нее. Слышала ли она? Вики отпустила ее руку.

— Хорошо? — прошептала Вики.

— Хорошо, — сказала Бренда.

* * *

Бренда молилась, быстро и неистово. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Тед бродил по комнате ожидания, словно лунатик; врачи забрали Вики наверх, чтобы сделать анализы, но ни Теду, ни Бренде не разрешили ее сопровождать. Мелани предложила отвезти детей обратно в Сконсет, купить им в магазине мороженое, включить «Скуби-Ду» и уложить их спать в кровати Вики и Теда.

— Спасибо, — сказала Бренда.

Она позвонила родителям в те страшные минуты, когда «скорая» еще не приехала, а Вики без сознания лежала у Теда на руках. Бренда сказала матери:

— Вики без сознания.

И Эллен Линдон ответила:

— Мы едем.

И, понимая, что, во-первых, бесполезно ее отговаривать, а во-вторых, как раз мама с папой ей сейчас и были нужны, нужна их поддержка, их помощь, Бренда сказала:

— Да, хорошо.

Но они смогут добраться до острова только утром, а Бренда уже сейчас нуждалась в чьей-то помощи. Червь вины рыл туннель в ее мозгах. Она заговорила о деньгах; она хотела рассказать Вики о ста двадцати пяти тысячах долларов, и в этот момент сестра потеряла сознание. И теперь, по иронии судьбы, Бренда понимала, что деньги ничего не значили. Деньги были последней в мире вещью, которая имела значение. (И почему люди считают иначе?) Значение имела только семья. И любовь.

Любовь.

Бренда достала свой сотовый и пошла в конец коридора. Она по памяти набрала номер. Все лето Бренда пыталась его забыть, а теперь набрала этот номер автоматически.

Один гудок, два гудка.

А затем голос Уолша:

— Алло?

Его голос. Услышав его, Бренда потеряла равновесие. Она сделала шаг назад. «Ходят слухи, что ты совершила единственный грех — если, конечно, не учитывать плагиат, — грех, который не прощается».

— Привет, — сказала она. — Это Бренда.

— Бринда. — Дальше последовала пауза. — Бринда. Бринда.

О Господи. Она сейчас расплачется. Но нет.

— Я все еще в Нантакете, — сказала она. — В больнице. Вики наверху, ей делают анализы. Потому что только минуту назад с ней все было нормально, а потом она вдруг потеряла сознание. Может, это не страшно, а может, все ужасно. Я все лето о ней заботилась. Может, не идеально, но я старалась. Я молилась, Уолш, но мне кажется, что меня никто не слышит.

— Да, мне знакомо это чувство.

— Правда?

— Да, я тоже так думал, — сказал Уолш. — До этого момента.

— Прости, что я не звонила, — произнесла Бренда.

— А, — сказал он. — Да.

— Просто мне показалось… что все, что было в Нью-Йорке, все, что произошло в университете… это было неправильно.

— Они заставили тебя поверить, что это неправильно.

— Кое-что все же было неправильно, — сказала Бренда. — Время и место. Нам нужно было подождать.

— Я не мог ждать, — возразил Уолш.

«А я могла? — подумала Бренда. — Ради того, чтобы спасти свою карьеру? Свою репутацию? Могла ли я просто подождать?» Бренда увидела, как в другой части коридора Тед сел на стул и опустил голову на руки. Его корабль тонул.

— Мне нужно идти, — сказала Бренда. — Моя сестра…

— Я могу чем-то помочь? — спросил Уолш.

— Нет, — ответила Бренда. — Никто ничем не может помочь.

— А, — снова сказал он. — Да.

Любовь — это все, что имеет значение, подумала Бренда. Скажи ему об этом! Но она не могла. Она была слишком возбуждена звуком его голоса. Ей слишком многое нужно ему сказать, поэтому она вообще ничего не будет говорить.

— Ну ладно, — сказала Бренда. — Пока.

— Пока, — ответил Уолш.

Доктора сказали, что Вики нужно остаться на ночь в больнице, чтобы сделать все необходимые анализы. Когда доктор Олкот освободится, он осмотрит Вики при помощи магнитного резонанса.

— У вашей сестры рак легких, — сказал врач, ухоженный, красивый индус из «Масс Дженерал». — Мы смотрим, не пошли ли метастазы в мозг. И нет ли в мозгу опухолей.

— Да, — сказала Бренда. — Я понимаю.

— Вы можете повидаться с ней, прежде чем уйдете, — произнес врач. — Пожелать спокойной ночи.

— Хорошо, — сказала Бренда. — Я пойду.

Бренда и Тед молча поднялись на лифте наверх, в палату Вики. Это была палата на одного человека, тихая и светлая. Вики лежала под капельницей, на ней была кислородная маска. Бренда поцеловала ее в щеку, и Вики открыла один глаз.

— Я так надеялась, что больше никогда сюда не вернусь, — сказала в маску Вики.

— Я знаю, — произнесла Бренда. — Я знаю.

Тед сел на кровать и обнял Вики.

— Я люблю тебя, малышка, — сказал он. — Ты должна остаться с нами. Ты должна поправиться. — Тед плакал, и Вики плакала, а Бренда молча глядела на них двоих. Одной из ее секретных жизненных целей было когда-нибудь найти мужчину, который любил бы ее так же, как Тед любил Вики. Он всегда называл ее «моя невеста» или «прекрасная мама моих прекрасных сыновей». Если Вики находилась в комнате, все внимание Теда было сфокусировано на ней. Он очень часто вел себя как вожак стаи — но на самом деле он был мужчиной, который стоял на коленях перед своей женой.

Бренда вспомнила об Уолше. «Я не мог ждать».

«Да, — подумала она. — Я тоже не могла».

* * *

Джош был в «Чикен бокс», пил пиво и играл на бильярде с Заком, пытаясь не думать о пикнике на пляже, который проходил без него, хотя определенные образы мелькали у него перед глазами помимо его воли: рыболовные удочки, торчащие из песка, лицо Блейна при свете костра, Мелани, дрожащая после ночного купания. Чтобы дать вечеру хороший старт, Джош и Зак, прежде чем отправиться в город, пропустили у Зака дома по две рюмочки текилы. Это привело к тому, что по дороге в бар Зак признался Джошу, что этим летом дважды переспал с Диди и каждый раз платил ей по сто долларов.

— И я не думаю, что я один такой, — сказал Зак. — По-моему, она стала проституткой или кем-то вроде этого.

Остальную часть вечера они провели в неловком молчании, которое лишь изредка прерывалось комментариями по поводу игры (девятый шар, боковая луза) и сопровождалось игрой оркестра, доносившейся с дальнего конца бара. Если именно это Джош пропускал все лето, то он был рад, что он это пропустил.

Джош почувствовал облегчение, когда зазвонил его телефон. Он посмотрел на дисплей: звонили из дома номер одиннадцать по Шелл-стрит. На часах была почти половина одиннадцатого. Они как раз вернулись домой и понесли уставших мальчишек в кровать. И они звонили ему, потому что… Наверно, это была Вики, звонила, чтобы урезать его завтрашний рабочий день. Или Мелани. Она соскучилась по нему на пикнике, она вспоминала прошлый пикник, когда они… И не встретится ли он с ней сейчас, сегодня ночью, в последний раз? Разве от этого может быть какой-то вред? Еще и какой, как от любого пристрастия. Человеку нельзя возвращаться к искушению, нужно отрезать пути к отступлению раз и навсегда, без всяких церемоний. Неужели Мелани об этом не догадывалась? Неужели она этого не понимала? Она замужем! Джош смотрел на Зака, который когда-то был его лучшим другом. Зак склонился над столом, прицеливаясь, сощурил один глаз и двигал кием вперед-назад, целясь в шар. Джош мог легко шокировать Зака, рассказав ему историю о Мелани. Это было бы хорошим ответом на новости о Диди (проститутка?), но Зак недостоин того, чтобы доверять ему такую информацию.

Позже, гораздо позже, завезя Зака домой (они пожали друг другу руки, и Зак с оптимизмом примирительным тоном сказал: «Рад был тебя повидать, дружище. Здорово было выбраться вместе». Этим он напомнил Джошу, почему они, собственно говоря, раньше были друзьями), Джош прослушал голосовое сообщение.

«Джош, это Тед Стоу. Послушай, у нас тут кое-что случилось. Вики в больнице, с ней произошло что-то непонятное, ей делают анализы, мы не знаем, что вообще, черт подери, происходит, но ее родители приезжают завтра утром, и они позаботятся о детях. Поэтому в понедельник тебе на работу можно не приходить. У Вики, наверно, есть твой адрес, я выпишу тебе чек за эту неделю плюс бонус. Вики говорила, что ты здорово со всем справлялся, и я очень тебе благодарен, дружище. Ты и не представляешь, как важно для нас было иметь рядом твердое плечо, человека, на которого можно положиться. Я знаю, что это было непросто, и, дружище, дети… они очень тебя любят, и Вики тебя любит, и с ней все будет хорошо. Мы просто должны в это верить. В любом случае, еще раз спасибо за помощь. Удачи в колледже. Не могу поверить в то, что я оставляю такое длинное сообщение. Ненавижу говорить с машинами».

Щелчок. Джош еще раз прослушал сообщение, когда ехал домой. Это было прощание, прощание на неделю раньше, что, теоретически, было прекрасно, и Джош был уверен, что заплатят ему щедро, но это прощание все омрачило. Оно шло от Теда, не от того человека. От Теда, который считал, что Джошу в качестве «точки» нужен только чек. А как же насчет того, чтобы попрощаться с детьми? Как же насчет того, чтобы узнать, все ли в порядке с Вики? Кое-что? Что это значит? Кое-что, достаточно серьезное для того, чтобы она осталась на ночь в больнице? Настолько серьезное, что уже утром приезжают ее родители? Джош был одновременно взбешен и сбит с толку. Этому способствовали текила и пиво, выпитое в баре. Это был еще один вопрос без ответа — являлся он частью семьи, проживавшей в доме номер одиннадцать по Шелл-стрит, или нет? Неужели от него можно было просто избавиться с помощью телефонного сообщения? Очевидно, да. Спасибо еще раз, удачи, до свидания. Джошу захотелось перезвонить и рассказать Теду Стоу о том, какое большое значение он, Джош, имел для женщин и детей этого дома. Он любил этих детей и заботился о них лучше, чем кто-либо другой. Он завоевал их доверие; они его понимали. Он стал их другом. Он помог Мелани выбраться из трясины ненависти к самой себе и страданий; он дал ей уверенность. Благодаря ему она теперь чувствовала себя красивой и сексуальной. Он делился с Вики сокровенным, он относился к ней не как к больной, а как к нормальному человеку. Он заставлял ее улыбаться, даже когда она была на пороге смерти. Он рассказал ей о своей матери. И Джош собирался помочь Бренде, он собирался узнать у Чеса Горды, как можно продать сценарий. Он все это сделал — а Тед просто вычеркнул его, освободился от него с помощью телефонного сообщения. Как будто Джош был водопроводчиком, истребителем грызунов, кем-то, кого можно уволить. «Я выпишу тебе чек».

Будь осторожен. Не только из-за Мелани, но из-за всей семьи. Джош полюбил эту семью, а семья разбила ему сердце.

* * *

На следующее утро, без четверти семь, Бренда услышала, как кто-то катит чемодан на колесах по подъездной дорожке, а затем скрип старой двери. Но нет, подумала она. Было слишком рано. Даже люди, которые ходили утром в церковь, еще не успели проснуться.

Через несколько секунд в дверь ее спальни постучали. Бренда открыла глаза и увидела… голову Эллен Линдон, которая выглядывала из-за двери. Ее мама. Бренда села на кровати.

— Мам! — воскликнула она.

Комната мгновенно наполнилась аурой Эллен Линдон. Ее светлые с проседью волосы были аккуратно подстрижены, солнцезащитные очки подняты вверх; от нее исходил привычный запах «Коко Шанель» и ванили, на губах была бледно-розовая помада. На левом колене Эллен была синяя неопреновая скоба, а привычные холщовые туфли мама Бренды и Вики сменила на теннисные. Но розовая кожа сияла свежестью, и на ее узких шортах до колен были вышиты черепахи. Ну кто еще мог выглядеть столь же прекрасно так рано утром?

«Моя мама, — подумала Бренда. — Красивая она ложится в постель, красивая просыпается утром».

Эллен, прихрамывая, подошла к кровати, обхватила руками лицо Бренды и поцеловала ее в губы. Бренда почувствовала вкус губной помады.

— О дорогая, — сказала Эллен, — я так по тебе соскучилась!

— Не могу поверить в то, что ты здесь, — сказала Бренда. — Так рано.

— Мы прилетели первым самолетом. До полуночи мы ехали на машине и остановились в Провиденсе. И ты же знаешь своего отца: в пять тридцать он уже на ногах. — Эллен Линдон села на кровать, сняла теннисные туфли и сказала: — Спасайся кто может. Я залезаю.

Ну, это был, конечно же, не совсем тот человек, которого Бренда хотела видеть утром в своей постели, но это было своего рода бальзамом — даже в тридцать лет — оказаться в объятиях матери. Почувствовать, как она потреплет твои волосы, и услышать, как она скажет:

— Ты была настоящей опорой, дорогая. Поддержкой для сестры. Что бы она без тебя делала? Вики очень повезло, что ты поехала с ней.

— Я не так уж много и сделала, — возразила Бренда. — В основном возила ее на химиотерапию.

— А еще ты следила за детьми и помогала по дому. И ты поддерживала Вики морально.

— Возможно.

— А еще ты разговаривала со мной, вашей чокнутой мамочкой.

— Это точно. Как твое колено?

— Прекрасно. Были кое-какие проблемы, но недостаточно серьезные, чтобы тебе о них рассказывать. Мой физиотерапевт, Кеннет, не знает, что я пересекла границу штата, но, когда узнает, будет в ярости.

— Потому что это уже слишком, — сказала Бренда. — Я бы тебе не позвонила, но…

— О Господи, дорогая, конечно, ты правильно сделала, что позвонила мне. Главная причина, по которой я никак не могу выздороветь, — это переживания из-за твоей сестры. Я совершенно растеряна. — Эллен Линдон легла на спину и уставилась в потолок. — Это была комната тетушки Лив.

— Я знаю. Помню.

— Лив была сильной женщиной. Даже сильнее, чем твоя бабушка. Тетушка Лив была прекрасным примером для подражания для тебя и твоей сестры.

— Да, — сказала Бренда. — И если она наблюдала за мной последние полгода, она в шоке.

— Я знаю, врачи думают, что у Вики в мозгу может быть опухоль, — произнесла Эллен. — Никто мне этого не говорил, но я знаю, что думают врачи.

— Да, такая вероятность есть.

Эллен тяжело вздохнула.

— Ты знаешь, мать никогда не готова услышать, что ее ребенок болен. Это… самые плохие новости. — Она посмотрела на Бренду. — Ты не сможешь этого понять. Пока. До тех пор пока у тебя не появятся свои дети. И даже потом, я надеюсь, тебе не придется это пережить. — Эллен Линдон расслабилась и закрыла глаза. — Но знаешь, приятно просто находиться здесь. Особенно в этой комнате. Это была детская твоей бабушки и тетушки Лив. Колыбель сильных женщин. Я даже чувствую их силу. А ты чувствуешь?

— Что-то есть, — солгала Бренда. На самом деле она чувствовала себя слабой и уставшей. Разговор с Уолшем ныл, словно ссадина на коленке, каждый раз, когда Бренда о нем вспоминала.

Эллен Линдон поправила больную ногу и через несколько мгновений уже спала. Бренда вылезла из постели и укрыла маму простыней.

Базз Линдон был на кухне с Тедом, Блейном и Портером, но насчет завтрака никто и не шевелился. Они ждали, пока его приготовит женщина, подумала Бренда. Эллен Линдон и Вики сами сотворили этих монстров. Но поскольку Эллен спала, а Вики не было дома, оставалась одна Бренда. Она надеялась, что им понравится холодная каша. Бренда достала «Чириоз» и начала заливать хлопья молоком.

— Привет, папуля, — сказала она, целуя отца в небритую щеку. В отличие от жены, у Базза Линдона был такой вид, словно он пять часов поспал в каком-то придорожном мотеле.

— О дорогая, — сказал Базз. — Как ты?

— Прекрасно, — ответила Бренда. — Мама уснула.

— Да, она устала, — сказал Базз. — Когда мы можем поехать повидаться с твоей сестрой?

— У нее магнитный резонанс в девять, — произнес Тед. — Что означает, что мне уже пора собираться. Они закончат где-то к одиннадцати. К тому времени врачи уже должны выяснить больше.

Бренда расставила тарелки с «Чириоз», сделала кофе и даже умудрилась накормить Портера. Появилась Мелани и, поприветствовав Базза Линдона, нажарила тарелку тостов. Чуть позже на кухне появилась Эллен Линдон. Она села за стол и стала нарезать фруктовый салат. Блейн прыгал по дому. Мальчишки были возбуждены неожиданным приездом бабушки и дедушки. Приехали новые зрители!

— Вы пойдете с нами на пляж? — спросил Блейн.

— Дедушка пойдет с вами, — сказала Эллен Линдон. — После того как мы повидаемся с вашей мамочкой.

Бренда скрылась с кофе на веранде за домом. В кухне было шумно и полно народу, и, хотя приезд родителей создал праздничную атмосферу, в доме все же было странно, словно на похоронах. Были все, кроме Вики.

Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! — молилась Бренда. В саду за домом все трепетало и щебетало в ответ: бабочки, пчелы, кусты роз, забор, зеленая трава, голубое небо, малиновки, крапивники, солнечный свет. Если где-то и был Бог, то он был в саду за домом, но никак невозможно было определить, слышит он ее или нет!

Кто-то положил руки Бренде на плечи. Крепкие мужские руки. Отец? Базз Линдон говорил только по существу: «Может ли твоя мать что-нибудь сделать? Кому-нибудь нужны деньги?» Вообще-то да, Бренде нужны были деньги, но она уже поняла, что ни у кого не будет их просить, даже у отца. Она сама вернет свой долг — найдет работу, выплатит деньги. Она провела достаточно ночей в колыбели сильных женщин, чтобы понять: это правильное решение.

У ее уха послышался голос:

— Бренда. — Голос говорил шепотом; он был слишком глубоким для ее отца. Руки у нее на плечах принадлежали не ее отцу. Их прикосновение было иным. А потом этот голос: Бренда. Бренда была сбита с толку; она обернулась.

Бренда поставила кофе, испугавшись, что может его разлить. У нее дрожали руки. Уолш был здесь! Не в ее мыслях, а во плоти: его темные волосы были коротко подстрижены, оливковая кожа отливала бронзой на солнце, и на нем была белая спортивная рубашка с короткими рукавами, которую Бренда никогда на нем раньше не видела. Он улыбнулся ей, и у нее все перевернулось в желудке. Это был он. Он! Единственный «он», который имел значение, — Уолш, ее студент, ее австралиец, ее любовник. «Я не мог ждать». Должно быть, он вылетел из Нью-Йорка, как только повесил трубку. Бренда хотела знать все: как он сюда попал, почему решил приехать, как долго собирался оставаться, но она заставила себя не думать. Стоп! Он был здесь. Единственный человек, который приехал сюда только ради нее.

Она приложила руку к губам и расплакалась. Уолш обнял ее. Бренда растворилась у него на груди. Прикасаться к нему, держаться за него, обнимать его казалось чем-то запретным. Это всегда казалось подлым, словно она пыталась что-то украсть. «Романтические или сексуальные отношения между преподавателем и студентом запрещены». Но это больше не имело значения.

Мы не выбираем любовь; она выбирает нас, правильно или нет, — и понимание этого стало определенным ответом на молитвы Бренды.

Любовь — это все, что имеет значение.

* * *

Когда Джош вылез из воды на Нобадир-бич, отряхиваясь, словно собака, он подумал, что вообще не сможет написать о том, что случилось с ним этим летом. Его так сильно ранили, что он заслуживал медаль «Пурпурное сердце», но, с другой стороны, он кое-что понял (разве нет?). Теперь он понимал, что такое трагический герой.

— Ты почувствуешь историю, как приближающийся шторм, — говорил Чес Горда. — Волосы у тебя на руках станут дыбом.

Эти слова четко раздались в ушах — может, потому, что все вокруг действительно походило на приближающийся шторм — темные клубящиеся облака надвигались с моря. Весь день была прекрасная погода — светло, солнечно и безветренно, — но это только раздражало Джоша. У него голова раскалывалась с похмелья после встречи с Заком, и теперь, когда Джош был, собственно говоря, безработным, он чувствовал себя никому не нужным. Он весь день пытался записать в дневник свои чувства — но в итоге просто просидел на своей незастеленной кровати, думая о доме номер одиннадцать по Шелл-стрит, а затем ругая себя за то, что думает об этом. Сотовый Джоша разрывался от звонков. Три раза звонил Зак (чтобы извиниться?), и Джош не стал отвечать. Дважды на дисплее высвечивалось «Роберт Паталка», и тут уж Джош точно не намерен был отвечать на звонок.

В пять часов он немного успокоился. Ему было жарко, и он был удручен — он не смог зафиксировать на бумаге никаких стоящих мыслей. Ему нужно прибраться, собрать вещи и кое-что постирать перед отъездом, но в таком состоянии ему не хотелось этим заниматься. Джош думал только о том, как поедет купаться на Нобадир-бич; тем не менее он заставил себя подождать, пока большинство отдыхающих уйдут с пляжа. Он не мог видеть на пляже других детей или других родителей; он не хотел наблюдать за тем, как весело остальные проводят последние летние дни. По пути на пляж Джош решил, что сегодня не будет готовить ужин отцу. По дороге домой он купит пиццу, а если Тому Флинну захочется салата «Айсберг», он сможет приготовить сам.

Джош проплавал почти час, и плавание подняло ему настроение. Он гордился тем, что не позвонил в дом номер одиннадцать по Шелл-стрит, — если он им больше не нужен, пусть так и будет, пускай это будет взаимно, — и он был рад, что победил свое желание остановиться у больницы и сходить узнать, все ли в порядке с Вики. Он больше не мог заниматься их проблемами. Ему нужно было идти дальше. Джошу становилось грустно, когда он думал о мальчиках, но у него на календаре были отмечены дни их рождения, и он обязательно отправит им подарки — большие шумные грузовики, решил он, с мигалками и музыкой, которые будут сводить Вики с ума. При мысли об этом Джош впервые за весь день улыбнулся.

Но потом, когда Джош вылез из воды, небо затянуло тучами, и ему в голову пришли слова Чеса Горды. Крупные теплые капли дождя начали падать с неба. Джош подхватил свое полотенце и побежал к парковке. Джип уже заливало водой.

Ты почувствуешь историю, как приближающийся шторм.

Волосы у тебя на руках станут дыбом.

Когда начался настоящий дождь, Джош накрыл голову полотенцем. Волосы у него на руках стали дыбом. Он увидел вспышку молнии, а за ней, через несколько секунд, услышал раскат грома.

— Черт! — выкрикнул он. Его джип погружался в воду.

— Джош! Джошуа!

Это его имя.

— Джошуа!

Джош приподнял полотенце и увидел зеленый «форд» своего отца с включенными фарами. Дворники смахивали воду с лобового стекла, а отец стоял под дождем без зонта, шляпы или чего-либо другого. Они на мгновение встретились взглядами, затем Джош посмотрел в сторону; он посмотрел на землю, на свои ноги в шлепанцах, на грязь, песок и камни на парковке, и на потоки воды, и на образовывавшиеся лужи. «Нет, — подумал Джош. — Не может быть». У него закружилась голова, и он понял, что задержал дыхание. У него перед глазами проносились ужасные, устрашающие воспоминания — не столько зрительные образы, сколько чувственные воспоминания. То, что он ощутил, когда его отец сказал — и Джош слышал в голове его слова, слово в слово, хотя он мог поклясться, что не думал о них уже в течение десяти лет: «Сынок, твоя мама мертва». Все остальное он узнал позже; может, ему объяснили, что она покончила с собой, повесилась на чердаке, а может, ему просто пришлось самому по кусочкам складывать картину из того, что он где-то слышал. Джош не мог припомнить. Но он не забыл выражение на лице отца. Это было выражение, которое Джош больше никогда не хотел видеть и не видел до этого момента. Том Флинн стоял под дождем, словно вообще его не замечал. Он был на Нобадирбич, вместо того чтобы сидеть на своем рабочем месте, в аэропорту, за компьютерным терминалом.

— Случилась неприятность, — сказал Том Флинн. — Вики в больнице.

Вики.

«Сынок, твоя мама мертва». Одиннадцатилетний Джош вырвал прямо на месте, не думая ни о ком и никого не замечая. Он вырвал на свои новые кеды и на ковер, который лежал в зале. И теперь, думая о Вики, Джош согнулся пополам и почувствовал рвотные позывы.

«Нет, — подумал Джош. — Не может быть!»

— Джошуа!

Джош посмотрел на отца. Том Флинн махал ему; он хотел, чтобы Джош залез в машину. Джош совсем не желал этого делать, но шел ливень — раздался еще один раскат грома, — а на джипе сейчас никуда нельзя было сбежать. Джош подбежал к «форду» и забрался внутрь.

Его отец сел рядом с ним, и они оба сидели, словно оглушенные, и наблюдали, как дождь стучит в оконные стекла. Темные волосы Тома Флинна прилипли к голове. Он снял очки, протер их своим платком и сказал:

— У меня плохие новости.

«Нет», — подумал Джош. Он поднял вверх руку, чтобы отец понял, что он не может это слышать. «Кое-что произошло». Том Флинн откашлялся и сказал:

— Паталка…

Джош резко мотнул головой.

— Диди?

— Она мертва.

У Джоша перехватило дыхание. В машине было тепло, но Джош начал дрожать. Диди? Не Вики, а Диди? Диди мертва?

— Что? — сказал Джош. — Что?

— Она мертва. Она умерла… сегодня рано утром.

— Но почему? — спросил Джош. — Что случилось?

— Говорят, наркотики. Таблетки и алкоголь.

— Но не…

— Они практически уверены, что это несчастный случай.

Слезы выступили на глазах у Джоша. Его атаковала смесь разнообразных эмоций, и это сбивало его с толку; словно несколько пианино одновременно играли разные мелодии. Какое-то противоречие. Диди была мертва. Диди была мертва? Любой бы сказал, что она превратила свою жизнь черт знает во что — долги за машину, долги за аренду, проституция… Но Джош думал, что она в конце концов наладит свою жизнь; он думал, что родители вытащат ее из болота или найдется какая-то добрая душа, которая возьмется за нее. Диди мертва, это казалось нереальным. Она была такой сильной, такой уверенной в себе — в джинсовых шортах с белыми веревками, в центре группы поддержки. Ее записки со следами губной помады, которые Диди передавала Джошу между уроками. Ее шуточки, и то обожание, с которым она относилась к своей кошке, и исчерпывающие познания в современном роке — «Олмэн Бразерс», «Линрд Скнирд», «Лед Зеппелин». Было время, причем достаточно долгое время, когда Джош связывал с Диди слово «любовь». Она говорила это слово чаще и с большей убежденностью: «Я люблю тебя, я так сильно тебя люблю, ты моя настоящая любовь, до конца дней». Джош по-мужски отвечал ей: «Я тоже. Взаимно. Ага, я тебя тоже».

Теперь он знал о любви намного больше, и, глядя назад, на то, что он пережил с Диди, Джош понимал всю незрелость, все несовершенство этого чувства. Поэтому сейчас чувство вины смешивалось с изумлением и недоверием. Он любил Диди недостаточно сильно или недостаточно искренне. Он не дал ей твердой опоры, на которой можно было бы построить дальнейшие отношения. Собственно говоря, возможно, он даже нанес ей травму — ненамеренно, — потому что она не решалась идти дальше.

И все же в свалке тех чувств, которые испытывал Джош, было еще и облегчение оттого, что новости были не о Вики. Это были ужасные мысли, и Джош не знал, что с ними делать. Он, конечно же, не радовался, что Диди мертва, а Вики — жива. Но он просто был счастлив, что Вики жива.

И все же он испытывал чувство потери. И все же внутри него была пустота. Похороны Дейдры Элисон Паталки были через два дня, и Джош пошел на них, надев свой серый костюм. Может, ему это показалось, но он услышал перешептывания, когда вошел в церковь; он увидел, как оборачиваются головы; шепот становился громче, хотя и недостаточно громким для того, чтобы можно было разобрать слова. У Джоша не было ни малейшего представления о том, как много знали люди, — может, они перешептывались, потому что думали, будто Джош и Диди были вместе и поэтому он теперь совершенно опустошен. А может, люди знали, что они расстались, что Джош заплатил Диди, только чтобы она оставила его в покое, может, они считали его виновным в гибели Диди, в том, что она пристрастилась к наркотикам и алкоголю, возможно, они обвиняли его в том, что он ее не спас. Джош не мог бы ответить на эти вопросы. Он видел всех, кого знал раньше, — своих школьных друзей, учителей, родителей друзей, врачей и администрацию больницы, парней из команды Роба Паталки. Там был дантист Джоша, девушки, работавшие на почте, управляющий из местного магазина, владелец и персонал бара, в котором Диди летом подрабатывала официанткой. Полиция была вынуждена перекрыть Федерал-стрит, потому что на похороны Диди пришло столько людей, что они заняли ступеньки церкви, тротуар, проезжую часть и тротуар на другой стороне улицы. Диди привезли на катафалке, в закрытом гробу темно-синего цвета (который совсем ей не подходил, подумал Джош, из-за чего ему еще сложнее было поверить, что она внутри). Тем не менее он был рад, что гроб закрыт. Он не хотел видеть мертвую Диди, обработанную гробовщиком, одетую в ту «подходящую» одежду, которую подобрала миссис Паталка. Джош не хотел смотреть в лицо Диди и читать на нем безмолвное обвинение: «Ты меня предал».

После похорон был официальный прием в клубе «Энглер», но Джош задержался там лишь на несколько минут — для того чтобы поцеловать миссис Паталку и получить с торжественным рукопожатием конверт от мистера Паталки, в котором было двести долларов.

— У нее на столе лежала записка, — сказал мистер Паталка, — в которой было написано, что она тебе должна.

Джош не хотел брать конверт, но мистер Паталка настаивал. Джош потратил часть денег на пиво в «Хэтче»; он взял пиво в дом в Шиммо, где Зак устраивал неофициальный прием для «лучших друзей Диди», «для людей, которые знали ее ближе всех».

Джош поставил пиво на пассажирское сиденье рядом с собой, которое он считал сиденьем Мелани. Парень снял пиджак и бросил его на заднее сиденье; даже в четыре часа дня в нем было слишком жарко. Джош не звонил Мелани, чтобы рассказать о Диди, не только из-за того, что он вообще не звонил ей, но и потому, что Мелани ничего о Диди не знала, и как бы Джош стал ей объяснять, что у него была подруга — собственно даже не подруга, а бывшая девушка, — которая умерла. Мелани не поймет этого, но, потому что она Мелани, бесконечно добрая Мелани, она притворится, будто поняла, и Джош не сможет воспринимать это как что-то большее, чем просто забота. Диди и Мелани были из разных частей жизни Джоша, они никак не были связаны между собой, и попытка связать их превратит все в кашу. И все же по дороге в Шиммо, уже без пиджака и без галстука, Джош держал в руке телефон. Окна были открыты и впускали внутрь последнее летнее тепло. Джош листал список звонков (два звонка от Роба Паталки, три от Зака; они хотели сообщить ему новость, которую он уже знал), пока не дошел до звонка из дома номер одиннадцать по Шелл-стрит, от Теда. Джош чуть не нажал кнопку, чтобы позвонить туда, но тут ему нужно было повернуть, что он и сделал. Пиво упало с сиденья Мелани, и, пока Джош пытался его поднять, он увидел впереди машину Тиша Александра, и возможность позвонить Мелани была упущена.

Был очередной прекрасный полдень, и, если бы они были не на похоронах, люди могли бы прийти в дом в Шиммо в купальных костюмах. Они могли бы поплавать прямо здесь, в гавани перед домом. Вода была синей и чистой; Джош никогда не видел, чтобы вода казалась более манящей. Он постоял минутку на месте и посмотрел вокруг. Он родился и вырос на этом острове; у него было такое чувство, что весь этот вид принадлежал ему и другим людям, которые выросли здесь. А если этот вид принадлежал им, значит, он принадлежал и Диди тоже, но этого факта было недостаточно, чтобы помочь ей не сойти со стези добродетели, чтобы не позволить ей умереть. Диди (и сколько раз Джош повторил у себя в голове это предложение, надеясь, что оно обретет смысл?) была мертва.

Джош вошел в дом и разулся. Он попытался отогнать от себя воспоминания о той ночи, которую провел здесь с Мелани. Сверху доносилась песня Бон Джови. Джош поднялся наверх, довольный тем, что у него в руках было пиво, потому что так он что-то держал. В зале было несколько человек, в основном девушки, которых Джош знал уже сто лет, но чьи имена в тот момент он не мог вспомнить. Девушки плакали, сидя на диване. Джош кивнул им. Все остальные были на веранде. Другие парни, как и Джош, поснимали галстуки и пиджаки, расстегнули на рубашках пуговицы; они пили пиво, тихонько разговаривали, качали головами, смотрели перед собой.

— Ну почему? — сказал кто-то из них.

А кто-то другой ответил:

— Не знаю, ребята.

Зак был на кухне, возился, как Марта Стюарт. Он высыпал чипсы из пачек в керамические посудины ручной работы, он доставал салфетки, вытирал со стола. Зак увидел Джоша и спросил:

— Ты принес пиво?

— Да.

— Этот холодильник забит, — сказал Зак. — Может, поставить пиво в холодильник под баром?

— Конечно.

— Они ведь там не курят? — спросил Зак. Он изогнул шею, чтобы посмотреть, чем занимались люди на веранде. — Здесь нигде нельзя курить. Даже на улице.

— Никто не курит, — сказал Джош. Он понес ящик пива к бару и оказался рядом с девушками, которые плакали. Когда он приблизился к ним, они замолчали. Наступила тишина, прерываемая всхлипываниями.

— Привет, Джош.

Он обернулся. Между Анной Лизой Картер и Пенелопой Росс сидела Элеонор Шелби, лучшая подруга Диди; Элеонор была словно королева печали с двумя своими служанками. Голос Элеонор и даже само приветствие звучали как обвинение. Джош понял, что это не должно его удивлять, — Диди наверняка обо всем рассказывала Элеонор, а также Анне Лизе и Пенелопе, но он не был готов к нападению. Джош открыл дверку холодильника под баром и заметил стойку из синего гранита, зеркала, сотню бокалов, подвешенных ножками вверх. Он засунул пиво в холодильник даже с некоторой агрессией, потому что помимо своей воли думал о Мелани и о той ночи, которую они провели здесь, в этом доме. Они занимались любовью в постели в соседней комнате, вместе принимали душ, они стояли на веранде в халатах, и Джош позволил себе на пять минут представить, что все это принадлежало ему. Или могло бы принадлежать.

Он услышал, как за его спиной откашлялась Элеонор.

— Мы тебя совсем не видели этим летом, Джош, — сказала она. — Ходят слухи, что ты подрабатывал няней в Сконсете.

Он улыбнулся ей в зеркало, не потому, что был счастлив или пытался казаться милым, а потому что в очередной раз был поражен разницей между женщинами и девушками.

— Да, — сказал Джош. — Это правда.

Пенелопа Росс, которую Джош в буквальном смысле слова знал всю свою жизнь (они родились с разницей в несколько дней в нантакетской больнице, их мамы лежали в соседних палатах), произнесла:

— И ходят еще кое-какие слухи.

Он посмотрел на Пенелопу с таким презрением, какое только мог изобразить у себя на лице.

— Уверен, что ходят.

— Слухи, что у тебя скоро будет ребенок.

Джош усмехнулся. Не было смысла ввязываться в эту беседу, но день измотал его, и он почувствовал, как сжимаются кулаки. Какая-то часть его хотела этой схватки.

— Это просто смешно, — сказал он.

— Но твоя подружка беременна, да? — сказала Пенелопа. — Диди говорила нам, что твоя девушка ждет ребенка.

— И она старше тебя, — добавила Элеонор. — Она такого же возраста, как наши родители.

Джош покачал головой. У Диди теперь, когда она была мертва, появился совершенно новый, неопровержимый авторитет и популярность, которой она обязательно насладилась бы, если бы была жива. Джош мог бы выдвинуть свои обвинения против Диди — вспомнить о ее проблемах с деньгами, с выпивкой, о том, что она занималась проституцией, — но что бы это изменило? Джош посмотрел на девушек и сказал тихим серьезным голосом:

— У меня нет подружки.

Это заставило их замолчать достаточно надолго, чтобы Джош успел спуститься вниз по ступенькам и выйти со двора. Он не мог здесь оставаться. Вечеринка «для лучших друзей Диди», «для людей, которые знали ее ближе всех» была не для него. Он дал задний ход и выехал с подъездной дорожки, пытаясь сдерживать дыхание. Джош очень, очень нервничал. Он направился по Шиммо-роуд в направлении Полписа. Затем он свернул на Полпис-роуд и достал свой телефон. Джош сказал себе, что всегда может передумать.

И потом набрал номер.

На звонок ответил незнакомый голос. Мелодичный голос, как у Джулии Эндрюс, сказал:

— Ал-ло!

Джош растерялся. Неужели он набрал неверный номер?

— Хм… привет, — сказал он. — Позовите, пожалуйста, Мелани.

— Мелани, — произнес голос. — Да. Да, конечно. Могу я ей сказать, кто звонит?

— Джош.

— Джош, — повторил голос. Последовала пауза, затем вдох. — О! Вы, наверно, тот молодой человек, который помогал летом с детьми?

— Да, — сказал Джош. Он слышал тонкий голос Пенелопы Росс. «Диди говорила нам…» — Да, это я. А с кем я говорю?

— О, я Эллен Линдон. Мама Бренды и Вики. Они столько мне о вас рассказывали! Поэтому я благодарю вас, и их отец вас благодарит. Мы и сами бы были с ними рядом, но у меня возникли кое-какие проблемы со здоровьем, операция на колене и тому подобное. А Баззу, моему мужу, нужно было работать. Мы приехали сейчас, потому что случилось нечто непредвиденное…

— Да, — сказал Джош. — С Вики все в порядке?

Еще один глоток воздуха. Казалось, женщина пыталась держать себя в руках.

— С ней все в порядке. То есть у нее по-прежнему рак. Но старый рак, никаких новых. Мы все уже были уверены, что у нее какой-то новый рак, но нет, на магнитном резонансе все было чисто. Тогда, в машине, она потеряла сознание, и мы все подумали, что рак пошел ей в мозг. Но врачи сказали, что она просто выпила слишком много лекарств, ее кровь стала жиже, плюс эта жара и стресс. Вы же знаете Вики. На нее сильно давит предстоящая операция и все, что с ней связано. — Эллен Линдон сделала паузу, и Джош услышал, как она вытащила салфетку из пачки. — Моя дочь хочет жить больше, чем кто-либо другой, кого я знаю.

Она хочет жить, подумал Джош. В отличие от моей собственной матери.

— Из-за детей, — добавила Эллен Линдон. — Из-за всего.

— Да, — сказал Джош. — Я знаю.

Голос Эллен Линдон наполнился радостью.

— Ну ладно. Если вы подождете минутку, я позову Мелани.

— О’кей, — сказал Джош. — Спасибо.

* * *

— Вы никогда не должны недооценивать силу своей мысли, — сказал доктор Олкот. — Не рак делает вас больной. Вы сами делаете себя больной.

Вики услышала эти слова в больнице, лежа в постели. Произнеси их кто-либо другой, они казались бы наставлением, но из уст доктора Олкота — Марка — они были просто как деликатно произнесенная правда.

— Я вас выписываю, — сказал он. — Но вы должны мне пообещать, что все время, оставшееся до операции, будете отдыхать. Вы будете пить много жидкости, принимать витамины и правильно питаться. Вы не будете заниматься самолечением. Вы будете разговаривать с кем-нибудь, когда почувствуете беспокойство или вам станет грустно. Если вы будете впитывать свой страх, он может окрепнуть и разрушить вас.

Вики попыталась что-то ответить, но поняла, что не может. Она кивнула, затем прошептала:

— Я знаю.

— Вы говорите, что знаете, но ведете себя так, словно не знаете ничего, — сказал доктор Олкот. — Вы создаете у себя на пути больше преград, чем там должно быть. В пятницу вечером вы выпили столько таблеток, что чуть не загнали себя в кому.

Вики снова попыталась заговорить и снова не смогла. Что-то с ее голосом было не так.

— М-не жаль. — Ее тон был совсем не таким, как она хотела; ее голос прозвучал, словно записанный на пленку.

— Не извиняйтесь передо мной, извиняйтесь перед собой.

— Мне жаль с-ебя, — сказала Вики. И она шутила только наполовину.

Доктор Олкот улыбнулся:

— Я хочу, чтобы вы ко всему относились проще, слышите меня?

Она кивнула.

— О’кей, — сказал доктор Олкот. Он наклонился и поцеловал Вики в щеку. — Это мое «до свидания». Этим летом мы с вами больше не увидимся. Но доктор Гарсиа пообещал мне позвонить после вашей операции. И… — Он сжал руку Вики. — Я хочу, чтобы следующим летом вы вернулись и пришли в гости ко мне и к остальным членам команды. Обещаете?

Она не могла говорить! Что-то с ее голосом было не так, а может, поврежден ее мозг. Вики кивнула.

— Хорошо. Эти визиты мы любим больше всего. — Доктор Олкот поймал ее взгляд. — Потому что следующим летом вы уже будете здоровы.

Глаза Вики наполнились слезами. Все было не так просто, как пытался преподнести доктор Олкот. Она оцепенела; волнение не отпускало ее. Она не могла просто сверкнуть пятками, как Дороти, и покончить с этим. Она не могла расслабиться; она не могла относиться ко всему проще. Она стояла на карнизе, на пятидесятом этаже; она не могла притвориться, что находится в безопасности и все в порядке. Вики даже разговаривала с трудом; что-то было утрачено или просто изменилось, пока она лежала без сознания. Может, у нее был удар? А может, таблетки повредили ее нервную систему? У Вики по щекам покатились слезы. Больше всего на свете она хотела выйти из этой больницы здоровой и вернуться обратно, к своей семье, в дом номер одиннадцать по Шелл-стрит.

— Спасибо, — прошептала Вики.

— Пожалуйста, — сказал доктор Олкот.

Дома у нее все еще были проблемы с речью. Она впала в какой-то ступор. Слова и предложения зарождались у нее в голове, но, пытаясь их произнести, Вики чувствовала все ту же преграду, даже в общении с Тедом и детьми, даже произнося фразы, которые она до этого произносила тысячи раз. «Волшебные слова. Потерпи. Будь осторожен. Я тебя люблю». Вики очень из-за этого расстраивалась, но она не имела возможности кому-либо об этом рассказать, а обитатели коттеджа, казалось, не замечали ее проблем с речью, как и тот факт, что, дабы скрыть свои проблемы (она не выдержала бы еще одной поездки в больницу), Вики специально ничего не говорила. Новость о том, что у нее не было никаких метастаз, позволила всем расслабиться; а вывод, что «несчастный случай» произошел с Вики по ее собственной вине (передозировка болеутоляющего) и что она просто все надумала, заставил ее чувствовать себя симулянткой. Если бы Вики снова на что-то пожаловалась, никто бы ей не поверил. Они бы подумали, что это опять разыгралось ее воображение. Временами ей и самой казалось, что она все придумала. Вики попробовала прошептать: «Все это игра моего воображения». Она запнулась на букве «м» и перестала пытаться.

Тед, стараясь получить как можно больше от каждой минуты уходящего лета, уговорил Вики присоединиться к нему и Блейну во время рыбалки. Он договорился с Эллен, и она пообещала присмотреть за Портером. Блейну будет полезно, если вместе с ним помимо Теда поедет и Вики; им троим будет полезно провести день вместе, и, кроме того, Вики полезно побыть на воде. Раньше Тед брал напрокат шлюпку, и Вики нравилось кататься с ним. Помнишь, Вик, как тебе это нравилось? Вики не могла протестовать. Она кивнула. О’кей.

Они были только втроем — плюс капитан и первый помощник, — потому что Харрисон Форд отказался от поездки. Тед расстроился, но только на пару минут, а Вики решила, что так намного лучше. Эта лодка словно принадлежала им одним. Блейн был на седьмом небе от счастья, находясь на настоящем рыболовном судне, со специальными сиденьями, креплениями для удочек и даже местом для его бутылки с колой. В своем новом оранжевом спасательном жилете он бегал с одного конца палубы в другой. Впервые за долгое время он был один с обоими родителями, и Вики видела, что, хотя, с одной стороны, Блейн чувствовал себя очень взрослым, находясь на этой лодке, с другой стороны, он рад был некоторое время побыть единственным ребенком.

День был просто великолепным. Шумел мотор, отменяя необходимость разговаривать, и Вики долгий период времени чувствовала себя расслабленной. Она грелась на солнышке. Она села повыше, чтобы ощутить на теле брызги от волн и смотреть на Нантакет — на длинную полоску песка, которая виднелась вдалеке. Вики наблюдала за тем, как мужчины ловят рыбу, словно это было в кино. Ловил в основном Тед, а Блейн сидел на стуле и считал улов. Когда Тед поймал четвертую рыбку, Блейн сказал:

— Еще одна сайда.

Его голос звучал не по годам устало и разочарованно. Тед и Пит, капитан, подмигнули друг другу, говоря тем самым, что теперь их задача — поймать полосатого окуня. Пит направил судно в другую сторону; здесь им должно повезти больше, заметил он. Первый помощник, парень по имени Андре, сел рядом с Вики. Он напомнил ей Джоша; Андре проводил лето в Нантакете, работал здесь. На следующей неделе он должен был возвращаться в колледж, в Чарльстон.

Когда пришло время ленча, Вики достала заготовленные дома продукты: сандвичи с курицей и салатом, картофельные чипсы, холодные сливы, кусочки арбуза и шоколадное печенье с арахисовым маслом. Пит и Андре попробовали сандвичи и печенье, которые Вики взяла и на их долю, и Андре сказал, что это был лучший его ленч за все лето.

— Это все моя жена, — сказал Тед.

— Это все моя мама, — гордо произнес Блейн.

Вики улыбнулась им и почувствовала себя счастливой. После ленча она пошла на нос судна и оттуда наблюдала за тем, как внизу лодка разрезает волны. «Этот день не будет моим последним днем на воде», — подумала она. Но потом она представила себя на операционном столе, представила, как хирург размахивает скальпелем. «Почему бы просто не рассечь мне грудь саблей?» Прошлым вечером Вики наблюдала за тем, как Бренда и Уолш держались за руки. Уолш был из тех людей, о которых Эллен Линдон говорила «золото» или «настоящее сокровище»; все сразу же поняли, что он добрый, хороший и чуткий, а также безумно привлекательный (впрочем, в этом никто никогда не сомневался). Уолш был человеком, решила для себя Вики, ради которого не жаль потерять работу. Бренда и Уолш были так явно счастливы вместе, что Вики подумала: «Они поженятся. Но меня уже не будет в живых, и я не побываю у них на свадьбе». Откуда к ней приходили такие мысли? И как она могла от них избавиться? Доктор Олкот был прав: страх — это отдельная болезнь.

Вики дала Теду его сотовый; она хотела, чтобы он позвонил и узнал, как там Портер. Ей казалось, что если она развлекается и наслаждается жизнью, то дома ее ожидает что-то плохое. Тед набрал номер, прозвучал один гудок, затем связь оборвалась. «Звонок окончен». Тед набрал снова, а Вики уже представляла себе лицо Портера, красное от воплей. Когда Портер расстраивался, его всегда тошнило, и, хотя это не происходило все лето, Вики именно так все себе и представляла: Портер блюет пережеванной морковью на белые штаны Эллен Линдон и продолжает орать, пока не подавится своей собственной блевотиной.

Во время второго звонка соединения вообще не произошло, и Тед разочарованно помахал телефоном.

— Здесь нет связи, дорогая. Просто расслабься. Все прекрасно.

«Ты всегда говоришь, что все прекрасно, — злобно подумала Вики. — Как я могу расслабиться, если Портер сейчас, наверно, в больнице под респиратором?»

Но от этих мыслей ее отвлек крик старшего сына.

— Папа! Папочка!

Вики уже сто раз за сегодняшний день представила картину, как Блейн падает за борт и мотор затягивает его под лодку. Но, подняв глаза, она увидела, что Блейн стоял на борту и держал удочку, с другой стороны которой кто-то сражался за свою жизнь. Леска была туго натянута, и Блейн мастерски пытался смотать ее, упираясь босыми ногами в борт судна.

Тед сказал:

— У тебя клюнуло! Давай я ее вытащу.

Вики думала, что Блейн будет протестовать, но тот с облегчением сразу же отдал удочку Теду. Вики тоже почувствовала облегчение. Она совсем не хотела, чтобы какая-то рыба-монстр утянула его в воду, а также не хотела, чтобы Блейн выронил удочку, что было вполне вероятным финалом. Вики думала, что сейчас будет долгая схватка в стиле «капитан Ахав против Моби Дика», но Тед вытащил рыбу за считанные секунды. Даже в ослепляющем свете солнца Вики смогла разглядеть блеск серебристой чешуи. Рыба была гладкой и длинной, намного длиннее, чем вся та сайда, которую поймал Тед.

— Полосатый окунь? — неуверенно спросил Тед.

Капитан присвистнул.

— Лучше. Вы поймали бониту. Она просто красавица. — Он достал из кармана рулетку и ногой прижал прыгающий хвост рыбы к палубе. — Девяносто четыре сантиметра. Ради такого улова стоит ездить на рыбалку.

— Как она называется? — переспросил Блейн.

— Бонита, — сказал Тед. — Бо-ни-та.

— Она очень вкусная, — сказал капитан.

— Хочешь оставить ее? — спросил Тед. — Хочешь забрать ее с собой и показать бабушке с дедушкой?

— Мы можем приготовить ее в гриле на ужин, — сказала Вики.

Блейн прикусил нижнюю губу, рассматривая рыбу. С солнцезащитным козырьком на голове, держа руки на бедрах, и с выражением лица, которое показывало, что он что-то обдумывает, Блейн казался четырнадцатилетним. Или двадцатичетырехлетним.

— Нет, — сказал он. — Я хочу бросить ее обратно. Я хочу, чтобы она жила.

Они бросили бониту обратно в воду, но, чтобы отметить рыбалку, Тед по дороге домой остановился у магазинчика с морепродуктами и купил лосося, меч-рыбу и тунца. Это был их предпоследний вечер на острове, вечер большого прощального ужина, и он действительно будет большим, потому что на нем будут присутствовать еще и Базз и Эллен Линдоны, и Джон Уолш.

Когда Тед подъехал на «юконе» к дому, Вики заморгала от удивления. У коттеджа был припаркован джип Джоша.

— Джош, — сказала она. Его имя произносилось так легко, звучало так привычно.

— Джош! — закричал Блейн.

— Хорошо, — сказал Тед, отстегивая свой ремень. — Я смогу отдать ему чек.

Вики почувствовала себя безумно счастливой, когда заходила в дом. Она ожидала увидеть дом, полный народу, но единственным человеком, ожидавшим их, была Эллен Линдон. Она лежала на диване, подняв больную ногу вверх.

— Всем привет, — сказала Эллен. — Как рыбалка?

— Мы поймали рыбу! — крикнул Блейн. — Семь сайд и одну… — Тут Блейн посмотрел на своего отца.

— Бониту, — подсказал Тед.

— Бониту, — сказал Блейн. — Но мы выпустили их обратно.

— Джош! — позвала Вики. Но никто не ответил.

— Джош? — спросила Эллен Линдон.

— Он… здесь? — поинтересовалась Вики.

— Да, — сказала Эллен Линдон. — Джош и Мелани пошли погулять с Портером.

Джош и Мелани, подумала Вики.

— А Бренда с Уолшем на пляже, — продолжала Эллен. — А вашего отца я отправила за кукурузой, помидорами и пирогом с черникой.

— Мы купили… — Вики достала рыбу и показала ее матери. Она положила филе на кухонный стол и тут же начала размышлять: восемь взрослых за ужином, если Джош останется с ними; ей нужно было замариновать рыбу, охладить вино, размягчить масло, накрыть на стол и принять душ. Плюс приготовить еду для детей. Почистить кукурузу, когда придет отец, порезать и приготовить помидоры. Хватит ли еды? Нужно ли ей сбегать в магазин за багетом?

Снова вернулись списки. Вики кое-что записала в блокноте. Но когда она развернула филе рыбы, ее снова охватил ужас. Ужас! Тед подошел к ней, она повернулась и обняла его за талию.

— Что случилось? — спросил он.

— Мы уезжаем.

— Рано или поздно нам все равно нужно возвращаться домой, — сказал Тед. — Мы не можем остаться здесь навсегда.

Конечно, нет, подумала Вики. Там, в Коннектикуте, ее ждала реальность.

Эллен Линдон крикнула с дивана:

— Нантакет всегда будет здесь, дорогая!

Да, подумала Вики. Но буду ли я?

* * *

Джошу было бы намного комфортнее в доме с женщинами — с Вики, Мелани, Брендой и миссис Линдон, — но вместо этого он сидел на веранде с мужчинами. К мужчинам относились Базз Линдон, Тед и Джон Уолш, студент Бренды, любовник Бренды, который (Джош узнал об этом от Мелани) без предупреждения приехал несколько дней назад. Сначала Джош немного опасался Джона Уолша, но тот оказался совершенно не таким, как Питер Пэтчен или даже как Тед. Он был австралийцем, и даже благодаря его акценту о нем создавалось впечатление как о веселом, открытом и дружелюбном человеке. Когда Тед представил Джоша, Джон Уолш встал со стула и сердечно пожал Джошу руку.

— Привет, дружище. Меня зовут Джон. Приятно познакомиться.

— Взаимно, — сказал Джош.

— Пива? — спросил Тед.

— Я подам, — сказал Базз Линдон и протянул Джошу бутылку «Стеллы».

— Спасибо, — сказал Джош. Он сделал большой глоток прохладного пива.

— Ты сегодня одет по-особенному, — заметил Тед.

— Да, — сказал Джош. Он был в серых штанах от костюма, белой рубашке (с закатанными рукавами и расстегнутым воротом), черных туфлях и черных носках. В этом наряде он прошелся с Мелани и Портером к пляжу, и, хотя Джошу и казалось, что на нем слишком много одежды, в костюме он чувствовал себя старше, настоящим взрослым. — Я был на похоронах.

— У кого? — спросил Тед.

— У моей подруги из старшей школы, — ответил Джош. — Собственно говоря, она моя бывшая девушка. Ее звали Диди. Она работала в больнице.

Тед уставился на него.

— Блондинка?

— Да.

— Я сталкивался с ней, — сказал Тед. — Правда, мельком. На прошлой неделе, когда мы были там с Вики. Это ужасно. Господи, мне очень жаль.

Джон Уолш поднял свою бутылку.

— Прими мои соболезнования, дружище.

— О, — сказал Джош, — спасибо. У нее было… много проблем.

— Это очень плохо, — сказал Базз Линдон. — Такая молодая.

— Она болела? — спросил Тед. — Она совсем не казалась больной.

— Нет, не болела. У нее была передозировка: смесь таблеток и алкоголя. — Он уже сказал о Диди намного больше, чем хотел. Он стремился оставить позади грусть похорон и тот дискомфорт, который он испытывал в обществе своих друзей из старшей школы, но это оказалось невозможным. Джош все лето пытался не смешивать работу в доме номер одиннадцать по Шелл-стрит и свою личную жизнь, но сейчас понимал, что из этого ничего не вышло. Остров был так мал, что все на нем успевали пересечься. Вспоминая прошлое, Джош подумал о том, что он здесь даже не работал бы, если бы не приехал в тот день в больницу, чтобы отдать Диди двести долларов. Поэтому в определенной степени это Диди привела его сюда. — Это был несчастный случай, — добавил Джош. — Ее смерть была случайностью.

— Когда я думаю обо всем, что перепробовал еще ребенком… — сказал Джон Уолш. — Это просто чудо, что я до сих пор жив.

Тед глотнул пива, кивнув в знак согласия. Базз Линдон откашлялся и расположился в кресле поудобнее. Все молчали. Тишина была похожа на ту, в которую любил погружаться Том Флинн; она всегда казалась Джошу устрашающей. Но сейчас он ею наслаждался. Четверо мужчин могли пить пиво на веранде и молчать, не испытывая при этом никакой неловкости. Женщины бы разговаривали, говорили бы все, что придет им в голову. Мужчины могли оставлять свои мысли при себе. А у Джоша на уме была… Мелани.

Сегодня днем от предвкушения встречи с ней у него просто перехватывало дыхание; Джош чувствовал себя взбесившимся животным, которое прыгает и мечется на цепи. Но как только он увидел Мелани (еще более округлую в области талии, еще более загорелую, еще ярче светящуюся), когда она катила коляску Портера по Шелл-стрит, его наполнил тихий восторг. Мелани спросила его насчет костюма, и он рассказал ей о Диди. Разговор с Мелани приносил такое же облегчение, как слезы. Внезапная, неожиданная смерть, смерть юной девушки, смерть кого-то, к кому Джош не всегда относился хорошо, смерть, которая наполнила его сожалением и чувством вины, — Мелани это поняла. Джош и Мелани так увлеклись разговором о Диди, что на некоторое время даже смогли забыть о самих себе. Но потом, когда тема Диди была исчерпана, Джош почувствовал, что ему следовало заговорить об их отношениях.

— Я не собирался сюда возвращаться, — сказал он.

— А я не ожидала тебя увидеть, — сказала Мелани. — Я думала, ты уже уехал.

— Ну… — замялся Джош.

— Что «ну»?

— Я хотел тебя увидеть.

Мелани улыбнулась, опустив голову. Они уже дошли до пляжа и возвращались обратно к дому номер одиннадцать. Портер крепко спал в своей коляске. Они могли свернуть направо, к Шелл-стрит, но Джош предложил пойти и дальше прямо.

— Мимо сконсетской часовни? — спросила Мелани.

— Да.

Они некоторое время шли молча. Потом Джош сказал:

— Ты вернешься обратно к Питеру?

Мелани сжала губы и кивнула.

— Он мой муж. Это кое-что значит. Клятвы чего-то стоят.

— Даже несмотря на то, что он их нарушил? — спросил Джош.

— Даже несмотря на то, что он их нарушил, — сказала Мелани. — Я понимаю, что тебе, наверно, тяжело это слышать.

— Мне тяжело думать о том, что тебе могут снова причинить боль, — сказал Джош.

— Он больше не… Ну, он пообещал, что не будет…

— Если он снова это сделает, — сказал Джош, — я его убью.

Мелани прислонила голову к его плечу. Церковь была перед ними; белые ленты — следы чьей-то свадьбы — развевались на поручнях лестницы из трех каменных ступенек, что вели к главному входу.

— Ты — это лучшее, что случалось со мной, — произнесла Мелани.

Это была еще одна фраза, от которой у Джоша отняло речь. Сейчас, стоя на веранде за домом и попивая пиво, он подумал: «Да». Они были лучшими друг для друга, хотя со стороны все могло показаться иначе.

Когда открылась задняя дверь, Джош вздрогнул. Вики просунула голову и спросила:

— Джош? Как насчет ужина? Ты… — Она кивнула головой в сторону стола.

— Конечно, — ответил он. — С удовольствием.

За столом Джош сидел между Мелани и Вики. Мелани держала руку на колене у Джоша, пока Вики накладывала ему в тарелку еду. Разговор шел непринужденно: Джош слушал о рыбалке, о сайде, о боните. Затем Базз Линдон рассказал рыбацкие истории из своей молодости, а Джон Уолш поведал о рыбалке в Австралии. Разговор быстро перешел на истории об акулах, морских крокодилах и смертельно опасных медузах. Джош выпил немало вина — Тед, который сидел во главе стола, постоянно подливал ему в бокал, — и вино, вместе с пламенем свечей и рукой Мелани, незаконно лежавшей у него на колене, придавали вечеру сюрреалистический оттенок. Летом у Джоша было за этим столом свое место — но сейчас? Он вспомнил день, когда впервые увидел этих людей: «Три женщины спустились по трапу самолета».

Бренда сияла от счастья в объятиях Уолша. Нахмуренная. Однако сейчас она казалась умиротворенной и радостной. Вики — Тяжело дышавшая — по-прежнему была грустна и подавлена, хотя теперь Джош понимал почему. Лето физически изменило Вики (больше не было ее белокурых волос, и она потеряла по меньшей мере двадцать фунтов), но в ней оставалось то, что Джош определял как «материнская забота», — качество, которое сплотило их и являлось гарантией, что каждая деталь вечера учтена. Вики была клеем, который держал всех вместе. Если они ее потеряют, они распадутся, разобьются на осколки. Развалятся на части. Это, очевидно, и было причиной ее грусти: Вики понимала, как важна она для других людей, и не могла их подвести.

И, в конце концов, рядом с ним, прикасаясь к нему, сидела Соломенная Шляпка. Мелани. Ему нравилось думать, что он спас ее, но, скорее всего, все было как раз наоборот. Мелани научила Джоша таким вещам, о которых он даже не догадывался, даже не думал, что хотел о них знать. Она вернется к Питеру — этот факт был хоть и печальной, но реальностью, — и это разобьет Джошу сердце. Оно и сейчас уже практически было разбито, но разбитое сердце — вместе со всеми событиями, которые произошли сегодня, — делало его взрослее и выносливее. У Джоша была своя история; никто не мог ее у него отобрать. Чес Горда гордился бы им.

На десерт были пирог, мороженое и вино (для мужчин портвейн). Базз Линдон достал сигары. Тед взял одну, Джош отказался, и Джон Уолш тоже. Бренда сказала:

— Папа, от сигар плохо пахнет.

— Зато этот запах отгоняет насекомых, — сказал Базз Линдон.

Вики встала.

— Мне нужно… — Она погладила Блейна по голове. — Джош, ты почитаешь?

Блейн, который уже практически уснул на коленях у своей матери, оживился и воскликнул:

— Сказки! Пожалуйста, Джош!

Мелани сжала колено Джоша. Он встал.

— О’кей, — сказал он.

Джош улегся рядом с Блейном на матрас на полу в спальне Вики и Теда. Портер уже крепко спал, посасывая свою соску. Вики села на кровать. Она протянула Джошу «Сильвестра и волшебный камень».

— Она очень грустная, — сказала Вики.

— Мама плачет всякий раз, когда ее читает, — произнес Блейн.

— И сейчас будет плакать? — спросил Джош и подмигнул Вики, затем откашлялся и начал читать.

Сказка была об ослике по имени Сильвестр, который нашел блестящий красный камушек. Как потом оказалось, камушек обладал волшебной силой. Когда Сильвестр хотел, чтобы пошел дождь, шел дождь; когда он хотел, чтобы было солнце, светило солнце. Однажды, когда Сильвестр отправился гулять, он увидел голодного льва, который подкрадывался к нему, и, запаниковав, захотел стать камнем. Сильвестр превратился в камень. Он спасен от льва! Но он уронил волшебный камень и не смог превратиться обратно в ослика. Он застрял в образе камня, несмотря на то что очень хотел опять стать осликом. Когда Сильвестр не вернулся домой, его родители просто заболели от беспокойства. После долгих поисков они пришли к выводу, что Сильвестр умер. Они были совершенно убиты потерей своего единственного ребенка.

Но весной родители Сильвестра отправились на пикник и натолкнулись на камень, который на самом деле был Сильвестром, и использовали его в качестве стола. Потом отец Сильвестра нашел в траве волшебный камень — и, зная, что такая вещь понравилась бы его сыну, он поднял камень и положил на импровизированный стол.

Сильвестр ощутил присутствие своих родителей; он слышал, как они разговаривали. И как только он подумал: «Я так хотел бы снова стать собой», его желание исполнилось — он опять превратился в ослика, прямо на глазах у своих родителей. И — о! — какое счастье!

Потом Сильвестр и его родители вернулись домой и положили этот камешек в сейф.

— Возможно, когда-нибудь они захотят им воспользоваться, — прочитал Джош, — но на данный момент чего еще они могли желать? У них было все, чего они хотели.

— У них было все, чего они хотели, — повторил Блейн. — Потому что они все снова были вместе.

Вики кивнула. Ее губы были крепко сжаты.

Джош закрыл книгу. Ему тяжело было говорить. Он не смог бы сейчас сказать мальчикам «до свидания», поэтому просто поцеловал сначала Портера, а потом Блейна в лоб.

— Да, — сказал он.

Когда Джош и Вики вышли из спальни, ужин уже подходил к концу. Эллен Линдон домывала посуду, Бренда и Уолш пошли прогуляться к маяку, Тед и Базз Линдон стояли на веранде за домом, выпуская дым в ночной воздух. Джош весь ужин думал о том, сможет ли он сегодня остаться здесь, с Мелани, и теперь понял, что ответ был отрицательный. В воздухе витало молчаливое понимание того, что происходило между ним и Мелани, но это понимание и должно остаться молчаливым; не было никакого смысла поднимать занавес сейчас, в последний день. Джош попрощался с Линдонами-старшими и крепко пожал руку Теду.

Тед сказал:

— О, подожди, у меня кое-что для тебя есть, — и достал из кошелька чек.

— Спасибо, — сказал Джош. Деньги смутили его; он засунул чек в карман брюк, хотя мельком успел заметить, что на чеке было одним нулем больше, чем обычно.

К тому времени как Тед и Джош вошли внутрь, старшие Линдоны ушли в коттедж ниже по улице, где они остановились. Поэтому в комнате были только Тед, Вики, Джош и, наливая себе стакан воды у кухонной раковины, стояла Мелани.

Тед сказал:

— Я иду спать. Всем спокойной ночи.

Вики произнесла:

— Я тоже. Очень устала. — Она посмотрела на Джоша, и ее глаза наполнились слезами. — Я не могу сказать тебе «до свидания».

Джош почувствовал ком в горле, и ему стало больно.

— О босс… — проговорил он.

Она крепко его обняла.

— Джош, — сказала Вики. — Спасибо.

— Перестань. Тебе не стоит меня благодарить.

— Я очень тебе благодарна.

— И я тоже, — сказал Джош.

Он замолчал, вспомнив слова отца: «И я подумал, что в Сконсете ты пытаешься найти мать». Может, в этом и была доля правды.

Вики разомкнула объятия и вытерла слезы с глаз.

— Выздоравливай, — сказал Джош.

— О’кей, — ответила она.

— Я серьезно, босс.

— Я знаю, — сказала Вики. — Я знаю.

Она ушла в спальню, и Джош обернулся. Мелани стояла за его спиной и шмыгала носом.

— Это было так трогательно, — сказала она. — Ты же знаешь, женщины в моем положении плачут, даже листая телефонный справочник.

Джош опустил рукав своей белой рубашки и вытер им слезы с лица Мелани. Это был очень, очень длинный день, наверно, самый длинный день в его жизни, но Джош все равно не был готов к тому, чтобы он закончился.

— Поехали отсюда, — сказал он. — Ты же можешь сесть за руль.

* * *

Бренда несколько недель боялась того дня, когда придется уезжать из Нантакета, — но сейчас, когда Уолш был рядом, все, казалось, не так уж плохо. Они вместе вернутся в Манхэттен, она возместит убытки и примет некоторые решения. Когда Бренда упаковывала вещи, Эллен Линдон вошла к ней в комнату и вручила банку из-под варенья, наполненную песком.

— Это для обуви, — сказала Эллен Линдон. — Я только что и твоей сестре отнесла.

Бренда покачала головой.

— Мама, ты сумасшедшая.

— Пожалуйста, — произнесла Эллен Линдон.

Бренда посмотрела на банку. У нее ни в одном чемодане не осталось места. Наверное, придется просто оставить банку на тумбочке. Но для начала, на случай если Эллен Линдон все же обладала дьявольской интуицией, Бренда насыпала немного песка в свои туфли от «Прада», которые она на острове так ни разу и не надела. А потом, в конце, Бренда все же запихнула банку в чемодан. Ей пригодится любая помощь, какую она только может получить.

Родители Бренды уехали первыми, уплыли на пароме; по дороге они собирались забрать свою машину и вернуться в Филадельфию. Следующей была Мелани. Джош заехал на своем джипе, чтобы отвезти ее в аэропорт, где она собиралась сесть на рейс до Лагардиа. Тед, Вики и мальчики на полуденном пароме собирались ехать домой в своем до краев набитом вещами «юконе». Закрывать коттедж должны были Бренда и Уолш. Бренду удивило, что ее родители и Вики доверили ей такое ответственное дело, и хотела сделать все как можно лучше. Холодильник был пуст и выключен из сети, гриль отсоединен от газопровода, постельное белье сложено. Бренда вернула эмалированные коробочки, серебряный чайный сервиз и кружевные салфеточки на их прежнее место на кофейном столике; она подсунула ключ под камушек — для смотрителя, который придет завтра утром. Собираясь уже запереть дверь коттеджа, она заметила кости, лежавшие на подоконнике. Следовало ей оставить их на месте или выбросить?

Она оставила их на подоконнике. До следующего лета.

В такси по дороге в аэропорт у Бренды зазвонил телефон. Впервые за несколько месяцев мелодия звонка не вызвала в ней никакого трепета.

— Теперь я точно знаю, что это не ты, — сказала она Уолшу. — Хотя это всегда был не ты.

— Я звонил тебе один раз, — сказал он.

Бренда посмотрела на дисплей: «Брайан Делани». Ей тут же захотелось отправить звонок на голосовую почту, но она не могла все время прятаться.

— Хэлло, адвокат, — сказала она.

— У меня только что был самый что ни на есть странный разговор по телефону, — произнес Делани.

— Правда? — сказала Бренда. Ее мозг заработал быстро, как счетчик в такси. — Он имеет отношение ко мне?

— Кое-кто звонил и спрашивал о правах на ваш сценарий, — ответил адвокат.

— Что?

— Этот парень… Фельдман. Он позвонил в университет, и они дали ему мой номер.

— Фельдман? — переспросила Бренда. Она не отсылала сценарий ни Фельдману, ни кому бы то ни было еще из «Марки филмз». Потому что какой в этом был смысл после того телефонного звонка?

— Да. По-моему, он взял у дочери книгу, она ему понравилась, и теперь он хочет прочитать ваш сценарий. Он очень четко объяснил, что ничего не обещает. Кажется, он сказал, что «Марки» уже снимает что-то подобное по произведению какого-то Джорджа Элиота, но ему понравился Флеминг Трейнор, и он хочет увидеть сценарий. Кажется, он подумал, что я ваш агент.

— И что вы ему сказали?

— Я сказал, что сценарием заинтересовались многие киностудии, но мы пока не приняли окончательного решения.

— Вы шутите? — спросила Бренда. — Господи, я не могу в это поверить!

— Бренда, он ничего не обещает. Собственно говоря, Фельдман сказал, что, даже если сценарий ему понравится, это может затянуться на долгие годы. Я спросил, какую сумму он готов выплатить сразу, и он сказал, что это четыре нуля, а не пять, поэтому слишком сильно не радуйтесь.

Бренда повесила трубку и обняла Уолша за шею.

— Фельдман хочет прочесть мой сценарий. Он ничего не обещает, но он действительно хочет на него взглянуть.

Это были хорошие новости, не самые лучшие, но и не плохие. Впервые за все лето у Брайана Делани не было для нее плохих новостей.

Когда такси выехало на Майлстоун-роуд и направилось в сторону аэропорта, Бренда положила голову на сильное австралийское плечо. Она была на седьмом небе от счастья.