Последняя любовь Скарлетт

Хилпатрик Джулия

Роман Д. Хилпатрик «Последняя любовь Скарлетт» является заключительной частью пенталогии «Унесенные ветром».

Перед глазами героев проходит вся их жизнь, переплетенная с бурным периодом истории того времени США.

 

ЧАСТЬ I

 

ГЛАВА 1

Старинные антикварные часы из коллекции Ретта Батлера, что стояли в прихожей, пробили половину восьмого. Скарлетт даже не обернулась на их бой – несмотря на то, что всегда говорила мужу, как сильно он ее раздражает…

Она была умиротворенной и на удивление спокойной – в таком состоянии ее ничто не могло вывести из себя. Даже эти часы, бой которых всякий раз раздражал ее – так, во всяком случае, она говорила своему мужу.

Скарлетт сидела у полураскрытого окна, спиной к свету, и косые лучи заходящего солнца падали на ее плечи, на ее шею.

Она только что пришла. Наконец-то за многие недели после болезни Скарлетт впервые побывала на свежем воздухе. Она просто так, бесцельно бродила по спокойным, нешумным улицам Сан-Франциско, упиваясь ласковым, еще июньским солнцем. Солнце, не разбавленное тенью пока еще молодых деревьев, пьянило ее, как молодое вино, и согревало прозрачный воздух, все еще прохладный, несмотря на довольно-таки раннее лето…

В голове шумело, сердце радостно колотилось, как когда-то, в молодости, и яркие лучи света потоком заливали глаза.

– О, какое счастье, что я сегодня вышла на свежий воздух, – прошептала Скарлетт, поудобней усаживаясь в кресле, – как хорошо мне теперь… Даже не верится, что от одной только пешей прогулки по городу может стать так хорошо… Нет, все-таки, как человеку мало надо для счастья – немножко солнечного света, немножко тишины и спокойствия…

Золото и багрец во всем теле, во всей ее душе…

Багрец и золото.

«Да, когда-то со мной уже было что-то подобное, – подумала она невольно, – только вот когда?..»

Она не могла сразу вспомнить, когда это было…

Скарлетт только чувствовала, что наверняка и это воспоминание связано с Реттом…

И она как-то сразу притихла, съежилась, замерла в своем любимом глубоком кожаном кресле и на миг впала в полузабытье…

Она вспоминала…

Первое лето после окончания Гражданской войны между Севером и Югом. Конфедераты проиграли – впрочем, это естественно: у них не было ничего, «кроме хлопка, рабов и спеси», как тонко подметил когда-то Ретт Батлер… Нет, постойте, когда же это было – неужели в первое лето?.. А может быть – и не первое, может быть – второе или третье… Да, наверняка это случилось уже после того, как она помогла ненавистной ей жене ее же возлюбленного Эшли выбраться из осажденной Атланты… Впрочем – какая разница?.. Какое это теперь имеет значение?.. Сколько же ей тогда было – восемнадцать, двадцать?..

Впрочем, и это теперь не столь важно – во всяком случае, для нее… Так же, как и место действия, и все остальное… Теперь ей уже даже все равно, кто выиграл тогда – янки или конфедераты… И что случилось бы, если бы Юг вышел из Гражданской войны победителем. Скарлетт, несмотря на весь свой природный практицизм, никогда не занималась скрупулезными подсчетами.

Важно другое…

«Боже, когда же со мной было точно такое?.. Когда, когда?..»

Скарлетт напрягает свою память…

Перед глазами возникает картинка – так явственно, будто бы она это теперь видит…

Ее родной штат Джорджия… А может быть – и не Джорджия?.. Нет, наверняка, Джорджия, ее родина – больше такого с ней не могло произойти нигде… Да, да, да – багрец и золото, золото и багрец – это же цвета Джорджии… Темно-красная глинистая земля, лучшая в мире земля для выращивания хлопка, бордовые, кровавые закаты и ярко-алые восходы…

Где же это было?..

Наверняка в поместье ее отца, в Таре, или же где-то поблизости… Боже, как далеко она теперь от родных мест! Увидит ли она перед смертью хоть один раз землю, которая давно уже стала для нее обетованной?..

Хотелось бы…

В чаще леса – большой чистый пруд; на воде играют переливчатые блики солнца. Тогда было точно такое же солнце, как и сегодня – золото и багрец… Поддувает легкий июньский ветерок, но все равно очень жарко… Ей хочется окунуть свое молодое сильное тело в воду. Она раздевается и неспешно идет в пруд. Ледяная вода приятно щекочет ее ступни, лижет колени… И вот она медленно опускает свое тело в золотисто-багряную от солнечных лучей воду. Она совсем обнаженная – без ничего. Ей радостно, что она наконец-то сбросила с себя одежду. Но в то же время девушка все время ощущает какое-то смутное, неуловимое чувство стыда, ей кажется, что за ней кто-то подсматривает.

А вдруг?..

Вдруг кто-нибудь прячется там, вон за теми кустами?.. Она знает, что это место – совершенно безлюдно, она уже много раз приходила к этому пруду, и никого тут не встречала… Но все-таки… Надо поскорее спрятаться, спрятать от взглядов кого-то, кого, возможно, и нет, саму себя… Скорее, скорее в воду – она заходит все глубже и глубже… Она окунается целиком и плывет, плывет, плывет – все дальше и дальше от берега, в сторону все время ускользающего от ее взгляда такого слепящего и манящего блика…

По всему телу разливается бодрость и желание продлить этот миг… Солнечная чешуя золотится на поверхности воды… О, какое счастье, какая радость!.. Она, смеясь, хочет поймать ее руками, но во все стороны летят только брызги расплавленного золота… Скарлетт и не помнит, сколько плавает в этом большом пруду, она несколько раз выходит из воды, но холод заставляет ее вновь и вновь опускаться в пруд; вскоре начинает смеркаться, она вынуждена выйти окончательно… Золко, холодно… На солнце наплывает легкое облачко. Ветерок прохладит тело. Скорее, скорее, скорее, где же полотенце?.. Бр-р-р, как холодно… Она быстро вытирается и одевается…

И только тогда видит, что на берегу, далеко, правда, от нее, сидит Ретт…

Ее Ретт…

Ей очень хочется подбежать к нему, накричать, наговорить каких-нибудь дерзостей – для чего, мол, ты за мной подглядываешь?..

Но Скарлетт почему-то не делает этого… Подойдя к Ретту, она только смущенно отворачивается – наверное, потому, что он наверняка видел ее обнаженной…

Хотя – какое теперь это имеет значение?..

Тот, поднявшись с зеленой лужайки, протягивает ей руку и говорит:

– Пойдем, Скарлетт… Нас заждались… И она улыбается в ответ ему…

– Конечно же, дорогой… Скарлетт открыла глаза.

«Боже, как давно это было?.. – спрашивает она сама себя. – Как давно!.. Неужели я была так молода и… счастлива?..»

А почему она так спрашивает у себя?..

Да, теперь она уже немолода, далеко немолода… Но ведь она по-прежнему рядом с Реттом, он любит ее…

Они счастливы: она, Скарлетт, и он, Ретт…

Интересно, а Ретт когда-нибудь вспоминает тот июньский вечер?.. Наверняка, должен помнить. Хотя… Ведь столько лет прошло!

Ретт…

И почему все мысли Скарлетт только о нем?.. Почему?.. Неужели непонятно, почему?.. О ком же ей еще думать, как не о любимом?..

Всего только на несколько секунд она впала в сладкое забытье…

А солнце уже лениво опускается в залив… Из открытого окна она видит, как плещется вода где-то далеко – блики точно такие же, как и тогда, на пруду, только побольше – будто бы чешуя гигантской рыбы…

И Скарлетт вновь, вопреки своему недавнему желанию не углубляться в те далекие воспоминания, умиротворенно закрыла глаза…

Ей не хотелось вставать со своего места – она целиком отдала себя во власть безвозвратным картинам ушедшей молодости…

* * *

А это, казалось, было совсем недавно… Впрочем, какое недавно – наверняка прошло уже лет пять… А может быть, десять?..

Скарлетт не хочет заниматься подсчетами. Да и к чему они нужны?..

…И вновь – родная Атланта. Оперный театр, представление какой-то оперы Рихарда Вагнера – кажется, «Тангейзера»…

Спектакль еще не начался. Она сидит в партере, в восьмом ряду, свет в зале еще не потушен. Музыканты уже в оркестровой яме – кто-то настраивает инструменты, кто-то играет самые сложные отрывки партий. Иногда, как будто бы из-под земли, глухо и низко, бухает большой барабан, мелко, как под дождем, позванивают тарелки. Скрипки, альты и виолончели подтягивают струны, их похожие на пандусы мелодии то взмывают резко вверх, то резко опускаются вниз… Подо всем этим пульсирует на двух тягучих нотах геликон… Кажется, что вместе с этими звуками колышутся и стены, и балконы… Свет начинает понемногу гаснуть; зажигаются софиты, где-то в глубине зала скрипит дверь… Неожиданно гнусаво звучит голос запоздалого контрфагота… Над слабо освещенным пультом появляется дирижер и взмахивает палочкой…

Скарлетт слушает и не слушает музыку, хотя и она повествует о любви…

У нее – своя любовь, что ей до несчастного рыцаря Тангейзера?..

Она искоса поглядывает на публику, ища глазами одного человека, но никак не находит его… Может быть, его нет сегодня?..

Этого не может быть!.. Он должен, должен прийти сюда!.. Он ведь знает, что она, Скарлетт, будет тут, в опере… Неужели он не придет?.. И она начинает торопить время – скорей бы, скорей бы, скорей бы все закончилось!.. Ну скорее, скорее!..

Потом – долгожданный антракт. Скарлетт облегченно вздыхает и идет в фойе.

Она проходит мимо большого зеркала из венецианского стекла в темной бронзовой оправе. На ней любимое зеленое платье такого же оттенка, как и ее глаза. Бледно-зеленые туфельки и жемчужное ожерелье – подарок Ретта.

Неужели их счастье было так близко, и она своими собственными руками разрушила его?..

Нет, он тоже, тоже виноват…

Она никогда бы не поступила так, если бы он не давал ей повода…

Да, они теперь в ссоре – Скарлетт кажется, что она потеряла своего любимого уже навсегда… Она гонит мысли о муже, она не хочет его ни видеть, ни слышать… Но почему же она так хочет его видеть?..

Ей не хочется задавать себе этого вопроса. Нет, нет, и еще раз нет – никогда больше они не будут вместе… Никогда!

Но глазами Скарлетт все время ищет по сторонам, надеясь встретить знакомую статную фигуру…

Почему же она это делает?.. Ведь она вновь и вновь твердит себе, что между ними давно все кончено… Почему же тогда она так беспокойно вглядывается в лица выходящих из зала?..

Она и сама не знает…

«Боже, помоги мне!.. – едва не вырывается из ее груди. – За что ты меня так покарал?.. За что ты наказал меня любовью к этому человеку?.. Да, наверняка он прав, утверждая, что я слишком поздно полюбила его… Да где же он, черт бы его побрал!..»

Но вот…

Из двери напротив выходит высокий и статный мужчина с благородной серебряной сединой в волосах. Да, это – он. Конечно же…

«Боже, ведь это Ретт… Надо сейчас же уйти… Боже праведный, что же мне делать?.. – спрашивает она, – что же мне делать?.. Да, мне надо поскорее уйти, поскорее, пока он не увидел меня…» Но поздно – они встречаются глазами и тут же понимают друг друга без слов…

И сердце Скарлетт в этот момент томительно и трепетно сжимается…

* * *

Скарлетт окончательно пришла в себя. Она очнулась, поднялась, ее немного знобило – все-таки после болезни она была еще немного слаба… Она досадно нахмурила брови: Скарлетт почему-то разозлилась на саму себя – наверное, за то, что позволила себе так расслабиться и забыться…

Да и что вспоминать?..

«Нет, нельзя задавать себе такие вопросы, – думает Скарлетт, – у каждого человека есть сокровенные мысли, от которых никогда не отречешься, как бы ты того не хотел… Они и только они, эти воспоминания способны помочь… Когда чувствуешь себя одиноко».

Но Скарлетт все равно злилась на себя – конечно же за то, что так расслабилась…

Воспоминания, как бы она ни пыталась в них спрятаться от повседневной жизни – дело прошлое…

И какой в них толк теперь, в данную минуту? Теперь они совершенно ни к чему…

«Ретт… И почему я никак не могу забыть, как молоды и счастливы мы были?..»

Она уселась перед горячим камином у себя в комнате. Уютно, по-домашнему горел огонь, который развел Ретт, чтобы она могла полюбоваться им и хоть немного разогнать тоску, которая в последнее время начинала одолевать Скарлетт все с большей и с большей силой… Из открытого окна в комнату вливался мягкий воздух…

Скарлетт размышляла – но теперь глаза у нее были открыты…

Она в собственном доме, у семейного очага. Она – мать, жена, бабушка… Она – миссис Скарлетт О'Хара Гамильтон Кеннеди Батлер: такое долгое и достаточно непривычно звучащее имя в этой стране можно получить, только трижды побывав замужем…

Она склонилась к огню, который бросал алые отсветы на ее немолодое уже лицо, и вновь невольно задумалась о чем-то своем.

О чем?..

Правильно когда-то сказал Скарлетт Эшли, ее любимый – женщина может думать только о мужчине…

Тогда скорее – о ком?..

Разумеется, о Ретте – о ком же еще…

Но теперь ей почему-то так некстати вспомнился Эшли…

Боже, что же это с ней такое?..

Да ведь она давно уже определилась в своих чувствах к этому человеку, к человеку, которого любила больше всего на свете… Наверное, даже больше, чем Ретта. Да, она еще и еще раз признавалась себе в том, что любила не человека, а всего лишь образ, который сама себе создала…

«Я смастерила красивый костюм и влюбилась в него… А когда появился Эшли, такой красивый, ни на кого не похожий, я надела на него этот костюм и заставила носить, не заботясь о том, годится ли он ему или нет, – вспомнила Скарлетт собственные суждения многогодичной давности по этому поводу, – я продолжала любить красивый костюм, а вовсе не его самого…»

Да, так оно, наверное, и было…

Но – прочь эти мысли!..

Причем тут Эшли?.. Ведь его давно уже нет в живых… Да и кости его наверняка уже истлели…

Почему она сейчас думает об Эшли – у нее ведь есть Ретт…

Да, тогда они вновь сошлись с Реттом – уже навсегда, чтобы не расставаться до самой могилы. Так, во всяком случае, думала и сама Скарлетт, и он…

Конечно, тяжело просчитывать, что думают о тебе другие люди, пусть даже такие близкие, как Ретт… Во всяком случае, самой Скарлетт хотелось считать, что они проведут спокойную и счастливую старость.

Однако время шло, и она, и он старели, а старость постепенно притупляла их чувства… Даже не столько притупляла, сколько оба они как-то очень незаметно начинали погрязать в мелких житейских дрязгах, в суетной мелочности…

У Ретта появилось множество привычек: он почему-то увлекся коллекционированием картин старинных мастеров и антиквариатом. Скарлетт сперва относилась ко всему этому как-то иронически, но когда Ретт очень серьезно объяснил ей, что антиквариат и живопись в наше время – самое удачное вложение капиталов, больше никогда не спорила с мужем на эту тему. Конечно же, это его личное дело, но для чего обременять себя всем этим на старости лет?.. Да, жизнь была прожита; Скарлетт и Ретт это прекрасно понимали…

Тем более, что старость их была спокойной и тихой – по крайней мере, чисто внешне…

Они жили в этом доме в тихом и уютном квартале Сан-Франциско, на Телеграфном холме, вот уже несколько лет – конечно, это был не такой шикарный дом, как тот, в котором они прожили столько времени, это был даже не дом, а всего только большая квартира в три этажа.

Скарлетт и Ретт занимали несколько комнат на первом и втором, а на третьем этаже находилась мансарда, точно такой же планировки. Она постоянно пустовала – ждала кого-нибудь из редких гостей или детей…

В придачу к этому у Батлеров были еще какие-то флигеля во дворе, но ни Ретт, ни Скарлетт, ни гости как правило не жили там.

Скарлетт почему-то сразу же приглянулся этот дом – она подумала, что связываться с большими постройками не имеет никакого смысла…

– Все равно мы уже не молоды, – сказала она мужу после покупки дома.

В этой реплике Ретту послышался нехитрый скрытый подтекст: «Все равно десять, пятнадцать лет… а там, гляди, и в могилу…»

Ретт тогда только укоризненно покачал головой и ничего не ответил.

А что ему было ответить – неужели согласиться со своей женой?..

Ему тоже нравился этот дом – впрочем, даже не столько дом, сколько сам район – тихий и чистый…

Квартал этот был населен по преимуществу такими же пожилыми людьми – вышедшими на покой бизнесменами и государственными чиновниками, военными в отставке, средней руки рантье…

Батлер как-то очень быстро подружился с соседом из дома напротив – отставным полковником из армии некогда противостоявшего конфедератам генерала Шермана, чудаковатым мистером Джонатаном Коллинзом, большим любителем старинных обрядов времен первых пионеров и певчих птиц. Реалист до мозга костей, Ретт Батлер никогда не заводил с мистером Коллинзом бесед о Гражданской войне – стоило ли теперь, спустя столько лет после тех кровавых событий, вспоминать, кто был тогда прав, а кто – виноват: янки или конфедераты?..

Да и сам мистер Коллинз, которого Ретт весьма уважал, считая его настоящим джентльменом, никогда не углублялся в подобные разговоры…

Кроме того, он в короткое время сумел сойтись не только с мистером Коллинзом, но практически и со всеми соседями по улице…

В отличие от мужа, Скарлетт долго не могла найти какую-нибудь женщину ее же возраста, с которой удалось бы завязать хотя бы приятельские отношения… Не говоря уже о чисто дружеских.

В последнее время она чувствовала себя очень одинокой, ущемленной, и потому сознательно сторонилась незнакомых людей.

Да, Скарлетт подошла к тому рубежу, когда все новые знакомства становятся лишь в тягость…

Оставались только старые, испытанные временем друзья, муж и дети.

Но и тут были свои проблемы…

Дети – взрослые люди, у них своя жизнь, и это вполне естественно и объяснимо.

Уэйд по-прежнему фермерствовал, судя по его немногочисленным письмам, ему это весьма нравилось. Иногда приезжал сюда, в Сан-Франциско, но ненадолго—в лучшем случае, на два-три дня…

Кэт, любимица Ретта, по-прежнему в Нью-Йорке, так же, как и Бо Уилкс, которого Скарлетт всегда считала своим родным сыном… Дети Кэт уже ходили в школу, но Скарлетт подозревала, что они не чувствуют материнского тепла – и ее дочь, и приемный сын ставили какие-то свои очередные пьесы на Бродвее.

И Скарлетт, и Ретт обижались на детей за то, что они очень редко пишут, а если и пишут, то как-то комкано и не по существу… Кэт в своих немногочисленных корреспонденциях в Сан-Франциско почему-то делала упор на театральные новости – ее письма скорее походили на развернутые театральные рецензии, чем на вести в родительский дом…

Батлеры сперва сердились на детей, а потом как-то успокоились, поняв, что они взрослые люди, не нуждающиеся в опеке, что у них – собственная жизнь, на которую они имеют полное право…

Скарлетт все больше и больше осознавала, что у нее есть только один человек, с которым она могла переговорить – Ретта.

* * *

Воспоминания о детях, о Ретте, о своей молодости нахлынули на Скарлетт с новой силой, но она все так же упорно гнала их от себя – действительно, а чего вспоминать?.. Какой в этом смысл?..

Да, что ни говори, а жизнь прожита…

Нравится ли ей это или нет, нравится ли это Ретту или не нравится – но это действительно так.

Скарлетт уже неоднократно ловила себя на мысли, что ее жизнь с Реттом в последние годы приобрела какие-то совершенно иные формы – они начали мелочно, как-то по-стариковски переругиваться из-за ничего не значивших пустяков, ловить друг друга на недомолвках, бездарно ревновать и даже вспоминать то, что, казалось, давно уже надо было забыть…

Ретт с каким-то подчеркнутым злорадством вспоминал и «этого слизняка Эшли», и ее беззаветную любовь к этому хрупкому юноше… «Ты слишком поздно полюбила меня, – иногда говорил ей Ретт, – слишком поздно…» Скарлетт однажды пыталась было в свойственной ей манере возразить: «Лучше поздно, чем никогда!..», но, поймав на себе какой-то тусклый взгляд своего мужа, сразу же осеклась…

Для чего он постоянно напоминает ей об Эшли ведь его давно уже нет в живых!

Зачем?..

Да, временами он казался каким-то чужим, непонятным, иногда казалось, что Ретт, ее любимый Ретт совершенно незнакомый ей человек…

Это пугало Скарлетт – наверное, даже больше, чем надвигающаяся дряхлость.

Ретт не мог упустить случая, чтобы не напомнить своей жене и о том, как та в свое время изменила ему с актером Бэном Брэдли – и хотя с того времени прошел не один десяток лет, но рана, нанесенная Скарлетт своему мужу, казалось, незаживаема…

Скарлетт, понимая свою вину, при подобных разговорах только печально замолкала; когда же реплики Ретта становились совершенно несносными, она только резко поднималась и выходила из комнаты, боясь, что скажет своему мужу какую-нибудь очередную резкость, которая надолго выбьет его из колеи…

Ретт спустя какое-то время и сам понимал, что зря заводил этот разговор – тем более, что по его собственному выражению, «нет ничего глупее, чем ревновать женщину к ее прошлому…»

И он с улыбкой говорил об этом своей жене – конечно, та охотно соглашалась… Только в такие моменты она могла взглянуть ему в глаза.

Но Ретт…

Он все-таки по-прежнему любил ее, любил, несмотря ни на что, и потому никак не мог ее простить.

Так, во всяком случае, думала сама Скарлетт, и ей казалось, что она не ошибается.

«Женщина, – говорил ей когда-то все тот же Эшли, – очень редко ошибается в тех чувствах, которые она внушает мужчине».

И вновь Эшли…

Тьфу, что за напасть!..

И почему он так назойливо вспоминается ей именно сегодня, когда у нее такое спокойное, такое умиротворенно-меланхолическое настроение?..

Как хорошо, что Ретт не может читать ее мыслей… Впрочем, кто знает…

Ее очень беспокоило то, что в последнее время их размолвки становились все продолжительней и продолжительней, Ретт в своих замечаниях иногда переступал границы дозволенного – в подобных случаях Скарлетт как-то сразу, точно черепаха в свой панцирь, уходила в себя, и на все попытки Ретта найти путь к хотя бы короткому примирению отвечала только односложно – «да» или «нет».

Что еще ей оставалось делать?..

Но больше всего беспокоило Скарлетт то, что в последнее время – какие-то несколько месяцев назад, – Ретт стал другим…

Она и сама не могла сказать, почему именно она так решила, в чем это конкретно проявляется, она только видела его взгляд – какой-то новый, незнакомый, настороженный, оценивающий…

Он смотрел на нее как-то исподлобья, и Скарлетт казалось, что он думает: «Неужели эта старуха – та самая гордая зеленоглазая красавица, из-за которой я был способен на самые безрассудные поступки?..»

Ей становилось страшно от таких мыслей, и она гнала их от себя прочь, стараясь вспомнить что-нибудь хорошее из их долгой совместной жизни…

Ведь у них было так много хорошего!

Но Ретт, сидя напротив, словно и не замечал состояния своей жены – его взгляды были по-прежнему оценивающие и какие-то настороженные…

Это был совершенно другой человек, это не был тот самый Ретт Батлер – она и узнавала, и не узнавала его…

Неожиданно она услышала:

– Скарлетт?. Ты что – спишь?..

Она подняла голову – перед ней стоял улыбающийся Ретт.

«Да, он по-прежнему красив, он по-прежнему настоящий мужчина, – невольно подумала Скарлетт, глядя на мужа, – все тот же прищур глаз, все та же осанка… Даже седина не изменила его… Нет, скорее он стал еще красивей, еще благородней… О, Ретт…»

Ей стало стыдно за свои недавние мысли об Эшли – за то, что так навязчиво, вопреки своему желанию она вспоминала этого человека.

Вздохнув, она ответила растерянно:

– Извини, я и не заметила, как задремала… – Скарлетт поспешно протерла глаза. – Так, я немного утомилась… Дело в том, что сегодня я впервые выбралась в город…

Ретт внимательно посмотрел на жену.

– Вот как?..

Та, окончательно сбросив с себя дремоту, устроилась поудобней и протянула ноги к огню.

«У меня все больше и больше стариковских привычек, – подумала она с раздражением. – Теперь вот лето, а мне все время кажется, что еще холодно…»

– Значит, ты была в городе?..

Она с улыбкой кивнула:

– Ну да…

«Ничего страшного, Ретт, я ведь не инвалид, не тяжелобольной человек, чтобы бояться выпускать меня в город», – подумала Скарлетт.

Батлер спросил:

– Как ты себя чувствуешь?..

Благодарно посмотрев на мужа («Все равно он меня любит, он спрашивает, как я себя чувствую, он ведь заботится обо мне!»), она произнесла:

– Спасибо…

– Что значит – спасибо?..

– Так, уже неплохо…

– Настолько неплохо, что могла позволить себе гулять одна?..

Скарлетт в этой фразе послышался какой-то совершенно другой смысл…

Она ответила с улыбкой:

– Просто захотелось немного походить по улицам и подышать свежим воздухом…

Дело в том, что почти месяц она пролежала в постели, заболев какой-то опасной формой инфлюэнции. Ретт, забыв все свои претензии и мелочные придирки, ходил за женой, как за малым ребенком… О, если бы всегда он был таким!.. Неделю назад температура наконец упала, и Скарлетт поднялась с постели – однако, она еще была достаточно слаба, чтобы Ретт позволял ей самостоятельно выходить из дому, а тем более – на несколько часов…

Всю эту томительную неделю она провела сидя в этом самом потертом кожаном кресле у камина с какой-то глупой книжкой в руках…

Ретт участливо поинтересовался:

– Ты выходила из дому?. Одна?..

В голосе Ретта чувствовалось нескрываемое беспокойство…

– Я ведь только что сказала…

– Где ты была?..

Скарлетт с нескрываемым удивлением посмотрела на своего мужа.

– Ты что – допрашиваешь меня?..

– Нет… Просто я беспокоюсь… «Неужели это правда?..»

– Ну да, прошлась немножко… Разве в этом можно найти что-то плохое?.. Мне кажется, у тебя нет никаких поводов для беспокойства…

– Но ведь ты тяжело болела…

– Но теперь, сегодня, сейчас, я чувствую себя совершенно здоровой.

Сев напротив жены, он произнес:

– Ты еще слишком слаба…

Скарлетт слабо махнула рукой.

– Не переживай – немного свежего воздуха не повредит…

В ответ Ретт произнес назидательно:

– Смотри, простудишься…

«Он говорит со мной так, будто бы я – маленькая девочка, – не без удовольствия подумала Скарлетт, – нет, он заботится обо мне, он думает обо мне… Чтобы я не простудилась…»

Она, вспомнив свое недавнее видение, только произнесла мечтательно:

– Когда-то я не боялась купаться в ледяной воде… Помнишь, в то первое лето после окончания Гражданской войны?.. Мне еще тогда показалось, что ты подглядывал за мной…

Ретт слабо улыбнулся.

– Ну да…

«Неужели действительно помнит?.. – подумала Скарлетт, пристально вглядываясь мужу в глаза. – Может быть, он что-то путает?..»

– Я помню, на тебе тогда еще было такое тонкое хлопчатобумажное платье, – смущенно произнес Батлер. – Оно мне всегда очень нравилось… Я все, все отлично помню…

Скарлетт посмотрела на мужа с немой благодарностью и сказала:

– Да, действительно…

Внезапно лицо Скарлетт помрачнело.

«Боже, как я безнадежно старею, – подумала она. – У меня больше ничего не осталось – только воспоминания… «ты помнишь, ты помнишь…» Что еще я могу спросить у Ретта?.. – задала сама себе вопрос Скарлетт и тут же ответила на него: – А что же, в свою очередь, он может спросить у меня?..»

После этого супруги несколько минут просто сидели молча – Ретт, откинувшись на спинку кресла, закрыл глаза и, казалось, весь погрузился в свои мысли…

Скарлетт в этот момент почему-то была просто уверена, что он думает о том же…

А сейчас ей уже казалось, что напротив нее сидит все тот же Ретт – тот, которого она давно знает, самый близкий и дорогой ей человек…

Она полуприкрыла глаза и, посмотрев на мужа, несмело улыбнулась…

«Нет, наверное, зря я думаю так о нем, – подумала Скарлетт, – мне просто кажется, что он изменился ко мне, мне кажется, что он не любит меня… Господи, но для чего я вбиваю себе в голову такие несусветные глупости?.. Для чего же я только расстраиваю саму себя?.. Почему мне все время лезет в голову этот… человек?.. – Скарлетт даже мысленно не хотела произносить имя Эшли. – Нет, нет и еще раз нет – это тот самый Ретт… Ведь он такой же, как и я… У нас общие мысли, общие переживания, воспоминания… Ретт… любимый…»

Ей захотелось, как когда-то, когда они еще были молоды, броситься на шею к любимому, сказать ему что-нибудь очень-очень хорошее… Скарлетт и сама не знала, что именно, она и сама не знала в этот момент, какие слова она скажет своему мужу – знала только, что слова любви и благодарности…

Но, открыв глаза, она вновь поймала на себе все тот же странный и пугающий взгляд…

«Боже, ну почему он так странно смотрит на меня?.. – со страхом подумала Скарлетт, отворачиваясь. – Почему, почему?..»

Она вот уже который месяц задавала себе один и тот же вопрос, и никак не могла найти ответа…

Прищурившись, она в упор посмотрела на мужа и как-то глухо спросила:

– Почему ты на меня так смотришь?.. Что означает этот взгляд?..

Тот отвел глаза.

– Какой именно?..

– Ну… Даже и сказать не могу… какой-то не такой, как обычно.

– Что ты имеешь в виду?..

Скарлетт больше всего на свете боялась таких вопросов…

Она не знала, как именно сформулировать свою неприязнь к таким взглядам Ретта. Что сказать ему – да, мол, я знаю, о чем именно в этот момент ты думаешь, я знаю, что ты постоянно спрашиваешь себя: неужели эта старуха, сидящая напротив, неужели эта женщина со слезящимися когда-то зелеными глазами и есть та самая Скарлетт, которую я так любил?..

Нет, у Скарлетт никогда в жизни не повернется язык спросить это у своего мужа…

Ретт, склонив голову на бок, тихо и печально повторил вопрос:

– Ты мне не ответила, дорогая… Почему ты считаешь, что я смотрю на тебя… – Сделав небольшую паузу, он запнулся, подыскивая нужное слово, но в последний момент нашелся: – Почему ты считаешь, что я смотрю на тебя как-то не так?..

Скарлетт принужденно улыбнулась, стараясь таким образом дать понять, что у Ретта нет совершенно никаких причин для беспокойства.

– Нет, нет, все в порядке… Извини, мне просто показалось.

«Может быть, мне действительно кажется?.. И почему это я все время забиваю себе голову такими дурацкими мыслями?..» – спросила она себя.

– Да, показалось… Наверное, потому, что я еще не совсем оправилась после болезни.

Он безучастно махнул рукой.

– А-а-а… Ну, тогда хорошо…

«Ничего хорошего, – отметила про себя Скарлетт и вновь внутренне съежилась. – Он даже не хочет со мной объясниться… Неужели это – тот самый Ретт?.. О Боже, Боже…»

Батлер, словно поняв ход ее теперешних мыслей, печально произнес:

– Дорогая, мне кажется, ты думаешь, что я тебе что-то не договариваю?.. Что я что-то скрываю от тебя?.. Мысли, чувства?..

Скарлетт вновь улыбнулась – только на этот раз уже уверенней.

– Нет, я и так все понимаю… – Поднявшись с кресла, она прошлась по комнате, разминая отекшие за это время ноги. – Я и так все прекрасно понимаю… Не надо ничего объяснять…

В этой фразе Ретт вдруг явственно услышал: «Мы ведь так давно знаем друг друга, что все и без того понятно, без слов…»

Подбросив в камин несколько пахнущих смолой сосновых поленьев, Скарлетт уселась на прежнее место.

Глядя на жену, Ретт улыбнулся – так улыбаются только собственным мыслям.

– Да…

Скарлетт, не поворачивая головы, исподлобья посмотрела на него.

– Чему ты так улыбаешься?..

Ретт пожал плечами.

– Так, своим воспоминаниям… Теперешней семейной картине.

С интересом посмотрев на Ретта, она спросила:

– Вот как?..

Он все с той же улыбкой продолжал:

– У нас такая… настоящая семейная идиллия. Камин, по-домашнему яркий огонь, запах свежей сосновой смолы, два старика… «А помнишь…»

Батлер в этот раз процитировал недавний вопрос Скарлетт.

Та только согласно вздохнула.

– И не говори…

Ретт продолжал:

– И мы с тобой перед камином… остается только сидеть и вспоминать молодые годы…

Она покачала головой.

– Я так и делаю…

Неожиданно Ретт произнес:

– Знаешь что?.. Я ведь тоже…

Непонимающе посмотрев на мужа, Скарлетт спросила:

– Что – тоже?..

– Вспоминаю времена, когда мы были молоды и беспечны… Помнишь, какие мы были с тобой… убитые, понурые, помнишь, когда наша армия была разбита янки, мы думали, что мир рухнул навсегда… А знаешь, – он как-то задорно, точно так же, как когда-то в молодые годы, посмотрел на свою жену, – мне недавно на ум пришли стихи тех времен… – Ретт как-то невесело усмехнулся. – Кажется, они назывались «Стихи на оборотной стороне денежной купюры Конфедерации»…

Это знак, не имеющий большей цены,— Сохрани его, друг дорогой; Это символ когда-то прекрасной страны, Разоренной жестокой рукой. Да поведает он свой печальный рассказ Тем, кто память хранит о былом, О земле – колыбели священной для нас, О грозе, полыхавшей огнем.

Скарлетт механически повторила:

– «Тем, кто память хранит о былом…» Да, как теперь помню – эти стихи мне когда-то читал Уилл… Господи, как давно это было!..

Ретт произнес:

– А ведь у меня еще где-то лежит стодолларовая купюра конфедератов… «Символ когда-то прекрасной земли», – процитировал он невесело.

– А-а-а… И ты ни о чем не жалеешь?.. – неожиданно спросила Скарлетт.

Ретт тяжело вздохнул.

– Жалею…

– Вот как?..

– Жалею, что был молод, и наделал столько много глупостей…

Скарлетт с интересом обернулась в сторону Ретта – во время его декламации она молча смотрела на огонь, полыхавший в камине.

– Вот как?..

Ретт едва заметно кивнул в ответ.

– Да… Когда-то я был с тобой очень жесток… Я сказал тебе, что не принадлежу к числу тех, кто терпеливо собирает обломки, склеивает их, чтобы потом говорить самому себе, что починенная вещь ничуть не хуже новой… Знаешь что, Скарлетт, только теперь я понимаю, что был по отношению к тебе неоправданно жестоким…

Скарлетт посмотрела на него с нескрываемой благодарностью… Ей хотелось сказать: «И теперь ты тоже бываешь ко мне жесток, Ретт!», но она не сделала этого…

– Да, я часто жалею о том…

Она понимающе покачала головой – она тоже часто жалела о своей невыдержанности, о том, что одним неосторожным словом или даже жестом приносила своему любимому столько переживания…

«Боже, но почему тогда меня никто не надоумил, как себя вести?.. – подумала она. – Почему я не всегда слушалась Ретта?.. Ведь он… настоящий мужчина, он гораздо умнее меня…» Она вздохнула:

– И я тоже… Я тоже причинила тебе много неприятных минут, Ретт…

После этого в каминной комнате вновь зависла долгая пауза…

Неожиданно Ретт произнес:

– Мне кажется, что нам с тобой надо чаще бывать на людях…

Скарлетт подняла голову – фраза эта прозвучала очень внезапно.

– Вот как?..

Этот вопрос: «вот как?..» – был произнесен ее устами как-то безучастно…

– Почему ты так думаешь?..

– Потому, – ответил Ретт, – что мы начинаем как-то очень сильно вдаваться в собственные переживания, мы начинаем мелочно обвинять друг друга в несуществующих грехах, мы…

Неожиданно он запнулся.

Впрочем, Ретт мог и не продолжать, потому что Скарлетт и без того прекрасно знала, что он скажет дальше, знала, и была полностью с ним согласна…

Вопросительно посмотрев на мужа, она спросила:

– Что же ты предлагаешь?.. Ходить по вечерам на набережную, и смотреть, как садится солнце?..

Ретт улыбнулся.

– Ну, это уже слишком пошло…

Однако Скарлетт быстро возразила:

– А я бы сказала – наоборот, романтично…

– Называй, как хочешь, но мне это не нравится… А потом я сказал – надо бывать на людях…

– Ты имеешь в виду какие-нибудь балы, файф о'клоки, званные вечера?..

– А почему бы и нет?.. Помнишь, как весело было в Таре?..

Скарлетт смущенно улыбнулась.

– Ну, знаешь… Ведь Сан-Франциско – не Тара… Этот город был и останется для меня чужим и незнакомым… Сан-Франциско враждебен мне, он никогда не примет меня, я это знаю наверняка… Да, – Скарлетт тяжело вздохнула и потянулась за большим клетчатым пледом – подарком Ретта, которой он в свое время привез ей из Ирландии, с родины ее отца. – Знаешь, мне так печально осознавать, что я буду похоронена не на Юге, не в Джорджии, а тут…

– Не надо о грустном…

Скарлетт передернула плечами.

– Это правда…

Вопросительно посмотрев на жену, Ретт решил быстро переменить тему:

– Так как насчет моего предложения почаще бывать на людях?.. Тебе это не нравится?..

– Знаешь ли, – начала Скарлетт более энергично, чем от нее можно было ожидать, – знаешь… Там ведь всегда так много молодежи…

Ретт непонимающе спросил:

– Ну и что?..

– Ну… – Скарлетт замялась. – Мне это будет не совсем удобно…

Однако Батлер быстро нашелся с возражением:

– Ничего страшного… Скарлетт, дорогая, я просто не узнаю тебя… Ты что – стесняешься?..

Да, Ретт прекрасно понимал, почему Скарлетт за все время жизни на Телеграфном холме ни разу еще не была «в людях», почему она за это время так ни с кем и не сошлась – хотя женщин их возраста в этом квартале было более, чем достаточно…

Просто Скарлетт стеснялась своей надвигающейся старости, она стеснялась своих морщин, своей седины, стеснялась того, что уже не такая молодая и красивая, уже не та «гордая южная красавица», какой все знали ее прежде… Точнее – совсем не молодая…

Но то, что Скарлетт прекрасна до сих пор, у Ретта сомнений не вызывало – во всяком случае, он повторял это жене все время…

Она опустила глаза.

– Я никак не могу понять – почему же ты не хочешь пойти куда-нибудь в гости?..

Она промолчала.

– Ага, – покачал головой Ретт, – понимаю… Ты просто стесняешься…

Она промолчала и на этот раз. Ретт принял это молчание за согласие со своим утверждением.

– Неужели?.. Нет, скажи честно – ты действительно не хочешь никуда ходить потому, что стесняешься?.. Я просто не узнаю тебя… Неужели ты – та самая Скарлетт, которая никогда и ничего в жизни не боялась?.. Нет, кто бы мог подумать…

Скарлетт очень мягким движением руки перебила своего мужа.

– Нет, я не то, чтобы стесняюсь… – Она, внезапно запнувшись, отвела взгляд. – Я даже не знаю, как тебе это сказать… Сделав выжидательную паузу, Ретт, очень серьезно произнес:

– А что же?..

– Просто мне не совсем удобно…

Однако Ретт не отставал.

– Неудобно что?..

Скарлетт только поморщилась в ответ.

– Так…

Ретт непонимающе посмотрел на нее.

– Это ты о чем?..

– Ну, понимаешь… – начала было Скарлетт, и тут же осеклась…

Действительно, она и сама не знала, что удерживает ее от предложения Ретта. Надвигающаяся старость?..

Нет, Скарлетт давно уже смирилась с этой мыслью – она давно уже понимала, что рано или поздно красота ее померкнет, что лицо и шею избороздит паутина крупных морщин, что руки высохнут, что ее зеленые тигриные глаза потухнут… Это вполне естественно…

Непривычностью своего нового положения?..

Нет, Скарлетт давно уже свыклась с тем, что она уже совсем не тот человек, которого все близкие знали и любили… Да и кто мог знать ее тут, в Калифорнии?..

Боязнь показаться смешной?

Тоже нет: она, как совершенно правильно подметил Ретт, никогда и никого в жизни не страшилась… Скорее, наоборот – многие люди, даже те, которые внешне выглядели куда сильнее, боялись ее… Что-что, а за свою долгую жизнь Скарлетт хорошо поняла это.

Может быть, ей просто не хотелось никуда идти, хотелось быть одной?.. Ей хотелось того самого одиночества, от которого она все время бежала? Впрочем, какое это одиночество – ведь рядом он, любимый…

Скорее всего – именно это…

Скарлетт со временем научилась ценить то состояние тихого покоя, от которого, будучи молодой, она все время бежала…

Теперь покой – это блаженное состояние, когда ты сидишь в июньский тихий вечер в своей комнате, когда через открытое окно врывается легкий ветерок, когда в камине перед тобой весело потрескивает огонь, и ты можешь в любой момент увеличить его, подкинув несколько поленьев, – все это казалось ей пределом счастья…

«Боже, никогда раньше не думала, что я превращусь в такую домоседку… Куда лучше быть вместе с Реттом, и так вот молча сидеть, наблюдая, как яркие языки огня жадно лижут сосновые поленья… Зачем нам еще кто-то нужен?.. Неужели нам плохо вдвоем?..»

Так размышляла Скарлетт.

Ретт не прерывал ее размышлений – хотя по улыбке, которая все время блуждала на лице его жены, он понял, что та все равно никуда не пойдет, как бы он ее об этом и не просил…

Однако непонятно почему Ретт сделал еще одну, последнюю попытку.

– Знаешь, напротив нас живет один престарелый отставной полковник – Джонатан Коллинз… Он, конечно, со странностями, больше всего на свете любит певчих птиц и старинные обычаи легендарных майнридовских пионеров времен покорения Дикого Запада, но, в то же время – очень порядочный, учтивый человек и, вне всякого сомнения – настоящий джентльмен… Даже несмотря на то, что в свое время воевал на стороне генерала Шермана.

Скарлетт кивнула.

– Да, я сегодня днем видела его… По дороге домой. Честно говоря, этот мистер Коллинз производит самое благоприятное впечатление…

Ретт продолжал:

– Я тоже его видел сегодня… Мы вместе прогуливались. Представляешь – он, оказывается участвовал в битве при Геттисберге! Представляешь, сколько общих тем для разговоров у нас с ним было!.. Так вот – завтра вечером в его особняке будет некое подобие вечеринки…

Скарлетт безразлично переспросила:

– Вот как?..

– Ну да… Он пригласил нас.

– И что ты ему сказал?..

Ретт посмотрел на Скарлетт с нескрываемой любовью – той вновь захотелось, забыв все, броситься ему на шею и долго говорить что-нибудь хорошее… Или еще лучше – ничего не говорить, а только улыбаться… И Ретт все равно поймет ее.

«Зачем нужны слова?.. – подумала Скарлетт. – Для чего люди вообще выдумали эти слова?.. Ведь и без слов все понятно…»

А действительно – к чему они нужны?.. Особенно, между такими близкими людьми, как она и Ретт…

Дождавшись, пока Скарлетт закончит свои размышления, он спросил:

– Я сказал мистеру Коллинзу, что ты еще не совсем здорова… Поэтому не обещал ничего конкретного.

Скарлетт вновь на минуту задумалась.

– Может быть…

Ретт отлично знал свою жену – все ее взгляды, вздохи, все ее «может быть». Во всяком случае, эта фраза прозвучала обнадеживающе…

«Скорее всего – согласится, – решил он. – Нет, ей просто необходимо побыть на людях… Она ведь по природе… артистка, ей во что бы то ни стало надо показать себя… Не понимаю, почему она так этого стесняется?.. Ведь никогда раньше не замечал за ней ничего подобного… Только вот теперь…»

Внимательно посмотрев на мужа, Скарлетт осторожно спросила:

– А этот мистер Коллинз…

– Да, дорогая…

Скарлетт несмело продолжила:

– Кто там еще будет?..

Ретт обаятельно улыбнулся.

«Да, человек может измениться, он может постареть, он может стать совершенно седым, но улыбка… Нет, если человек обаятелен, то и улыбка его останется такой же, – подумала Скарлетт, глядя на Ретта. – Нет, он совсем не изменился… О, эта улыбка…»

– Так кто там будет еще?..

– Какие-то его близкие друзья, которых я не знаю… Видимо, такие же отставные военные, ветераны армии генерала Шермана… Впрочем, будут и офицеры из армии конфедератов… Кстати, когда генерал армии янки Грант в семидесятых годах стал президентом, мистер Коллинз какое-то время был в его команде, – сказал Ретт. – Так что, не исключено, там будут и политики средней руки…

Скарлетт поморщилась.

– Не люблю политики, – произнесла она со скрытым раздражением. – Политики и политиков. Они все или шарлатаны, или просто бандиты… один Рудди Робертс чего стоит…

Рудди Робертс, мелкий проходимец, приехавший в Калифорнию из штата Джорджия, родного штата Скарлетт, в прошлом году баллотировался в мэры Сан-Франциско. Его кампания закончилась страшным скандалом: дотошные калифорнийские репортеры выяснили, что он скупал голоса избирателей сотнями…

Скандал был ужасный, и Рудди получил десятилетний срок, который отбывал в специальной федеральной тюрьме, построенной на острове, посреди залива… В тюрьме этот проходимец Рудди начал писать какие-то мемуары, которые с удовольствием печатали местные калифорнийские газетки… Весь Сан-Франциско регулярно читал их, плевался, обзывал мистера Искана самыми последними словами, но все равно читал…

Как говорил в таких случаях Ретт: «Человеческая природа так несовершенна!»

Да, Скарлетт не любила политики и политиков, а равно и всего, что с этими понятиями связано… А может быть, в ней говорила затаенная обида на этого грязного проходимца, опозорившего родную Джорджию?.. Может быть… А может – невеселые воспоминания, связанные с теми временами, когда так неожиданно для многих капитан конфедератов Ретт Батлер, бывший контрабандист, ударился в Атланте в политику?.. Да, во всяком случае – не исключено… Ретт прекрасно знал, что она никогда бы не пошла на вечер, где был бы кто-нибудь из «грязных политиканов»…

Но он продолжал настаивать, он очень хотел вывести Скарлетт куда-нибудь в люди, и потому поспешил успокоить свою жену:

– Нет, я же говорю, что мистер Коллинз – очень порядочный человек… А если там и соберется пара-тройка политиков, то разве что отставных, – сказал он. – Они уже вышли в тираж и потому неинтересны… Точно, как и я, – добавил он, смеясь. – Я думаю, это будет обыкновенная милая вечеринка в духе старой доброй Америки… Конечно, не такая веселая, как когда-то у нас, в Атланте… Но все-таки…

Скарлетт на минуту задумалась, а потом произнесла неуверенно:

– А ты сам не можешь пойти туда без меня?..

Ретт заулыбался.

– Ну что ты!..

Она усмехнулась.

– Но почему?.. Ведь в свое время ты мог…

Ретт махнул рукой – мало ли что могло быть в «свое время»?!.. Ведь теперь время уже не его, время их – Ретта и Скарлетт.

Ответ Батлера прозвучал на редкость безапелляционно и категорично:

– Без тебя я никуда не пойду…

Благодарно улыбнувшись, она произнесла:

– Ну, хорошо… мне кажется, что после болезни я уже окончательно оправилась…

Ретт быстро перебил ее:

– Только честно: для тебя это – не в тягость?.. – Нет, что ты…

Ретт прекрасно понимал, что Скарлетт на самом деле никуда не хочет идти, и что ее согласие посетить особняк мистера Коллинза – всего только вынужденная уступка ему, Ретту…

– Вот и хорошо…

Внимательно посмотрев на своего мужа, Скарлетт как-то задумчиво, словно что-то прикидывая в голове, спросила:

– А когда вечеринка?..

– Завтра в восемь… Ну, так что же мне сказать мистеру Коллинзу?.. – испытывающе посмотрев на жену, спросил Батлер.

Та, немного замешкавшись, произнесла:

– Передай, что пусть ждет нас двоих…

Ретт, поднявшись с кресла, подошел к телефонному аппарату – этому последнему новомодному изобретению времени, и, подняв тяжелую деревянную трубку, несколько раз с силой крутанул ручку.

– Алло, девушка!.. Будьте любезны, соедините меня по номеру два-сем-два-два… Алло, добрый вечер, на проводе мистер Коллинз?..

С той стороны провода послышалось важное:

– Слушаю вас…

– Вас беспокоит мистер Батлер… – мягко произнес Ретт, сделав ударение на словах «вас беспокоит».

– Очень приятно… Чем могу служить?..

– Я хотел сообщить, что мы с женой обязательно будем у вас на вечере…

Мистер Коллинз, как и всегда, был сдержан в выражениях своей благодарности.

– Спасибо, что соблаговолили принять мое приглашение, – произнес он. – Значит, не забудьте, ровно в восемь вечера… Просьба не опаздывать.

Батлер по привычке улыбнулся в ответ – он, слушая голос собеседника, никак еще не мог свыкнуться с мыслью, что тот в этот момент не может видеть его.

– Это вам спасибо, мистер Коллинз, – произнес он. – Спасибо за приглашение… Можете быть спокойны, мы не опоздаем.

После этих слов Ретт аккуратно повесил трубку и, пройдя в каминную комнату, тяжело опустился в кресло напротив Скарлетт.

– Ну, значит завтра в восемь… Значит, пойдем, дорогая?

Скарлетт кивнула.

– Да…

 

ГЛАВА 2

Теплым июньским вечером перед заходом солнца мистер Джонатан Коллинз неспешно прогуливался по тенистому старому саду, который был расположен на заднем дворе его огромного, занимающего почти целый квартал, особняка и с удовольствием любовался своими птицами.

Да, мистера Коллинза не зря считали на Телеграфном холме немного чудоковатым – выйдя в отставку, что называется, «вчистую», он все свое время и практически все свои средства посвятил двум обуревавшим его страстям – певчим птицам и старинным, уже отходящим в небытие американским обрядам…

А средств у мистера Коллинза было более чем достаточно – несколько лет назад на его необъятных участках в Оклахоме, которые он когда-то купил за какие-то гроши, «за трамвайный билет», как неоднократно говаривала его супруга, миссис Элизабет Коллинз, внезапно забили бурные фонтаны жирной черной нефти. Так, совершенно неожиданно для себя мистер Коллинз превратился в миллионера. За нефтяные деньги всегда бедный отставной полковник купил и этот особняк, и много чего другого…

Ну, а что касается времени – времени у отставного военного всегда более чем достаточно…

Да, Джонатан понимал толк в том, куда надо потратить столь неожиданно свалившиеся на него капиталы – разумеется, на любимое дело. На то, что теперь называют этим модным словечком «хобби»… Что бы ни говорила там его жена…

В тот теплый июньский вечер Джонатан пребывал в превосходном расположении духа – он любовался своим птичником.

Да, ему было чем гордиться – во дворе он построил несколько сотен птичьих домиков с отоплением и водопроводом. Сюда заботливый птичник выпустил восемьдесят пар английских певчих птиц, которых специально выписал из Бирмингема – его очень интересовало, сколько же птиц останется зимовать тут, в Сан-Франциско. Он пересчитывал их регулярно, хотя до зимы было еще далеко – весна недавно окончилась, но, тем не менее, все эти подсчеты интересовали его не меньше, чем когда-то – сводки о потерях в его полку после сражения при Геттесберге.

– Дорогие вы мои, – умильно приговаривал мистер Коллинз. – И как это раньше я не знал, что вы можете приносить человеку такую радость?..

Если бы его в этот момент видели его однополчане, ветераны армии генерала Шермана, то наверняка бы решили, что он просто спятил…

В семь часов явился чернокожий камердинер Симон – кстати, его бывший денщик, отставной капрал, и сказал, что пора одеваться.

Мистер Коллинз, ворча и тихо ругаясь оттого, что Симон так внезапно оторвал его от любимого занятия, неспешно, шаркая подошвами старомодных туфель, пошел в свой огромный особняк.

Честно говоря, он терпеть не мог подготовок к подобным светским церемониям, всяким файф о'клокам, торжественным чаепитиям и званым вечерам, вроде того, который ему предстоял…

Он любил лишь сами праздники.

За порядком в доме, за соблюдением всех приличий обычно следила его жена – достопочтенная миссис Элизабет Коллинз, пожилая женщина, весьма поднаторевшая в подобных вещах, так что за церемониальную часть Джонатан Коллинз мог не волноваться.

Но это был особый вечер, случавшийся не столь часто, особенно в последнее время – сегодня на вечере должны были присутствовать его однополчане по армии генерала Шермана; кроме того, Джонатан, узнав, что его сосед, мистер Ретт Батлер – бывший капитан армии конфедератов, не преминул пригласить и его…

Он почему-то подумал, что присутствие бывшего офицера противника по Гражданской войне придаст предстоящему вечеру особый интерес и как бы своего рода историчность: прошло много лет, и теперь все американцы – один народ, без какого-либо разделения на янки и Конфедератов, и присутствие за одним столом бывшего офицера их противника сделает встречу по-своему символичной…

Так сказать, хотя и явно запоздалое, но все-таки – примирение.

Но и это было еще не все…

Дело в том, что на этот званый вечер были приглашены его молодые племянники, студенты колледжа, ярые любители нововведений этой меркантильной и суетной эпохи, всех этих автомобилей, патефонов, синематографа и воздухоплавания; молодые люди категорически отвергали старые традиции, которым принадлежало сердце Джонатана; зачастую они даже язвили и смеялись над явной старомодностью мистера Коллинза, называя его ретроградом и старой шляпой, утверждая, что будущее величие Соединенных Штатов – в техническом прогрессе.

– Я им покажу «технический прогресс», – в таких случаях бурчал себе под нос отставной полковник. – Величие нашей страны – только в ее традициях! Без них мы никогда бы не выиграли у конфедератов… В наше время не было никакого «технического прогресса», никаких этих идиотских изобретений, этих чадящих керосиновых повозок без лошади с сумасшедшими извозчиками, всех этих идиотских аэропланов, этого немого кино… Я помню, что настоящий джентльмен в мое время прекрасно управлялся бричкой, запряженной двойкой, а если хотел поразвлечься, то ходил в театр, где давали представление живые актеры и актрисы, а не какие-то бездушные тени, запечатленные на ленту. Да, у нас не было никакого «технического прогресса» – мы прекрасно жили и без него…

Один племянник, старший сын его покойного брата, только что окончил технологический колледж. Он расхаживал в черной шапочке, в такой же мантии и в блеске славы; веселые песни теплым июньским вечером, рой хорошеньких девочек в легких очаровательных платьях, их папы и мамы, всегда праздничные и нарядные; знаменитый адвокат раздает свидетельства о присуждении степени бакалавра и говорит тысяче юношей и девушек, что Америка нуждается в их идеализме и безграничной преданности, особенно теперь, когда мир должен измениться под влиянием технического прогресса…

В Америке, где народный гений проявил себя именно в машиностроении, в изобретении различных механизмов, облегчающих тяжелый труд людей.

Нет, мистер Коллинз не верил машинам – не верил и не любил их, он не верил тому, что машины действительно могут помочь человеку…

Беря своего племянника за пуговицу, он с усмешкой спрашивал его:

– Неужели ты действительно веришь, в то, что какой-то бездушный набор винтиков и шестеренок может заменить живого человека?..

Племянник Джонатана, прекрасно зная по собственному опыту, что с дядей в подобных случаях лучше не спорить, только молчал.

– Да никогда в жизни!.. – кричал он, – я ни за что не поверю, что машина лучше живого человека… Нет, нет, она хуже, потому что она не создает человеку удобств, а наоборот…

Племянник Джонатана иногда пытался доказать своему дяде пользу механизации при помощи длинных колонок цифр, объясняя, что многие тяжелые работы стали возможны только благодаря машинезации, но отставной полковник только иронически усмехнулся…

Слушая своего племянника, он вспомнил нью-йоркский кафетерий на Лексингтон-авеню…

Раньше там у самого входа стояла миловидная девушка в оранжевом парусиновом фартуке, завитая и нарумяненная, и раздавала талончики. А спустя некоторое время на месте этой девушки уже стояла бездушная металлическая машинка, которая выполняла всю эту работу автоматически, да еще издавала приятные электрические звоночки, чего от девушки, естественно, ждать было нельзя.

Коллинз часто вспоминал и одну историю о негре из Алабамы, который служил на железной дороге контролером и подсчитывал кипы с хлопком. Работа натолкнула его на мысль о машине, которая могла делать подобные подсчеты быстрее и точнее его самого. И тот негр изобрел такой прибор. Кстати, хозяева с немалым удовольствием воспользовались тем изобретением, а самого негра тут же уволили – он надолго остался без работы…

Нет, мистер Коллинз не любил «технического прогресса», – все эти электрические приборы, все эти автомобили, паровые машины, аэропланы были для него настоящими адскими машинами.

Куда больше мистер Коллинз любил старую Америку – все эти деревенские кузницы, воспетые Лонгфелло, школы на зеленой лужайке, куда Мери водила свою овечку, все эти старосветские прялки, кувшины и бокалы, семейные альбомы, керосиновые лампы, кринолины, древние этажерки и все остальное, что многие уже выбрасывали на свалки, как ненужный хлам.

Казалось, это было приятное и безобидное развлечение для стареющего человека, который внезапно сделался очень богатым; безопасная игрушка, которой он, впадая в детство, может забавляться, сколько угодно… Иногда, отозвав своего племянника, Джонатан с улыбкой говорил ему:

– В наше время мы пользовались не какими-то электрическими лампами, а вот этим…

И мистер Коллинз протягивал ему допотопную керосиновую лампу.

– Да, – вздыхал он. – И мы отлично жили… Мы были здоровы, веселы и бодры… Мы не знали никакого «технического прогресса», от которого Америку постигло столько бед и несчастий…

* * *

Одевшись под присмотром Симона, мистер Джонатан Коллинз, бормоча себе под нос обычные проклятья современной неверующей ни во что молодежи, пошел на первый этаж, в фойе своего огромного даже по калифорнийским меркам особняка – ждать гостей…

Впрочем, ждать отставному полковнику пришлось недолго – гости приехали, как и обычно в таких случаях, немного раньше восьми… Камердинер Симон, облаченный в черную ливрею с новыми золотыми позументами, заботливо помогал им раздеться.

Ретт Батлер всегда гордился тем, что никогда не опаздывал: ровно в восемь вечера Симон доложил о приходе Ретта и Скарлетт. Джонатан, подойдя к ним, поприветствовал чету Батлеров со всей учтивостью, на какую только может быть способен отставной полковник от инфантерии…

Скарлетт с интересом смотрела на этого совершенно седого, как лунь, старичка на тонких подагрических ножках – и хотя теперь ей уже были совершенно безразличны те далекие события противостояния Севера и Юга, она почему-то почувствовала в себе какое-то непонятное расположение к этому человеку…

«Ретт говорил, что он служил в армии генерала Шермана, – подумала Скарлетт, – и принимал участие в битве при Геттесберге… О, сколько было переживаний в Атланте, когда все мы ожидали списков погибших… Наверняка на его руках – кровь многих… Как, впрочем, и на руках многих моих друзей по Атланте – кровь его близких… Боже, и зачем только понадобилась эта война?!.»

Скарлетт улыбнулась.

– Добрый вечер, господин полковник… Большое спасибо за приглашение…

Коллинз улыбнулся.

– Спасибо вам…

– За что?.. – удивилась Скарлетт.

Джонатан минутку помедлил, а потом ответил очень важно и с достоинством:

– За то, что вы, миссис, соблаговолили посетить нашу скромную вечеринку…

Ретт держался с отставным полковником запросто – ему, как, впрочем, и Скарлетт, да, наверняка, и самому Джонатану, спустя столько лет, было совершенно наплевать, кто тогда победил…

Сколько лет минуло, кости ветеранов и конфедератов, и армии янки давно уже истлели… Давно уже умерли и матери, и сестры, и невесты тех, кто сложил свою голову в битве под Геттесбергом. Остались только немногочисленные ветераны тех событий – но они никогда не опустятся до того, чтобы теперь, через столько лет, выяснять старые обиды да бередить раны…

Кому теперь до этого какое дело!..

Разве что скрупулезным архивариусам да дотошным историкам…

Гости были все, как на подбор – такие же убеленные сединами старички, как сам хозяин, почти все, как один – со своими женами – старомодными, напудренными почтенными леди с отвисшими морщинистыми щеками и темными россыпями старческих родимых пятен на руках и шеях – все в соболях и брильянтах. Ветераны армии Шермана смотрели на Батлера и его супругу с нескрываемым интересом – еще бы, кто из них когда-нибудь мог подумать, что теперь, спустя столько лет, они будут тихо и мирно, почти по-дружески сидеть за одним столом и вспоминать события тех времен, когда они находились по разную сторону окопов…

Впрочем, ни Ретт, ни Скарлетт не уловили ни в одном из этих взглядов ни тени неприязни – одно только любопытство…

Мистер Коллинз улыбнулся, показав всем ровный ряд вставных фарфоровых зубов.

– Прошу вас, леди и джентльмены, прошу в гостиную… Чувствуйте себя, как дома.

И гости, стуча каблуками, пошли по лестнице черного дуба на второй этаж…

Ровно в пять минут девятого гостей разместили в столовой, со стен которой писанные маслом портреты героев Гражданской войны взирали на скромное и благородное изящество сервировки. Стол был накрыт тонкой скатертью, напоминающей старинное барбантское кружево, сквозь которую просвечивалась полировка красного дерева. По самой скатерти были разбросаны чудесные, роскошные розы, на них падал мягкий свет от высоких свечей белого воска в тяжелых серебряных канделябрах. Старинный, граненый еще в прошлом веке, явно от руки, хрусталь и тяжелое столовое серебро с монограммами были расставлены в надлежащем порядке. Короче говоря, ужин был сервирован согласно старинным традициям под наблюдением хозяйки, миссис Элизабет Коллинз, которая с детских лет знала, как это следует делать, и до того вышколила своих слуг, что у тех все получалось бесперебойно, как на каком-нибудь усовершенствованном станке завода Генри Форда…

Перед миссис Элизабет Коллинз, которая тщательно готовилась к этому званому ужину, стояла своего рода проблема…

Она прекрасно понимала задумку своего мужа, который хотел воссоздать атмосферу старой доброй Америки, уже отходящей в небытие… Она знала, что многие гости – выходцы из той же местечковой среды, что и она сама (миссис Элизабет Коллинз родилась и до совершеннолетия прожила в какой-то забытой Богом и людьми деревушке в южном штате Коннектикут, пока ее оттуда не умыкнул красавец-лейтенант Джонатан). Но Элизабет сильно сомневалась, оценят ли эти люди изощренное искусство ее прекрасного повара и была абсолютно уверена, что далеко не каждый из гостей знает, как правильно произносятся по-французски названия многих блюд…

Поскольку после этого званого вечера гости собирались беседовать о старых добрых временах и танцевать старые американские танцы, то и кушанья должны были быть поданы в тех же пионерских традициях. Но как это преподнести, чтобы не показаться… ну, так сказать, вычурной?.. Она расспросила свою служанку, негритянку Дэйзи, что лет сто назад ели пионеры на каком-нибудь праздничном ужине, и получила ответ: «Ели жареную картошку и запивали настойкой из жареной картошки». На это она не решилась, и подумала, что свинина у покорителей Дикого Запада была не в меньшем почете…

Стол в огромной гостиной мистера Коллинза украшали самые разнообразные закуски: паштеты, намазанные на хрустящие золотистые гренки, блестящая зернистая икра на ромбовидных ломтиках черного, будто торф, хлеба, полупрозрачные кусочки нежной ветчины и крошечные деревенские сосиски на тоненьких деревянных палочках, – одним словом, столько изысканных кушаний, что глаза у всех просто разбегались. Закуска была острая и возбуждала аппетит.

Но самым главным, по мнению самого мистера Коллинза, был не стол, а застольные разговоры – то, собственно, ради чего и были созваны гости. Не считая старинных танцев, конечно…

В четверть девятого гостям были поданы коктейли; одни были приготовлены с бакарди, другие – с томатным соком, как это теперь было модно.

Ретт и его супруга предпочли первый вариант – и не потому, что сочетание спиртного с бакарди во все времена считалось наиболее классическим, а потому, что именно такие коктейли в свое время любили в Таре…

Грузный, апоплексического вида сосед четы Батлеров, отставной бригадный генерал Дейл Ганнибалл Сойер (так представил его сам хозяин, мистер Коллинз), уминая один за другим ломти пряной ветчины, с чувством рассказывал о Гражданской войне:

– Да, как сейчас помню речь мистера Линкольна при вторичном вступлении на пост президента… Я присутствовал при этом. Она, – Дейл Ганнибалл Сойер подцепил вилкой очередную гренку с паштетом, – приумножает славу и сокровища человечества, это – настоящий пример ораторского искусства… Джентльмены, минуточку внимания, – отставной генерал постучал вилкой по бокалу.

Все на минуту оторвались от своих тарелок и устремили взоры на мистера Сойера.

– Послушайте… – Отставной генерал откашлялся и, вытерев сочные, жирные от ветчины губы клетчатым носовым платком, произнес: – Я хотел бы процитировать кое-что, связанное с нашей юностью… Со святыми для каждого из нас вещами… Тем более, что это будет, так сказать, созвучно с праздником, по поводу которого мы сюда собрались…

Формальным поводом для этой вечеринки был какой-то праздник полка, в котором в свое время служило большинство собравшихся.

Отставной генерал поправил галстук и, обведя всех тяжелым взглядом, спросил:

– Так можно ли мне будет процитировать тут кое-что, джентльмены?..

Присутствующие заулыбались – дело в том, что на каждой вечеринке, на каждой встрече однополчан Дейл Ганнибалл Сойер цитировал один и тот же отрывок знаменитой Геттесбергской речи Линкольна.

Как было всем известно, он знал этого президента при жизни, не раз докладывал ему о ходе сражений с Конфедератами; он неоднократно утверждал, что видел даже, как актер Бут предательски убил этого человека, и этими фактами отставной генерал от инфантерии Дейл Ганнибалл Сойер гордился страшно…

– Да, мистер Сойер, – произнес несколько смущенный Коллинз. – Прошу вас… Конечно, конечно, это будет очень уместно…

Отставной бригадный генерал еще раз откашлялся и начал так:

– Да, я никогда не забуду мистера Авраама Линкольна – это был великий человек… В нем воплотилось все величие Америки, леди и джентльмены… Я никогда не забуду его речи… Это была торжественная и величественная речь… Вот, леди и джентльмены, послушайте, какие замечательные слова… – Набрав в легкие побольше воздуха, мистер Сойер начал: «С любовью мы надеемся и с жаром мы возносим свои молитвы о том, чтобы это ужасное бедствие войны поскорее закончилось. Однако если Богу угодно, чтобы она продолжалась до тех пор, пока все богатства, накопленные на протяжении двухсот пятидесяти лет самоотверженного труда, были уничтожены, и до тех пор, пока за каждую каплю крови, выступившую от удара кнутом, не будет заплачено кровью, выступившей от удара меча, как это было сказано три тысячи лет назад, тем более мы должны сказать, что «суд Божий является праведным и справедливым».

Присутствовавшие, которые в большинстве своем прекрасно знали, что отставной генерал, сев на своего любимого конька, закончит не скоро, пока не скажет все, что знает о президенте Линкольне, как-то сникли.

Скарлетт прищурившись, презрительно покосившись на генерала, пригубила свой коктейль и легонько подтолкнула Ретта в бок…

– Ретт…

Тот обернулся.

– Что, дорогая?..

Она в ответ только поморщилась – было заметно, что каждое слово, которое произносил Дейл Ганнибалл Сойер, было ей неприятно.

– Что, дорогая?..

– Пойдем отсюда…

Ретт округлил глаза.

– Что ты, что ты… Неудобно…

Скарлетт тяжело вздохнула.

– Плевать я хотела на неудобства, – раздраженно прошептала Скарлетт.

Однако Батлер, ободряюще улыбнувшись, поспешно возразил:

– Нет, ладно, давай еще посидим… Не все ли равно, где сидеть – дома или тут?.. Да, я понимаю, что этот отставной генерал армии янки – далеко не подарок, по всему заметно – он ничем не отличается от тех вояк, благодаря которым мы и проиграли тогда… Но не все ли тебе равно, кого слушать?..

– У этого генерала такой вид, будто бы он священник на воскресной проповеди, и мы все должны внимать ему с таким же вниманием, – произнесла Скарлетт.

Ретт, взяв ее ладонь в свои руки, нежно погладил ее и повторил:

– Успокойся, успокойся…

И Скарлетт, не найдя в себе желания возражать, отвернулась…

А Дейл Ганнибалл Сойер все так же говорил, говорил, говорил…

Скарлетт почему-то вспомнила давно увиденную картину: дорога в Тару…

Какой-то жутко оборванный, бородатый человек идет в их поместье… У него ввалившиеся глаза и изможденное лицо. На теле – дырявые синие лохмотья – остатки военной формы обеих армий…

Тогда Мамушка набросилась на него прямо с порога, дала одеться и усадила за стол… Почему-то Скарлетт теперь явственно вспомнила, что в тот вечер на ужин подали жареных перепелов…

И почему такие детали врезаются в память?..

Все, впрочем, правильно – в памяти всегда, как правило, фиксируются только детали…

И все-таки – непонятно…

Во всяком случае, Скарлетт старалась об этом не думать – ей стало неприятным и это воспоминание, и разглагольствования этого несносного отставного генерала Сойера…

Она попыталась отключиться, но до ее слуха, как сквозь толщу воды, то и дело долетали обрывки фраз:

– …основополагающие ценности… на которых зиждется порядок… победа над конфедератами… переломная веха в истории Соединенных Штатов…

«Перепела, – вновь подумала Скарлетт, и почему это вдруг я так внезапно вспомнила, что в тот вечер Мамушка подала к столу перепелов?..»

Кстати, следующим блюдом как раз и были эти самые перепела.

У хозяйки вечера, достопочтенной миссис Коллинз, которая точно так же, как и Джонатан, любили старинные пионерские обычаи, не вызывало никакого сомнения, что первые покорители Дикого Запада поедали их в изобилии; хотя конечно же, им не могли подавать этих птичек в симпатичных кастрюльках из огнеупорного стекла, этого практичного изобретения нашей эпохи, и едва ли умели готовить такой замечательный грибной соус… Такого в дощатых салунах и тавернах тех времен просто не знали…

Конечно же, перепела – это настоящий деликатес, достойный собравшихся леди и джентльменов. Эти маленькие теплокровные создания, летающие так быстро и далеко, нуждаются в очень развитых грудных мышцах, крыльях, которые как раз и образуют лакомый кусочек к такому вот званому ужину; но лучше всего не пытаться есть их в столь изысканном обществе, где периодически приходится вытирать пальцы о салфетку, украшенную ручной вышивкой, как это только что сделал этот невоспитанный отставной бригадный генерал от инфантерии…

А Дейл Ганнибалл Сойер между тем все продолжал, продолжал, продолжал, больше и больше впадая в патриотический экстаз:

– О, послушайте, послушайте… Президент Линкольн, этот великий человек, говорил тогда: «Не обращая ни к кому злобы, обращая ко всем свое милосердие, проявляя твердость в правом деле, когда Господь дает нам возможность видеть нашу правоту, давайте же стремиться к тому, чтобы решать стоящую перед нами задачу: перевязать раны страны, позаботиться о тех, кто вынес тяготы битвы и пал в ней, вдовах и сиротах, – делать все, что могло бы способствовать достижению справедливого и прочного мира, как среди нас, так среди и прочих народов…».

Последняя фраза была произнесена отставным генералом, что называется, на одном дыхании. Обведя взглядом слушателей и почему-то остановившись на Скарлетт, Дейл Ганнибалл Сойер важно, с достоинством произнес: – Это – самое выдающееся достижение Авраама Линкольна… Да. Оно отражает высочайший интеллектуальный и нравственный уровень Америки… – Помолчав, он сказал: – Я кончил, господа…

Послышались жидкие аплодисменты. Батлер ради приличия сделал несколько вялых хлопков. Не аплодировала одна только Скарлетт – это, кстати, не укрылось от взора отставного генерала…

Жареные перепела были доедены быстро, наступила очередь кофе…

Лакеи, бесшумно ступая, точно обутые в бархат, принесли кофе в изящных фарфоровых чашечках, которые когда-то, в незапамятные времена, были привезены предками Джонатана Коллинза из Англии, и хранились теперь, как фамильные драгоценности; их мыли только под наблюдением мажордома, отдельно от рабочей посуды. Появление этих чашек вызвало интересную беседу между миссис Коллинз и женой одного из гостей мистера Коллинза.

После того, как мужчины пошли в курительную комнату, мистер Сойер подошел к Скарлетт.

– Миссис…

Та холодно кивнула:

– Миссис Скарлетт О'Хара Гамильтон Кеннеди Батлер, – произнесла она очень официально. – Чем могу быть полезна, мистер Сойер?..

Тот слегка улыбнулся.

– Я присутствовал при знаменитой речи президента Авраама Линкольна в Геттесберге, – начал было тот, однако его собеседница довольно резко перебила:

– Я это только что уже слышала…

Сойер внимательно посмотрел на нее.

– Мне показалось, что вам не понравилась речь этого замечательного человека…

– Я, в отличие от вас, не имела счастья слышать ее… – ответила Скарлетт.

– Но я попытался воссоздать ее тут, – произнес мистер Сойер с достоинством.

Скарлетт хмыкнула.

– Боюсь, что в вашем исполнении она не удалась, – небрежно сказала она.

Отставной генерал от инфантерии удивленно поднял брови – это был первый случай за всю его жизнь, когда кто-нибудь говорил ему, Дейлу Ганнибаллу Сойеру, такие вещи… А тем более – женщина…

– Вы действительно так думаете?..

Скарлетт, смело посмотрев в глаза бывшему генералу когда-то враждебной армии, произнесла с нескрываемым вызовом:

– Боюсь, что человек, никогда не слыхавший о замечательных заслугах вашего Линкольна, – она сделала ударение на этих словах: «вашего Линкольна», давая таким образом понять, что отмежевывается от этого президента, – боюсь, господин генерал, что услышь такой человек его геттесбергскую речь в вашем исполнении, он бы наверняка решил, что Линкольн не заслуживает похвалы, а только порицания…

Сойер обидчиво сложил губы.

– А что вам не понравилось?..

– Честно говоря – все… Впрочем, – улыбнулась Скарлетт, – боюсь, что теперь это не имеет уже никакого значения – ни для меня, ни для вас… А для них, – она указала рукой в сторону двух молодых людей, очевидно – племянников хозяина, мистера Коллинза, – для них и тем паче…

Отставной генерал вздохнул.

– Да, теперь многие забывают то героическое, что замечательное время…

– Отчего же…

Дайл Ганнибалл Сойер по-своему понял этот риторический вопрос.

– Вот как?..

– Ну да… Я помню отлично… Во всяком случае, я никогда не забуду осажденную Атланту.

Сойер понимающе улыбнулся.

– Как? Неужели вы были в рядах осаждающих?.. – спросил он с явным интересом. – Я ведь тоже был там… Тогда я был простым лейтенантом, состоял в штабе генерала Шермана для выполнения особых поручений… Значит, вы тоже были в наших рядах?.. Вы, мэм, как я понял, сражались с Конфедерацией?..

Скарлетт ответила на этот довольно пространный вопрос с нескрываемым вызовом:

– Нет…

Сойер непонимающе посмотрел на свою собеседницу и поинтересовался:

– Не понимаю вас… Где же вы были?..

– Я была в осажденном городе, мистер Сойер, как и мой муж… Это – тот самый седовласый джентльмен, который только что сидел со мной, в то время он был капитаном армии конфедератов…

Сойер нехорошо прищурился – это было верным признаком того, что сейчас он может взорваться и наговорить даме дерзостей.

– Вот как?..

Скарлетт довольно улыбнулась.

– А почему вас это так удивляет?..

Отставной генерал не сразу нашелся с ответом. Несколько помедлив, он произнес:

– Ну, знаете… Никак не ожидал… А тем более – от вас, мэм.

– Не ожидали – чего?..

Собственно говоря, Скарлетт давно уже была совершенно безразлична та далекая война… Она прекрасно осознавала, что весь этот спор, не стоящий выеденного яйца, начался не из-за выяснений каких-то причин тех событий, не из-за неприязни к янки… Просто ей сразу же, с самого начала очень не понравился этот обрюзгший мистер Дейл Ганнибалл Сойер. Особенно его манера разговора: при каждом слове отставного генерала от инфантерии его сизоватые апоплексические щеки тряслись.

Глядя на собеседницу в упор, Дейл Ганнибалл Сойер спросил:

– Значит, вы, миссис Батлер, действительно воевали на стороне конфедератов?..

Та ответила спокойно и с достоинством:

– Не имела счастья… Во-первых – я женщина, а во-вторых – в те далекие времена я еще была слишком молода для войны…

Фраза эта прозвучала с нескрываемым вызовом – во всяком случае, так показалось самому мистеру Сойеру… Обрюзгшие щеки его начали лиловеть…

– Миссис Батлер… Мне кажется, вы слишком много себе позволяете…

Скарлетт лишь заулыбалась в ответ.

– Вам это только кажется…

– Миссис Ба…

Генерал оборвал это обращение на полуслове – он запнулся и поискал глазами хозяина…

А Джонатан Коллинз уже спешил к спорщикам на помощь. Действительно, откуда же Дейлу Ганнибаллу Сойеру было знать о блестящей задумке хозяина – за праздничным столом показать всем присутствующим трогательную картину примирения двух некогда враждующих сторон?..

– Мистер Сойер, миссис Батлер, – поспешно произнес он, подойдя к собеседникам, – у вас возникли какие-то принципиальные разногласия?.. Могу ли я быть вам полезен, господа?..

Сойер процедил сквозь зубы:

– Навряд ли… Боюсь, господин полковник, что эти разногласия у нас слишком принципиальные… Слишком, слишком…

Он сознательно обратился к хозяину не по имени, а «господин полковник», давая таким образом понять, что затронута чуть ли не честь мундира.

Скарлетт в свою очередь попыталась было улыбнуться Коллинзу, но улыбка получилась какой-то вымученной, неестественной…

– Нет, это мы так… – пробормотала она. – Вспоминали прожитые годы…

Коллинз лишь покачал головой.

– А мне показалось, что вы о чем-то спорите, – сказал Коллинз, – или…

На этот раз хозяина перебил отставной генерал от инфантерии:

– Миссис Батлер только что высказала сожаление, что не имела возможности сражаться в рядах Конфедерации против нас…

Произнеся эту фразу, он посмотрел на Коллинза так, будто бы искал у него защиты…

Впрочем, так оно и было на самом деле…

Однако его бывший однополчанин, судя по всему, в этот праздничный июньский вечер был настроен куда более миролюбиво.

– Миссис Батлер и мистер Сойер, – произнес он, – та война уже – дело давно минувших дней… Мы собрались теперь вовсе не для того, чтобы еще и еще раз вспоминать, кто был прав, а кто – виноват… Естественно, у каждого из нас могут быть в жизни свои собственные принципы, отличные от принципов других людей… Этого у нас, слава Богу, никто не отнимает. Мы ведь живем в самой демократической стране мира – за что, собственно, мы и боролись… Однако я не хотел бы, чтобы наши принципы становились причинами разногласий… Вы понимаете меня?..

Сойер, отвернувшись, пробормотал:

– Смотря какие принципы…

Но Скарлетт, судя по ее взгляду, уже начинала потихоньку заводиться…

– А что я могу еще сказать?.. – со всей горячностью произнесла она. – Да, я ведь с Юга, с Джорджии… Так же, как и мой муж, капитан Батлер…

Конечно же, теперь она назвала воинское звание Ретта точно по той же причине, по которой минутой назад Сойер обратился к хозяину не «мистер Коллинз», и «господин полковник».

– И я никогда не забуду о тех зверствах, которые причинили моему краю янки…

Сойер, резко обернувшись к собеседнице, довольно резко спросил:

– Зверства?.. Вы говорите о каких-то зверствах, миссис?..

Скарлетт утвердительно покачала головой.

– Да… Вы, янки, опустошили наш цветущий край… Вы, как толпы саранчи, все пожирали на своем пути… Я никогда не забуду, какому опустошению подверглась Атланта после вашего нашествия…

Сойер, исподлобья глянув на эту невесть откуда взявшуюся на их полковом празднике женщину, с трудом сдерживал себя, чтобы не наговорить ей каких-нибудь дерзостей.

– Знаете, – прошипел он, – если бы вы были мужчиной… Я бы как минимум вызвал вас на поединок, миссис Батлер…

Скарлетт, мгновенно взяв себя в руки, тут же нашлась с ответом:

– Если бы вы были мужчиной, то никогда бы не стали вступать в споры с женщиной… Никогда бы не стали говорить ей таких дерзких вещей… Понимаете, я ведь женщина… К тому же – не такая уж и молодая. Запомните это хорошенько, мистер бригадный генерал от инфантерии Дейл Ганнибалл Сойер…

Сказав это, она отвернулась…

Тем временем Коллинз, взяв под руку негодующего мистера Сойера, поспешно отводил его к столу, произнося по дороге какие-то увещевания…

До слуха миссис Батлер то и дело долетали взволнованные реплики:

– …и она еще жалеет, что не воевала на стороне Конфедерации!..

– …генерал, успокойся, она ведь всего-навсего женщина…

– …ну и что?..

– …у нее тоже могут быть свои принципы…

– …плевать я хотел на ее принципы… Мало мы этих конфедератов перевешали… Вспомните, сколько наших полегло в той войне…

– …ну, только успокойся… Тут ведь не театр военных действий, так что вешать никого не надо… оставь свои армейские привычки…

– …от рук этих предателей-конфедератов только под Геттесбергом полегло столько наших товарищей, а ты еще меня успокаиваешь… Она просто смеется надо мной!..

– …успокойся…

– …она оскорбляет их святую память…

А к Скарлетт уже спешил Батлер…

Эта внезапная размолвка не могла не привлечь внимания собравшихся – все очень внимательно посматривали на Скарлетт. Впрочем, она не обращала на это ровным счетом никакого внимания…

Ретт, подойдя к своей жене, с интересом посмотрел на нее и спросил:

– Вот и оставь тебя на несколько минут одну… Ты что – опять поскандалила?..

Та, неспешно усевшись на свое место за столом, только улыбнулась в ответ:

– Почему же опять?..

– Ну, мне кажется, ты всегда скандалишь… Наверное, ты была права – мы с тобой уже слишком закостенели, чтобы посещать подобные мероприятия…

– Жалеешь, что привел меня сюда?..

После довольно продолжительного размышления Ретт очень тихо произнес:

– Нет… Просто мы никак не можем успокоиться… Нам все время чего-то не хватает, каких-то скандалов, каких-то историй… А все потому, что мы живем не сегодняшним днем, а теми событиями…

Скарлетт пожала плечами.

– Может быть… Впрочем, – она смело посмотрела Ретту в глаза, – впрочем, я не очень-то и хотела сюда идти, дорогой…

Тот, поняв, что Скарлетт накаляется, попытался обратить беседу в другое русло.

– Ладно, ладно… Сейчас начнется самое интересное – мистер Коллинз обещал танцы… Я ведь тебе говорил – он просто влюблен во все эти кадрили, во все эти джиги… Похвальное увлечение!

Однако хозяин, успокоив, наконец, своего не в меру разошедшегося однополчанина, счел просто необходимым поговорить и с другой стороной.

Подойдя к Скарлетт, он уселся напротив и сконфуженно улыбнулся.

– Мэм, мне очень неприятно, что так получилось, – сказал он, – просто мой старый товарищ, бригадный генерал Сойер – человек старой закалки… Он еще не понимает того, что мир изменился, и что все переменчиво… Простите его великодушно…

Скарлетт улыбнулась в ответ – она уже чувствовала и собственную вину…

– Ничего, ничего… Честно говоря, я тоже не совсем права – зачем я затеяла этот спор?..

«Один из тех редких случаев, – тут же отметил про себя Ретт, – когда она признается в своей неправоте… Надо бы где-нибудь записать… Нет, просто замечательно…»

Посчитав тему недавнего досадного инцидента исчерпанной, мистер Коллинз, как и предупреждал свою жену Ретт по дороге на этот вечер, перевел беседу на свои любимые темы – о певчих птицах и о старинных американских обычаях…

– Знаете, – сразу же, без подготовки сказал он, – я сегодня прогуливался на своем птичнике, и насчитал пять коноплянок. Мне кажется, что это далекое потомство той пары, которое когда-то свило гнездо над моей дверью… Как сейчас помню – тогда я шесть недель не пользовался парадной дверью, предпочитая черный ход… А что было делать?.. Когда это было – пять лет назад?.. Шесть?.. Семь?.. Боже, как быстро летит время… – Помолчав какое-то время, словно прикидывая в голове, сколько же времени прошло с той поры, Коллинз неожиданно переменил тему разговора: – Скажите, мистер и миссис Батлер… вы любите хорошие старинные танцы?..

Батлер улыбнулся.

– О да… Моя жена находит, – он кивнул в сторону Скарлетт, – что в свое время, в молодости я неплохо танцевал джигу… Я родился на Юге, а вы, должно быть, хорошо представляли тамошнюю жизнь лет эдак сорок-пятьдесят назад… Чтобы быть джентльменом или, как минимум, казаться таковым, необходимо было уметь управляться с любой лошадью, рыцарски вести себя по отношению к дамам, жевать табак, уметь выпить любое количество галлонов виски, не пьянея при этом, уважать дуэльный кодекс… ну, и, конечно же, хорошо танцевать.

Лицо мистера Коллинза выразило удивление.

– Вот как?.. В таком случае, у вас будет неплохая возможность продемонстрировать всем нам свое мастерство… Думаю, что вы ничего не забыли с тех времен, – сказал Коллинз.

Ретт улыбнулся.

– Вы это о чем?.. О дуэльном кодексе, – он выразительно посмотрел в спину сидящего рядом отставного генерала, недавнего оппонента своей жены, – или же об умении пить виски, не пьянея при этом?..

– Нет, я о танцах…

Была уже половина десятого, когда гости перешли в гостиную и, потягивая ликеры из узеньких рюмок, беседовали о безобразности новых нравов и всеобщей испорченности современной молодежи…

Мистер Коллинз рассказывал гостям о своих английских певчих птицах, жизнь которых он еще надеялся увидеть в естественных, природных условиях… Все слушали Джонатана с неподдельным вниманием или – что скорее всего, – делали вид, что слушали…

– Вы даже не представляете, – умильно говорил Коллинз, – какую радость могут приносить эти невзрачные с первого взгляда пичужки… Я и сам не думал, что это действительно так, пока не занялся ими… Я выписал столько птиц, изо всех стран, в последнее время я начал выписывать птиц не только из Европы, но даже из Африки и Индии… Нет, это действительно ни с чем не сравнимое счастье… Леди и джентльмены, когда-нибудь я продемонстрирую вам свой замечательный птичник…

* * *

И вот, когда часы пробили десять, гостей пригласили в танцевальный зал в верхнем этаже особняка, оклеенный голубыми с золотом обоями; на высоких окнах висели тяжелые бордовые портьеры. По стенам стояли золоченые кресла на изогнутых ножках в стиле какого-то из французских Людовиков с длинной числительной приставкой, а на небольшом возвышении уже расположились музыканты – разумеется, не джаз-банд, а два скрипача и контрабасист, розовые, как новорожденные младенцы, лысоватые сморщенные старички. Они блаженно улыбались, обнаруживая при этом, что у одного из них был полный комплект зубов, у другого же их сохранилось совсем немного, а у контрабасиста осталось всего только два, – «но, благодарение Богу, они еще кусаются…», – говаривал он часто.

Когда гости наконец-то собрались, музыканты ударили в смычки старинный танец «Индюк в соломе». Это был веселый старинный мотив джиги, под который в торжественные случаи жизни танцевали миллионы американских пионеров.

При мысли об этих далеких, давно уже умерших предках сердца гостей учащенно бились, в воображении возникала вся ушедшая уже жизнь, такая далекая и потому – непонятная, великие дела, унаследованные традиции… Дикие мустанги, деревянные форты, огороженные от враждебных прерий бревенчатыми частоколами, набеги индейских племен, добродушные, но в то же время бесстрашные ковбои, Буффало Билл… Короче – весь классический майнридовский и фениморкуперовский набор.

Старый скрипач с самой большой лысиной и с полным комплектом зубов то и дело выкрикивал фигуры:

– Марш!..

И танцующие после этой команды послушно шли друг за другом гуськом.

– Пара за другой!..

Пары тут же перестроились и пошли вокруг зала, веселые, радостные и гордые сознанием того, что они являются носителем самого главного – традиций доброй старой Америки…

Вскоре музыканты переменили тему – на этот раз гости уже танцевали лансье, на мотив «Старикашки Зипа». Два скрипача пиликали изо всех сил, контрабасист уже вспотел, дергая струны…

Точно так, наверное, в свое время они играли лет пятьдесят назад, когда День Благодарения или постройка новой деревенской хижины служили подходящим поводом для празднества…

И вот, наконец, настала торжественная минута, которой мистер Коллинз и его жена дожидались целый вечер, – самое главное из обещанных удовольствий. Четыре пары должны были танцевать кадриль; четыре пожилые, почетные и достойные пары покажут всем, и прежде всего этим молодым племянникам Джонатана, что такое настоящий старинный танец. Дамой самого хозяина, разумеется, была его жена, достопочтенная Элизабет.

Джонатан, подойдя к скромно стоявшим в углу Ретту и Скарлетт, предложил:

– Составите еще одну пару?..

Ретт с улыбкой обернулся к Скарлетт – а что, мол, скажет она?..

Скарлетт лишь очаровательно улыбнулась.

– О да, конечно…

Музыканты дружно заиграли кадриль на несколько искаженный мотив знаменитой старинной песни Стивена К. Фостера «Вниз по Соуоми-Ривер» – как всегда, без предупреждения.

Главный скрипач, разошедшись вовсю, то и дело командовал:

– Кавалеры, благодарите дам!..

После этого кавалеры галантно и учтиво кланялись своим дамам…

Потом следовала другая команда:

– Дамы слева!..

Кавалеры изящно и целомудренно кланялись дамам с левого ряда.

– Дамы справа!..

Теперь кавалеры точно также кланялись дамам с правого ряда.

– Веревочку!..

После такой команды кавалер подавал левую руку даме слева и кружил ее, а потом, взяв правую руку своей дамы, неспешно, с достоинством двигал ее по кругу, – правая рука, левая рука.

Миссис Коллинз уже не помнила всех фигур этих старинных танцев, не все помнил и Джонатан, и они, смеясь, весело поправляли друг друга…

Скарлетт и Ретт танцевали рядом с этой супружеской парой – Скарлетт, раскрасневшись, кружилась легко и беспечно, как семнадцатилетняя девочка.

– Променад!.. – крикнул скрипач-распорядитель. – Кавалеры! Кружите своих дам!..

Лицо Ретта тоже раскраснелось от счастья и гордости. Его Скарлетт счастливо улыбалась ему, бриллиантовое сияние на ее шее слепило глаза, и он дорого бы отдал за то, чтобы продлить это волшебное мгновение…

«Боже, как хорошо, что Скарлетт такая же… такая же красивая, – думал Ретт, кружа ее в танце, – как хорошо, что она почти не изменилась… Почти…»

Скрипач распорядился:

– Меняйтесь местами!..

Две пары – Скарлетт с Реттом и мистер Коллинз с Элизабет, двинулись друг к другу; затем кавалеры и дамы, скрестив руки, пошли обратно, обходя встречную пару справа, а затем кавалеры, держа своих дам за руки, покружили их и поставили на место.

– Шассе краузе!.. – громко, на весь зал воскликнул распорядитель; он произнес это слово как «шаше». А затем: – В круг!..

Танцующие двигались все с той же легкой грацией; во всяком случае, Скарлетт и Ретт знали наизусть каждое движение еще со времен Тары…

Скрипач разошелся вовсю:

– «Сильнее, ковбои, по залу кружитесь, крепче, ковбои, за тальи держитесь!..»

Это была старая танцевальная поговорка, которую ни Ретт, ни Скарлетт, ни мистер Коллинз с женой не слышали вот уже, наверное, лет тридцать… И опять новая команда:

– Кавалеры вокруг дам!..

Ретт, обходя Скарлетт, заметил, что та очаровательно улыбается ему…

«Да ведь она совсем не изменилась, – подумал он, с удовольствием поглядывая на свою жену, – нет, она все та же прекрасная южная красавица, какой я помнил ее прежде!.. Почти не изменилась…»

Последняя команда:

– Все вперед и назад!..

Танцующие засеменили, делая легкие шажки… Кадриль окончилась также внезапно, как и началась…

Мистер Коллинз со своей женой, подойдя к Батлерам, сдержанно поблагодарили их.

– Никогда не знал, что вы, мои соседи, так прекрасно танцуете…

Скарлетт хотела было сказать: «Разве это настоящее, беспечное веселье?.. Вот в свое время, когда я была молода и красива, мы в Таре…», но поняв, что такая реплика прозвучит как минимум неучтиво по отношению к хозяевам, только вежливо улыбнулась.

– Спасибо…

 

ГЛАВА 3

Спустя полчаса гости уже начали расходиться – перед этим они подходили к чете Коллинзов и благодарили их за прекрасно проведенный вечер.

Пришла очередь уходить и Батлерам.

– Сэр, – произнес Ретт, улыбаясь Джонатану и Элизабет, – если я скажу, что получил огромное, ни с чем не сравнимое удовольствие, то просто солгу… Честно говоря, у меня просто нет слов…

Скарлетт тоже нашлась с комплиментом, приличенствующим в подобных случаях:

– Не могу выразить, какое вы мне доставили удовольствие…

Мистер и миссис Коллинз, раскрасневшиеся от танцев и многочисленных похвал, были на седьмом небе от счастья.

Хозяин вечера, не скрывая счастливого блеска глаз, произнес:

– Что вы… Мы рады, что еще можем позволить себе вот так вот запросто пригласить хороших людей под свою крышу… – Вспомнив недавнюю размолвку Скарлетт с отставным генералом, мистер Коллинз добавил: – мне очень печально, что мой старый боевой товарищ, мистер Сойер позволил себе спорить с дамой… Ничего, он, в сущности, неплохой человек… Просто не всегда может контролировать себя… Простите его великодушно…

Скарлетт ответила:

– Нет, что вы, что вы… В случившемся есть и доля моей вины – просто мне не стоило с ним вступать в споры… В следующий раз буду умнее.

Когда мистер Коллинз уже проводил гостей до двери, он совершенно неожиданно сказал:

– Вот, совсем из головы вон… Хотел показать вам одну занятную вещь, но почему-то забыл…

Конечно же, в другой ситуации Ретт никогда бы не стал заострять внимание на этой теме, но теперь, как бы в знак благодарности хозяину за прекрасный вечер, он произнес с улыбкой:

– Вы хотели что-то показать?..

Джонатан с озабоченным видом почесал за ухом и растерянно ответил:

– Да…

Ретт изобразил на своем лице выражение глубочайшего внимания.

– Что же?..

– Знаете, – начал Джонатан, – у меня ведь есть птичник…

– Да, вы недавно рассказывали нам о нем, – напомнил Ретт.

– Вот тут, неподалеку, во дворе… И, представьте себе недавно я выяснил, что кто-то разоряет птичьи гнезда… Я долго ломал себе голову – кто же это может быть?.. И что же вы думаете?..

– Что?..

Джонатан загадочно улыбнулся и поднял вверх большой палец, словно хотел указать на что-то очень важное, но невидимое для простого взора, – он всегда поступал в тех случаях, когда хотел заинтриговать слушателей.

– Ни за что не догадаетесь…

Ретт сдержанно улыбнулся.

– Мистер Коллинз, мы и без того достаточно уже заинтригованы…

Сделав небольшую, но весьма выразительную паузу, мистер Коллинз изрек:

– Я долго, я очень долго ломал себе голову над тем, кто же это может быть… Сперва я почему-то подумал, что птичьи гнезда разоряет кот… Однако ни в моем доме, ни в домах поблизости никаких котов никогда не водилось… Разве что домашние кошечки – эти милые создания на подобное просто неспособны… А уличных, бродячих животных в нашем квартале, слава Богу нет и, надеюсь, не будет… Тогда я решил, что птичьи гнезда моих конопляночек разоряет какой-то мелкий грызун – мышь или же крыса…

Скарлетт мельком глянула на часы – было уже около половины двенадцатого.

«Пора бы и закругляться, – подумала она, – время-то уже позднее…»

А мистер Коллинз, почувствовав благодарную аудиторию, продолжал:

– Да, мелкий грызун… И, знаете, что тогда я сделал, леди и джентльмены?..

Джонатан почему-то обратился к Ретту и к Скарлетт во множественном числе.

– И что же?.. – спросил Ретт, которому этот разговор о птичьих проблемах мистера Коллинза тоже уже начал порядком поднадоедать.

– Поставил капкан.

Скарлетт, вновь посмотрев на часы, спросила с полуулыбкой:

– И каков же был ваш улов?..

Джонатан покачал головой.

– О, вы ни за что не догадаетесь, кого же я поймал… Ни за что, леди и джентльмены…

Ретт предположил:

– Крысу?..

Джонатан с улыбкой покачал головой.

– Нет, леди и джентльмены, вы не угадали… Не крысу…

– Хорька?..

Джонатан улыбнулся.

– Нет, тоже не так… Не хорька… Хотя уже ближе, ближе…

Неожиданно Скарлетт с улыбкой выпалила:

– Наверное – большого помойного кота!..

Мистер Коллинз, как показалось и Ретту, и Скарлетт, даже обиделся.

– Нет, что вы…

– Скунс?..

При упоминании об этом очень вонючем животном Коллинз недовольно поморщился.

– Этого еще не хватало…

– Тогда – кого же?..

И тут мистер Коллинз, сделав выжидательную паузу (мол – леди и джентльмены, ни за что не догадаетесь!..), с улыбкой произнес:

– В мой капкан попался… Нет, леди и джентльмены, вы никогда и ни за что не догадаетесь, кто же попался в мой капкан!..

Скарлетт сделала умоляющее лицо.

– Мистер Коллинз…

– В мой капкан попался горностай!.. Да, леди и джентльмены, вы не ослышались – действительно, горностай!.. Самый настоящий!..

Ретт пожал плечами.

– Но откуда?.. Мистер Коллинз, вы ничего не могли перепутать?..

Тот ответил категорично:

– Нет!.. Неужели я никогда не видел горностаев?.. Нет, леди и джентльмены, никакой ошибки тут быть не может… Наверняка это – горностай…

Ретт с недоверием посмотрел на своего собеседника и передернул плечами.

– Но откуда?.. В центре Сан-Франциско…

Коллинз передернул плечами точно с таким же выражением лица.

– Сам ничего не пойму… Впрочем… – он улыбнулся и, взглянув в глаза собеседнику, хитро спросил: – Не угодно ли взглянуть?..

Дело в том, что мистер Коллинз давно уже, лет сорок, если не больше, страдал стариковской бессонницей – она началась у него еще в 1864 году, во время осады Кливленда, после того, как он не спал трое суток, проведя их на передовой, а потом, оглушенный взрывом, пролежал в полузасыпанном землей окопе.

Конечно же, Джонатану совершенно не хотелось спать в эту теплую июньскую ночь – ему хотелось поговорить, а благодарных слушателей его россказням о старинных американских обычаях и певчих птицах в доме не было – с наступлением темноты все домашние, включая жену, миссис Коллинз и даже слуг, бежали от хозяина особняка, как от зачумленного…

Да, что ни говори, а отставного полковника можно было понять…

Разумеется, ни Ретт, ни Скарлетт не могли отказать ему в редком удовольствии продемонстрировать гостям свою необычайную для Сан-Франциско добычу…

* * *

Спустя десять минут Скарлетт и Ретт смотрели на небольшого юркого зверька с темной спинкой и белым брюшком, который, сидя в птичьей клетке, испуганно метался из стороны в сторону.

Коллинз, глядя на горностая, задумчиво повторял – скорее, самому себе, чем собеседникам:

– Даже и не знаю, что мне с ним делать, как и поступить… Не убивать же его… Хотя он, гад, и сожрал несколько коноплянок… А сколько яиц перетаскал!.. Подумать только – такой маленький, а такой прожорливый…

Ретт, обернувшись к жене, с полуулыбкой произнес:

– Знаешь, столько раз видел эту знаменитую картину «Дама с горностаем», но самого зверька так близко еще ни разу не видел…

Внимательно посмотрев на собеседника, мистер Коллинз спросил:

– А вам что – действительно так нравится эта картина?..

Ретт кивнул.

– Нравится?.. Не то слово… Я просто влюблен в нее… Знаете, – он улыбнулся, – мне иногда кажется, что дама, которую запечатлел Леонардо, чем-то похожа на мою Скарлетт… Только она, – он вновь улыбнулся, – она еще прекрасней…

Джонатан предположил:

– Любите искусство?.. Наверняка, не меньше, чем я люблю птиц…

– О, да… Только настоящее, искусство старых мастеров, а не все эти модерновые штучки разных там кубистов, фавистов да еще черт знает кого…

– Целиком с вами согласен… Я тоже ничего не понимаю в этой мазне…

В разговор вступила Скарлетт.

– Да, Ретт очень любит хорошую живопись и старые гравюры… Недавно он приобрел настоящего Дюрера. В последнее время у него появилась настоящая мания – он собирает картины старых мастеров… Впрочем, не только их – мой Ретт, так же как и вы, просто влюблен во все, что только напоминает о старой доброй Америке, во все то, что теперь называют «антиквариатом»…

Скарлетт по вполне понятным причинам умолчала, что Реттом в этом увлечении движет скорее меркантильный интерес, чем действительно любовь к искусству…

Джонатан слушал миссис Батлер внимательно, но с едва уловимой улыбкой.

– Вот как?.. Та продолжала:

– Конечно, его мечта – иметь в своей коллекции «Даму с горностаем»…

– Короче, – сказал Джонатан, склонив голову на бок, – короче, сэр, дама у вас уже есть…

Ретт скромно улыбнулся.

– Да…

– Остается найти горностая…

Ретт сдержанно улыбнулся.

– Наверное, вы правы…

Немного поразмыслив, Коллинз скромно улыбнулся и произнес:

– Мне кажется, я вполне могу разрешить ваши трудности, мистер Батлер…

– Действительно?

Коллинз протянул ему клетку.

– Это – вам…

Повертев клетку с притихшим уже зверьком в руках, Ретт недоуменно спросил:

– Ну, и что же я теперь буду с этим делать?..

Батлер сделал ударение на слове «этим», словно давая таким образом понять, что этот горностай также далек от совершенства, от того горностая, который изобразил на своей картине Леонардо, как и все современное искусство от зрелого Реннисанса…

Однако Коллинз явно не понял хода мыслей своего собеседника.

– Ну как это что?.. Вы ведь сказали, что ваша заветная мечта – иметь «Даму с горностаем»… Даму и горностая. Ваша дама, очаровательная миссис Скарлетт Батлер, насколько могу судить, ничем не хуже, чем у Леонардо да Винчи… Остановка была за горностаем – вы и его получили…

И мистер Коллинз беззвучно засмеялся, очень довольный своей шуткой…

Делать было нечего – в сдержанных движениях поблагодарив хозяина за столь необычный подарок и, еще раз – за великолепный вечер, Ретт и Скарлетт, взявшись под руки, пошли в направлении своего дома…

Скарлетт, крепко держась за мужа, растерянно смотрела на сетчатую клетку, которую муж нес в руке.

– Не представляю, что мы с ним будем делать, – произнесла она.

Ретт беспечно махнул рукой.

– Будет жить у нас…

Скарлетт, обходя большую лужу, блестящую на влажной после вечернего июньского дождя мостовой, черной, как антрацит из вирджинских копей, на минуту выпустила руку своего мужа.

– Вот как?..

– А почему бы и нет?.. Ведь многие держат котов, сусликов… Некоторые любят барсуков, енотовидных собак и морских свинок. Есть чудаки, которым нравятся какие-нибудь экзотические твари, вроде крокодилов или змей… Почему бы нам не завести горностая?.. Во всяком случае – благородно… Ничем не хуже кота и уж наверняка получше, чем какая-нибудь морская свинка.

Скарлетт с сомнением посмотрела на клетку в правой руке Ретта.

– А какой от него толк?..

Ретт сдержанно заулыбался.

– А зачем?..

– В смысле?..

– Не понимаю, почему ты всегда и во всем постоянно ищешь какой-то смысл?..

Скарлетт непонимающе посмотрела на него.

– Неужели непонятно?..

– Нет.

До дома, в котором они жили, оставалось на более нескольких сотен футов. Они подошли к газовому фонарю и почему-то вместе остановились. Ретт, поставив на булыжную мостовую клетку с горностаем, посмотрел в глаза Скарлетт и улыбнулся.

– Так объясни же мне, почему в каждом поступке я должен видеть какой-то смысл?..

Скарлетт откашлялась.

– Пойми, дорогой… Каждый поступок имеет свой смысл…

Ретт неожиданно перебил ее:

– Очень часто поступки не имеют никакого смысла… Это иногда касается и меня… и тебя, дорогая…

Скарлетт сделала вид, что не расслышала этой язвительной реплики.

Она продолжала все тем же тоном:

– Да, каждый человеческий поступок должен иметь какой-то смысл… Во всяком случае – должен иметь. Точно также, как и каждая вещь… Каждый предмет должен иметь свое предназначение…

Ретт лишь улыбнулся в ответ.

– Ну, и что же?..

– Я никак не могу понять, какое предназначение у этого животного, которого нам навязал в подарок уважаемый мистер Коллинз, и которого, я просто уверена, ты не будешь знать, куда деть?..

Батлер посмотрел на горностая – от перемены места, от того, что сетчатую клетку вынесли на свежий воздух, тот свернулся калачиком, только две точки глаз зверька ярко блестели в фонарном свете – Ретту казалось, что он чего-то испугался.

– Так какой же в нем смысл?.. Передернув плечами, Батлер произнес:

– А какой смысл, скажем… – Он внимательно осмотрел свой костюм; взгляд его упал на собственный цветастый галстук. – Какой смысл, скажем, в моем галстуке? Ответь мне…

Скарлетт пожала плечами.

– Ну, не знаю… Так принято – чтобы мужчины носили галстуки.

Ретт вновь улыбнулся.

– Если вдуматься как следует – то никакого. Это не одежда в общепринятом смысле, он не защищает ни от холода, ни от жары… Зачем же тогда носить его?..

Скарлетт пожала плечами.

– Не знаю… Так принято…

Она попыталась сказать еще что-то, но теперь инициативу разговора уже перехватил Ретт…

– А какой смысл, скажем, в курении табака?.. Нет, если как следует вдуматься: люди берут в рот свернутые трубочкой листья какого-то дрянного растения, предварительно его иссушив, поджигают его с одного конца и глотают дым… Какой в этом смысл?..

Произнеся этот вопрос, далеко нериторический, он внимательно посмотрел на Скарлетт.

Та произнесла после небольшой паузы:

– Ведь и ты, когда куришь, получаешь от этого удовольствие…

Ретт согласно кивнул.

– Правильно… Хорошее слово – удовольствие… Это ты очень хорошо подметила, Скарлетт… Слушай дальше, – он быстро посмотрел на горностая, сидящего за сеткой, – слушай дальше… Я собираю картины… Хороших мастеров, старой школы – ты ведь прекрасно знаешь всю мою коллекцию и, надеюсь, не будешь оспаривать мой вкус… Какой смысл в этом?..

Скарлетт, не задумываясь, ответила:

– Ты вкладываешь в произведения искусства деньги… Ты ведь сам это говорил.

Ретт с улыбкой согласился со своей женой и на этот раз.

– Да, так… Все верно. Но ведь я мог вкладывать деньги и в другие, столь же непреходящие ценности… Например – в акции «Дженерал Электрик», «Стандарт Ойл» или в Фордовскую автомобильную кампанию, в Транснациональную магистраль, в нефтяные скважины, в соболя, в дорогие спортивные или туристские автомобили, в брильянты, в редкие почтовые марки или старинные монеты, в земельные участки под нашим городом, в какой-нибудь последний государственный заем, в федеральную программу реконструкции и развития нашего штата… да мало ли во что еще?!

Миссис Батлер не поняла мысли Ретта, но, тем не менее, согласилась:

– Ну да…

– Тогда почему же я выбрал именно произведения искусства?..

Скарлетт ответила честно:

– Не знаю…

Улыбнувшись жене – улыбка эта получилась тем более неожиданной, потому что тема разговора была очень серьезной, Ретт произнес:

– Ты ведь сама только что сказала мне это слово… ключевое, кстати…

Скарлетт по-прежнему не понимала, куда это клонит ее муж.

– То есть?..

– Ну, только что… Когда я говорил о бессмысленности табакокурения…

– Удовольствие?..

Неожиданно Ретт воскликнул – очень громко, на всю улицу:

– Да, да, вот именно… Удовольствие!.. Ведь любой человек – не станем скрывать этого! – живет потому, что хочет получать удовольствия… Пока у него есть хоть какие-то потребности, хоть какие-то желания, он будет жить… Да-да, Скарлетт, не надо быть ханжами, как этот несносный мистер Сойер, с которым ты сегодня в гостях так некстати поругалась…

Скарлетт кивнула.

– Сама не знаю, что это на меня такое нашло… Просто он мне сразу же чем-то не понравился…

Ретт понимающе улыбнулся.

– Наверное – своим истерическим, припадочным патриотизмом?..

– Наверное…

– Не надо быть такими… Этот отставной генерал наверняка находит в своем патриотизме какое-то удовольствие… Я понимаю его. Любой человек естественно создан для удовольствий… Ты ведь и сама прекрасно понимаешь это…

Да, по мнению Ретта, именно Скарлетт с ее ясным практичным умом должна была прекрасно понять, что же он имеет в виду…

Он продолжал:

– Да, именно так… Да, мне хорошо известно, что какая-нибудь старинная гравюра какого-нибудь Дюрера через пять… каких пять? Через два года будет стоить уже не триста долларов, которые я за нее заплатил, а вдвое, втрое больше… Но ведь акции той же Фордовской автомобильной кампании теперь растут в цене быстрее!..

Скарлетт несмело возразила мужу:

– Но ведь Хайленд-Парк, где мистер Форд построил свои заводы, может… ну, допустим, сгореть… Или же сам мистер Форд разориться…

Ретт спокойно возразил ей:

– От подобных случайностей не застрахован в жизни никто… Наш дом может сгореть куда быстрее, чем заводы мистера Форда… А тогда разом сгорит и вся моя коллекция… Не правда ли?..

Скарлетт промолчала.

Теперь, в этом разговоре Ретт открывался ей с совершенно другой стороны… Да, она прекрасно изучила этого человека за долгие годы их совместной жизни, она знала, что Ретт – до мозга костей практичный реалист, прожженный прагматик во всем, что касается реальной жизни… что он куда более умнее ее, Скарлетт – и теперь она все больше и больше убеждалась в своих мыслях…

Но такой поворот событий, рассуждения Ретта о том, что жизнь создана лишь для удовольствий…

Это пугало ее.

«Как, – пронеслось в голове Скарлетт, – как, неужели… неужели я тоже создана для того, чтобы доставлять кому-нибудь удовольствия?.. Ему, Ретту?.. Точно также, как когда-то я считала, что Эшли пришел в этот мир, чтобы дать радость мне… Радость, удовольствия… Слова близкие, а звучат так по-разному… Впрочем, какая разница?.. Ведь если Ретт одним только своим существованием доставляет мне радость… Значит, в том числе – и удовольствие… Не все ли равно, как это называется?..»

Ретт с улыбкой явного превосходства глядел на размышляющую жену.

– Ну, дорогая, что ты скажешь?.. – спросил он, переставляя клетку с горностаем.

Скарлетт пожала плечами.

– Даже и не знаю…

– То есть…

Тяжело вздохнув, она промолвила:

– Наверное, ты и прав… – сделав небольшую паузу, она почему-то, совершенно вопреки своим мыслям, добавила:

– Как всегда… Только…

Ретт насторожился.

– Что – только?..

Метнув осторожный взгляд в сторону клетки со зверьком, она недоуменно спросила:

– Никак не пойму…

– То есть…

– Не пойму, какое отношение все это имеет к горностаю…

Вновь улыбнувшись, мистер Батлер подошел к клетке и опустился на корточки.

– Самое прямое…

Скарлетт подсела к нему.

– Не пойму…

– Думаю, что этот зверек тоже доставит нам с тобой немало приятных минут…

Улыбнувшись, миссис Батлер спросила – почему-то со скрытой издевкой:

– Точно также, как мистеру Коллинзу доставляют удовольствие его птички?..

– Зря ты так иронизируешь, – серьезно ответил Ретт. – Я ведь уже говорил тебе, что птицы и звери – не самое худшее увлечение, какое человек нашего возраста может подыскать…

Скарлетт задумчиво покачала головой и ничего не ответила.

Ретт, резко поднявшись, произнес:

– Знаешь, старость – очень странная вещь… Человек во цвете лет, ему кажется, что у него если и не все еще впереди то, во всяком случае – многое… Когда-то, очень давно, еще до той Гражданской войны, я знавал одного человека – некоего мистера Сысьера… Он торговал хлопком и весьма преуспел в этом занятии… У него был отличный, даже не отличный, а просто шикарный дом в Хьюстоне… Он был выдающимся торговцем хлопком – если таким можно было стать в то время у нас, на Юге… И вот, когда он скопил порядочный капитал, он вышел, что называется, на покой… К тому времени мистер Сысьер был уже достаточно пожилой человек – ему было что-то около семидесяти… И что же ты думаешь?..

Скарлетт, которой в тот момент совершенно не была интересна судьба какого-то там мистера Сысьера, тем не менее спросила:

– И что же?..

Ретт воодушевленно продолжал:

– Он очень быстро покатился, что называется, с горы… За какое-то очень короткое время он просто-напросто спился… Да, я как теперь помню: этот несчастный старик весь день проводил в салуне, весь день, с раннего утра до позднего вечера налегал на виски… И в очень короткое время он умудрился пропить все, что у него только было – дом, всех своих чернокожих слуг, хорошую табачную плантацию… Просто уму непостижимо, как это у него получилось!..

Скарлетт задумчиво спросила:

– К чему это ты мне рассказываешь?..

– А все к тому, – голос Ретта прозвучал неожиданно нравоучительно, – что этот человек неожиданно почувствовал себя стариком и не мог найти нужной отдушины… То есть, он нашел ее в другом – в виски…

– Ну, и что же?..

Ретт покачал головой.

– Мы ведь старики с тобой, Скарлетт, давай называть вещи своими именами…

Миссис Батлер вздохнула.

– Увы…

– И что же нам теперь остается?.. Сидеть у камина, перечитывать старые письма, которые мы, когда были молодыми и счастливыми, писали друг другу… И с улыбкой смотреть на этого зверька…

Скарлетт хотела было спросить: «А теперь что – мы уже немолоды… и потому несчастливы?..», но почему-то промолчала…

– Ты уверен, что он будет приносить нам радость?.. – спросила Скарлетт.

Ретт, взяв клетку, направился в сторону дома – Скарлетт последовала за ним.

– Надеюсь, – после продолжительной паузы, уже у самых ворот дома ответил Ретт.

«Может быть, он и прав, – думала Скарлетт, глядя, как ее муж возится с ключами. – Действительно, как ни храбрись, а мы уже не так молоды… Да, может быть, он и прав… Скорее всего…»

Когда Ретт наконец-то справился с дверным замком, он, обернувшись к жене, произнес:

– Кстати, о чисто практической стороне дела…

– О чем это ты?.. – спросила Скарлетт, заходя в прихожую и зажигая свет.

– А все о том же…

– То есть?..

– О горностае…

– Ты считаешь, что от него может быть какая-то польза кроме той, какую он принесет нам своим присутствием?.. – спросила Скарлетт, снимая плащ.

– Несомненно… Ты ведь практик и рационалист, поэтому я должен сказать тебе, что горностаи могут с успехом охотиться на мелких грызунов… На крыс и мышей, например…

Скарлетт быстро возразила:

– Но у нас в доме, слава Богу, нет ни того, ни другого…

Ретт сдержанно улыбнулся и, поставив сетчатую клетку на пол, произнес:

– Это я так, на всякий случай… Если вдруг они заведутся…

Скарлетт, бросив косой взгляд на клетку со зверьком, с сомнением спросила:

– А ты уверен, что сумеешь как-нибудь приручить этого зверька?..

– Не я, так ты…

Скарлетт совершенно искренне удивилась.

– Я?!

– Ну да…

– То есть… Почему ты думаешь, что у меня это получится лучше?..

– Я думаю, если это удалось сделать даме с картины великого Леонардо, то, наверняка, получится и у тебя… – Ответил Ретт. – Таким образом, мистер Коллинз оказался целиком и полностью прав: теперь у меня в доме действительно будет дама с горностаем…

* * *

Батлеры поели в гостях так плотно, что ужин в тот вечер был более чем легкий – гренки и какао…

Ужин прошел, как и обычно, в разговорах о прожитом дне – супруги детально обсуждали вечер в особняке мистера Коллинза, и сошлись во мнении, найдя его на редкость удачным…

После ужина они еще немного поговорили и разошлись – каждый по своей комнате.

На столе миссис Батлер лежало письмо от Уилда, из Тары – видимо, его передал кто-то из слуг…

Скарлетт, взяв письмо и нож для разрезки бумаги, хотела было уже вскрыть его, но в последний момент отложила корреспонденцию из столь дорогого ее сердцу места…

Она была взволнована и немного обеспокоена непонятными рассуждениями Ретта, к тому же после танцев чувствовала себя немного уставшей…

Читать письмо в таком состоянии не хотелось…

Ретт, зайдя в комнату к Скарлетт, ласково произнес:

– Спокойной ночи…

Та, накрыв письмо газетой, пришедшей вместе с ним, улыбнулась.

– И тебе того же, мой дорогой…

И Скарлетт, утомленная впечатлениями минувшего дня, сразу же погрузилась в глубокий сон…

Ей снилось, что она опять та самая Скарлетт, та самая гордая и горячая южанка, которой когда-то все так восхищались…

Уже не ночь, но еще не утро…

Она, восемнадцатилетняя девочка, в тоненьком платье из светло-зеленого муслина, бредет по каким-то иссушенным солнцем холмам…

Откуда-то снизу, с извилистой, петляющей между холмами дороги до ее слуха внезапно доносится резкий скрип несмазанных колес, цоканье копыт и далекое ржание множества лошадей…

Скарлетт знает наверняка: там – Ретт… Капитан Батлер.

Она хочет спуститься туда, вниз, но колючие кусты терновника не дают ей этого прохода… Она пытается найти дорогу туда, вниз, к своему любимому, но удаляется все дальше и дальше…

Боже, что же делать?..

А ржание и цоканье копыт все дальше и дальше, и она вдруг понимает, что если не найдет дороги, то никогда больше не увидит своего любимого…

Боже, помоги мне!..

Скарлетт, зажмурившись, бросается в самую чащу, в самые заросли – колючки больно ранят ее тело…

Но все безрезультатно. Дороги туда, к подножью холма нигде нет. Но ведь она должна быть!.. Скарлетт узнает эти холмы – еще недавно она гуляла тут с Реттом… А там, внизу, они когда-то прогуливались верхом на лошадях. Как красив и благороден был в тот момент ее любимый!.. Как она любовалась им!..

Но где он?..

Да, да, конечно же, он там, внизу… Надо только найти дорогу…

– Ретт!.. – пытается крикнуть она, но из горла выходит только какой-то сдавленный стон. – Ретт!.. Любимый!..

Никакого ответа…

Холодная испарина покрывает лоб девушки…

– Ретт, любимый, помоги мне!.. Неужели я больше никогда не увижу тебя?..

Но цоканье копыт, скрип колес и лошадиное ржание все дальше и дальше…

– Ретт!..

Кто-то больно царапает, кусает ее за ноги… Скарлетт опускается на корточки и видит, что какой-то зверек впился ей в ногу своими острыми, как ножи, зубами…

Горностай!..

Да, тот самый, неожиданный подарок мистера Коллинза… Причем же тут сэр Джонатан – ведь она познакомилась с ним недавно, вчера… Или… Может быть, она давно была знакома с ним, с этим полковником армии генерала Шермана, но просто забыла?..

Нет, этого просто не может быть!

Но горностай…

В самом деле – откуда ему тут взяться?.. Ведь в ее родной Джорджии – а она теперь наверняка там, на своей родине, – горностаи никогда не водились…

Может быть, его просто подкинули, чтобы она не увиделась с Реттом?..

Может быть, это сделал полковник Коллинз из враждебной армии янки?..

Но для чего?..

Ясно, для чего – чтобы навсегда разлучить ее с Реттом… На этот раз – окончательно. О, Боже, как больно…

– Ретт, где же ты, ну сделай что-нибудь… Он не пускает меня к тебе, мой любимый…

Но конское ржание все дальше и дальше, все дальше скрип колес и цоканье копыт…

– Ретт!..

Боже, как больно… Этот горностай… Откуда он тут взялся?.. Что же делать?.. Почему никто не приходит ко мне на помощь?..

– Ретт!..

Неожиданно Скарлетт слышит за своей спиной горячее дыхание… Она оборачивается… Хвала Всевышнему!

Это Ретт… Он услышал ее, он бросил свой конный отряд, чтобы спасти свою возлюбленную… Боже, как я тебе теперь благодарна!.. Но… Но что это?..

Ретт с непроницаемым лицом приближается к ней… О, как ей больно!.. Она пытается сбросить горностая со своей ноги, но тот вцепился в нее мертвой хваткой… А Батлер… Он все ближе и ближе…

– Ретт, любимый… Спаси меня от этого зверя!.. Мне не от кого больше ждать помощи!..

Вот он подходит к Скарлетт – та не в состоянии вымолвить ни слова… Наклоняется… Берет горностая… Ласкает его, словно кошку…

– Ретт!..

Капитан Батлер, будто не слышит ее… Он, ни слова не говоря, хочет уйти…

Скарлетт не верит своим глазам… Как?..

Неужели он оставит ее тут, одну, погибать в этих непроходимых зарослях терновника?..

– Ретт!..

Но тот словно не слышит и не видит ее… Да, он уходит… Боже, что же делать?.. Он бросает меня!.. Что же мне делать?!. Наверное, он просто не заметил, что я тут… Наверное…

– Ретт!..

Батлер, ни слова не говоря, удаляется все дальше и дальше…

Скарлетт, набрав в легкие как можно больше воздуха, кричит изо всех сил:

– Ретт!.. Не оставляй меня!.. Ты слышишь?.. Ретт!.. Ретт!!. Ретт!!!

Но капитан Батлер уже исчез… Вокруг непроходимые заросли… Скарлетт знает – она погибнет тут… Одной ей никогда не выбраться…

– Ретт!!!

Она пришла в себя только после того, как Ретт, приподняв ее голову, дает стакан холодной воды…

«Боже, – подумала Скарлетт, – как, все-таки, хорошо, что это всего только сон… Ретт… Да, он тут, он рядом со мной… Он никогда не оставит меня в этих зарослях… Нет, он не такой, как в этом страшном сне – он любит меня, я вижу это…»

Дождавшись, пока Скарлетт успокоится, Ретт Батлер участливо спрашивает:

– Что-то случилось?..

Скарлетт благодарно посмотрела на него и слабым движением отвела его руку со стаканом.

– Да, дорогой…

– Что?..

Скарлетт, окончательно придя в себя, ответила:

– Мне приснилось такое… такое…

Ретт, поставив стакан на тумбочку, с мягкой улыбкой спросил:

– Что же?..

Слезы потекли по щекам Скарлетт… Она не могла, не могла сказать ему этого…

Ретт встревоженно произнес:

– Дорогая… Дорогая, не надо волноваться… Все хорошо… успокойся.

Вытерев слезы рукавом ночной рубашки, Скарлетт всхлипнула.

– Ретт…

Батлер не на шутку обеспокоился.

– Что с тобой?..

Слезы буквально душили Скарлетт.

– Мне приснилось…

– Скажи – тебе плохо?.. Может быть, вызвать врача?.. Скарлетт, скажи мне…

Скарлетт попыталась улыбнуться, но улыбка получилась похожей скорее на мучительную гримасу.

– Нет… не надо врача… Ты мой врач, Ретт… Не надо…

– Скажи мне, что такое?..

Скарлетт уткнулась мокрым от слез лицом в его сильное плечо.

– Не надо врача…

– Ну что с тобой?.. Она вновь всхлипнула.

– Мне приснилось… Мне приснилось, что ты бросил меня…

– Оставь, Скарлетт… Какие глупости ты говоришь… Слушать стыдно, – попытался улыбнуться Ретт. – Как ты могла подумать…

– Ретт, скажи честно…

– Да…

– Ты… Ты ведь никогда не бросишь меня?.. Не бросишь, Ретт?..

Ретт нежно поцеловал ее в щеку.

– Ну что ты, что ты…

– Не бросишь?..

– Ну конечно же, нет… А почему ты об этом спрашиваешь?..

– Мне приснилось…

– Не надо снить такое, Скарлетт… Ты ведь знаешь, как я люблю тебя…

Скарлетт благодарно посмотрела на своего мужа и спросила:

– Правда?..

Ретт кивнул.

– Ну да… Ты ведь сама об этом знаешь…

– А ты никогда не оставил бы меня в темном лесу?.. – Спросила Скарлетт.

– Ну что ты…

– Мне приснилось…

– Я же говорю – тебе приснился кошмар… Отдыхай, дорогая..

Ретт уже поднялся с кровати, чтобы уйти, но Скарлетт задержала его.

– Не уходи… Побудь со мной…

Батлер охотно согласился.

– Хорошо… Как ты только захочешь, моя любимая… Как ты захочешь…

Скарлетт впервые улыбнулась.

– Как ты сказал?..

– Как ты захочешь…

– А до этого?..

– Я сказал – любимая…

– О, повтори еще раз… Повтори, очень прошу тебя, Ретт, повтори еще раз… это слово!..

– Могу повторить хоть сто раз: любимая, любимая, любимая…

– О, какое счастье… Ретт, если можешь – прости меня за все, что я сделала тебе нехорошего… В своей жизни ты видел от меня больше печалей, нежели радостей… Ретт, мне так стыдно…

Ретт нежно погладил ее седеющие волосы.

– Что ты… Не думай об этом. Все будет хорошо… Мы ведь вместе с тобой, мы счастливы вдвоем…

– Да… Я действительно счастлива с тобой – как поздно я осознала это!.. О, мой любимый!.. Ретт, ты даже не представляешь, что ты для меня значишь!..

Ретт осторожно вытер своим платком ее мокрые от слез щеки.

– Я тоже счастлив с тобой… Да, у нас все с тобой будет хорошо… У нас и так с тобой все хорошо…

– Да, да… Говори мне еще что-нибудь…

Ретт с улыбкой продолжал:

– Да, конечно, конечно… У нас с тобой семья, дети… Мы понимаем друг друга с полуслова… Счастливая старость… Чего же еще можно желать?

– Ретт, я так благодарна тебе… У меня просто нет слов передать, как я тебя люблю!..

Батлер посмотрел на свою жену немного удивленно и спросил:

– Благодарна?..

Она счастливо улыбалась.

– Да…

– Я не ослышался?.. Ты благодарна мне?.. Скарлетт, за что?..

– За то, что ты теперь рядом со мной… Ретт, я так люблю тебя… Да, только теперь, с возрастом, я начинаю понимать, что такое настоящая любовь…

Ретт едва заметно улыбнулся.

– Скарлетт, ты не одинока в этом чувстве – и я люблю тебя…

Она незаметно смахнула со щеки слезинку – но на этот раз она плакала от радости…

Убедившись, что с женой все нормально, Ретт осторожно поднялся с ее кровати и неспешным шагом отправился к двери.

– Спокойной ночи… Думаю, что на этот раз ты крепко заснешь…

– Да, мой Ретт…

Неожиданно Скарлетт, вспомнив свой недавний кошмар, спросила:

– А где же горностай?..

Ретт уже взялся за дверную ручку, когда она задала этот странный, как показалось, вопрос. От неожиданности он остановился.

– Горностай?..

– Да…

Ретт удивленно поднял брови.

А почему ты об этом спрашиваешь?.. Причем тут какой-то горностай?..

Скарлетт замялась – она поняла, что этот совершенно неожиданный для ее любимого вопрос прозвучал в ее устах явно не к месту и не ко времени…

Слабо улыбнувшись, она как-то очень неуверенно произнесла:

– Ну, ничего, это я просто так…

Ретт недоуменно пожал плечами – он ожидал от Скарлетт какого угодно вопроса, но только не этого…

– Я думаю, он теперь спит… Я поместил его в своем кабинете, поставил в клетку тарелочку с молоком и накрошил немного мяса…

Скарлетт, ласково и благодарно посмотрев на Ретта, произнесла:

– Спокойной ночи…

На этот раз Батлер не удержался от того, чтобы еще раз не подойти к жене и все с той же нежностью не поцеловать ее перед сном.

– И тебе того же…

«Как хорошо, что он рядом со мной», – подумала Скарлетт, засыпая…

 

ГЛАВА 4

Иногда Скарлетт и Ретт начинали ссориться по самым незначительным пустякам – потом, поостыв, глядя на случившееся с высоты своего жизненного опыта, они сами задавали себе один и тот же вопрос: «Неужели мы, такие взрослые, почтенные люди, могли дать себе взорваться из-за самых незначительных вещей?.. Ведь недомолвки, эти неосторожно сказанные фразы – не причина для ссор, это всего-навсего повод…»

И Скарлетт, и Ретт все время корили себя за свою невыдержанность.

Но эти ссоры случались все чаще и чаще – иногда им казалось, что они находят в ругани, во всех этих нелепых обидах и взаимных упреках какую-то непонятную потребность – скандалы входили в их плоть и кровь, в их повседневное существование, они становились такой же насущной, каждодневной необходимостью, как желание поесть, поспать, посидеть у камина…

Скандалы, бурные и драматичные, обычно заканчивались трогательными сценами примирения, они просили прощения друг у друга, каждый говорил, что виноват именно он…

Тем не менее примирения, как правило, были до обидного непродолжительными – в лучшем случае на какую-то неделю: очередные взрывы эмоций происходили непредсказуемо, спонтанно, совершенно внезапно – ни Скарлетт, ни Ретт не могли предугадать, когда это произойдет…

Да, они по-прежнему любили друг друга, также, как и много лет назад; да они прекрасно понимали, что не проживут без друг друга и дня…

Оба прекрасно понимали это, но ничего не могли с собой поделать…

И Скарлетт, и Ретт все время задавали себе один и тот же вопрос: «Сколько же все это будет продолжаться?..», и ответ был один: «Пока нас не разлучит смерть…»

* * *

Так случилось и в то памятное для Скарлетт утро, следующее после посещения гостеприимного дома мистера Джонатана Коллинза…

Вопреки своему обыкновению, Скарлетт проснулась довольно поздно – где-то в половине десятого (обычно она поднималась очень рано, еще раньше прислуги, где-то часов в семь…).

Однако Ретт не будил ее, щадил, помня, что ночью приснившийся кошмар вымотал Скарлетт, и теперь ей необходимо отдохнуть…

За завтраком ни Ретт, ни Скарлетт ни словом не обмолвились ни о том страшном сне, ни о его возможных причинах – хотя для Скарлетт причины того страшного видения были совершенно очевидны. Ее муж не акцентировал внимания на ее вчерашнем состоянии – он всегда отличался глубиной такта… Он прекрасно знал, что всякое, пусть даже невольное напоминание женщине о ее внезапной слабости чаще всего неприятно… Скарлетт чувствовала тактичность мужа, и глаза ее благодарно блестели…

Беседовали о разных пустяках, преимущественно – о впечатлениях вчерашнего вечера, проведенного в гостях у мистера Коллинза…

Скарлетт, сосредоточенно наливая себе и мужу из большого серебряного кофейника горячий кофе, почему-то спросила:

– Дорогой, как ты думаешь – этот отставной полковник, мистер Коллинз, наш сосед – действительно порядочный человек?..

Ретт поправил белоснежную салфетку у себя на шее и ответил вопросом на вопрос:

– А почему ты меня об этом спрашиваешь?.. У тебя есть особые причины сомневаться в его порядочности и добросердечии?..

Скарлетт немного стушевалась, замялась – но только на минуту.

– Понимаешь, – начала она, – когда он вчера начал говорить о своих пернатых, я заметила у него какой-то странный блеск в глазах… Не то, чтобы он не понравился мне… Даже не знаю, как тебе и сказать… Он так увлеченно рассказывал о своих птицах…

Однако Ретт только передернул плечами.

– Ну, и что с того?.. Тебе, дорогая, не понравилось это обстоятельство?.. Мне, например, эта увлеченность мистера Джонатана Коллинза, не скрою – весьма симпатична… Тем более, что в наш меркантильный век так мало людей, увлеченных не деньгами, векселями и какими-то финансовыми проектами, а прекрасным… Певчие птицы, – воскликнул Ретт несколько патетично, – что может быть милее их?..

Скарлетт поставила кофейник и, медленно покачав головой, сказала:

Нет… Ты немного неправильно понял меня… Я имела в виду несколько иное…

Что же ты имела в виду?.. – спросил Ретт немного безразлично, сочно хрустя поджаристой гренкой. – Потрудись объясниться…

Скарлетт, поразмыслив некоторое время, ответила своему мужу:

Не то, чтобы не понравилось, просто он рассказывал обо всех этих своих птицах как-то… – Она сделала небольшую паузу, подыскивая нужное, наиболее удачное выражение. – Как-то фанатично…

– Фанатично?..

– Да…

Мистер Батлер пожал плечами.

– А что же тут плохого?..

Понимаешь, этот мистер Коллинз… Он какой-то странный…

Ретт в ответ заметил:

– Что значит странный не такой, как все остальные?..

Скарлетт кивнула.

– Наверное… Впрочем, я не совсем уверена. Батлер едва заметно улыбнулся.

– Если тебе непонятны те или иные поступки человека – это вовсе не значит, что он ненормальный. Знаешь, в Атланте многие считали ненормальным меня – если помнишь…

Скарлетт склонила голову.

Да, конечно… Но тебя считали ненормальным совершенно по другой причине… Ты же не разводил птиц, как Джонатан…

– Нет, насчет Джонатана ты зря так… Мистер Коллинз, на мой взгляд – настоящий джентльмен и прекрасный человек… И у нас вчера была прекрасная возможность убедиться в этом – не так ли?..

Скарлетт, вспомнив, как ловко разрядил хозяин вечера напряженность, возникшую после ее совершенно ненужного спора с отставным бригадным генералом, подумав, согласилась с мужем:

– Да… Он действительно очень порядочный человек и джентльмен. Он напоминает мне старых плантаторов нашей Джорджии – тип людей, которых почти уже не осталось на свете…

– А что касается его птиц – то он просто очень сильно увлечен ими… Разве это плохо, дорогая?

Скарлетт поджала губы.

– Это уже не увлечение…

Ретт, заметив это, слегка, одними только уголками губ, улыбнулся.

– А что же тогда?..

Передернув плечами, она произнесла:

– Скорее – самый настоящий фанатизм…

– Ну, и что же?..

Скарлетт лишь вздохнула:

– Я всегда боялась фанатиков. Хотя… – Она, будто бы вспомнив что-то, на секунду запнулась. – Когда мы с тобой были молоды, мы все время повторяли одно и то же: «Король-Хлопок, благословленный Юг, будь прокляты янки, один конфедерат стоит дюжины солдат генерала Шермана…» Это тоже был своего рода фанатизм… За который мы так жестоко и поплатились в той никому ненужной войне, – резюмировала миссис Батлер.

– Вот именно.

– Если бы мы были менее самонадейны и рассуждали более здраво, мы бы, возможно, не проиграли ту войну…

Ретт небрежно махнул рукой.

– Боюсь, что и это бы не помогло… Мы бы все равно ее проиграли…

– Возможно, – согласилась Скарлетт, – но если бы и проиграли – то, во всяком случае, не так бездарно, не так позорно…

– Хотя, – согласно кивнул Ретт, – хотя, когда я говорил тебе то же самое, ты смеялась надо мной… Ты обвиняла меня во всех возможных грехах, даже в полнейшем отсутствии патриотизма… А я был прав… Вот видишь, дорогая…

– Да, фанатизм…

– Но с мистером Коллинзом, – Ретт вернулся к первоначальной теме разговора, – с Джонатаном совершенно иной случай…

– Нет, он все-таки фанатик…

Однако Ретт с легкой улыбкой возразил:

– Дорогая, ты просто не различаешь фанатизм и здоровую увлеченность…

Скарлетт передернула плечами.

– А какая разница?..

– Ну, не говори, разница есть… и притом – довольно существенная.

* * *

Когда утренний чай был допит, Скарлетт с какой-то странной, как, во всяком случае, показалось Ретту, улыбкой, произнесла:

– Надеюсь, дорогой, что ты никогда не станешь таким же, как ты только что выразился, увлеченным, как наш сосед Джонатан…

Ретт вопросительно посмотрел на Скарлетт и спросил ее:

– Это ты о чем?..

Он, поднявшись из-за стола, согласно кивнул головой и произнес:

– Надеюсь, что мы оба не станем такими… Так ведь, дорогая?..

Скарлетт на минуту задумалась.

– Хотя…

Выжидательно посмотрев на свою жену, мистер Батлер поинтересовался:

– Что – «пока»?..

– Смотря в чем…

Вытерев тонкие волевые губы белоснежной свеженакрахмаленной салфеткой, которая при этом издала легкий, едва различимый хруст, Ретт очень серьезно поинтересовался:

– Ты хочешь сказать, что есть вещи, в которых фанатизм допустим?..

Скарлетт едва заметно для Ретта улыбнулась, вспомнив свою вчерашнюю перепалку с отставным генералом от инфантерии Дейлом Ганнибаллом Сойером.

– Думаю, что так… – произнесла она. – Мы бываем свидетелями подобного куда чаще, чем того хотелось бы… А иногда, – подумав, веско добавила она, – иногда случается и наоборот: не видим подобное там, где фанатизм попросту необходим…

После этой пространной фразы Скарлетт неожиданно замолчала.

– Например… – Ретт помедлил минутку, а затем, словно прочитав ее мысли, сказал: – Припадочный казенный патриотизм? Вроде такого, который мы вчера имели неудовольствие наблюдать у одного из гостей уважаемого мистера Коллинза?.. Этого несносного отставного генерала от инфантерии?..

«И все-таки, – подумала Скарлетт, – и все-таки, когда с человеком так долго живешь… Просто невозможно не научиться читать мысли друг друга… Интересно, а Ретт всегда такой?.. Если он действительно обладает таким даром, почему же он не всегда бывает со мной таким… как вчера вечером?..»

– Нет, что касается этого грязного янки, – Скарлетт, вспомнив жаргонное название северян времен противостояния Севера и Юга, почему-то не совсем кстати ввернула его в беседу, – нет, я не об этом… Теперь я имела в виду совершенно другое…

Ретт, как и минуту назад, словно вновь опережая дальнейший ход мыслей своей собеседницы, несколько иронически усмехнулся.

– Что же тогда, дорогая… Нет, ты серьезно считаешь, что есть вещи, в которых фанатизм допустим?.. Скарлетт, ты ли это?.. Признаться честно, ты меня удивляешь… Притом – сильно удивляешь…

Скарлетт нахмурилась – и почему это он ухмыляется?.. И взгляд у него какой-то не такой…

Нет, это не тот Ретт, это какой-то совершенно иной человек…

– Что же ты хотела сказать, дорогая?.. – Повторил он свой предыдущий вопрос.

– Да, есть вещи, которые фанатизм только облагораживает, – задумчиво сказала Скарлетт. – Например – любовь…

– Какая любовь?.. К родине, к родительскому очагу, к своим старикам, к детям, наконец, – принялся перечислять Ретт.

Скарлетт отрицательно покачала головой.

– Я говорю о любви между мужчиной и женщиной, между женщиной и мужчиной… Ты понимаешь, что именно я имею в виду?.. – Спросила она и тут же подумала: «И зачем я ему обо всем этом говорю – он ведь и без того прекрасно понимает, что именно я теперь имею в виду… Он ведь почти читает мои мысли…».

Скарлетт немного помолчала, а потом вновь добавила: – Я говорю о любви между мужчиной и женщиной…

Произнеся это утверждение, она почему-то так внезапно вспомнила вчерашние слова Ретта, когда они долго беседовали под ночным фонарем на полпути от особняка Коллинза к их дому…

«Каждый человек стремится получить от жизни удовольствия… Он живет для этого… Разве это непонятно?..»

Тогда слова мужа хотя и испугали ее, но она, уставшая от ярких впечатлений дня, не слишком-то стремилась вникнуть в их сущность.

«Удовольствие… Удовольствие… Главное – удовольствие…»

Обычная утренняя беседа за семейным чаепитием начинала приобретать какой-то нервозный, необычный оборот… И Ретт, и, тем более, Скарлетт, прекрасно поняли это.

«Еще не хватало, – раздраженно подумала миссис Батлер, – поругаться с ним сейчас… Ведь все у нас так хорошо… Может быть, я действительно очень сильно придираюсь к его словам?..»

Не так давно Ретт, во время одного из примирений, которому, как это в последнее время часто случалось, предшествовала бурная сцена с взаимными упреками, обидами и воспоминаниями сорокалетней давности, сказал ей: «Скарлетт, твоя беда в том, что ты слишком много внимания придаешь словам… Слова тебя просто дурачат…» Скарлетт тогда еще спросила: «А чему же я должна придавать внимание?..» Ретт ответил: «Поступкам и только поступкам. Надо быть проще, и не всегда стоит задумываться над тем, что значит то или иное слово… Иначе рискуешь превратиться в заплутавшую сороконожку из старой детской сказки, которую когда-то в Таре рассказывала тебе Мамушка… Помнишь, Скарлетт, эта сороконожка долго размышляла, в каком направлении движется тридцать пятая нога, когда восьмая и двадцать первая ступают влево, вообще разучилась ходить… Так вот – иногда ты тоже бываешь такой вот сороконожкой».

«Я – заплутавшая сороконожка, – подумала Скарлетт, косясь на мужа, – что ж, Ретт, как всегда очень остроумен и образен в своих сравнениях… – И опять в ее сознании всплыл вчерашний разговор с Реттом под ночным фонарем: Удовольствие… удовольствие…»

И, чтобы разрядить эту несколько нервозную обстановку, Ретт посчитал необходимым перевести беседу в более нейтральное русло.

– Да, ты знаешь, сегодня я впервые выпустил горностая из клетки, – сказал он совершенно неожиданно для своей жены.

Та удивленно подняла брови при чем тут какой-то горностай?..

Ретт продолжал:

– Знаешь, в «Иллюстрированной жизни животных» и в энциклопедии Ларюсс, которые я сегодня просматривал, написано, что эти зверьки очень быстро приручаются и привыкают к людям за самое короткое время… Кроме того, – Ретт поднял вверх указательный палец, словно хотел, чтобы Скарлетт обратила внимание на что-то невидимое взору, но, тем не менее, очень важное, – кроме того, как выяснилось, горностая можно приучить ловить мышей и крыс…

Она пожала плечами.

– Но у нас нет мышей и крыс… Надеюсь, их никогда и не будет…

Ретт улыбнулся.

– Я тоже надеюсь…

– Тогда к чему же ты говоришь мне об этом… – вспомнив недавний разговор, она добавила, – и притом – во второй раз…

Улыбка не сходила с лица Ретта.

– Это я все к тому, что даже и от такого, на твой взгляд, бесполезного зверька, может быть какая-то польза… В том смысле – чисто практическая… Ты ведь практичный человек…

Скарлетт, будто бы и не понимая, о чем это теперь говорит ее муж (она была слишком занята своими мыслями, чтобы следить за ходом беседы, а свои вопросы задавала не потому, что действительно хотела получить на них ответы, а то ли механически, то ли из-за элементарного приличия), спросила своего мужа с совершенно искренним недоумением:

– О чем это ты?..

Ретт, в свою очередь, посмотрел на нее очень удивленно и спросил:

– Как это о чем… О горностае… О том самом зверьке, которого так любезно подарил нам вчера вечером мистер Коллинз…

Скарлетт при этих словах скривилась, как от тупой зубной боли.

– А-а-а…

И тут, совершенно вопреки воле Скарлетт, перед ее глазами вновь живо и ярко предстали картины ее ночного кошмара.

Она невольно содрогнулась…

Горностай!.. Это злое, гадкое животное!.. Она изо всех сил рвется к Ретту, она так хочет найти дорогу таду, к едва различимой сверху извилистой ленте пыльного проселка, петляющего между зелеными холмами, где звучит лошадиное ржание и цоканье копыт, но это злобное животное своими острыми, как лезвия, зубками, держит ее за ногу, оно кусает ее до мяса…

А Ретт… Вместо того, чтобы освободить свою любимую, он берет этого зверька на руки и, нежно поглаживая его, куда-то удаляется…

О Боже!..

Что за наваждение?!.

И Скарлетт гнала от себя эту навязчивую картину, мысленно благодаря Бога за то, что это всего только страшный сон.

Ретт, дождавшись, покуда жена закончит свои размышления, спросил:

– Я никак не могу понять, дорогая – почему это ты так невзлюбила этого зверька?..

Та удивленно подняла брови.

– Я?..

– Ну не я же…

– С чего это ты взял?..

Вопрос этот прозвучал с явным вызовом – тем более, что она действительно чувствовала в себе к этому странному подарку мистера Коллинза явную неприязнь.

«Это, наверное, из-за того сна, – подумала она. – Впрочем, как знать: еще когда-то, давным-давно, в Таре, Мамушка говорила, что сны очень часто бывают вещими… Впрочем, и у меня самой было множество возможностей убедиться в этом – хотя бы тогда, когда я получила от Бо весть, что Эшли скончался… Он упорно снился мне каждую ночь подряд, причем – не тем пожилым человеком, которого я запомнила в последние годы, а молодым, как тогда, когда он был мобилизован в армию генерала Ли… Да, но там – Эшли, это ведь серьезно… Это же не какой-то мелкий грызун… Боже, наверное, я действительно совсем состарилась – но почему я все время думаю о совершенно ненужных мне теперь вещах?.. При чем тут Эшли?.. И причем тут какой-то горностай?..»

Ретт, склонив голову на бок, с улыбкой повторил свой вопрос:

– Чем тебе не нравится этот милый зверек?.. Это же не какая-то там противная белая лабораторная крыса и не глупая морская свинка… Когда-то, давным-давно, – продолжал он, – его мехом оторачивали мантии королей и наследных принцев… Мастера Реннесанса изображали его на своих картинах рядом с прекраснейшими дамами своего времени. На редкость благородное животное. Я ведь тебе, кажется, еще вчера вечером говорил об этом…

Скарлетт прищурилась и ничего не ответила. Она только подумала: «Кажется, Ретт впадает в детство… Он так увлеченно рассказывает об этом горностае, точно также, как мистер Коллинз о своих птичках… Кажется, Ретт не рассказывал мне с таким увлечением ни разу ни о чем – даже о своем антиквариате и о своих картинах… Да, стареем, стареем…»

Скарлетт попыталась успокоить себя мыслью, что такое, совершенно невинное увлечение ее мужа – не самое скверное (она вновь вспомнила вчерашний разговор под фонарем и рассказ Ретта о каком-то его знакомом, вышедшем на покой плантаторе, который, не зная, что ему делать, принялся пить и в конце-то концов промотал все свое состояние, которое копил всю жизнь).

«Пусть делает все, что хочет, – подумала она. – Я ведь прекрасно знаю Ретта: он действительно человек увлекающийся… Только пусть не превращается в такого одержимого фанатика, как мистер Коллинз…»

Однако настроение ее уже было испорчено – наверняка потому, что напоминание о горностае воскресило в ее сознании картины давешнего ночного видения, такого страшного и беспросветного…

А Ретт, будто бы и не замечая, что на лицо жены легла какая-то тень, продолжал рассказывать, все увлеченней и увлеченней:

– Знаешь, оказывается – на редкость деликатное животное… Вчера вечером я поставил в его клетку блюдечко с молоком, так он при мне не стал его пить. Я сегодня утром проснулся, посмотрел – а там ничего нет… – Ретт улыбнулся. – За ночь выпил…

«Он рассказывает о нем, как о маленьком ребенке, – вновь подумала Скарлетт. – «Де-ли-кат-но-е…» – Она мысленно передразнила это выражение мужа. – Он даже не был так увлечен, когда рассказывал друзьям и родственникам о Кэт, когда та была маленькой…»

Ретт продолжал свой рассказ – глаза, его при этом блестели:

– У него такие острые зубки!.. Боюсь, чтобы он ничего не погрыз в моем кабинете… Ну ничего, ничего – думаю, что я сумею выдрессировать его…

Скарлетт, не слушая своего мужа, смотрела в окно, на старую смоковницу. Молодые июньские листья уже наливались соком, становились темно-зелеными, но само дерево было дряхлым – по старой, полумертвой коре расползались большие трещины, царапины, незаживаемые раны, нанесенные временем и людьми…

«Дереву небольно, – почему-то подумала Скарлетт, – не то, что нам, людям…»

Ретт, внезапно замолчав, внимательно посмотрел на свою жену.

– Да ведь ты совсем не слушаешь меня!.. – воскликнул он с чувством. – Тебе что – совсем неинтересно то, что я говорю тебе?.. Почему ты меня все время так упорно игнорируешь?.. Скарлетт, если тебе мои рассказы скучны, то так и скажи…

Скарлетт принужденно улыбнулась – улыбка эта получилась какой-то неестественной, мучительной, странной, похожей, скорее, на мучительную гримасу долго болевшего человека.

– Нет, нет, продолжай… Я слушаю тебя очень внимательно…

Ретт улыбнулся и нарочито-серьезно спросил:

– Разрешаешь?..

В этом вопросе миссис Батлер послышалась плохо скрываемая ирония. Впрочем, она могла не удивляться – в ситуациях, подобной этой, Ретт очень часто становился в позу человека, который намного выше своей собеседницы, и все, что бы та не сказала ему в ответ, может быть удостоено лишь ироническому остраказму.

Она вздохнула.

– Только не надо иронизировать… Я на какую-то минутку задумалась о своем… – Скарлетт виновато посмотрела на мужа. – Извини…

Ретт после этого извинения сделал мягкий жест рукой – ну конечно же!..

– Ничего, ничего… Кстати, а ты знаешь, как я назвал нашего зверька?..

Скарлетт устремила взор своих выцвевших зеленоватых глаз на мужа.

– Как?..

– Флинт…

Пожав плечами, она произнесла:

– Странное имя…

– Неужели ты не понимаешь, почему я назвал нашего горностая, – Ретт сделал ударение на слове «нашего», – именно так?..

Скарлетт передернула плечами.

– Нет…

– Подумай.

– Не знаю… Мне кажется, это очень странное имя для животного.

Ретт улыбнулся.

– Ничего, самый раз. Я никогда не понимал людей, которые называли домашних животных громкими историческими именами… Ты, наверное, помнишь, что мистер Макинтош, ваш сосед, этот шотландско-ирландский полукровок, которого так люто ненавидел твой отец за то, что он категорически отказывался продавать ему свою маленькую хлопковую плантацию?..

Скарлетт кивнула.

– Как же – конечно помню!.. Он был настолько беден, что всякий раз бегал по соседям и выклянчивал хлопковых семян для весенних посевов, при этом – никогда не отдавал их…

Ретт продолжал:

– Так вот: этот мистер Макинтош то ли в шутку, то ли всерьез назвал своего самого лучшего, самого жирного хряка именем генерала Гранта… Глупо, Скарлетт!.. Жизнь переменчива – никогда не знаешь, чем могут закончиться подобные шуточки.

Да, мистер Макинтош сильно поплатился за свой необдуманный поступок, когда на Джорджию хлынули войска янки…

– А Флинт – самое то… Во всяком случае, это слово должно напоминать тебе Тару…

До Скарлетт наконец-то дошло, почему ее муж решил назвать этого мелкого грызуна таким вот необычным образом – «Флинт».

– Это, наверное, в честь той небольшой илистой речки, которая протекала неподалеку от Тары?.. – спросила она и пытливо посмотрела на Ретта. – Той речки, откуда все мы когда-то брали воду?..

Тот согласно кивнул.

– Именно так.

«Боже, неужели я действительно могла забыть, как называлась та речка в имении моего отца?.. – ужаснулась Скарлетт. – Наверное, я действительно старею, коль так скоро забываю подобные вещи, близкие и родные… Да, Ретт наверняка прав».

Скарлетт, скорее от обиды на саму себя, чем по каким-то иным причинам, иронично-тонко, подстать Ретту, улыбнулась и заметила:

– Думаю, что географические названия, пусть даже такие родные и близкие моему сердцу – также не самые лучшие варианты кличек для зверьков, дорогой…

– Ничего, ничего…

Улыбнувшись на прощание еще раз, Ретт неторопливо вышел из кабинета…

– Ты куда?.. – окликнула его Скарлетт.

Ретт мягко улыбнулся.

– Посмотрю, чем занимается мой милый горностай…

«Он совсем сошел с ума, – решила Скарлетт, когда дверь за Реттом закрылась. – Нет, я просто не узнаю его… Какой горностай?.. Ведь сегодня с самого утра он должен был сидеть в конторе в Окленде… Он ведь сам мне говорил вчера об этом…»

* * *

После завтрака Скарлетт прошла в свою комнату и тут же вспомнила о письме из родной Джорджии, полученном вчера от сына.

Послание ее первого сына лежало там же, под вечерним номером вчерашней газеты. Скарлетт, немного поразмыслив, нехотя взяв газету, бросила взгляд на первую страницу и мельком прочитала несколько заголовков, набранных жирным шрифтом: «Фордовская автомобильная кампания готовит выпуск новой модели под названием «Форд-т». Генри Форд утверждает, что автомобиль может быть любого цвета, но при условии, что этот цвет – черный», «Концерт несравненного Тосканини», «Детектив Гарри Уолчик по кличке «Удод» застрелил налетчика Томми Баггса по кличке «Маленький Том». «Гангстер Тимоти Ромеро по кличке «Ангел» застрелил сержанта полиции Джона Харпера».

Скарлетт поморщилась и развернула газету – эти ежедневные вести из жизни большого города никогда не привлекали ее внимания… Она всегда была слишком далека от этого…

На последней полосе этой вечерней газеты печатался какой-то роман «с продолжением» – теперь на них была большая мода.

Это были классические любовные истории, в которых неизменно фигурировали богатые, красивые, счастливые и во всех отношениях преуспевающие люди, – во всяком случае, они обязательно становились таковыми к концу повествования, что было так непохоже на настоящую жизнь и, во всяком случае, отлично объясняло, почему некрасивые, бедные, одинокие и неудачливые люди платили за подобные издания свои последние гроши.

Так считали и Скарлетт, и, конечно же, Ретт, которые относились к подобного рода литературе с нескрываемым пренебрежением…

В подобных романах «с продолжением» бедные девушки, которые усердно изучали стенографию, машинопись и делопроизводство, поступали на работу в офис и действительно выходили замуж за хозяина или, на худой конец, за его сына, а не за владельца москательной лавки напротив их дома. Другие девушки, такие же бедные, но красивые и непременно с благородным сердцем, жившие в дешевых меблированных комнатах, венчались с владельцами золотых приисков где-нибудь на Аляске или с мужчинами «с бриллиантовым сердцем», которые неизменно находили на своем участке жирные залежи нефти. Красивые юноши из благородных, но обедневших фамилий останавливали взбесившихся лошадей и таким образом знакомились с богатыми наследницами преуспевающих отцов или дядьев или с принцессами по крови, путешествующими инкогнито и, разумеется, на последней странице женились на них; на самый крайний случай такие молодые люди спасали жизнь какого-нибудь фантастически богатого магната при землетрясении, нападении дорожных бандитов на почтовый диллижанс в Оклахоме или Монтане или ужасном кораблекрушении и таким образом приглашались к ним в дом…

Такие романы внушали мысли, что именно надо сделать, чтобы преуспеть в жизни, но большинство читателей или, скорее, читательниц, к несчастью, уже не были столь молоды и красивы, и потому, наверное, навсегда упустили свой единственный шанс преуспеть в жизни.

Оставалось лишь следить за тем, как это получилось у других и переживать за судьбы выдуманных героев, как за судьбы самых близких людей…

«Как мне все это надоело!..», – подумала Скарлетт, отложила ненужную ей газету и потянулась за письмом и ножом из слоновой кости для разрезки бумаг.

Из конверта выпал сложенный вчетверо листок ослепительно-белой бристольской бумаги. Скарлетт быстро развернула его. На листке крупным почерком человека, руки которого привыкли не к изящной словесности, а к земледелию, было написано:

Дорогая мамочка!

Если я тебе и не писал так много времени, то только потому, чтобы ты к беспокойству о моих делах не прибавляла еще и тревогу о моем душевном состоянии. Ты ведь моя мать, ты слишком хорошо знаешь меня, чтобы я смог от тебя хоть что-нибудь утаить.

У нас в Таре все хорошо. Белый дом на зеленом холме, который строил еще твой отец Джеральд, точно такой же, как и в те времена, когда ты его помнишь… Дело в том, что я давно уже решил строиться, взял в банке кредит, не слишком большой, однако, чтобы его хватило на все, что я задумал. А задумал я многое: я хочу, чтобы у меня был новый дом, хочу обзавестись современными хозяйственными постройками, хочу, чтобы моя ферма стала лучшей в нашем штате. Так, как денег у меня не слишком много, во всяком случае – не столько, чтобы я мог нанять несколько дюжин рабочих, то я вынужден очень многое делать своими собственными руками – носить кирпичи, белить, ставить двери и оконные рамы.

Но и за наш старый дом, дорогая мама, не волнуйся – новый я строю в другом месте, там, где когда-то был выгон, а старый решил не разбирать, а сохранить, как память – зная, как он дорог твоему сердцу.

Иногда я спрашиваю – а ради чего, собственно, я все это затеял?.. Ведь моя ферма и без того приносит неплохой доход, и в нашем графстве, и, во всяком случае, в целом штате я не самый бедный человек… Честно говоря – и сам не знаю. Может быть, это потомственная, наследственная тяга к хозяйству, которая досталась мне от моего деда Джеральда?.. Наверняка, если бы он теперь был жив, он одобрил бы мои хозяйственные замыслы.

Как твои дела? Как ты себя чувствуешь? Знаешь, мама, я очень часто вспоминаю о тебе – делая то или иное на ферме, я все время задаю себе вопрос – а как бы отнеслась к этому моя мать, будь она здесь?..

Думаю, что ты одобрила бы все мои начинания.

Привет Ретту Батлеру.

С самыми наилучшими пожеланиями и сыновьей любовью, целую тебя крепко – твой сын.

26 мая 19.. года,

поместье Тара,

штат Джорджия

Она перечитала это письмо, беззвучно шевеля губами, наверное, раз десять – особенно те места, где ее сын писал о том, как отнеслась бы она, Скарлетт, к тому, чем он теперь занимается…

– Ну конечно же, замечательно, – прошептала она, – как я еще могу на это посмотреть?.. Какой все-таки у меня хороший сын…

Настроение ее сразу же поднялось. Скарлетт с нежностью смотрела на письмо, лежащее перед ней…

Подумать только – ведь еще недавно, какую-то неделю назад, этот листок бумаги находился в Таре… И ее старший сын наверняка писал его за тем самым старинным столом, за которым в свое время ее отец так любил играть в покер с соседями-плантаторами.

Ее поместье…

Ведь у нее когда-то было свое поместье!.. А теперь…

Да, Ретт, конечно же, как всегда прав – жизнь очень переменчива.

Скарлетт закрыла глаза – воспоминания об ушедшей молодости нахлынули на нее с новой силой…

Вот она едет в бричке в сопровождении близнецов – Стюарта и Брента. Они небрежно развалились сзади, вытянув скошенные в лодыжках, длинные, в сапогах до колена, мускулистые ноги первоклассных наездников – наверняка лучших во всем штате. Высокие, крепко сбитые, с узкими, подпоясанными широкими кожаными ремнями талиями, стройней тростников, что растут у илистой речки, в своих темно-коричневых легких куртках, они совершенно неотличимы друг от друга, как две коробочки хлопка…

На светло-зеленом фоне молодой еще листвы белоснежные кроны цветущих величественных деревьев мерцают в косых лучах заходящего солнца. Лошади ее спутников, очень крупные, каких немного тут, в Джорджии, золотисто-гнедого цвета – точно такого же, как и шевелюры Стюарта и Брента.

Они приезжают в Тару – на пороге их, как и всегда, встречает Мамушка…

Ей вспоминается весна в Джорджии – с частыми, очень теплыми дождями и взрывами беловато-розовой пены цветущих персиковых и кизиловых деревьев, которые через неделю осыплют болотистые поймы рек своими нежными лепестками. Багряные закаты окрашивают красные пахотные борозды глины еще более темным багрянцем. Влажные, вывороченные лемехом пласты земли, алая хлопковая зернь посевов…

Их свежевыбеленный дом – тот самый, в котором она родилась и в котором теперь доживает ее сын – наверное, последние месяцы или недели, пока не переселится в новый. Этот дом на холме кажется ей островком среди потревоженного океана вспаханной красноватой земли, волн пахоты, словно окаменевших в какой-то момент… В момент прибоя…

О, эта девственно-алая земля, кроваво-красная после малейшего дождика, кирпично-темная, пыльная в июльскую засуху… Край белых патриархальных особняков, красноватых пашен и неторопливых, мутно-желтых рек, несущих свои воды в Атлантику…

Край резких контрастов – яркого, горячего солнца и глубоких темных теней…

Край красивых, благородных людей – как ее отец, как ее дядья…

Привольная жизнь плантатора Юга…

Где она теперь?..

Разве что в воспоминаниях каких-нибудь беззубых стариков и старух. Да и тех уже, считай, почти не осталось…

* * *

Скарлетт вновь, точно так же, как и позавчера, не заметила, как задремала с письмом в руке. И вновь ее разбудило появление Ретта.

На этот раз мистер Батлер вошел, держа в руках горностая.

– Скарлетт, – улыбнулся Ретт, – у тебя в последнее время появилась очень скверная привычка…

Скарлетт очнулась и непонимающе посмотрела на вошедшего мужа.

– Ретт?..

Тот вновь заулыбался.

– Ну да…

Скарлетт была еще там – в родной Джорджии… Появление Ретта и его слова о каком-то там горностае были ей неприятны…

А потом… Почему он тут, почему он не поехал в свою контору?..

– Ты не в конторе?..

Подсев на кушетку подле кресла, в котором разместилась Скарлетт, Ретт произнес:

– Знаешь что, мне это все уже надоело… Работать, работать… Сколько можно?..

Скарлетт удивленно посмотрела на своего мужа и спросила:

– Не узнаю тебя… Ты ведь и сам говорил мне, что работа для тебя только в радость…

Мистер Батлер поморщился.

– Ну да…

– А теперь ты вот утверждаешь, что она тебе надоела…

Вытянув ноги, Ретт нежно погладил горностая – тот боязливо съежился.

– Знаешь что, Скарлетт, – начал Ретт, – ведь и радость иногда надоедает…

Она недоуменно подняла глаза на мужа и поинтересовалась:

– Это ты о чем?..

– Я говорю, что иногда хочется просто так вот, тихо посидеть в своем доме, в кабинете, повозиться с этим маленьким зверьком…

– Значит, ты сегодня не был в Окленде?.. – уточнила Скарлетт.

Ретт покачал головой.

– Нет.

Скарлетт слегка удивилась.

– Чем же ты тогда занимался?.. Ведь уже почти полдень…

Указав взглядом на сидевшего у него на коленях уже присмиревшего пушистого зверька, Ретт с довольной улыбкой ответил:

– Им вот…

Скарлетт вновь с недоумением посмотрела на своего мужа.

– То есть…

– Я говорю – сегодняшний день я решил целиком и полностью посвятить нашему горностаю…

Передернув плечами, она произнесла:

– Не понимаю…

Ретт, продолжая все так же нежно поглаживать зверька, спросил:

– Чего же тут непонятного?..

Скарлетт откашлялась.

– Ты, взрослый и серьезный человек, вместо того, чтобы заниматься своими делами, свободное время посвящаешь какому-то зверьку…

Но Ретт не дал договорить ей – он нетерпеливо перебил жену:

– Послушай… Ты иногда слишком многое себе позволяешь…

Скарлетт насторожилась.

– То есть?

– Не надо учить меня жить. Мы ведь, кажется, уже говорили как-то с тобой на эту тему…

Прищурившись, Скарлетт бросила косой взгляд на горностая, который, поджав под себя хвост, сидел на коленях мужа.

– На какую?..

– Ну, о том, что человеку надо… Что надо мне, а что – не надо… Будь уверена: я прекрасно разберусь во всем этом и без твоей помощи…

«Ну вот: теперь он вновь начнет разговаривать со мной, как с маленькой девочкой, – раздраженно подумала Скарлетт. – И опять начнет мне втолковывать, что я неправа, что мне надо делать только то, что ему захочется… Что я должна знать свое место. Интересно, что он имеет в виду, когда говорит о каком-то «моем месте»?..»

Было совершенно очевидно: назревал очередной скандал – томительный, изматывающий, неприятный…

Ничего другого не оставалось, как погасить этот назревший неприятный для обоих разговор в самом начале.

Пожав плечами, Скарлетт отложила письмо и, строго посмотрев на Ретта, произнесла:

– Мне кажется, если так пойдет дальше, то мы с тобой будем ругаться изо дня в день…

Тот нехорошо прищурился.

– Дальше – это как?..

Скарлетт промолчала – ей не хотелось ввязываться в очередной бессмысленный спор, а потому, отвернувшись к окну, произнесла:

– Мне так не хотелось бы этого… Мы и так тратим слишком много сил и здоровья на какие-то пустяки…

– А что ты называешь пустяками?..

– Такие вот разговоры…

Ретт нахмурился.

– О, это далеко не пустяки… Ты хочешь навязать мне свое видение мира… Это не пустяки, дорогая далеко не пустяки!

– И тем не менее, такие разговоры ни к чему не приводят… Скажу честно: мне все это начинает слишком надоедать…

– Такие беседы?..

Скарлетт кивнула.

– Вот именно…

Ретт покачал головой.

– Мне тоже… Тогда скажи сразу – о чем с тобой можно говорить, а о чем – нет. А еще лучше, дорогая, – в его голосе послышалась ни чем не прикрытая ирония, – еще лучше, если бы ты написала мне такую маленькую-маленькую бумажку, своего рода шпаргалку, которую бы вручала мне каждое утро за завтраком, где и регламентировала бы все темы для бесед… Только…

Резко обернувшись к собеседнику, миссис Батлер поинтересовалась:

– Что – только?..

Мистер Батлер изобразил на своем лице сочувствие к самому себе.

– Только, боюсь, что бумажка эта была бы не такая уже и маленькая…

Тон Ретта был очень резкий и раздраженный – настолько, что Скарлетт после этих обидных для себя слов начала медленно закипать.

– Послушай, Ретт, что ты от меня хочешь?.. Ответь же мне наконец?..

Ретт тяжело вздохнул.

– Я?..

– Да, ты.

– Я от тебя ничего не хочу… – начал было Ретт, но Скарлетт перебила его словами:

– Тогда оставь меня в покое…

На этот раз свою жену перебил мистер Батлер – почти грубо:

– Ты не дала мне закончить мысль. Так вот, Скарлетт, я от тебя больше ничего не хочу… Понимаешь – ни-че-го!.. – произнес он по слогам. – Кроме одного: чтобы ты не вмешивалась в мою жизнь, чтобы ты не регламентировала меня, чтобы ты, наконец, не говорила мне всякий раз, не напоминала, чего я должен делать, а чего – нет.

Скарлетт обиженно заметила:

– Я никогда не делаю этого… В отличие от тебя, дорогой…

В последнем слове миссис Батлер послышалась какая-то скрытая горечь.

– Тогда почему же ты начинаешь доказывать мне, что сегодня я должен идти в свою контору вместо того, чтобы быть дома?..

Скарлетт вновь покосилась на зверька – тот, немного осмелев, обнюхивал газету, которая лежала на кушетке; видимо, обоняние горностая привлек запах свежей типографской краски.

Ретт продолжал – он тоже заводился; правда, в отличие от Скарлетт, реплики которой звучали как-то прямолинейно-агрессивно, тон мистера Батлера был язвительный, иногда даже – подчеркнуто-вежливый, со скрытой издевкой человека, который прекрасно ощущает свое превосходство – настолько прекрасно, что даже не считает возможным объяснить его…

Эти интонации Ретта не всегда вязались со смыслом произносимого.

– Ты… Ты со своими привычками, с этим глупым зверьком… Ты просто маленький буржуа!.. – воскликнула Скарлетт. – Ты становишься мне смешон, Ретт!.. Вспомни – ты ведь сам всю жизнь смеялся над такими людьми, а теперь превращаешься… – Скарлетт запнулась; с ее уст уже было готово слететь обидное для собеседника слово, но в самый последний момент она сдержала себя и сказала: – В такого же…

Ретт скривился.

– Ну и пусть!.. Да, я знаю, ты хочешь сказать, что я становлюсь или же уже стал ограниченным обывателем, что мне ничего больше не надо, кроме моих картин, моих старинных часов, моего кожаного кресла перед камином, моих привычных домашних тапочек… Его вот, – добавил Ретт, бросив быстрый взгляд на горностая, – да, я не скрою: мне нравится такая жизнь!.. Ты можешь смеяться, можешь иронизировать, сколько тебе будет угодно, но я буду жить такой жизнью, которой хочу… И никто мне не указка!..

Скарлетт с трудом сдерживала себя, чтобы не взорваться окончательно и не наговорить Ретту вещей, от которых тот, вскочив, выбежит из комнаты, хлопнув дверью… Такое уже не раз случалось, и Скарлетт очень не хотелось накалять обстановку до предела.

– Я не собираюсь учить тебя, Ретт, – сказала она, стараясь не срываться в крик, – я только хочу сказать, что ты очень изменился… Тебя больше ничего не интересует… Даже я, – она обидчиво сложила губы. – И я все время задаю себе один и тот же вопрос: ты ли это?.. Неужели это – тот самый Ретт Батлер, которого я так любила?.. Неужели я… ошибалась в тебе?..

Ретт прищурился.

– Ну, и…

– Что – «ну, и», – передразнила его Скарлетт. – Что ты хочешь узнать?..

– Какой же ответ ты находишь на эти вопросы?..

Скарлетт вздохнула.

– Не знаю…

После этого и Скарлетт, и Ретт внезапно замолчали. Батлер как-то автоматически продолжал поглаживать горностая, который все это время сидел у него на коленях, поджав под себя хвост.

Ретт первым нарушил молчание – его слова на этот раз прозвучали более спокойно:

– Я устал…

– Я тоже, – обрезала его Скарлетт.

– Я просто устал от жизни.

В этом утверждении Скарлетт послышалось: «Я устал от жизни с тобой», она уже хотела было уточнить у своего мужа, но в последний момент промолчала.

Она лишь тихо спросила:

– А что тогда говорить мне?..

Неожиданно Ретт вновь взорвался:

– Скарлетт, я старый человек, я и так всю жизнь или воевал, или работал, как вол, – уже не говорил, а почти кричал он, – и мне надоело… Мне все надоело!.. Я старый человек, Скарлетт, я очень устал… Я только теперь понял, насколько же я устал от жизни… – Ретт неожиданно поперхнулся, а потом, откашлявшись, произнес: – Да. Устал. Я заслужил покой и хорошее к себе отношение. Заслужил всей своей жизнью. И я не хочу на старости лет выслушивать ото всех, в том числе – и от своей жены одно и тоже – что я должен, а чего – не должен.

В ответ на эту пространную реплику собеседница неожиданно улыбнулась.

– А тем не менее, ты все равно поступаешь так, как находишь нужным, – резюмировала она. – Так что, Ретт, не надо неистовствовать, не надо доказывать мне то, что я и так хорошо знаю…

Несколько поостыв, Ретт язвительно, тем не менее, заметил:

– Знаешь, дорогая, ведь не я начал этот разговор… Не я…

– А кто же?..

Он передернул плечами – неужели такие очевидные вещи непонятны?..

– Ты мне с самого начала…

Скарлетт на какое-то мгновение отключилась и с тоской подумала: «Сейчас он начнет выяснять, кто прав, а кто виноват… Нет, совсем, как ребенок… Эти бессмысленные, бездарные споры… Этот горностай, – неожиданно подумала она, покосившись на зверька, – эта манера говорить со мной…»

Да, сколько раз повторялось одно и то же: Ретт цеплялся за что угодно – за то, что Скарлетт сказала и за то, что не высказала, за то, что она якобы не так посмотрела на него, за случайно брошенную невпопад фразу, за то, что она когда-то любила не его, красавца Батлера, а какого-то слизняка Эшли…

Скарлетт в таких случаях обычно старалась держать себя в руках, у нее в большинстве случаев хватало на это выдержки – не заводиться же из-за пустяков!..

Но иногда привычное, не врожденное, но выработанное десятилетиями самообладание изменяло ей… А в последнее время это случалось все чаще и чаще…

А Ретт уже разошелся вовсю:

– …ты с самого начала принялась корить меня тем, что я, вместо того, чтобы ехать в свою контору, сижу тут и занимаюсь этим горностаем… Как будто бы я недостаточно взрослый человек, будто бы я какой-то мальчик… А я еще вынужден оправдываться перед тобой. Я, Ретт Батлер!.. Сколько это может продолжаться?!. Скарлетт, и это уже не в первый раз…

Скарлетт тяжело вздохнула – она и без того знала, что не в первый…

И, наверняка – не в последний.

«Сколько же это может продолжаться?..»

Наверное, ровно столько, сколько они будут вместе, не иначе…

Да, конечно же, все эти ссоры всякий раз начинались не потому, что они опротивели друг другу, а скорее потому, что по-прежнему любили: он – ее, она – его… Но ведь и в такой мучительной любви может наступить какой-то вакуум, когда все становится безразлично…

– …сколько же это может продолжаться?..

Скарлетт вздохнула.

– Не надо, Ретт…

Она хорошо поняла, что единственный выход избежать скандала из-за этой мелочи – резко перевести беседу в другое русло.

Улыбнувшись, она неожиданно спросила:

– Послушай, Ретт…

Тот оборвался на полуслове и хмуро посмотрел на свою жену.

– Да…

– Послушай… Я ведь забыла сказать тебе – еще вчера почтальон принес письмо из Тары…

Ретт деланно изумился.

– Вот как?..

Скарлетт кивнула.

– Ну да…

– Из Тары?..

Наверняка, в этот момент Ретт был настолько далек от повседневности, даже от связанной с Тарой, что это сообщение не заинтересовало его совершенно.

– От нашего разлюбезного фермера?..

Так Ретт иногда то ли в шутку, то ли всерьез называл первого сына Скарлетт.

– Да…

– И что же он пишет?..

К Скарлетт окончательно вернулось ее самообладание. Она сказала:

– Он строит новый дом… Но наш старый он решил не разбирать, а оставить, как добрую память о предках, что работали на этой земле…

Передернув плечами, Ретт Батлер только сухо и холодно заметил:

– Что ж – это весьма благородно с его стороны… Очень благородный юноша…

Благородному «юноше» в этот момент шел уже пятый десяток.

Вздохнув, Ретт, поглаживая окончательно присмиревшего горностая, спросил:

– А что там еще?..

– Где?..

– Ну, в Таре…

Ретт задавал вопросы как-то очень небрежно, только для того, чтобы поговорить хоть о чем-то, что не относилось бы к их недавнему скандалу – словно ему было совершенно неинтересно то, что сообщила только что его жена.

Скарлетт, взяв со стола письмо, протянула его своему мужу.

– Хочешь почитать?.. Тот нехотя взял письмо.

– Да, пожалуй…

Однако, взяв послание из Джорджии, он, повертев его в руках, вновь положил на стол.

– Знаешь… Как-то нет настроения… Может быть, в другой раз…

Скарлетт посмотрела на Ретта с каким-то испугом – за всю их совместную жизнь это был первый случай, когда тот отказывался читать письмо кого-нибудь из близких им обоим людей…

– Ретт…

Тот, все поглаживая зверька, даже не поднимая головы, спросил:

– Ну что еще?.. Ты получила еще какое-нибудь письмо, которое хочешь предложить мне?..

Она пожала плечами.

– Нет, Ретт…

– Что же тогда?.. – спросил он, не поднимая головы на Скарлетт.

– Да так…

Скарлетт была обескуражена настолько, что просто не могла найти слов.

– Ретт…

– Что еще такое?..

– Ты действительно не хочешь почитать, что пишет наш сын?..

Ретт поморщился.

– Знаешь – не хочу…

Скарлетт округлила глаза от удивления.

– То есть…

– Я же сказал – нет настроения… А потом ты сама только что пересказала мне главное – ну, строит новый дом, ну, решил не разбирать старый… Боюсь, что в своей жизни мне больше никогда не придется побывать там, в Таре… Тогда для чего же мне обо всем этом знать?..

– Значит, не будешь читать?..

Ретт поморщился.

– Отложи… Может быть, как-нибудь в другой раз… Не сегодня и не завтра… Я же говорю тебе – у меня нет настроения.

«Возиться с этим облезлым хомяком у него есть настроение, – подумала Скарлетт, с раздражением глядя на горностая, – а вот почитать письмо из Тары у него нет желания…»

В Скарлетт вновь начал медленно расти маленький пузырек раздражения.

Но почему, почему он порой бывает так груб, так невнимателен?..

Может быть, он просто не любит ее?..

Нет…

Скарлетт не то что знала, она чувствовала это – он по-прежнему любит ее.

Да, это тот самый Ретт… Любящий и любимый…

Ведь вчера ночью, когда ей было так невыносимо плохо, когда ее мучал этот ужасный кошмар, он был с ней нежен и ласков…

Тогда почему же теперь он всем своим видом так старательно демонстрирует, что ему совершенно наплевать на все?..

Почему он все это время стремится омрачить их любовь – такую бесконечную, неотвязную и ненавистную, как солитер?..

«Да, – подумала Скарлетт, – наверняка такова грустная участь каждой любящей женщины – платить за мгновенное наслаждение огромными потерями и постоянным унижением… Увы.»

Да, он всячески стремится ей показать, что ему на все наплевать.

На все, кроме этого зверька.

Стараясь вложить в свои интонации как можно больше сдержанности, Скарлетт произнесла:

– Ты знаешь… Мне кажется, ты сильно изменился, Ретт…

Тот поднял голову.

– Я…

– Ну да…

– Это тебе только кажется, дорогая. Я нисколько не изменился.

– Кажется?..

Ретт утвердительно кивнул.

– Ну да…

– Ты… Ты иногда бываешь каким-то…

С интересом посмотрев на жену, Ретт поинтересовался очень серьезно:

– Ну, каким же?.. Скарлетт не находила слов…

– Даже не знаю… Не могу сказать тебе…

– Каким же я бываю?..

Она произнесла медленно, почти нараспев, будто бы обращалась не к Ретту, не к самой себе, а к кому-то третьему, невидимому:

– Каким-то те таким, совсем не тем человеком, которого я когда-то так сильно любила…

Ретт улыбнулся – видимо, он был готов к подобному высказыванию.

– А теперь?..

– Что теперь?..

– Теперь ты не любишь меня?..

– Люблю, – произнесла Скарлетт, но, как показалось, не слишком уверенно. – Нет, нет, конечно же, я люблю тебя… А ты?..

На протяжении всего этого разговора Ретт не переставал играться с горностаем.

Скарлетт повторила свой вопрос:

– А ты?..

– Тоже люблю…

– Так же, как и прежде?..

Ретт покачал головой и совершенно серьезно ответил Скарлетт:

– Так же, как и прежде… А почему ты об этом спрашиваешь – у тебя что, есть какие-то сомнения на этот счет?..

Скарлетт на какое-то мгновение замешкалась с ответом – этого было достаточно, чтобы Ретт подумал, что такие сомнения есть.

Внимательно, но в то же время как-то строго посмотрев на нее, он спросил:

– Послушай… Мне тоже подчас начинает казаться, что в последнее время мы как-то очень отдаляемся друг от друга… Тебе так никогда не казалось?..

Скарлетт скорбно кивнула – она не хотела смотреть на Ретта в этот момент, потому что на глаза ее невольно наворачивались слезы.

– Да…

Ретт все так же, очень внимательно, испытывающе посмотрел на нее и медленно спросил:

– Вот как?..

Тяжело вздохнув, та ответила:

– Боюсь, что да… – И, спохватившись, поспешно добавила: – Мне кажется это… но только иногда. Когда мы с тобой разговариваем… Вот так, как несколько минут назад…

Скарлетт сознательно сделала ударение на этом слове, – «иногда» – словно пытаясь таким образом дать понять, что если между ней и Реттом и бывают какие-то размолвки, то это – дело временное…

Но Ретт задавал свои вопросы совершенно безжалостно, как на допросе, он был в этот момент совершенно невыносим…

– Вот и хорошо… Вот и договорились на старости лет…

Скарлетт встревоженно спросила:

– До чего договорились?..

– До того, что наконец-то выяснили, что мы не нужны друг другу…

Скарлетт очень испугали даже не эти страшные слова Ретта, а его взгляд, тот самый, который страшил ее в последние месяцы – он был каким-то чужим, незнакомым, непроницаемо-каменным…

И, непонятно почему, именно в этот страшный момент она почувствовала в себе прилив какой-то острой любви к этому человеку…

Она и сама не могла дать себе отчета – почему же, откуда взялись именно в этот момент любовь и нежность к Ретту.

– Ретт… Послушай, – Скарлетт, придвинувшись, подсела к мужу на кушетку и приобняла его за плечи. – Послушай… Для чего мы это делаем?.. Ответь мне…

Ответь мне пожалуйста… Зачем мы разрушаем нашу любовь друг к другу?..

– Что?.. – спросил Ретт и отвернулся к окну. – Что ты такое говоришь?..

Скарлетт продолжала – тихо, но, тем не менее, все более горячо и трепетно:

– Для чего мы все время терзаем друг друга… Мы ведь любим друг друга, мы ведь не проживем друг без друга ни единого дня… Боже, не надо слов!.. Для чего я тебе все это говорю – ты ведь и сам прекрасно знаешь это!.. Я – твоя опора, ты – моя… Неужели это непонятно?.. Мы ведь уже немолоды, Ретт!.. Да, мы старые, одинокие люди – наши дети живут отдельно, они взрослые люди, у них свои интересы, своя жизнь… Мы никому больше не нужны – только друг другу!.. Неужели два пожилых человека не могут понять, не могут уразуметь такие элементарные вещи?.. Почему мы должны портить друг другу нервы, почему мы не можем жить и радоваться жизни, как все нормальные люди?.. Ретт, я ведь люблю тебя, люблю также, как и прежде… Да и ты меня любишь… Я знаю это точно, чтобы ты ни говорил мне… Подумай, зачем нам надо измываться друг над другом – нам самым любимым…

Ретт слушал этот монолог молча и серьезно, склонив голову набок.

– Ретт, – продолжала Скарлетт все более и более страстно, – Ретт, давай… Давай не будем больше задавать друг другу вопросов, на которые сами давно уже знаем ответы… Давай не будем больше терзать друг друга своей ревностью… К кому нам ревновать друг друга?!. Кому она нужна теперь, эта ревность?..

Ретт, ни слова не говоря, наконец-то отложил горностая – тот, почувствовав свободу, сразу же проворно шмыгнул под кушетку. Нежно погладив жену, Ретт обнял ее и положил уже седеющую голову Скарлетт себе на плечо…

Так молча они и просидели – может быть, полчаса, может быть, и больше.

Не было слов, не было взаимных признаний – к чему они теперь?..

Ведь все прекрасно понятно и без слов…

Ретт со всей нежностью, на которую только был способен, поглаживал жену по плечам, по голове… После этого пламенного монолога Скарлетт, каждый размышлял о своем, наверняка – об одном и том же, пока полуденная июньская жара не сморила Скарлетт и она не заснула на плече своего мужа…

* * *

Скарлетт проснулась и обнаружила, что лежит на кушетке, а Ретта уже нет.

«Наверное, это он осторожно уложил меня, когда я заснула, – подумала Скарлетт с благодарностью, – о, мой любимый…»

Она уже не обижалась на Ретта.

А действительно – к чему?..

Он ведь любит ее – да, любит, она чувствует это, чтобы он там ни говорил…

Да, Ретт был по-своему прав, когда как-то раз сказал Скарлетт, что она – «заплутавшая сороконожка»…

И зачем так много внимания уделять словам?..

Главное – поступки, а любовь и есть самый главный поступок.

И она улыбнулась своим нечаянным мыслям…

Быстро поднявшись, она подошла к окну и закрыла его – несмотря на июньскую жару, в ее комнате было довольно прохладно…

Скарлетт чувствовала себя легко и свободно – будто бы она семнадцатилетняя девочка, будто бы у нее никогда не было еще ни волнений, ни переживаний, ни тревог, будто бы вся жизнь ее только-только начинается…

Ей нравилось ее теперешнее состояние.

Она не хотела даже в мыслях возвращаться к тому, что на миг оставила – к безмерной усталости, к мукам в тисках любви…

Нет, любовь была, но совершенно другая – тихая и радостная. Не было ни отчаяния, ни той безотчетной агрессии, которая стала для нее в последнее время какой-то привычной. Не было ничего, кроме любви к Ретту.

О, волшебство!..

О, чудесная музыка сфер, открывающая доселе неведомые просторы!..

Сердце Скарлетт переполнялось неизъяснимой радостью. Не было ничего общего между жалкой радостью ее повседневной жизни, радостью, которая боится страданий и держится только тем, что каждый раз отвергает их, – и этой новой огромной радостью, которая, по сути, и была рождена этим страданием…

И тут из глубины измученного сердца Скарлетт вырвался крик этой радости – подобно острейшему алмазу, режущему стекло, он прочертил все ее существование последних лет светлой бороздой. О, Ретт!..

О, мой любимый!..

Как я благодарна тебе только лишь за то, что ты встретился на моем пути!..

Как я благодарна за все – и за твои упреки, и за твою любовь ко мне!..

Даже если бы ты не любил меня, я бы все равно оставалась с тобой…

Мне никто, никто больше не нужен – на целом белом свете!..

Боже, чтобы делала я без тебя?!.

Я не прожила бы и дня!..

О, Ретт!..

О, любовь моя!..

Безмолвный крик улетел, кружась, и исчез в бездне мыслей. Скарлетт лежала на своей кушетке счастливая, неподвижная и немая. Лежала довольно долго – может быть час, может, еще дольше… Наконец, она поднялась. Шея болела от твердого, неудобного изголовья, ломало все кости – впрочем, Скарлетт не обращала на это никакого внимания. Душа ее парила высоко-высоко…

Какая-то непреодолимая сила толкнула ее к письменному столу. Она тогда и сама еще не знала, что будет делать. Сердце ширилось в груди, всепоглощающая любовь к Ретту заслоняла собой целый мир. Но она не могла хранить в себе то, что переполняло ее – Скарлетт схватила перо и в неудержимом порыве стала изливать свои чувства в стихах:

Ретт, ты пришел, ты схватил меня – целую руку твою. С любовью, с надеждой – целую руку твою. Ты пришел уничтожить любовью меня – это я сознаю. Я дрожу, я в огне? Приди же!.. Целую руку твою. Ты надкусишь плод и бросишь его – я сердце тебе отдаю! Благословленны язвы укусов твоих – целую руку твою. Ты хотел меня всю, а взяв, разгромил, как в бою. Ты оставил одни лишь обломки – целую руку твою. В руке твоей, Ретт, ласкающей, я гибель свою познаю, И целую в предсмертный миг смертоносную руку твою. Так рази же меня и убей – я в страдание осанну пою, Ты пришел и забрал меня всю – целую руку твою. И взмахом руки своей ты рассекаешь старинных цепей змею, Ты рвешь ее, Ретт – целую руку твою. Целую руку твою…

В душе ее – буря…

Буря невысказанной нежности.

Волны морские разбиваются о скалы, душа, наполненная их золотыми брызгами, взлетает высоко к небу пенной пылью страстей и слез…

* * *

Но уже на следующее утро, едва проснувшись, Скарлетт увидела на столе тот листок бумаги и тут же разорвала его в мелкие клочки. Эти бессвязные слова были ей теперь нестерпимы – настоящее чувство никогда не требует подобного выражения…

«Мы с Реттом всегда будем счастливы, до самой могилы, – думала она, выбрасывая бумажные клочки в корзину для мусора, – мы, как Принц и Принцесса из старой сказки, будем счастливы, и умрем в один день… Тогда к чему же эти бессвязные мысли?..»

Она прошла в гостиную, и тут взгляд ее упал на горностая – зверек, сидя на письменном столе, принюхивался к каким-то бумагам своей острой мордочкой…

Непонятно почему, но Скарлетт охватило какое-то раздражение к этому зверьку – чувство, которого она не испытывала с того памятного для нее, последнего разговора с мужем…

И опять этот зверек!.. Но почему он тут – чтобы помешать ее любви к Ретту?..

– Кыш!.. – закричала она и, сняв с ноги тапочек, запустила в горностая – тот стремглав бросился под кушетку…

Скарлетт, опустившись на стул, подумала: «Действительно – и с чего это вдруг я так невзлюбила это несчастное животное?..»

Ей почему-то стало очень стыдно за этот приступ беспричинной ярости…

«Почему я так не люблю его?.. – спрашивала сама себя Скарлетт и не находила ответа, – почему?.. Ведь эта бессловесная тварь ни в чем не виновата?.. Почему я гоню его от себя?..»

Как бы там ни было, но с того момента она постоянно чувствовала к этому горностаю какую-то внутреннюю неприязнь – она и сама не могла дать себе отчета, откуда эта неприязнь появилась…

Скарлетт твердо знала только одно: неприязнь ее к этому ни в чем не повинному зверьку навсегда останется с ней…

 

ГЛАВА 5

С момента того разговора между Скарлетт и Реттом прошло три недели…

Казалось, ничего не изменилось в уютном доме супружеской четы Батлеров на Телеграфном холме. Однако это только казалось…

Во всяком случае внешних изменений не было никаких – жизнь здесь шла по давно проторенной колее: и Ретт, и Скарлетт поднимались рано утром, часов в семь, завтракали, чаще всего – в полном молчании, лишь изредка перебрасывались незначительными, ничего не значащими фразами о каких-либо текущих делах, о погоде и о малосущественных домашних неприятностях – вроде дымящего камина или штукатурки, осыпавшейся в прихожей…

Вопросы, как правило, задавала Скарлетт; таким незамысловатым образом она пыталась хоть как-то спровоцировать Ретта на разговор, однако Батлер с совершенно непроницаемым, каменным лицом отвечал лишь «да» или «нет», либо механически поглаживая при этом ставшего давно уже ненавистным для Скарлетт горностая, либо уткнувшись в утреннюю газету…

И Скарлетт ничего другого не оставалось, как замолчать – по крайней мере, человек, стремящийся вызвать на откровенную беседу другого и не находящий при этом никакого отклика, выглядит как минимум смешно…

А она была достаточно умным человеком, чтобы понять это…

Она размышляла: «Если он демонстративно не обращает на меня внимания, если он не хочет говорить со мной, несмотря на все мои усилия – почему же я должна заводить разговор первой?..»

Разве она, Скарлетт, всякий раз создает такую невыносимо нервозную обстановку в этом доме?..

Разве она целиком игнорирует своего мужа, давая всем своим видом понять, что он ей просто неинтересен и ненужен?..

Разве она смотрит на Ретта исподлобья, зло, как на самого главного врага?.

Нет, нет и еще раз нет!..

Совесть ее чиста – и перед Богом, и перед собой, и перед этим человеком, которого она до сих пор любит больше всего на свете…

* * *

Да, за эти две недели Ретт очень сильно переменился – Скарлетт чувствовала это, видела это, но никак не могла найти этому мало-мальски правдоподобную причину…

Она знала, что он любит ее – чего стоила только та ночная сцена, когда Ретт успокаивал свою жену после пригрезившего ей ночного кошмара!..

Ей казалось, что после той их беседы отношения с мужем должны резко перемениться к лучшему – во всяком случае, Скарлетт в глубине души очень рассчитывала на это… Однако если они и изменились, то далеко не в лучшую – и прежде всего изменился сам Ретт.

Он стал более замкнутым, молчаливым. В свой офис в деловой части города. Ретт почти не наведывался, пустив текущие дела на самотек. Однажды за завтраком он как-то вскользь сказал Скарлетт, что теперь, по его наблюдениям, намечается очень серьезный экономический спад, и потому все равно нет никакого смысла заниматься бизнесом…

– А чем же тогда ты намереваешься заниматься все это время?.. – неосторожно спросила Скарлетт и тут же получила резкий ответ:

– Чем сочту нужным.

В этой фразе прочитывался нехитрый подтекст: «Скарлетт, оставь меня в покое: у меня своя жизнь, а у тебя – своя…»

Ретт надолго, с самого раннего утра запирался в своем кабинете, выходя оттуда только на обед и ужин. Скарлетт, конечно же, интересовали причины такого странного, на ее взгляд, поведения – однажды, когда она зашла к Ретту (тот забыл закрыть дверь), то увидела, что Батлер, склонясь над горностаем, который к этому времени стал совсем ручным, нежно беседует с ним…

Скарлетт лишь слегка приоткрыла дверь – Ретт, занятый своим любимым грызуном, не догадывался, что за ним наблюдают. Он говорил:

– Флинт, дорогой мой, мы с тобой оба никому не нужны… Мы оба заброшенные и одичавшие… – Ретт нежно поглаживал зверька по спинке. – Мы нужны только друг другу: ты – мне, я – тебе… В жизни у меня не осталось больше никаких привязанностей… А она никак не может этого понять…

Скарлетт расширила глаза от удивления.

«Боже, он просто сошел с ума!.. – подумала она. – Что я слышу?.. Я не верю своим ушам… Он разговаривает с этим проклятым горностаем так, будто бы это – живой человек… У него в жизни не осталось больше никаких привязанностей?!. Неужели это Ретт?!.»

Она смотрела на своего мужа во все глаза, и лишь потом до нее дошло, кого он имеет в виду, говоря зверьку «она» – конечно же ее, Скарлетт!..

Она сделала неловкое движение – дверь скрипнула, и Ретт резко обернулся в ее сторону.

– Скарлетт?..

Прятаться не имело никакого смысла, а тем более – утверждать, что она ничего не слышала…

Ретт пружинисто выпрямился и, посадив горностая в угол кресла, подошел к Скарлетт.

– Скарлетт?.. – вновь повторил он. Та зашла в кабинет, прикрыв дверь.

– Да…

Лицо Ретта выражало самое очевидное неудовлетворение. Он смотрел на свою жену исподлобья, как-то недоверчиво, будто бы перед ним был чужой человек…

– Что ты тут делаешь?.. Скарлетт на минуту растерялась… Действительно, зачем теперь она пришла в его кабинет?..

Она и сама не знала этого… Она хотела что-нибудь сказать? Вряд ли. Все, что она когда-то, за всю свою жизнь хотела сказать этому человеку, уже было сказано… Спросить?..

Нет… Что можно еще спрашивать в их возрасте – о здоровье? О детях? О том, тепло или холодно на улице и почему вновь дымит камин?..

Скарлетт всегда старалась избегать праздных и суетных вопросов…

Тогда, может быть, для того, чтобы просто увидеть его лицо, услышать его голос?..

«Да, – подумала Скарлетт, – наверное, для этого… Конечно же, конечно, только для этого – а то для чего же еще?.. Я ведь люблю его, я буду любить его до самой смерти – несмотря ни на что…»

Однако Ретт, судя по всему, был настроен совершенно по иному – он был зол и раздражен. Не меняя выражения лица, он повторил свой вопрос:

– Итак, Скарлетт, меня интересует: что ты тут делаешь?..

Она на мгновение как-то замялась, а потом ответила:

– Ничего… Просто я пришла к тебе. Разве я не могу прийти к тебе, к своему мужу?..

Тот перестал гладить зверька и спросил:

– Хотела прийти ко мне?.. Тебе что-то надо от меня, Скарлетт?..

– Да…

Ретт, отвернувшись, подошел к окну и быстро закрыл его – горностай уже попытался было вскарабкаться на подоконник…

Скарлетт повторила:

– Я просто сидела в одиночестве… Вспоминала те времена, когда мы с тобой были молоды и беспечны… Решила просто подойти к тебе, Ретт…

Недоверчиво-саркастическая ухмылка скривила лицо Ретта.

– Хотела со мной поговорить, да?.. Тебе так плохо в одиночестве?..

Скарлетт, стараясь держаться как можно мягче, произнесла:

– Да… Конечно же, Ретт…

Однако Батлер был жесток и неумолим. Недоверчиво выслушав свою жену, он произнес:

– Ты просто подглядывала за мной… Да, Скарлетт, не надо ничего придумывать, все ясно, как Божий день… Ты подглядывала за мной…

– Нет, что ты…

Резко обернувшись, он повторил:

– Скарлетт, не спорь: ты подглядывала за мной… Я ведь прекрасно тебя понимаю… Я насквозь вижу тебя, Скарлетт… Зачем ты подглядываешь, что я тут делаю? Тебя это так интересует?..

Скарлетт принялась оправдываться – на нее это было совсем непохоже; просто она очень растерялась – растерялась перед неожиданной вспышкой гнева Ретта…

– Нет, нет… У меня и в мыслях такого не было, и быть не могло… Ретт, что ты, что ты…

– Тогда почему же ты стояла за дверью?.. – спросил Ретт.

– Просто… Просто ты был так занят, что я, я не решилась…

И все та же ухмылка исказила изборожденное морщинами старческое лицо Батлера.

– А, понимаю… Ты просто решила посмотреть, чем это я тут все время занимаюсь – не так ли?..

Скарлетт молчала. Она смотрела на его замкнувшееся лицо, внезапно ставшее похожим на какую-то старую маску из забытой театральной пьесы, и старалась убедить себя в том, что все, происходящее теперь между ними – не более чем розыгрыш, что Ретт, еще немного похмурившись, улыбнется своей обезоруживающей улыбкой и скажет: «Ну, ладно, Скарлетт… Я пошутил.»

Но он и не думал шутить… Гневно сдвинув брови, Ретт резко сказал:

– Отвечай же!

Скарлетт, которая все еще была в своих мыслях, растерялась вконец.

– Нет, нет, я действительно хотела просто подойти к тебе, Ретт… Я хотела сказать тебе что-нибудь хорошее, и возможно, услышать что-нибудь приятное от тебя… Я совершенно не хотела подглядывать за тобой… Нет, не хотела… Клянусь тебе, Ретт, честное слово, клянусь всем, чем могу…

Ретт тяжело опустился в глубокое кресло и, взяв на руки своего горностая, изрек:

– Не хотела… – Он произнес эти слова так, будто бы хотел перекривлять свою жену. – Не хотела… Однако, вот, сделала…

Скарлетт непонимающе посмотрела на своего мужа и спросила:

– Что – сделала?.. Послушай, ты сейчас вот разговариваешь со мной таким тоном, будто бы я твой заклятый враг… Что ты делаешь!.. Опомнись, Ретт!.. Ты разрушаешь самое святое, что только у нас с тобой есть!..

Ретт покачал головой и произнес усталым голосом человека, который уличает какого-то своего когда-то близкого, но теперь уже бывшего друга в подлом и бесчестном поступке:

– Ты совершила подлую вещь, Скарлетт… Я никак этого от тебя не ожидал…

Скарлетт тяжело выдохнула из себя воздух.

– Я не понимаю тебя…

– Хотя, вроде бы, понять и не так сложно… Скарлетт, не надо изображать тут из себя оскорбленную невинность – ты и без того прекрасно понимаешь, что я теперь имею в виду…

– Ретт, ты о чем?..

Он ухмыльнулся.

– А все о том же… Ты совершила мерзкий, – да, мерзкий, не побоюсь этого слова, поступок!.. Ты подглядываешь за мной, и я понимаю, почему ты делаешь это… Ты хочешь, чтобы я принадлежал тебе целиком и полностью, чтобы я был твоей собственностью, точно также, как в свое время ты хотела, чтобы твоей собственностью стал этот слюнтяй Эшли!..

«Боже, – подумала Скарлетт, – и почему это он вдруг так некстати приплел сюда Эшли?.. Причем тут этот человек, кости которого давно уже стали прахом?.. Боже, это просто какое-то настоящее помешательство… Боже, подскажи, что мне делать?..»

А Ретт продолжал:

– Ты хочешь, чтобы я, взрослый мужчина, на старости лет превратился в твоего послушного раба?..

Скарлетт, не в силах себя сдержать, резко посмотрела на своего мужа и произнесла:

– А когда-то, лет пятьдесят назад, когда ты клялся мне в вечной любви, ты был готов и не на это… Ты сам говорил, что был бы счастлив всю жизнь выполнять любую мою прихоть, любой мой каприз…

Сказала – и тут же пожалела о сказанном. Ретт понял произнесенное совершенно не так, как хотелось бы того Скарлетт…

Многозначительно улыбнувшись, – мол, так я и знал, – он произнес:

– Ага, дорогая, – слово «дорогая» прозвучало в его устах совершенно издевательски, – ага, вот, ты, наконец-то, и сама договорилась…

– То есть…

Ретт, нехорошо хмыкнув, ответил:

– Сказала, чего ты от меня добиваешься… Притом – не таясь, открытым текстом… Правильно, правильно, так я и знал – ты хочешь, чтобы я стал твоим рабом, твоей вещью… Ты этого хочешь. Скарлетт…

Да, теперь она ни на минуту не сомневалась – Ретт сознательно измывался над ней, находя какое-то садистическое удовольствие в своих бессмысленно-жестоких выражениях – он-то прекрасно понимал, как болезненно реагирует на них Скарлетт…

Она сделала слабую попытку спасти положение, вызвав мужа на откровенную беседу:

– Ретт!.. Но почему ты так жесток со мной?.. Почему, почему?.. Скажи мне, почему мы с тобой не можем найти общего языка, хотя мы и любим друг друга… Ты ведь действительно любишь меня, Ретт, ты… Ретт, скажи мне… ты еще любишь меня?.. – спросила Скарлетт не без внутреннего трепета – подсознательно она очень боялась получить отрицательный ответ…

Да, Скарлетт теперь находилась в таком состоянии, что была готова совершенно ко всему, к любому ответу Ретта, к любому повороту событий.

Однако теперь Ретт промолчал – то ли он не расслышал этого вопроса, то ли сделал вид, что не расслышал…

После небольшой, но выразительной паузы он произнес, но уже более спокойно:

– Скарлетт, еще раз говорю тебе: я – достаточно взрослый человек… Во всяком случае – настолько, чтобы никто меня не контролировал… А тем более – моя жена. Просил бы тебя учесть это.

– Но я…

Ретт неожиданно повысил голос – в последнее время он очень часто срывался на простуженный, сипловатый стариковский фальцет:

– Ты хорошо поняла, что я тебе сказал?.. Или не поняла?..

На глаза ее навернулись слезы – она была готова расплакаться в каждую минуту…

Однако неимоверными усилиями воли Скарлетт сдержала себя.

«Еще этого не хватало, – подумала она, глотая слезы, – нет, я ни за что на свете не должна показывать ему, что я страдаю… Я не должна, не должна разреветься, как маленькая девочка!.. Я – сильный человек, и он не должен догадаться о моей слабости…»

Ретт, не мигая, смотрел на свою жену – казалось, он находит изощренное удовольствие в том, что заставил ее переживать.

– Так ты поняла, что я хочу?.. Я хочу, чтобы ты оставила нас, – он непроизвольно кивнул в сторону горностая, сидевшего на подоконнике, – чтобы ты оставила нас в покое!..

– Вас?..

– Какая разница?.. Меня!

Скарлетт промолчала.

– Поняла или нет?..

На Ретта было просто страшно смотреть – лицо его побелело, тонкие ноздри раздувались гневом, зрачки расширились… Казалось – еще минута, и он набросится на свою жену с кулаками.

– Скажи, что ты хочешь от меня!.. – чуть не плача, воскликнула Скарлетт. – Ретт, скажи мне, скажи… Почему ты все время меня так терзаешь?.. Почему ты изводишь меня по всяким пустякам?.. Почему мы с тобой на старости лет не можем наслаждаться жизнью, как все нормальные люди?.. Ретт, это просто невыносимо…

Ретт тяжело вздохнул – видимо, он и сам понял, что немного перегнул палку, хватил лишнего, и что ему, почтенному пожилому человеку и джентльмену не надо разговаривать с женщиной, с которой прожил столько времени, в таком тоне…

– Невыносимо?.. – переспросил он вновь, но уже куда более спокойно. – Тебе невыносимо?.. Что значит невыносимо?.. Что тогда прикажешь говорить мне?.. Так что же невыносимо?..

– Все, что теперь происходит между нами, – упавшим голосом ответила Скарлетт.

Она втайне надеялась, что и на этот раз все уляжется, утрясется: Ретт, как и обычно, поворчит, а потом воцарится мир…

Но Ретт не унимался – он был настроен очень агрессивно: Скарлетт давно уже, наверное – несколько лет не видела своего мужа таким…

– А что происходит?.. – закричал он. – Что происходит между нами?.. Я уединился в своем кабинете, я хочу побыть один – естественное, кстати, желание!.. Тем более – в моем возрасте… Я ведь и так за свою жизнь многое сделал, многое слышал и со многим сталкивался – в том числе и с тем, с чем совсем не хотел… Ты ведь и сама знаешь это.

Скарлетт слабо возразила:

– Но ведь ты тут не один…

Ретт отпрянул – он явно не понял, что именно имеет теперь в виду Скарлетт.

– То есть…

– В своем кабинете…

И вновь все та же нехорошая ухмылка скривила его старческое лицо.

– Не один?.. Кто же тут еще со мной? Легион любовниц? Ответь, с кем я тут уединился?..

Задав этот вопрос, он дерзко, в упор посмотрел на свою жену.

Скарлетт кивнула в сторону зверька, сидевшего на письменном столе.

– С ним…

Ретт, тяжело вздохнув, покачал головой.

– Ну да… Что же предрассудительного ты в этом находишь?..

Скарлетт пожала плечами.

– Ничего…

– Тогда почему ты все время киваешь на горностая?.. Она почувствовала в себе все нарастающую злобу – даже нет, не злобу, а какое-то пронзительное одиночество, от которого хотелось куда-то бежать, бежать, бежать, сметая на своем пути все и вся…

Ретт пристально, не мигая, смотрел на нее.

«И опять этот взгляд, – подумала Скарлетт и отвернулась. – Боже, ну почему же он так смотрит на меня? Что я сделала ему дурного?.. Нет, я не вынесу этого – он смотрит на меня так, будто бы я его заклятый враг… Ну почему, почему?.. Боже, сделай так, чтобы он не разлюбил меня, сделай, помоги мне!.. Я ведь все равно люблю этого человека, он тоже любит меня, но почему… Почему он бывает со мной таким жестоким?!.»

В этот момент Скарлетт испытывала неведомое ей доселе страшное ощущение, что на старости лет ты уже никому больше не нужна – даже этому человеку, с которым прожила столько времени…

«Боже, – в отчаянии думала Скарлетт. – За что же ты меня так караешь?.. Нет, я никогда, никогда не вынесу этого!..»

А Ретт продолжал смотреть на свою жену все также пристально, не мигая… Как будто бы перед ним действительно находился какой-то враг, а не любимая женщина и не мать его детей…

С минуту помолчав, словно размышляя о чем-то своем, он повторил свой вопрос:

– Так почему же ты все время киваешь на этого несчастного зверька?..

Скарлетт, ни слова не говоря, опустилась в кресло, стоявшее рядом с письменным столом.

– Почему?.. Ретт, ты уже задавал мне этот вопрос, – ответила она, – и я не хочу отвечать на него… Извини, дорогой, но с появлением в нашем доме этого облезлого грызуна ты стал каким-то ненормальным…

Ретт прищурился.

– Ненормальным?.. Нет, ты действительно так считаешь?..

Скарлетт в ответ коротко кивнула и продолжила:

– Да… То есть…

Неожиданно он перебил ее:

– А почему ты считаешь, что я стал ненормальным?.. И вообще, каким должен быть, на твой взгляд, нормальный человек?.. Какова градация?..

Скарлетт на минуту задумалась, а потом ответила:

– Ну, во всяком случае, Ретт, нормальный человек никогда не станет запираться с самого утра в своем кабинете только для того, чтобы заниматься каким-то мелким грызуном…

Ретт с улыбкой, которая свидетельствовала о неоспоримом чувстве собственного превосходства, перебил ее:

– Ага, понятно… Значит, по-твоему, я ненормальный лишь потому, что хочу проводить свое время так, как считаю нужным?.. Лишь потому, что часто занимаюсь этим горностаем, а не тобой?..

Неожиданно Скарлетт подумала: «Боже, какой ужас!.. Мы, два взрослых, два пожилых человека сидим тут и вот уже битый час обсуждаем какой-то совершенно ничтожный, какой-то пустяковый вопрос… Горностай!.. Нет, это просто уму непостижимо!.. Неужели этот вонючий хомяк может быть камнем преткновения между мной и Реттом?.. Да если бы тогда, когда мы с ним женились, нам хоть кто-то сказал, что такое возможно – я бы только расхохоталась!.. Это какое-то безумие!..»

Скарлетт уже тысячу раз пожалела, что затеяла этот разговор, что вообще зашла в комнату… Однако отступать ей было уже некуда – тем более, что в этой ситуации она ни в коем разе не чувствовала себя виноватой…

Тем более, что и Ретт, взяв свой уже привычный в подобных беседах снисходительно-язвительный тон, никак не способствовал ни то что примирению, но и хотя бы его видимости…

– Итак, – произнес он, как-то очень неестественно, натянуто улыбаясь, – итак, Скарлетт, мы с тобой только что выяснили главное…

И вновь он метнул в Скарлетт тот самый странный взгляд, что всегда заставлял ее съеживаться, напрягаться и цепенеть…

– И что же мы выяснили?.. – спросила Скарлетт. – Объясни…

Каждое слово давалось Скарлетт с большим трудом, спазм удавкой перетягивал горло – она вновь была готова разреветься в любой момент…

А Ретт, будто бы и не замечая этого, продолжал все тем же тоном:

– Мы с тобой выяснили, что я – ненормальный человек…

Сказал – и вопросительно посмотрел на нее – мол, так ведь?.. Ты ведь это хотела мне сказать?..

Скарлетт, стараясь не смотреть ни на горностая, ни на Ретта, произнесла тихо:

– Извини, но я этого не говорила…

Он откинулся назад и внимательно посмотрел в ее лицо, будто рассматривал Скарлетт в перевернутый бинокль, – такая она была маленькая, далекая, чужая…

Так, во всяком случае, в этот момент показалось самой Скарлетт.

– То есть…

– Я не говорила, что ты – ненормальный человек, – ответила Скарлетт твердо, – мы с тобой не выясняли этого…

Ретт пожал плечами.

– Знаешь что, – сказал он, – мало того, что ты не находишь в себе мужества признаться, что подглядывала за мной, так ты еще и отказываешься от того, что сказала буквально несколько минут назад…

Да, действительно, Скарлетт в своей извечной запальчивости уже забыла о неосторожно вылетевшем слове: «Нормальный человек никогда не станет запираться в своем кабинете только для того, чтобы заниматься каким-то мелким грызуном…»

Скарлетт сконфуженно замолчала – да, он поймал ее на слове. Он, как и всегда, прав – чего же еще…

А Ретт продолжал все также уверенно, твердо чеканя каждое слово:

– Да, действительно, мне очень нравится это милое животное… Когда я с ним, то нахожу в этом отдохновение…

Скарлетт, подняв глаза на мужа, робко спросила:

– Стало быть, когда ты вместе со мной, ты этого самого отдохновения… не находишь?..

Ретт пожал плечами.

– Стало быть, нет…

Скарлетт едва не расплакалась.

Она специально шла к нему в кабинет, чтобы сказать что любит и в лишний раз убедиться, что любима…

Она хотела быть понятой и услышанной…

А он, такой неоправданно жестокий, еще упрекает ее в том, что, будто бы, от нее, Скарлетт, нет ничего, кроме усталости?..

О Боже…

Скарлетт едва не расплакалась от этих мыслей… Она никогда не могла подумать, что Ретт сможет поступить с ней столь жестоко…

Ретт, с минуту помолчав, произнес:

– Да, Скарлетт, я пытался найти покой рядом с тобой… Но, извини, я никак не могу этого сделать…

Та, подняв на своего мужа полные слез глаза, спросила:

– Но почему же?..

– Ты все время изводишь меня своими придирками, ты изводишь меня тем, что всякий раз объясняешь, что я должен сделать, а чего – нет…

Неожиданно она подумала: «А ведь раньше он не был таким… Он был уравновешен, спокоен и ласков… Нет, это случилось только после того, как в нашем доме появилась эта облезлая крыса…»

Едва слышно всхлипнув, Скарлетт произнесла:

– Ты очень изменился, Ретт…

Тот пожал плечами.

– Люди, знаешь ли, меняются… Особенно – с возрастом.

– Но ты изменился просто до неузнаваемости… Знаешь, – продолжала она, – иногда я смотрю на тебя, слушаю тебя, и мне все время кажется, что передо мной – не тот самый Ретт Батлер, которого я так любила, а какой-то совершенно другой человек, которого я никогда раньше не видела, которого я не знала… Совершенно незнакомый мне человек…

Ретт слушал ее с полуулыбкой.

– Раньше?..

Скарлетт едва заметно кивнула.

– Да…

– Когда это – раньше?..

Минуту помедлив, она ответила:

– Совсем недавно…

Ретт, однако, поспешил уточнить:

– Раньше – это когда: год, два, три… Сорок лет назад?..

И тут, совершенно неожиданно для себя, Скарлетт ответила:

– Наверное, с месяц…

Ретт удивился:

– С месяц?..

Скарлетт, кивнув, произнесла:

– Наверное… Может быть, больше, может быть, меньше… Ты же знаешь, я никогда не занималась скрупулезными подсчетами…

Немного помедлив, будто бы что-то обдумывая, Ретт спросил:

– А почему месяц?..

Скарлетт немного замялась.

– С тех пор, как у нас в доме завелся этот зверек, – произнесла она, немного помедлив, – ты стал как будто бы сам не свой… Будто бы тебя кто-то подменил… Да, Ретт, ты ничем больше не интересуешься – ты забросил даже свой любимый антиквариат…

Ретт прищурился.

– Знаешь что… – Он на минуту замолчал, а потом, поднявшись, начал взад-вперед расхаживать по кабинету. – Да, в чем-то ты и права… Я действительно изменился. Как, впрочем, и ты, – поспешно добавил он. – Но ты совершенно неправа, когда говоришь, что меня будто бы ничего не интересует…

Скарлетт заметила:

– Ничего, кроме этого дурацкого горностая…

– Возможно. Но для меня этот зверек теперь заменяет целый мир… Ведь это тоже своего рода искусство… – задумчиво ответил Ретт. – Да, Скарлетт, раньше, когда я был молод, то часто задавал себе один и тот же вопрос…

Голос Ретта зазвучал неожиданно мягко.

– Какой же?..

Он продолжал:

– Ну, например, не дай Бог, случись в нашем доме пожар… Что бы я бросился спасать в первую очередь?..

Скарлетт, не задумываясь, ответила:

– Свои картины…

Ретт медленно покачал головой.

– Нет, ты неправа… Хотя, – спохватился он, – хотя, может быть раньше, я действительно бы бросился спасать свои гравюры, свою живопись, свои эстампы… Но это – раньше. А теперь…

Скарлетт почему-то насторожилась.

– Что – теперь?..

– Теперь мне кажется, что все это яйца выеденного не стоит… Я думаю, что, будь даже в моем доме знаменитая «Дама с горностаем» Леонардо, я бы наверняка бросился бы спасать этого зверька, – он бросил нежный взгляд в сторону грызуна, – а не картину…

Скарлетт просто не верила своим ушам…

Неужели это говорит Ретт – тот самый изощренный ценитель и знаток изящных искусств?..

Он, Ретт Батлер, бросился бы спасать из огня какого-то облезлого хомяка?..

(Скарлетт почему-то в последнее время мысленно постоянно обзывала горностая хомяком – так он был ей неприятен.)

Да, она не ошиблась – Ретт действительно изменился… Притом – далеко не в лучшую сторону.

Внимательно посмотрев на своего мужа, она спросила его:

– Почему?.. Ретт поморщился.

– А неужели тебе непонятно?..

Скарлетт ответила совершенно искренне:

– Нет… Если бы я понимала тебя, то наверняка бы не спрашивала…

Вздохнув, он произнес:

– Дело в том, что «Дама с горностаем» – по своей сути всего-навсего прямоугольный кусок холста, покрытый в определенном порядке разноцветными масляными красками… Только и всего. Это – вещь неодушевленная. Понимаешь – всего-навсего вещь. Не-о-ду-шев-лен-на-я, – повторил он по слогам, словно школьный учитель для непонятливого ученика. – А горностай… – Он вновь ласково посмотрел на животное, – а он – живой… Он может бегать, есть, он может быть неожиданным… Нет, Скарлетт, и говорить нечего – наверняка я выбрал бы его…

Скарлетт молча покачала головой. «Наверное, он просто сходит с ума, – подумала она, – или схожу с ума я… Одно из двух. Если бы я сама не услышала, то, наверняка, никогда бы не поверила тому, что такие вещи может утверждать Ретт…» Внезапно замолчал и Ретт.

Спустя несколько минут он, внезапно кротко улыбнувшись, спросил:

– Итак, Скарлетт, мне кажется, у нас больше не будет никаких недомолвок?..

Та подняла взгляд.

– Это ты о чем?..

Ретт продолжал все с той же улыбкой:

– Ну, я имею в виду то, что ты больше никогда не будешь спрашивать меня, почему я все свое свободное время провожу с этим зверьком?..

Скарлетт спросила как-то механически – будто бы и не было столь тягостного и продолжительного разговора с Реттом:

– Почему?..

И он, улыбнувшись, ответил:

– Потому, что он приносит мне радость… Тебе, надеюсь, это понятно?..

И Скарлетт ничего больше не оставалось делать, как согласиться…

Как бы там ни было, но после того разговора Скарлетт окончательно утвердилась в мысли, что во всех ее последних бедах и несчастьях виноват именно этот зверек. Впрочем, она давно уже убедила себя в этом; последняя же беседа с Реттом окончательно утвердила ее желание избавиться от горностая любой ценой…

Но как?..

Несмотря на всю свою запальчивость и кажущуюся брутальность, Скарлетт никогда не смогла бы убить его – во всяком случае, тогда ей так казалось.

Да, она знала, что не сможет размозжить этому пушистому зверьку голову, взяв за хвост и ударив о дверной косяк; она понимала, что не сможет его ни утопить, ни отравить…

Да, Скарлетт была женщиной, но она, даже во времена своего девичества, никогда не рыдала над цветком, раздавленным конским копытом, и не бежала целовать новорожденных телят в их слюнявые мордочки – на подобные излияния чувств были способны разве что оранжерейные девушки из каких-нибудь «аристократических» семей в Атланта – Скарлетт всегда высмеивала их…

Она ненавидела «этого хомяка» всей душой, но, тем не менее осознавала, что никогда не сможет поднять на него руку…

Тем не менее этого зверька надо было удалить из дома, и притом – чем скорее, тем лучше…

Безумие буквально засасывало Ретта, и его надо было неотложно спасать.

Однако эта проблема упиралась в один и тот же вопрос: как это сделать?..

* * *

На следующий день за завтраком Ретт неожиданно сказал ей:

– Знаешь, что я вчера подумал?..

Скарлетт с надеждой посмотрела на него (она решила, что Ретт сам вызывает ее на откровенный разговор) и поинтересовалась:

– Что же?..

– Я подумал… – голос Ретта стал каким-то необычайно задумчивым, что в последнее время совершенно не было на него похоже, – я подумал, что ты, Скарлетт… Ты просто ревнуешь меня к этому горностаю… Да, ревнуешь.

«А ведь он по-моему и прав, – пронеслось в голове Скарлетт, – ведь это ни что иное, как самая настоящая ревность… Никогда бы не подумала. Да, конечно же, можно приревновать мужчину, особенно – собственного мужа, – к какой-нибудь женщине, но к зверьку…»

Да, Скарлетт понимала, что, при всей парадоксальности утверждения Ретта, он по-своему прав.

Хитро посмотрев на нее, Ретт спросил:

– Я хотел бы узнать, что ты сама думаешь по этому поводу…

Скарлетт на какое-то мгновение показалось, что перед ней – тот самый Ретт, к которому она так привыкла: заботливый, чуткий, отзывчивый, внимательный… Человек, которому интересно ее мнение, человек, который во всем советуется с ней, со Скарлетт…

А с кем же еще ему посоветоваться в жизни, как не с ней?..

Как, впрочем, и ей самой…

Пожав плечами, она произнесла:

– Не знаю…

– Вот как?..

Скарлетт сделала какой-то неопределенный жест.

– Честно говоря, Ретт, я никогда не думала над этим…

Ретт покачал головой и, взяв со столика газету, положил ее перед собой.

– А зря… Понимаешь, Скарлетт, – голос Ретта внезапно приобрел какие-то нравоучительные интонации, – понимаешь ли, в чем твоя ошибка?..

Задав этот вопрос, он вопросительно посмотрел на собеседницу – дескать, ты, конечно же, мне сейчас и не ответишь, но ничего – я все объясню…

Скарлетт и на самом деле не могла ответить на этот вопрос – тем более, что Ретт спросил ее об этом как-то слишком загадочно.

Наклонившись в сторону мужа, она спросила:

– В чем?..

Ответ последовал незамедлительно – будто бы Батлер только и ждал этого вопроса:

– Ты очень часто берешься судить о вещах и явлениях, даже не вникая в их смысл…

Скарлетт передернула плечами.

– Не понимаю, о чем это ты…

– А все о том же… О горностае.

– Ты только что сказал, что я ревную тебя к этому зверьку?.. – спросила Скарлетт таким голосом, будто бы не понимала смысла этой очевидной нелепицы – впрочем, она и действительно не поняла этого утверждения.

Ретт кивнул.

– Да.

– Но почему?..

Тяжело вздохнув, Ретт произнес:

– Тут дело, в общем-то, даже и не в горностае… Ну, как тебе это объяснить…

– Объясни как-нибудь, а я уж постараюсь понять, – попросила Скарлетт.

Ретт с минуту помолчал, после чего произнес:

– Знаешь… Мне ведь иногда кажется, что когда-то, очень давно, еще когда мы только-только познакомились с тобой и я влюбился в тебя без памяти…

– Да, Ретт…

– Мне кажется, что я просто выдумал тогда Скарлетт О'Хару, тебя, то есть…

Скарлетт передернула плечами.

– Не понимаю… Ретт продолжал:

– Тогда я был молод… Нет, конечно же, в то время я казался тебе, да и самому себе зрелым мужчиной… еще бы – Ретт Батлер, – он глубоко вздохнул. – Но теперь, с высоты своего возраста и жизненного опыта я точно могу сказать, что был молод… Тогда в своих суждениях я руководствовался больше чувством, нежели разумом. Особенно того, что касалось двух вещей: богатства и женщин… Скарлетт, ты же сама помнишь ту эпоху, помнишь нравы и обычаи нашего Юга…

Скарлетт едва слышно, одними только губами прошептала в ответ:

– Да, Помню…

Ретт продолжал – казалось, теперь он говорит не со Скарлетт, а сам с собой, и то, что он произносит – просто мысли вслух…

– Да, только теперь я понимаю, что в те времена, стремясь достичь богатства, положения и влияния, я придавал значение красоте женщины, которая должна была быть рядом со мной… Да, я много слышал о самопожертвовании женщин, как, впрочем, и мужчин, – заметил он, – я слышал о женщинах-труженицах, рабски преданных своим мужьям или детям, или семье в целом, я слышал о женщинах, которые в критические минуты жизни могли поступиться всем для любимого человека… Я искал такую женщину, я думал, что нашел ее в тебе… особенно после того, как ты помогла жене Эшли Уилкса выбраться из пылающего города, после всего, что ты сделала для Мелани…

– А теперь?.. – спросила Скарлетт.

– Что – теперь?..

– Теперь ты уже не думаешь так?..

Ретт вздохнул и, проигнорировав этот вопрос, продолжал:

– А теперь я все больше и больше понимаю, что женщина по своей природе – существо исключительно эгоистичное… На редкость.

После этой фразы за столом застыла тяжелая, гнетущая тишина…

Скарлетт размышляла: «Наверное, можно прожить с человеком всю жизнь, можно думать, что изучила его досконально… Но так и не понять, кто же он на самом деле…»

От этой догадки Скарлетт почему-то сделалось очень печально…

– Да, когда я еще не знал тебя, в Атланте, я, будучи безусым юнцом, посещал известные тебе «веселые заведения»… – продолжал Ретт свой монолог, при этом голос его звучал абсолютно ровно, почти без эмоций. – Да, тебя, возможно, удивит такой неожиданный факт из моей биографии… Впрочем, что же тут удивительного – в подобных домах за свою жизнь каждый мужчина бывает хоть раз в жизни… А у нас, на Юге, в той же Атланте – далеко не раз… – Он усмехнулся чему-то – наверняка, своим мыслям. – Как много тогда говорилось о высокой нравственности, как превозносились добродетели и порядочность, как часто наши южные аристократы воздевали руки к небу в праведном ужасе перед теми, кто нарушал седьмую заповедь или хотя бы был только заподозрен в подобном нарушении!.. Однако все наши южане, мнившие себя джентльменами, настоящими рыцарями, бесконечно нарушали все эти заповеди… То же самое делали и их дети – то есть, мы… Правда, – в голосе Ретта послышались нотки самооправдания, – женщины из тех «веселых домов» всегда вызывали у меня чувство отвращения… Как, впрочем, и сами дома: я терпеть не мог их мишурного, вульгарного размаха, безвкусных, зато оправленных в дорогие золоченые рамы картин, шикарных красных портьер… А больше всего я не мог терпеть женщин, которые там обитали: выносливость их тела и похотливость души, удивительная способность с показным радушием и приторными ласками принимать одного мужчину за другим – все это вызывало у меня чувство здорового отвращения…

Скарлетт молча кивнула – мол, не объясняй, я понимаю…

Ретт говорил тихо, но внятно и выразительно, иногда незаметно ускоряя ритм разговора, иногда – наоборот, замедляя…

– К тому же, все эти женщины были вульгарны и тупы. От них нельзя было услышать ни одного живого слова. Я мысленно рисовал себе их тоскливое пробуждение после ужасных ночей, отвратительный осадок в душе, который вряд ли могли рассеять и дух наживы, и сон… Мне становилось очень грустно… Мне так хотелось чего-то светлого, утонченного… и душевно интимного… – Ретт немного помолчал, а потом добавил: – И тут появилась ты… Хотя, может быть, и не идеал, но что-то очень и очень близкое… Ты, Скарлетт, очень облагородила меня, ты облагородила мои тогдашние представления о женщине… Да, ты пленила меня, ты просто завладела моим воображением… Да что там воображением – ты захватила меня всего, целиком, без остатка!.. Я просто не узнавал себя… Да, мои тогдашние представления о женщине совершенно изменились…

Она хотела спросить о теперешних представлениях Ретта на этот счет, но почему-то вновь не решилась этого сделать…

Ретт, не глядя на собеседницу, говорил все тем же ровным голосом:

– Я думал – ты и есть тот самый идеал, к которому я так стремился… Но этот слизняк, мнящий себя аристократом духа… – Неожиданно Ретт махнул рукой и с чувством произнес: – А-а-а, дело прошлое… Что тут говорить?..

Скарлетт слушала этот рассказ молча, боясь пропустить хоть одно слово – нет, она не ревновала своего мужа к его прошлому, она и не думала ставить ему в упрек то, что он посещал в юности дома терпимости…

Ей просто были интересны мысли Ретта, его понимание себя тогдашнего…

– Я помню твои тигриные зеленые глаза… Такие беспокойные, яркие, полные скрытого пламени и своенравия… Помню нашу первую встречу…

Скарлетт впервые за эти недели улыбнулась. Обернувшись к Ретту, она спросила:

– Ты действительно помнишь это?..

Ретт кивнул.

– Разве такое можно забыть?..

И Скарлетт после этих слов посмотрела на него с нескрываемой благодарностью…

Ретт неожиданно замолчал – замолчала и Скарлетт. Она надеялась услышать от него еще что-нибудь…

Но он, отвернувшись к стене, сосредоточенно смотрел в какую-то одному ему известную пространственную точку и молчал…

Убедившись, что Ретт наконец-то закончил говорить, она осторожно поинтересовалась:

– Ретт, а почему ты мне обо всем этом рассказываешь только теперь?..

Он передернул плечами.

– Сам не знаю…

После этого, немного поразмыслив, Скарлетт совершенно неожиданно для себя спросила:

– Я не понимаю только одного: какое это все имеет отношение к твоему горностаю?..

Она задала этот вопрос очень осторожно – зная Ретта, она ожидала от того чего угодно: что он неожиданно сорвется, закричит, начнет задавать тяжелые для нее вопросы…

Но ничего подобного не произошло. Ретт, скользнув взглядом по Скарлетт, только произнес:

– Не знаю… Если ты не ревнуешь меня к моему прошлому, чем, впрочем, никогда не отличался я… То почему же тогда ревнуешь к этому безобидному зверьку?.. А может быть – и не поэтому… Я сейчас очень много передумал о нас с тобой… Ты когда-то выдумала для себя этого Эшли, а теперь мне иногда кажется, что я выдумал тебя… Хотя… Нет, я действительно любил тебя… Я не ошибся в тебе, Скарлетт… А сейчас, когда я уже дряхлый старик и, чего там скрывать – одной ногой в могиле, мне тоже хочется что-нибудь для себя выдумать… Вот я и выдумал этого горностая…

И после этих слов он очень внимательно посмотрел на Скарлетт.

Та наклонила голову.

– Но почему горностая?.. Почему же ты тогда говоришь, что ты больше никому не нужен?.. Ретт, ты нужен, нужен мне… Ты ведь и так все знаешь – зачем я буду обо всем этом тебе рассказывать?.. И вообще – причем тут какой-то горностай?..

– Признайся честно, – спросил он. – Ведь ревнуешь?.. Ведь я прав?..

С минуту помолчав, Скарлетт, взглянув ему в глаза, произнесла:

– Да…

И в этот момент ей самой вдруг стало страшно от одной только мысли, что она поняла правдивость утверждения Ретта…

«Боже, неужели он опять прав?..» – с невыразимой тоской подумала Скарлетт. – Но почему правда всегда бывает такой горькой и беспощадной?..»

Ретт, кротко улыбнувшись (как показалось в тот момент Скарлетт – очень виновато), покачал головой и тихо-тихо произнес:

– Хотя… Хотя, Скарлетт, тут дело вовсе не в горностае, а в тебе и во мне… Надеюсь, это ты понимаешь?..

Скарлетт и рада бы была понять, что именно имеет в виду Ретт, но почему-то постеснялась спросить его…

И она кивнула Ретту – скорее собственным невеселым мыслям, чем в ответ на его вопрос…

* * *

Как бы там ни было, но для нее стало совершенно очевидным одно: от горностая надо было избавиться любой ценой…

Скарлетт ломала над этим вопросом голову несколько дней…

Теперь это уже была другая Скарлетт – человек трезвого ума и твердой воли, практичный, рациональный и расчетливый…

Нет, убить этого горностая она никогда бы не смогла. Кроме того, ей пришлось бы выдержать более чем неприятное объяснение с Реттом – где он, куда он делся?..

Отнести куда-нибудь подальше за город, чтобы бросить там?..

Нет, это тоже не годилось…

За какие-то три недели этот зверек, как и обещал Ретт, стал совсем ручным – а Скарлетт еще будучи маленькой девочкой знала, что такие животные, выпущенные в условия дикой природы, никогда уже не приспособятся к ним – им остается только погибнуть…

Что же делать?..

С одной стороны, от этого горностая необходимо было избавиться, избавиться навсегда, притом – как можно скорее…

С другой – ей не хотелось бы становиться убийцей, пусть даже этого маленького зверька… Кроме того, этого горностая очень любил ее муж… Другое дело – он совсем обезумел за этим своим новым увлечением, Скарлетт была даже уверена, что птичьи страсти мистера Коллинза, который и стал невольным виновником ее семейной драмы, в сравнении со страстью Ретта – просто детский лепет…

Решение пришло внезапно: горностая надо отдать в такое место, где ему будет достаточно легкого корма, но где его никогда не обнаружит Ретт…

А наиболее подходящим местом для этого мог стать только какой-нибудь продуктовый магазин.

Придя к такому во всех отношениях компромиссному решению, Скарлетт улыбнулась – ей вдруг стало как-то очень хорошо и спокойно – будто бы она уже избавилась от этого «облезлого хомяка»…

И вот однажды днем, после обеда, убедившись, что Ретт наконец-то уехал в свой офис, Скарлетт решилась…

 

ГЛАВА 6

Этот магазин мистера Чермака на углу Кавендиш-стрит и Эппл-авеню в самом конце района, где жили Батлеры, был одним из тех торговых предприятий стандартных товаров, которые в последнее время буквально заполонили не только Калифорнию, но и всю Америку.

В последние несколько лет небольшие лавки, в которых одна и та же вещь могла стоить или десять центов, или же целый никель, то есть – четверть доллара (в зависимости от конъюнктуры или просто прихоти продавца), катастрофически разорялись, не в силах конкурировать с подобными торговыми заведениями.

В этом чудовищно огромном, похожем скорее на ангар или необъятное зернохранилище магазине все было стандартным – и товары, и цены на них, и, как зачастую казалось Скарлетт, сами продавцы: почти все мужчины чем-то неуловимо напоминали популярных голливудских кинозвезд, а молоденькие девочки-продавщицы, как одна, были похожи или на тех же кинозвезд, или на модных эстрадных певичек, изображения которых на открытках можно было приобрести тут же, не отходя от кассы.

Огромное полутораэтажное здание занимало почти целый квартал: тут можно было купить практически все – начиная от бритвенных лезвий и шнурков для ботинок и заканчивая самодвижущейся керосиновой коляской без кучера, названной изысканным французским словом «автомобиль». Магазин мистера Чермака не зря назывался «универсальным». Впрочем, того, чего у мистера Чермака нельзя было купить сейчас же, сию минуту, всегда можно было заказать – за небольшую доплату мальчики-посыльные любезно приносили покупку прямо к дверям дома…

Однако в данный момент Скарлетт не интересовали ни бритвенные лезвия, ни шнурки для ботинок, ни, тем более, эти самодвижущиеся коляски, эти уродливые чадящие «автомобили», и она отнюдь не собиралась делать какие-нибудь заказы по каталогу.

Ее интересовал продуктовый отдел – место, наиболее пригодное, по ее мнению, для того, чтобы выпустить там горностая…

«Наверняка, это как раз то, что мне надо, – решила она. – Во-первых, горностай должен освоиться там довольно быстро, ему там понравится – ведь еды – великое множество, кроме того, есть из чего выбирать… Во-вторых – он вряд ли сможет найти дорогу домой… Конечно же, рано или поздно его заметят и изловят, но бессловесная тварь никогда не укажет на своего хозяина… А моя совесть, по крайней мере, будет чиста – я не буду упрекать себя в смерти этого животного…»

Впрочем, еще до того, как она пошла в этот универсальный магазин, Скарлетт как следует подготовилась…

Прежде всего, надо было подумать, каким образом она понесет туда горностая. За пазухой?..

Нет, не годится – этот зверек слишком быстрый и юркий – он обязательно удерет. В кармане?..

Тоже не то: у этого грызуна слишком острые зубки – Скарлетт не раз имела возможность убедиться в этом на собственном опыте. А потом, носить горностая в кармане… Такая мысль могла прийти в голову кому угодно, но только не такому рациональному и практичному человеку, как Скарлетт Батлер…

Оставалось одно – посадить горностая в сумку и, принеся таким образом в магазин, незаметно выпустить его там…

Скарлетт так и поступила…

Горностай сидел на платяном шкафу, когда Скарлетт, подойдя поближе, положила перед ним кусочек ветчины и почти ласково произнесла:

– Не убегай, не убегай…

Пока животное было занято едой, Скарлетт быстро нашла в шкафу старую сумку, застегивающуюся на ровный ряд мелких костяных пуговиц и, тщательно осмотрев ее, выяснила, что сумка крепкая и целая, без дыр. Подманить зверька еще одним куском мяса не составило большого труда – через пять минут горностай судорожно метался по сумке – она к тому времени уже была застегнута, и улизнуть оттуда не было никакой возможности.

Спустя десять минут Скарлетт, держа сумку в руке, вышла из дому и направилась в сторону перекрестка Кавендиш-стрит и Эппл-авеню…

До универсального магазина мистера Чермака было не более двадцати минут неспешной ходьбы, где-то около полумили пути, и Скарлетт, прижимая к себе сумочку с безумно метавшимся там грызуном, всю дорогу обдумывала, какие же оправдания она скажет потом Ретту насчет исчезновения горностая.

«Наверное, придется сказать, что он куда-то убежал, – размышляла Скарлетт, – тем более, что окно в гостиной открыто с самого раннего утра. Вполне естественно, что горностай может вскарабкаться на старую смоковницу, которая своими ветвями врывается почти в комнату… А почему бы, собственно говоря, и нет – ведь, что ни говори о приручении, это дикий зверь…

Как бы то ни было, какой бы скандал мне потом ни устроил Ретт, от горностая надо избавиться, и притом – как можно скорее, – решила Скарлетт, подходя к универсальному магазину. – Как можно скорее…»

Толкнув на себя массивную дверь со стертой от многократных прикосновений посетителей бронзовой ручкой в виде когтистой львиной лапы, Скарлетт неспешным шагом вошла в магазин.

Несмотря на послеобеденное время, покупателей было немного: люди, живущие в этом районе, как правило, делали покупки или утром, или после пяти вечера: район этот населялся по преимуществу пожилыми людьми, рантье или пенсионерами, которые в дневную июньскую жару предпочитали сидеть дома за закрытыми жалюзями – в такую погоду лишь они давали спасение от зноя.

Универсальный магазин действительно был велик – ровные ряды, заставленные всевозможными товарами, образовывали бесконечные правильные прямоугольники, в которых человек, впервые попавший сюда, мог заблудиться…

Это был настоящий лабиринт, какой-то миниатюрный город, с главной площадью, на которой красовался своими блестящими отполированными поверхностями «Форд-Т», новинка этого автомобильного сезона, – довольно безобразное сооружение: с поднятым верхом этот автомобиль походил на маленький черный ящик на колесах. Но, как утверждал создатель этой машины, мистер Генри Форд, что, впрочем, целиком соответствовало действительности, этот автомобиль был предназначен не для красоты, а для того, чтобы на нем можно было достичь любой точки земного шара, за исключением нескольких горных вершин: в машине было удобное сидение, крыша, под которой можно было укрыться от дождя, надежный мотор, который работал на совесть и колеса, которые вертелись без отказа. Многие находили, что этот автомобиль похож на современного среднего американца, который мало заботится о красоте, но больше – о пользе…

В универсальном магазине-минигороде мистера Чермака были и авеню электрических товаров, и стриты канцелярских принадлежностей, обуви, головных уборов и одежды, и бульвары товаров для дома, и широкие проспекты кулинарных изделий – с многочисленными переулками колбасных и кондитерских товаров, тупиками и ответвлениями, заставленными бесчисленными огнеупорными кастрюлями, кухонными наборами и специальными приспособлениями, облегчающими нелегкую жизнь домашней хозяйки…

Скарлетт неоднократно наведывалась в этот магазин – быстро сориентировавшись, она прошла в отдел, торгующий фруктами.

«Самый раз, – решила она. – Вчера вечером Ретт кормил этого зверька бананом, и горностай с удовольствием его ел… Думаю, что если оставить его тут, он наверняка не умрет с голоду… А когда его отловят, я не думаю, что этого зверька убьют за съеденное… Несколько бананов для такого магазина – небольшая потеря».

Оставалось сделать немногое: поставить холщовую сумочку с присмиревшим уже зверьком на специальный столик, незаметно открыть ее, чтобы горностай не задохнулся и, как ни в чем не бывало, удалиться…

Скарлетт уже почти прошла к столику, уже собралась расстегнуть несколько костяных пуговиц…

Но внезапно нос к носу столкнулась с мистером Дейлом Ганнибаллом Сойером, с тем самым, как она сказала Ретту, «несносным» отставным генералом от инфантерии, с которым она столь неосторожно повздорила около месяца назад на вечере у мистера Коллинза.

Отставной генерал сразу же признал в этой пожилой леди своего давнего оппонента. Подойдя к Скарлетт, он совершенно неожиданно для нее очень приветливо улыбнулся и снял шляпу.

– Добрый день, мэм…

«Черт бы его побрал, – мысленно выругалась Скарлетт. – Как он тут появился?.. Этого мне еще не хватало… И почему всегда, когда я что-нибудь задумываю, мне все время кто-то мешает?..»

Однако ей не оставалось ничего другого, как поприветствовать в свою очередь мистера Сойера – Скарлетт, неоднократно проанализировав ту словесную перепалку, решила, что основная тяжесть вины за ту неприглядную сцену в гостях лежит на ней…

Она чувствовала себя виноватой, и загладить свою пусть невольную, но вину было просто необходимо.

Приветливо улыбнувшись, Скарлетт с полупоклоном произнесла:

– Здравствуйте… Как ваши дела, мистер Дейл Ганнибалл Сойер?..

Отставной генерал подошел поближе. Скарлетт по выражению его лица сразу поняла, что, обратившись к нему полным именем, она доставила Сойеру пусть маленькое, но удовольствие.

– Благодарю вас, неплохо… Давненько с вами не виделись…

Скарлетт кивнула.

– Да уж… Честно говоря, генерал, я и не думала, что вы подойдете ко мне первым…

В этой фразе нетрудно было расслышать: «Я ведь так обидела вас… Обидела в лучших чувствах. Простите, мистер Сойер, если я своей вспыльчивостью причинила вам несколько неприятных минут».

Мистер Сойер улыбнулся – но, как показалось Скарлетт, несколько застенчиво.

– Да, мне так неловко… Видимо, Дейл Ганнибал Сойер испытывал приблизительно те же чувства, что и Скарлетт… Кроме того, очевидно, он постоянно находился в одиночестве, и потому испытывал острейший дефицит общения, и потому был необыкновенно рад возможности побеседовать с этой леди.

– Мисс Батлер, если не ошибаюсь, – начал было он, но Скарлетт тут же довольно мягко перебила своего собеседника:

– Миссис Батлер, – произнесла она. – А мое полное имя, к вашему сведению – миссис Скарлетт О'Хара Гамильтон Кеннеди Батлер.

Однако генерал ни на секунду не смутился от этого замечания.

– Да, да, конечно, конечно же, миссис Батлер, – произнес он в ответ. – Как я мог забыть… Конечно, конечно…

Скарлетт, убедившись, что собеседник не держит на нее зла, уже хотела было раскланяться и свернуть в какой-нибудь ряд, но Сойер удержал ее:

– Миссис Батлер, я хотел было принести вам свои извинения…

После этих слов генерала Скарлетт совершенно искренне удивилась:

– Извинения?..

Сойер кивнул. По всему было заметно, что Дейл Ганнибалл очень смущен.

– Да, мэм…

Передернув плечами, она произнесла:

– Не понимаю – за что только… Генерал, вы сказали – извинения?.. По-моему, извинения должна была приносить я…

В этот момент она, занятая исключительно мыслями, как же поскорее избавиться от горностая, даже и не вспомнила ту свою размолвку с этим неприятным для нее человеком.

– Да, извинения, – произнес генерал веско. – Приношу свои извинения… Миссис Скарлетт О'Хара Гамильтон Кеннеди Батлер.

– Но за что?..

Генерал улыбнулся – как показалось Скарлетт, еще более сконфуженно.

– Дело в том, что тогда, месяц назад… На нашем полковом празднике, на который были приглашены вы с вашим мужем… э-э-э…

Скарлетт быстро подсказала:

– Мистером Реттом Батлером…

– Вот-вот, с мистером Реттом Батлером, – продолжал отставной генерал, – я позволил себе… э-э-э… Некоторую несдержанность… И теперь я глубоко раскаиваюсь в содеянном.

Скарлетт улыбнулась. – И потому вы хотите принести мне свои извинения, генерал?..

Генерал наклонил седеющую голову.

– О да, мэм… Просто я боюсь, что после той нашей беседы у вас, миссис Скарлетт О'Хара Гамильтон Кеннеди Батлер, – заученно повторил он ее полное имя, – у вас могло сложиться довольно привратное, неправильное мнение о людях, которые воевали в армии генерала Шермана… А для меня, как вы наверняка понимаете, главное – чтобы люди, пусть даже и из враждебного стана, считали янки джентльменами…

Скарлетт, не выпуская из рук сумочки, с легкой иронией поинтересовалась:

– Мистер Сойер, скажите… Неужели вы до сих пор считаете, что я – ваш враг?.. Неужели вы и теперь всерьез думаете, что сегодня это все так уж и важно – янки, Конфедерация, война Севера и Юга…

Отставной генерал на минуту задумался, после чего ответил:

– Нет, конечно же, миссис Батлер, теперь, спустя столько лет… Нет, что вы, что вы, я не считаю так, далеко не считаю… Но я никогда не забуду, что мы с вами в свое время, так сказать, находились по разные стороны фронта… – Он вновь мягко улыбнулся. – Простите, я понимаю, возможно то, что я говорю, вам и неприятно, но те далекие теперь уже для многих события… Это ведь все, что у меня, по сути, осталось… Я и теперь живу одними только воспоминаниями о тех днях… А Авраам Линкольн… Нет, что бы там ни говорили, а это был действительно великий человек… Он часто снится мне по ночам…

Скарлетт понимала, что теперь она должна сказать этому человеку хоть что-нибудь приятное – понимала, как никто другой…

«Как точно он выразился, – подумала она невольно, – «я живу только воспоминаниями»… Точно также, как и я… Одними только воспоминаниями…»

Изобразив на лице живейший интерес, Скарлетт поинтересовалась:

– А вы действительно присутствовали при том, как этот президент произносил свою знаменитую речь – ну ту, в Геттесберге?..

По тому, как сразу же оживился отставной генерал, Скарлетт поняла, что не ошиблась с вопросом.

– О, да, конечно же… Я присутствовал при этом, миссис Батлер…

И генерал вновь процитировал Скарлетт отрывок столь понравившегося ему образчика ораторского искусства.

При всей серьезности ситуации Скарлетт не могла удержаться от улыбки.

«Никак не могу понять, – подумала она, – для чего это ему надо?.. Хотя… Да, он, наверное, совершенно одинокий человек, старый и одинокий… Точно, как мы с Реттом. Правда, у меня есть Ретт, у Ретта есть его горностай… Надеюсь, больше не будет, – тут же поправила она себя мысленно, – а у этого несчастного отставного генерала, по сути, ничего не осталось… Да, он правильно сказал… Только его воспоминания о безвозвратно ушедшей молодости и сознание того, что он положил лучшие годы своей жизни на алтарь правого дела – разгрома армии Конфедерации… Наверняка, у него нет детей, и доживает он где-то в одиночестве…»

Покачав головой, Скарлетт с посерьезневшим лицом спросила:

Мистер Сойер, позвольте один несколько личный вопрос?..

Сойер с нескрываемым удивлением посмотрел на свою собеседницу. Личный?..

«Наверняка, за последние несколько лет никто не задавал ему таких вопросов, подумала Скарлетт, – да, этот мистер Сойер, по своей сути, глубоко несчастный человек… Зря я с ним тогда поспорила…»

Отставной генерал вновь спросил:

– Личный?..

Скарлетт мягко улыбнулась в ответ – она понимала, что теперь одним только нечаянным жестом, косым взглядом, неловкостью в голосе может до глубины души оскорбить этого человека…

– Да… Если можно.

– Можно, мэм…

Стараясь придать своим интонациям максимум почтительности и доброжелательности, Скарлетт очень осторожно поинтересовалась:

– Мистер Сойер… Скажите, пожалуйста, у вас есть дети?..

Лицо отставного генерала от инфантерии внезапно погрустнело.

– Есть… То есть нет.

– Так да или нет?., – спросила Скарлетт все тем же тоном.

Тяжело вздохнув, мистер Сойер изрек:

– Понимаете ли, у меня было два сына. Старший сын, Фрэнк, морской пехотинец, отличный парень и подающий надежды офицер, погиб во время войны с Испанией в 1896 году. Он был вторым лейтенантом на канонерской лодке «Массачусетс», и его корабль, получив несколько пробоин ниже ватерлинии, по пути из Гаваны попал в шторм… А младший… мистер Сойер вновь вздохнул. – Мой младший, мой Денис связался со скверной компанией, с какими-то жуликами, аферистами, наподписывал кучу подложных векселей, и теперь вот пустился в бега… Он душевный человек, но очень, очень доверчивый… А те негодяи и воспользовались его добротой… Я не видел его более трех лет – правда, периодически он высылает мне открытки из разных штатов, успокаивает, что жив-здоров… – Сделав небольшую паузу, отставной генерал добавил – Буквально несколько недель назад он прислал мне письмо с Аляски… Работает там лесорубом – это после технологического-то колледжа. Пишет, что когда скопит нужные деньги, чтобы рассчитаться с кредиторами, то обязательно вернется…

Скарлетт слушала, согласно кивая Сойеру время от времени.

«Да, так я и знала, – думала она, – этого человека можно только пожалеть… По сути – это очень несчастный, всеми брошенный, одинокий старик… У него тоже ничего не осталось, кроме воспоминаний… Наверняка, у него нету и жены – пуговица на пиджаке болтается, вот-вот оборвется… Да, наверное, что он давно уже не видел заботливых женских рук…»

А мистер Сойер, словно угадав направление мыслей своей собеседницы, после непродолжительной паузы очень печально добавил:

– Моя супруга Бекки скончалась от сердечного приступа, когда получила известие о гибели Фрэнка… Это был ее любимец… Сам я тогда за несколько дней поседел… – Дейл Ганнибалл тряхнул лысеющей уже серебряной шевелюрой, – так что теперь вот доживаю один…

Скарлетт почему-то захотелось сделать этому человеку что-то приятное – сказать несколько добрых слов в утешение, как-нибудь обнадежить…

Старик изрек:

– Да, конечно же… Тогда я совершил большую глупость, что ввязался с вами в этот спор… Простите меня великодушно…

Но в этот момент горностай, сидевший в сумке, внезапно зашевелился, и она, судорожным движением прижав сумку к груди, произнесла:

– Мистер Сойер, я думаю, в нашем возрасте не стоит обращать внимание на такие пустяки, как некстати вылетевшее слово, – Скарлетт улыбнулась. – Конечно же, со времен той войны прошло столько лет, и теперь, мистер Сойер, нам с вами совершенно ни к чему… – Она хотела было уже сказать: «разбирать снова и снова, кто был виноват, а кто – прав», но, поняв, что с ее стороны это будет нетактичным, что этот пожилой человек никогда не сочтет дело, за которое воевал, неправым, тут же поспешно изменила начатую уже фразу: – Совершенно не к чему бередить старые раны… Спустя так много времени. Да, каждый сражался за то, во что верил…

Сойер понимающе улыбнулся.

– Да, конечно же… Я и сам много думал об этом… Спасибо вам, миссис Батлер…

Та с интересом посмотрела на него.

– Это я должна вас благодарить.

Скромно улыбнувшись, отставной генерал с мягкой улыбкой произнес:

– За вашу доброту, за ваше понимание… Миссис Скарлетт О'Хара Гамильтон Кеннеди Батлер…

Поговорив с мистером Сойером еще несколько минут, но на этот раз – уже не возвращаясь к первоначальной теме, а так, о разных пустяках, они расстались, как давние добрые друзья.

«Все-таки – как иногда мы бываем несправедливы к людям, – подумала Скарлетт, – и потому лишь только, что их убеждения не совпадают с нашими…»

* * *

Когда мистер Сойер, вежливо попрощавшись, ушел, Скарлетт, оглядевшись по сторонам, подошла к столику и, убедившись, что поблизости никого нет, осторожно расстегнула несколько пуговичек сумки…

– Ну, давай же, давай, – прошептала она таким тоном, будто бы зверек мог ее понимать, – давай, выходи из сумки…

Однако горностай упорно не выходил – то ли ему действительно так понравилось в этом темном холщовом убежище, то ли зверек попросту был напуган новой обстановкой.

Скарлетт легонько постучала по стенке сумки. Наконец, через несколько секунд, из щели высунулась острая мордочка с маленькими полупрозрачными усиками и принюхалась…

– Выходи, выходи…

Зверек высунул из образовавшегося отверстия мордочку и быстро осмотрелся.

– Ну, наконец-то, – прошептала Скарлетт и, еще раз посмотрев по сторонам, отошла от столика, оставив на нем полураскрытую сумку…

Через минуту горностай вынырнул из сумочки и стремглав бросился под прилавок…

И Скарлетт, облегченно вздохнув, пошла в сторону выхода…

Идя домой, она чувствовала в себе необычайное облегчение – будто бы сбросила с себя такой тяжкий груз!.. А ведь она действительно его сбросила…

Скарлетт прибавила шаг. Руки ее были свободны, их уже ничего не отягощало; сумочку Скарлетт оставила в магазине – действительно, к чему ей теперь какая-то сумочка?..

Ей захотелось куда-нибудь зайти, посидеть в одиночестве – может быть даже, чего-нибудь выпить… Действительно, а почему бы и не выпить по случаю праздника?.. Ведь теперь на душе ее был самый настоящий праздник, она наконец-то избавила дом от этого чудовищного горностая, из-за которого Ретт сходит с ума…

Неподалеку от ее дома была аптека – заведение, в котором можно было не только купить какие-то лекарства, но и поесть, выпить чай, или кофе или даже чего-нибудь более крепкого…

С некоторых пор – наверное, лет пять назад, – почти все аптеки в Калифорнии, как, впрочем, и во всей Америке, превратились в некое подобие закусочных… Дело в том, что фирмы, занимающиеся лекарственными препаратами, поставили производство медикаментов на промышленную основу. Действительно – чем это там занимаются за своими перегородками провизоры?.. Что они там растирают в своих глубоких фаянсовых чашечках?.. Лекарства?.. Но ведь все эти десять, пятнадцать, двадцать, пусть даже сто или триста разновидностей жаропонижающего, болеутоляющего и тонизирующего можно готовить на предприятиях, а не кустарным способом.

И лекарства стали изготавливаться на фабриках. Разумеется, провизоры потеряли свой заработок, и, чтобы не разориться, были вынуждены продавать мороженое, прохладительные напитки, табачные изделия, игрушки, папиросы кухонную посуду, бижутерию, открытки и даже автомобильные проспекты.

Спустя несколько лет после этого фармацевтического переворота американская аптека уже представляла собой большой бар с высокой стойкой и вертящейся рояльной табуреткой перед ней. За стойкой, как правило, стояли крепкие парни в белых пилотках, немного сдвинутых набок, или миловидные девушки. Улыбаясь посетителям профессиональной улыбкой, они жарили в грилях кур, подавали мороженое, цедили из толстых никелированных кранов шипящую сельтерскую…

В такой аптеке можно было позавтракать, пообедать, поужинать, выпить кофе или даже вина и виски – в зависимости от вкусов и пристрастий посетителя.

Именно в такую аптеку и зашла Скарлетт. Заказав стакан красного сладкого вина, она уселась за крайний от выхода столик и, пригубив его, задумалась…

«Да, теперь-то, наконец, с этим горностаем покончено, – подумала она. – Ничего, пусть Ретт возмущается, пусть даже кричит – теперь он, наконец-то, останется один… То есть, не один, а со мной… Теперь он не будет говорить, что ему одиноко… Что этот облезлый зверек заменяет ему всех и вся – и семью, и дом… и меня… А Ретту я скажу… Скажу, что он убежал. А-а-а, придумаю что-нибудь, а когда он успокоится, расскажу, как все произошло».

Скарлетт сделала еще один глоток вина и отставила стакан. Вино было на редкость хорошим, а тем более – для такого заведения. Скарлетт давно, вот уже несколько лет не пила такого…

Она размышляла…

* * *

Но почему все-таки Ретт Батлер так неожиданно, так внезапно изменился?..

Он ведь изменился не просто по отношению к ней – он вообще изменился…

Она могла ожидать от своего мужа чего угодно – но только не этого…

Променять ее, Скарлетт О'Хару, женщину, которую он всем своим сердцем любил, женщину, которую он когда-то назвал своим наркотиком… променять на это глупое бессловесное существо?..

Но почему?..

Разве оно способно дать ему, Ретту, то, что дает она, Скарлетт?..

Разве оно способно понимать его с полуслова, так же, как и она?..

Разве оно может действительно любить его, это животное?..

Нет, нет и еще раз нет…

Да, он изменился… Раньше ей это только казалось, раньше она все время мучилась вопросом – а не ошибается ли она? Не наговаривает ли на своего любимого?.. Но теперь она сама видит…

Кто же виноват в этом – он сам?.. А может… Может быть, она, Скарлетт?..

Нет, Скарлетт твердо знала – она осталась прежней – той самой Скарлетт О'Харой…

Она всегда казалась себе очень сильной, а особенно теперь: сильной своим жизненным опытом, твердостью и умом, рациональностью в поступках и в мыслях и трезвой практичностью. Она давно уже была уверена в том, что живет именно так, как хотела; правда, все эти неприятности, связанные с Реттом…

Но что за семейная жизнь без неприятностей?..

Она сделала еще один глоток и отставила стакан – на этот раз вино почему-то показалось ей приторным, липким и противным.

Скарлетт поморщилась: «И почему это я занимаю свои мысли такими глупыми рассуждениями?..»

Поднявшись, она, кивнув на прощание хозяину аптеки, неспешно пошла в сторону своего дома…

Скарлетт шла домой, твердо зная, что больше не будет терзать себя подобными размышлениями…

Все, с нее довольно!..

Стена, которая стояла между ней и Реттом, наконец-то сломана.

«Все, наконец-то с этим «облезлым хомяком» покончено, – подумала она, снимая плащ, – теперь ничто и никто не будет отвлекать Ретта от меня…»

Часы пробили пять вечера…

В комнате с прикрытыми жалюзями царил полумрак. Скарлетт в белом пеньюаре сидела на кровати в спальне, ее только что вымытые волосы были распущены по плечам. Она знала, что сейчас должен появиться Ретт, и потому хотела казаться в его глазах все такой же привлекательной и желанной, как и сорок лет назад.

В незакрытое жалюзями окно соседней комнаты вливалось вечернее тепло золотого июньского дня. Здесь словно чувствовалось сонное оцепенение Телеграфного холма, дремавшего за окнами. И Скарлетт испытывала теперь точно такое же состояние – легкое и спокойное. Теперь, когда больше ничто и никто не стоял между ней и Реттом, она была способна просто тихо, без движений, лежать, не чувствуя потребности размышлять о чем-нибудь серьезном. Ей было достаточно одного лишь сознания, что теперь она не одна, что теперь они вновь вместе, и что это препятствие, столь неожиданно ставшее между ней и Реттом, наконец-то преодолено…

Да, она прекрасно знала, что Ретт, обнаружив пропажу своего любимца, наверняка будет переживать, будет волноваться…

«Но ведь я сделала это исключительно для его же пользы!.. – все время выдвигала себе самооправдание Скарлетт. – Надо было раньше так поступить… Когда волна безумия, охватившего его, наконец-то отступит, Ретт сам будет благодарен мне за это…»

Заходящее солнце окрашивало калифорнийское небо в неяркие багряные тона – Скарлетт, сидя у окна, любовалась этим закатом…

Эти багряные тона чем-то напоминали ей родную Джорджию…

Сколько еще закатов ей предстоит проводить в своей жизни?..

Одному Богу известно…

Но ведь она не одна, не одна…

С ней – Ретт Батлер, ее любовь…

Было уже около семи, когда в комнату к Скарлетт зашел Ретт. Смерив ее недобрым взглядом, он тихо, но очень выразительно спросил:

– Где горностай?..

Скарлетт, конечно же, была готова к этому вопросу. Не поворачивая головы, она почти ласково, таким тоном, каким врачи обычно разговаривают с больными, поинтересовалась:

– Ретт!..

– Что?..

– Почему ты не здороваешься со мной?..

Ретт как-то механически, безо всякого выражения произнес:

– Добрый вечер.

Инициатива предстоящего разговора, как показалось миссис Батлер, была перехвачена. Но Скарлетт это только показалось…

Улыбнувшись, она ласково, с чувством произнесла:

– И я тоже очень рада видеть тебя, Ретт… Подсев на кровать, он вновь спросил – голос его зазвучал еще более напряженно:

– Где горностай?..

Скарлетт очень удачно изобразила на своем лице удивление.

– Горностай?..

– Ну да…

Пожав плечами, она произнесла:

– Не знаю… Ведь с ним все время занимаешься только ты… Я не страж твоему зверю, – произнесла она, некстати перефразировав Священное Писание, – не знаю…

Скарлетт улыбнулась, попыталась перевести разговор на другую тему.

Но Ретт в этот июньский вечер был настроен серьезно, как никогда.

– Скарлетт, у меня нет времени для шуток… Ответь мне, где этот зверек?..

Отведя взгляд к окну, чтобы Ретт не догадался обо всем по ее лицу, Скарлетт произнесла:

– Не знаю… А ты смотрел в кабинете?..

Ретт едва заметно кивнул в ответ.

– Да…

– Ну, и…

Пристально посмотрев на свою жену, Ретт все так же напряженно произнес:

– Это я должен тебя спросить – «ну, и…»

В этот момент Скарлетт поняла, что Ретту все прекрасно известно… Да, конечно же, он не знал, что она посещала магазин на углу Кавендиш-стрит и Эппл-авеню, не знал, что она несла туда, крадучись, этого зверька, вставшего непреодолимой преградой между ней и любимым… Он ничего этого не знал – да и как ему было догадаться?..

Но Ретт понимал, что исчезновение Флинта – дело ее, Скарлетт, рук. И Скарлетт поняла, что видит, чувствует это… Более того – она поняла, что он сам знает, догадывается о ее знании…

Отвернувшись к окну, глядя на старую смоковницу, старческую кору которой изборождали глубокие рубцы, она подумала: «И к чему весь этот ненужный разговор? Ведь мы и без слов прекрасно понимаем друг друга…» Ретт продолжал настаивать:

– Или ты, Скарлетт, скажешь мне, где мой горностай, или…

«Он говорит так, как капризный маленький мальчик, который потерял своего любимого плюшевого мишку, и теперь обвиняет в этом всех подряд, – устало подумала Скарлетт, – Боже, как это все мне надоело…»

Ретт все наступал и наступал, а Скарлетт как-то вяло отбивалась…

Неожиданно ее почти болезненная возбудимость сменилась каким-то обморочным равнодушием ко всему… Так человек, собравшийся на вокзал, обнаружив, что часы его давно уже стоят, устало садится на чемоданы и ни на что не обращает внимание…

«А может быть… Может быть, действительно во всем ему признаться, – подумала Скарлетт как-то обреченно… Ну, не будет он потом со мной разговаривать неделю-другую… Но ведь потом, через какое-то время, он поймет меня… Поймет и простит!.. Не будем же мы ссориться из-за такой мелочи… Это просто смешно».

Ретт уже не говорил, а кричал, срываясь в простуженный фальцет:

– Отвечай же немедленно, куда ты его дела!.. Скарлетт, я ведь по глазам твоим вижу, что ты его спрятала… Ответь же мне!..

Она, устало посмотрев на мужа, ответила тихо-тихо:

– Не знаю…

– Да ты мне…

В этот момент послушался звук колокольчика у входной двери.

– Кто это может быть?.. – Спросил Ретт, запнувшись на полуслове.

Она равнодушно пожала плечами.

– Не знаю…

– Ты никого не ждешь?..

– Нет… Кого я еще могу ждать?..

Скарлетт хотела добавить: «кроме тебя», но решила не говорить столь сакраментальной фразы – общий тон беседы явно не способствовал доверительности…

– Странно, кто это может быть…

Заметив, что Ретт хочет подняться и пройти к двери, Скарлетт произнесла:

– Посиди, я пойду и открою…

Мистер Батлер, опережая жену, первым выскользнул в коридор и пошел в сторону лестницы, ведущей на первый этаж, к входу.

– Нет, тогда вместе спустимся… – произнес он Скарлетт, не оборачиваясь, – мне кажется, что это что-то такое…

Он, не договорив, быстро спустился к двери и повернул ключ, торчавший в замке. Скарлетт поспешно проследовала за ним.

На пороге стоял какой-то румяный мужчина – во всяком случае, ни Скарлетт, ни Ретт раньше с ним никогда не встречались.

Неожиданный гость представлял собой чрезвычайно распространенный в Калифорнии тип румяного и седовласого делового человека. Такой тип, как правило, вырабатывается из преуспевающих американцев к сорока или пятидесяти годам на основе приличных доходов, хорошего аппетита и неисчерпаемого запаса оптимизма. Сделавшись к сорока или к пятидесяти румяным и седовласым джентльменом, он остается таким до конца своих дней, и уже нет никакой возможности определить, сколько же ему лет: сорок три или шестьдесят один.

Но Скарлетт и не пыталась определить истинный возраст этого человека – в руках у посетителя она сразу же заметила холщовую хозяйственную сумочку – ту самую, с которой она сегодня ходила в универсальный магазин на углу Кавендиш-стрит и Эппл-Авеню…

Улыбнувшись, незнакомый посетитель вынул из нагрудного кармана своего твидового пиджака карточку и, протянув ее Ретту, произнес:

– Моя фамилия – Чермак. Уильям Т. Чермак… К вашим услугам.

Ретт, бросив беглый взгляд на карточку посетителя, словно желая тем самым удостовериться, что он действительно тот человек, за которого себя выдает, протянул ее обратно и, едва заметно улыбнувшись в ответ, поинтересовался:

– Чем могу служить?..

Чермак, слегка вздохнув, произнес:

– Простите, тут произошло небольшое недоразумение… Вы, если не ошибаюсь – мистер Ретт Батлер?..

Ретт кивнул.

– Да, действительно… А откуда вам это известно?..

Вы, наверное, из налогового отделения?.. Какие-то сложности, мистер Чермак?..

Покачав головой, посетитель с мягкой улыбкой профессионального торговца произнес:

– Нет, нет, что вы… Посмотрите на меня, мистер Батлер… Да разве я похож на человека, который может заниматься фискальной деятельностью?.. Я боюсь их точно также, как и вы…

Ретт передернул плечами.

– В чем же тогда дело?..

Ни слова не отвечая, мистер Чермак ловко вынул из того же нагрудного кармана еще одну карточку и протянул ее Ретту.

– Ретт Батлер… Адрес… Дом…

Недоуменно посмотрев на визитера, Ретт спросил: – Простите, я не совсем понимаю, каким образом она попала к вам – имею в виду карточку… Насколько я помню, мы с вами никогда не были представлены…

Откашлявшись, Чермак сказал:

– Дело в том, что я хозяин универсального магазина неподалеку отсюда… В конце этого района, на углу Кавендиш-стрит и Эппл-авеню…

Ретт пожал плечами.

– Безусловно, быть владельцем магазина – весьма почтенное занятие, но никак не могу понять, какое оно имеет отношение ко мне… Я ведь не оптовый торговец и не коммивояжер…

Чермак улыбнулся.

– Отношение самое что ни на есть непосредственное… Дело в том, что сегодня мои продавцы случайно обнаружили в отделе фруктов вот это, – он кивнул на холщовую сумку, которую держал в руках.

Скарлетт, стоявшая рядом, в этот момент подумала: «Ну, слава Богу… Наверное, этот мистер Чермак принес только сумку…»

Владелец универсального магазина продолжал все так же любезно:

– Да, мои ребята посчитали, что ее забыл кто-то из наших посетителей, и потому решили осмотреть ее, надеясь найти что-нибудь такое, что могло бы натолкнуть на след ее владельца или владелицы. Нам повезло: вот в этом отделении, – владелец универсального магазина стандартных товаров указал на небольшой карманчик, – мы обнаружили визитную карточку… И, как только что выяснили – принадлежащую вам, мистер Батлер.

Ретт удивленно произнес:

– Но я давно не был в вашем магазине… Может быть, это ты, Скарлетт?..

Конечно же, той ничего другого не оставалось, как сознаться в том, что она действительно была сегодня днем в универсаме.

– Да, я…

Чермак, протянув сумочку Ретту, улыбнулся.

– Но и это еще не все… Дело в том, что сумка была не пустая; сегодня же днем мы случайно обнаружили в отделе фруктов горностая…

У Скарлетт потемнело в глазах…

А Чермак все с той же профессионально-любезной улыбкой продолжал:

– Да, представьте себе – живого горностая!.. Когда мне его принесли, я просто глазам своим не поверил!.. Разумеется, я попытался определить, каким же образом он попал в наш магазин… И, осмотрев сумочку, пришел к неоспоримому выводу, что он был принесен к нам в ней… Значит, это ваш зверек?..

Ретт, метнув в Скарлетт презрительный взгляд, более чем любезно, однако, улыбнулся Чермаку.

– О, да, конечно же… Вы и сами не можете представить, какое одолжение для меня сделали!.. Значит, он был в сумке?..

Чермак наклонил голову:

– Да…

– А где же он теперь?.. Указав взглядом на холщовую сумочку, владелец магазина произнес:

– Там же…

И действительно, в сумке после этих слов что-то зашевелилось…

Ретт, ни слова не говоря, вынул из кармана чековую книжку.

– Простите, сэр, я хотел бы…

Чермак изобразил на своем лице легкую досаду.

– Нет, нет, что вы, мистер Батлер… Ведь это – мой долг…

Однако Батлер, выписав Чермаку чек на сто долларов, протянул его со словами:

– Мистер Чермак!.. Этот горностай для меня больше, чем просто зверек. Большое вам спасибо…

Чермак еще несколько раз попытался отказаться от денег, но, наконец, не устояв под напором Ретта, положил чек себе в карман.

– Большое вам спасибо, мистер Чермак, – напутствовал его Ретт.

– Это вам спасибо…

– Заходите в наш магазин. А вы, миссис Батлер, – он кивнул Скарлетт, – не забывайте больше свои вещи где попало…

И мистер Чермак удалился, весьма удивленный тем, что еще находятся какие-то безумцы, которые способны за какого-то негодного облезлого грызуна выложить такие баснословные деньги…

Ретт, вынув зверька из сумки, нежно погладил его и поцеловал в мордочку.

– Хороший ты мой…

Скарлетт бросила на своего мужа косой взгляд – глаза его блестели, как у помешанного.

«О, Боже, – едва не вырвалось из груди Скарлетт, – и вновь этот зверек…»

Да, теперь она прекрасно знала, о чем будет говорить с ней Ретт.

– Ретт, – произнесла она. – Да, я сделала это… Я сделала…

Ретт, нежно глядя на горностая, только тихо приговаривал:

– Хороший… Хороший… Я-то думал, что никогда больше тебя не увижу… Флинт… Хороший…

Скарлетт обратилась к своему мужу более громко – как человек, который хочет, чтобы на него обратили внимание:

– Да, я сделала это… Но сделала для твоей же пользы!..

Однако Ретт никак не прореагировал на это обращение – с Флинтом на руках поднялся по деревянной лестнице и пошел в сторону своего кабинета…

И Скарлетт, с трудом найдя в себе силы подняться в свою комнату, тяжело опустилась на кушетку…

 

ГЛАВА 7

После того, как мистер Чермак так некстати принес в дом горностая, «этого облезлого хомяка», как упорно называла его Скарлетт, обрадованный Ретт, взяв зверька, надолго заперся с ним в своем кабинете. Скарлетт несколько раз под самыми разными предлогами пыталась пройти туда, чтобы хоть как-то объясниться с мужем, однако тот никак не реагировал на ее попытки.

И ей ничего другого не оставалось, как оставить Батлера в покое…

С того дня в доме переменилась не только атмосфера (она стала тягостной уже давно), но и весь внутренний уклад: Ретт стал игнорировать Скарлетт совершенно откровенно, даже не скрывая этого. Если раньше, за завтраком или обедом он еще иногда разговаривал с ней, пусть даже о ничего не значащих пустяках, то теперь или же, в лучшем случае, угрюмо молчал, уткнувшись в утренний выпуск «Санди таймс», или вообще не выходил к завтраку, словно выжидая, покуда Скарлетт поест в одиночестве…

В свой оклендский офис Ретт почти не наведывался – во всяком случае, как абсолютно точно было известно Скарлетт, с того памятного для них обоих посещения дома владельцем универсама, мистером Чермаком он был там только один или два раза.

Однако на этот раз Батлер даже не счел нужным объясниться на этот счет – Скарлетт же справедливо подумала, что хотя бы в эту сферу она может не вмешиваться…

Все попытки Скарлетт вызвать своего мужа на откровенный разговор словно наталкивались на какую-то невидимую, непреодолимую стену…

Нет, она не могла сказать, что Ретт не видит ее попыток к примирению, не замечает ее многозначительных взглядов; просто тот настолько демонстративно избегал ее, что она спустя некоторое время оставила надежду помириться со своим мужем не только в ближайшее время, но и вообще когда-нибудь помириться… Бывали дни, когда она совсем не видела Ретта, и лишь по каким-нибудь косвенным признакам – по его плащу, висевшему на вешалке, по лаковым штиблетам, стоявшим в прихожей, по неторопливым шагам в кабинете и приглушенному голосу, доносившемуся из-за двери (он по-прежнему беседовал со своим грызуном, как с живым человеком), могла догадываться, что не одна в этом доме, ставшим для нее неожиданно чужим, холодным, зимним – несмотря на то, что июль был в самом разгаре…

Она, слушая этот голос, который раньше был таким близким и любимым, а теперь казался совершенно чужим и далеким, мрачнела и замыкалась в себе окончательно, как черепаха замыкается в свой панцирь…

Скарлетт почти все свободное время проводила в своей комнате, глядя на старую полумертвую смоковницу… У нее уже не было больше желания ни размышлять о причинах столь резкой перемены к ней, ни даже пытаться что-нибудь изменить в этой ситуации…

Ведь все мысли на этот счет – бесплодны…

Скарлетт давно уже убедилась в этом…

Да и к чему размышлять?..

К чему пытаться сделать хоть что-нибудь для примирения, если это все равно бесполезно?..

Она окончательно утвердилась в мысли, что всему виной не Ретт, а это мерзкое животное, которое, наверное, просто укусило ее мужа – иначе с какой стати он бы стал таким ненормальным?..

«Да, – меланхолично думала она, вспоминая свой давний ночной кошмар, – да, правду мне тогда говорила Мамушка: сны очень часто бывают вещими… Не зря ведь я невзлюбила этого облезлого хомяка с самого начала – как чувствовала… Но Ретт… Нет, я могла ожидать от него чего угодно – но только не подобного…»

Скарлетт часто вспоминалась та последняя ее беседа с Реттом и его слова, прозвучавшие столь загадочно: «Надеюсь, ты понимаешь, что тут дело не в горностае, а в нас с тобой?..»

Она пыталась провести аналогии, сопоставить, казалось, несопоставимое, силилась понять их скрытый смысл, но этого у нее никак не получалось…

Дело не в горностае…

А в чем же тогда?..

В ней и в нем?..

А может быть, Ретт действительно прав – он ведь всегда прав…

Не было случая, чтобы он ошибался.

Может быть, это не он изменился, а она?..

Может быть, она требует от него чего-то такого… невозможного?..

Нет, она ничего не понимает… Она отказывается что-нибудь понимать…

«Ведь я люблю Ретта, Ретт по-прежнему любит меня – чтобы он там не говорил… – успокаивала себя Скарлетт. – Даже если он вдруг заявит, что не любит меня, я все равно ни за что не поверю ему… Да, теперь он наверняка переживает, ему очень больно сознавать, что из-за меня он едва не лишился своей любимой игрушки…»

Но сколько же можно изображать из себя оскорбленного и униженного?.. Он ведь считает себя настоящим мужчиной, да что там считает – он и есть настоящий мужчина…

В чем-чем, а в этом Скарлетт была убеждена.

Но постепенно все существо ее охватывала острая злоба к этому огромному холодному дому, и к своему теперешнему существованию – если его только можно было назвать существованием, и – особенно, – к «этому облезлому хомяку…»

Скарлетт каким-то непонятным чувством, интуитивно утвердилась в мысли, что в ее жизни должно произойти что-то страшное, что-то такое, что целиком перевернет все ее представления и о Ретте, и о самой жизни…

Но что же именно и когда?..

Этого она не знала…

* * *

После истории со столь неудачным посещением универсального магазина Скарлетт оставила всякие надежды как-нибудь избавиться от грызуна – более того, если бы она и захотела это сделать, то вряд ли бы смогла: Ретт ни за что на свете не оставил бы своего любимца наедине со своей женой…

Иногда на Скарлетт накатывали самые настоящие приступы ярости – она была готова вскочить и все сметать на своем пути, словно в отместку за свое теперешнее чудовищное прозябание…

Иногда она внезапно ощущала, что такое озлобление направляется на самое дорогое, самое близкое и родное, что у нее только есть – на Ретта…

Ей становилось страшно только от того, что она может подумать о Ретте…

И Скарлетт подсознательно направляла свою агрессию на «облезлого хомяка»…

В такие минуты она шептала:

– О, если бы только в моих силах было задушить тебя!..

Если бы в тот момент кто-нибудь спросил Скарлетт, кого именно она имеет в виду, Ретта Батлера или же горностая, то она наверняка бы назвала последнего…

Однажды (это была уже вторая неделя июля), Ретт, зайдя в комнату к Скарлетт, официально и сухо произнес:

– Я ухожу на несколько часов – мне необходимо быть в банке, оставляю тебя одну.

Скарлетт, не поднимая головы, ответила:

– Хорошо…

«Интересно, почему это Ретт вдруг решил мне сообщить о том, что уходит, – подумала она. – Ведь он никогда раньше так не поступал… Странно, однако, очень даже странно…»

Ретт прищурился.

– Если с моим горностаем… С моим Флинтом что-нибудь случится…

Он не закончил высказывания, многозначительно посмотрел на Скарлетт и вышел.

Впрочем, Ретт мог и не продолжать…

«Интересно, что бы он сделал со мной на этот раз?.. – невесело подумала Скарлетт. – Может быть, просто бы убил?..»

Скарлетт задумчиво проводила его взглядом и подумала: «Наверное, он никогда не боялся так за меня, как теперь дрожит за этого зверька… Ни за меня, ни за наших детей…»

Посидев еще несколько минут, она поднялась и почему-то пошла в сторону кабинета своего мужа – наверное, чисто машинально…

Так же машинально дернув на себя латунную дверную ручку, она с удивлением обнаружила, что дверь не заперта…

«Интересно, – подумала Скарлетт, – он действительно забыл закрыть ее?.. Или же мне так доверяет?.. Нет, что-то не похоже…»

Горностай сидел в углу кресла – заметив Скарлетт, он бросился под шкаф.

– Боишься, – пробормотала Скарлетт, – боишься… Понимаю… Я бы тоже на твоем месте боялась… Правильно делаешь…

Она уселась на диван и осмотрелась по сторонам, словно желая убедиться, что в кабинете ее мужа действительно никого нет.

Да, за это время кабинет Ретта пришел в самое настоящее запустение. По углам висели клочья паутины, на столе и книжном шкафу ровным толстым слоем лежала пыль… В углу, между кушеткой и шкафом, стояла небольшая мисочка с остатками какой-то еды – наверняка, недоеденной горностаем…

«Мерзость запустения, – раздраженно подумала Скарлетт, – и этот человек все еще считает себя настоящим джентльменом… Как же можно так опускаться?.. А все из-за этого грызуна…»

Она взяла с подоконника ветошь, чтобы прибрать. Смела пыль со шкафа, подошла к столу…

Неожиданно взгляд ее упал на большую старинную гравюру формата in folio, изображающую простодушно веселящихся крестьян Южной Тюрингии – эту гравюру Ретт приобрел на каком-то аукционе несколько месяцев назад и очень гордился ею; он был уверен, что она принадлежит авторству самого Дюрера…

Листок серовато-желтой плотной бумаги лежал, прикрытый от солнца и мух, затемненным стеклом… Отодвинув стекло, Скарлетт взяла гравюру в руки.

– Ничего его больше не интересует, – пробормотала она, – ничего… Даже это… Да, Ретт окончательно сошел с ума, он нашел себе новую, живую игрушку…

И неожиданно на Скарлетт накатил тот самый приступ злобы, который раньше так пугал ее…

Да, этому человеку на старости лет надо все, что угодно – картины, гравюры, какие-то живые игрушки, вроде этого горностая…

Все, кроме нее…

Значит, она ему больше не нужна?.. Выходит, так…

Она не вынуждала его на это – Ретт самостоятельно сделал свой выбор.

Ты выбрал не ее, Скарлетт О'Хару, а этого облезлого грызуна?..

Ты даже не хочешь разговаривать с ней, предпочитая ее обществу – вот это?.. Что ж – хорошо. Прекрасно.

Просто замечательно…

Взяв из выдвижного ящика стола острый ланцет, Скарлетт сделала на серовато-желтом гравюрном листке осторожный надрез – старинная плотная бумага не поддалась, на изображении осталась лишь едва для глаза различимая царапина… Ах, так?..

Ну, что ж – тем хуже для вас. Вы еще узнаете, что значит оскорбить Скарлетт О'Хару Гамильтон Кеннеди Батлер… И все-таки – Батлер…

А, не все ли равно?.. Разве эта фамилия что-нибудь меняет?..

Лицо Скарлетт скривилось от какой-то странной улыбки… Осмотрев ланцет и попробовав его остроту на ноготь (так когда-то делала ее мать), она с удовольствием сделала большой надрез на гравюре…

Потом еще один… еще один… Еще…

Она яростно кромсала этот желтый лист бумаги, будто бы на нем было изображение какого-то ее злейшего врага…

Спустя минут пять гравюрный лист превратился в какие-то лохмотья – Скарлетт, осторожно положив ланцет на прежнее место, села на корточки и посмотрела на сидевшего в углу горностая.

– Нельзя так делать, – произнесла она со странной улыбкой, – нельзя… Придет твой папа и будет сердиться… Нельзя…

Горностай слегка приподнялся на задние лапы и зашипел – это была поза угрозы…

Скарлетт вновь улыбнулась – эта реакция грызуна почему-то рассмешила ее…

– Вот об этом ты должен рассказать не мне, Флинт, а своему папочке… А я тебе скажу только одно: нельзя так делать… Зачем ты своими когтями порвал такую замечательную гравюру?.. Ты ведь знаешь, что твой папочка коллекционирует произведения искусства?.. Они ведь приносят ему радость, приносят удовольствия – точно также, как и ты сам… Что он теперь будет говорить?..

Бросив искромсанную гравюру на пол, Скарлетт вышла из кабинета, осторожно прикрыв за собой дверь…

Настроение ее сразу же улучшилось – осанка распрямилась, движения стали более ровными и уверенными…

«Интересно, как все-таки он среагирует, – подумала Скарлетт, – когда узнает?.. Неужели откажется от хомяка?.. Наверное… Ведь надо же из чего-то выбирать…

И если он еще не окончательно сошел с ума, то наверняка сделает правильный выбор…»

* * *

Ретт вернулся немного позже, чем ожидала его Скарлетт. Она услышала неспешные шаги по лестнице, услышала, как он снимает с себя пиджак, как разувается…

Она не боялась встречи с Реттом. Она знала, что скажет этому человеку, знала, какие слова смогут поставить его в тупик…

Ретт, даже не зайдя к Скарлетт, быстрыми шагами направился в свой кабинет.

«Ну, сейчас начнется, – подумала Скарлетт, – сейчас, сейчас…»

Спустя минуту он вышел оттуда бледный, с трясущимися руками.

– Скарлетт…

Она даже не обернулась.

Да, теперь она будет хозяйкой положения, теперь она хотя бы словом отомстит за все обиды и издевательства, которые вытерпела за последнее время от этого человека. Нет, нет, конечно же, нет – не отомстит, а просто даст понять… Если он еще и сам не понял.

Теперь инициатива на ее стороне…

Ничего, ничего, пусть помучается… Ей, Скарлетт, приходилось вынести еще и не то…

Ретт подошел к Скарлетт, держа в руке изодранную гравюру.

– Скарлетт…

Она обернулась и, едва сдерживая в себе улыбку, произнесла:

– Что-то случилось?..

Весь ее вид говорил: «Ну, что ты теперь на это скажешь?..»

Ретт выглядел совершенно убитым – Скарлетт почему-то пришло на ум не столь уж неожиданное сравнение: точно так, как теперь выглядит мистер Батлер, выглядели те жители Атланты, получившие известие, что их родные и близкие погибли при Геттесберге…

– Мой Дюрер…

Скарлетт выразила на своем лице совершенно искреннее удивление.

– Что?..

Ретт повторил упавшим голосом:

– Мой Дюрер…

– Что – твой Дюрер?..

Он уселся напротив своей жены и бессильно опустил голову.

– Вот… – С этими словами Батлер протянул своей жене то, что осталось от гравюры.

Скарлетт, молча взяв из рук мужа искромсанный ею же листок бумаги, повертела его в руках и протянула обратно Ретту.

– Ну, и что…

Он с трудом выдавил из себя:

– У кого поднялась рука…

Скарлетт с трудом подавила в себе жестокую, мстительную улыбку.

– Думаю, что тут надо говорить не о руке… Во всяком случае – не о человеческой…

Ретт будто бы не расслышал этой реплики своей жены – он выглядел совершенно убитым.

– Ведь за эту гравюру я отдал триста долларов, – пробормотал он. – Да что там триста долларов: помню, когда я принес ее домой и положил на стол… Я радовался, как ребенок. Я смотрел на этих танцующих крестьян, и думал: вот, теперь всех этих людей давно уже нет в живых… Их кости давно уже рассыпались в прах, также, как и кости великого Дюрера… А я, сидя за своим письменным столом, могу смотреть на них, представлять, что они живы… Я так любил эту гравюру… И не только потому, что отдал за нее такие большие деньги, а просто… как красивую вещь, которая дает радость.

Скарлетт в этот момент подумала: «А ты и есть самый настоящий ребенок… Тоже мне, седовласый старик, почтенный джентльмен, отец и дедушка… Сейчас вот действительно расплачешься – порвали новую игрушку, которой еще не успел вдоволь натешиться… Боже, видели бы его теперь Кэт или Бо…»

Ретт отрешенно смотрел на остатки своей любимой гравюры.

– Как я радовался…

Скарлетт перебила его:

– Ретт, ты ведь сам как-то рассказывал мне о том, что для тебя куда ценнее живой зверек, этот самый горностай, чем какая-то картинка… Не-о-ду-шев-лен-на-я, – произнесла она по слогам, точно также, как несколько недель назад это сделал Ретт. – Что картинка?.. Всего-то навсего прямоугольный кусок не очень хорошей бумаги, на котором изображены какие-то давно умершие, неизвестные нам люди… – голос Скарлетт звучал как-то вызывающе, что не было на нее похоже. – А вот горностай… Это же живое, одушевленное существо, за которым так интересно наблюдать… Ретт поднял на нее глаза:

– Ты действительно так думаешь?.. Скарлетт вновь улыбнулась.

– Нет…

Недоверчиво посмотрев на свою супругу, он поинтересовался:

– Откуда же у тебя такие мысли?.. Неужели…

Наверное, он, забыв свой недавний разговор со Скарлетт, хотел спросить: «Неужели ты сама способна дойти до подобного?..», но в последний момент почему-то промолчал…

– Но разве не ты сам мне об этом говорил?.. Помнишь, ты еще сказал, что будь, мол, в нашем доме твоя любимая картина, знаменитая «Дама с горностаем» Леонардо, и, мол, случись в нашем доме пожар…

Ретт тихо произнес:

– Да, говорил…

А Скарлетт продолжала, воодушевляясь все больше и больше:

– Да, помнится мне, ты еще сказал, что ты бы бросился спасать не этот бесполезный во всех отношениях прямоугольный лоскут холста, не «Даму с горнастаем», а горностая… Ты даже не вспомнил о даме…

Говоря о «даме», Скарлетт, конечно же, имела в виду саму себя.

– Да, говорил…

– Тогда чего же ты возмущаешься?.. Ты, как избалованный, капризный мальчик, хочешь так много игрушек – и свой антиквариат, и свои картины… И этого облезлого хомяка… Надо выбирать, Ретт, – произнесла Скарлетт. – Что-то одно…

Ответ Ретта заставил ее вздрогнуть.

– Скарлетт… Скажи мне, только честно: почему ты это сделала?..

Скарлетт обескураженно замолчала… Боже, откуда ему об этом известно?.. Как только он мог догадаться?.. И что же делать – упрямо все отрицать?.. А стоит ли?..

Ретт повторил свой вопрос:

– Для чего ты сделала это, Скарлетт… Только не отпирайся – я ведь знаю, что это ты…

И тут она совершила крупную ошибку… Да, ей наверняка стоило во всем признаться, сказать, что она совершила этот бессмысленный поступок не по злому умыслу, а, скорее, от отчаяния и безнадежности… Но Скарлетт, наученная опытом общения последних месяцев, сразу же принялась все отрицать…

Делала она это как-то слишком горячо, даже ожесточенно…

– Ретт, я не отвечаю ни за твоих грызунов, – сказала она таким тоном, будто бы у Ретта был не один горностай, а целое полчище крыс, – ни за твоих грызунов, ни за твои картинки…

Ретт отпрянул.

– Скарлетт!..

Но та уже почувствовала в себе ту самую ярость мысли и действий, перед которыми ее воля была совершенно бессильна…

– Если ты имел желание содержать в своей комнате этого облезлого хомяка, – продолжала разгневанная Скарлетт, – то должен был, по крайней мере, следить за ним… Это ведь не мое дело…

Он попробовал было возразить:

– Но я…

Однако Скарлетт и на этот раз не дала своему мужу договорить:

– Ретт, меня совершенно не интересуют ни твои домашние крысы, ни твои картины… Ты увлечен и тем, и другим, так будь же любезен, выбирай…

– Скарлетт!.. Она отвернулась.

– Да, Ретт, выбирай: или свои картинки, в которые ты вкладываешь деньги, или этот грызун… – Скарлетт сделала небольшую паузу и, совершенно неожиданно для Ретта произнесла: – Или я…

Выслушав жену, Ретт молча уставился на бумажные лохмотья, которые держал в руках.

Молчала и Скарлетт – она впервые за это время высказала то, что хотела, и теперь слово было за Реттом…

Наконец, спустя несколько минут, он произнес:

– Значит… Значит, ты решила поставить меня перед выбором?..

Скарлетт кивнула.

– Ты сам вынудил меня. Он покачал головой.

– Ага… Да, теперь мне все понятно. Да, для того, чтобы окончательно разобраться в ситуации недоставало только одного…

Скарлетт невольно обернулась к нему и осторожно спросила:

– Чего же?..

Ретт пожевал губами.

– Да, только одного штриха…

Казалось, он разговаривает не со Скарлетт, а только сам с собой – впрочем, именно так оно и было.

Однако Скарлетт, понимая, что если она и теперь не спросит о том, что понятно ему, Ретту, и непонятно ей, то никогда не поймет многого в теперешней своей семейной жизни.

Пристально посмотрев на Ретта, она спросила:

– О чем это ты…

Он все еще сидел, глядя в одну точку, занятый своими мыслями…

Скарлетт повторила вопрос:

– О чем это ты?..

Медленно переведя взор на свою жену, Ретт выразительно произнес:

– Знаешь, только теперь, спустя столько лет, я наконец-то понял, кто ты…

Фраза была произнесена негромко, но настолько серьезным тоном, что Скарлетт почему-то стало не по себе… Таким голосом люди как правило произносят что-то очень важное, такое, о чем очень долго размышляли и к чему, наконец, пришли…

– Я понял, кто ты… Впрочем – почему понял?.. – задал Ретт вопрос и тут же сам на него и ответил: – Я и раньше догадывался об этом… Просто никак не мог собраться с мыслями… А может, может… – он понизил голос. – Может быть, у меня просто не хватало мужества честно признаться в этом самому себе…

После этой фразы Скарлетт поняла, что наступил кульминационный момент их отношений – во всяком случае, отношений последних месяцев…

Стараясь держаться как можно более спокойно и невозмутимо, она произнесла:

– Ну, тогда скажи…

Фраза эта была сказана очень медленно, почти по слогам…

Ретт медленно перевел свой тяжелый, немигающий взгляд на жену.

– Ты действительно этого хочешь?..

Она кивнула.

– Да, Ретт… Мне кажется, что давно уже настала потребность объясниться…

Тяжело вздохнув, он изрек:

– Объясниться?.. Что ж, очень хорошо… Тогда слушай…

В этот момент Скарлетт вновь поймала себя на мысли, что все, что происходит между ними в последнее время – какое-то недоразумение или же затянувшийся печальный розыгрыш… Что теперь Ретт, улыбнувшись так, как это умеет только он, скажет ей что-нибудь хорошее, и после этого у них начнется совершенно иная жизнь – жизнь, в которой не будет ни мелочных ссор, ни нелепых обид, где все будет хорошо и солнечно… Где не будет ничего, что их разделяет – и этого горностая в том числе…

Да, Скарлетт пыталась самоуспокоиться такими рассуждениями, но только пыталась… В глубине души она прекрасно понимала, что теперь из уст Ретта должно прозвучать что-то страшное, что-то такое, что, вполне возможно, подведет какую-то незримую черту под их совместной жизнью, то, после чего вся их жизнь уже до конца ее дней будет представляться ей в совершенно ином свете…

Ретт тихо произнес:

– Хорошо… Хорошо, Скарлетт, ты сама этого хотела… Ты сама спровоцировала меня на этот разговор…

Скарлетт слегка кивнула в знак того, что она внимательно выслушает все, чтобы ни сказал ей ее муж. Ретт продолжал:

– Понимаешь, после того, как ты занесла моего зверька куда-то в магазин и бросила его там так, словно это старая тряпка, уже никому не нужная, бросила его в этой холщевой сумке… Тогда я почему-то подумал, что ты просто делаешь мне все наперекор, назло… Я даже был склонен простить тебя, Скарлетт… Но теперь, когда ты искромсала эту гравюру… – Заметив, что Скарлетт вновь хочет сказать, что она, мол, к этому не имеет никакого отношения, Ретт немного повысил голос: – Только не надо утверждать, что ее разодрал когтями мой горностай… Пыль на столе и на книжном шкафу, наверное, тоже вытирал Флинт?.. – Он сделал небольшую паузу, после чего продолжил: – так вот… Дело, даже не в гравюре и не в горностае – я тебе об этом уже много раз повторял… Хотя – и в гравюре тоже… Сегодня, зайдя в свой кабинет, я увидел это варварство… И я понял то, что должен был понять еще давным-давно: ты, Скарлетт, просто очень старая, очень злая, очень малокультурная женщина… Ты никого не любишь, и тебя никто не любит… Да, ты могла бы стать для меня той женщиной, которую я смог бы назвать своим идеалом, у тебя был этот огонек… Но ты сама сознательно загасила его грошевыми истинами и желанием во что бы то ни стало заполучить меня в полную собственность… Ты и сама теперь это прекрасно понимаешь… Скарлетт попробовала было перебить его:

– Ретт!.. Ну что ты такое говоришь?!..

Однако тот сделал вид, что не расслышал этой реплики…

Ретт продолжал:

– И потому начинаешь мстить мне, человеку, который тебя когда-то так любил – именно поэтому ты так хотела избавиться от моего горностая, именно поэтому ты порезала моего Дюрера, именно поэтому ты каждый день мстишь мне той мелочной, гадкой местью, на которую только и способна… У меня все, Скарлетт… Очень хорошо, что у нас с тобой произошел этот разговор.

Ретт говорил негромко, но слова его звучали как-то очень гулко и пронзительно – наверное, так звучат удары молотка, которым заколачивают гвозди в крышку гроба. Скарлетт слушала, не мигая…

– Да, Скарлетт, мне очень горько сознавать на старости лет, но жизни у нас с тобой не получилось… И не моя в этом вина…

Наконец, когда он закончил говорить, Скарлетт, облизав пересохшие от волнения губы, спросила:

– Значит… Значит, ты больше не любишь меня, Ретт?.. Значит, я тебе не нужна?..

Ретт равнодушно пожал плечами.

– Нет…

У нее потемнело в глазах… Сердце сразу же бешено заколотилось, как пойманный в клетку зверь, как тогда горностай в холщовом мешке по дороге в универсальный магазин мистера Чермака…

Она просто не верила своим ушам:

– Ты не любишь меня?..

Ретт повторил все тем же равнодушным, эмоциональным голосом:

– Нет, Скарлетт… Теперь я могу сказать это совершенно точно – я не люблю тебя…

Скарлетт неимоверным усилием воли взяла себя в руки – однако голос ее предательски срывался, а руки дрожали…

«Боже, ну почему я дожила до того дня, когда услышала от Ретта такие вещи?.. Почему, почему, почему?.. Почему я не погибла тогда, в Атланте, когда мне было восемнадцать, почему меня не пристрелили янки, когда пришли в Тару… Почему?!..»

Уже смеркалось.

За окном полыхал все тот же кровавый закат, похожий на отблеск далекого пожара. В домах напротив зажигалось ярко-желтое электричество…

Они сидели молча вот уже, наверное, с полчаса, если не больше…

Скарлетт отрешенно смотрела куда-то перед собой – она не плакала, на ее лице не было слез.

Ретт был спокоен и немного задумчив… Теперь он выглядел человеком, который долго не мог высказать тайны, тяготившей его, и теперь, рассказав ее, почувствовал облегчение…

Наконец, едва слышно всхлипнув, Скарлетт негромко спросила:

– Тогда почему мы до сих пор живем вместе?.. Почему ты не уходишь отсюда?.. Или… Может быть мне уйти?..

Фраза эта после долгого молчания прозвучала очень странно – как-будто из глубокого подземелья… Ретт пожал плечами.

– Уйти?..

Она придвинулась ближе.

– Ну да…

Он вопросительно поднял глаза.

– Ты действительно хочешь этого?..

Скарлетт на какую-то минуту задумалась, после чего произнесла:

– Мне кажется, этого хочешь ты…

– Я – не хочу…

Скарлетт недоуменно пожала плечами.

– Но ведь ты…

Ретт резко перебил ее:

– Я никуда не уйду… Если хочешь – я могу переселиться на третий этаж или во флигеля – они все равно пустуют…

После чего замолчал, сделавшись совершенно непроницаемым…

Скарлетт спустя несколько минут спокойным голосом поинтересовалась – она сама не понимала, откуда берутся у нее эти спокойствие и рассудительность:

– Но ведь если ты уже не любишь меня… Как ты можешь жить со мной в одном доме?..

Ретт обернулся к ней – Скарлетт вздрогнула… О, опять этот страшный, тяжелый, ничего не говорящий взгляд…

И лицо – будто бы посмертная гипсовая маска, будто бы восковое изображение из музея фигур мадам Тюссо…

Он смотрит не на нее, а куда-то вглубь, в сторону, вправо, влево…

Она не может понять, что выражает теперь его взгляд, пытается, но не может…

И опять эти жестокие слова:

– Да, теперь я не люблю тебя, Скарлетт… Извини, если это причиняет тебе боль… Да, я понимаю, понимаю, как тебе теперь тяжело, но с моей стороны было бы бесчестным скрывать это от тебя.

– Ретт!..

Он склонил голову на бок.

– Что, Скарлетт…

– Ретт!.. Но ведь мы с тобой столько прожили вместе… У нас с тобой семья, дети…

Голос Ретта по-прежнему звучал отрешенно, как будто бы он был не живым человеком, а какой-то механической игрушкой:

– Да, Скарлетт… Я знаю, что ты теперь хочешь мне сказать: семья, дети… Да, я люблю наших детей… Да ты и сама это прекрасно знаешь… Хотя бы ту же Кэт… Но с тобой… Извини, но я долго пытался найти в себе хоть какой-то остаток чувства, хоть что-нибудь, похожее на элементарную человеческую привязанность, я долго пытался найти в себе это, разбудить эти давно угасшие чувства… Но у меня это никак не получилось… Скарлетт, ты ведь достаточно взрослый человек, ты и сама прекрасно должна понимать, что я не могу насиловать себя… Любовь, Скарлетт – очень тонкая субстанция… Я и теперь никак не могу понять, за что полюбил тебя тогда, после нашей встречи в Двенадцати Дубах, я и теперь не могу понять, почему это чувство не угасало во мне все это время… Никто на целом свете никогда не скажет, за что один человек любит другого, за что так быстро привязывается к другому… Никто, наверное только – Господь Бог… Да, я не могу объяснить, почему тогда полюбил тебя, Скарлетт… Также, как и того, почему же оно так внезапно угасло теперь… Хотя… Она быстро спросила:

– Что – хотя?..

– Хотя, Скарлетт, – продолжал он, – ты и сама в немалой степени приложила к этому руку. – Ты, Скарлетт, своими мелочными придирками, своим эгоизмом…

Скарлетт покачала головой.

– Да… Когда решила избавить наш дом от этого гадкого грызуна?..

Ретт неожиданно улыбнулся.

– Почему гадкого?.. Он очень милый, этот зверек… Очень даже милый…

Скарлетт прищурилась, будто бы от яркого света – несмотря на то, что в комнате царил вечерний полумрак. Они не включали свет – им было все равно, светло вокруг них или темно…

Ретт продолжал – теперь интонации его стали неожиданно теплыми:

– А этот горностай – очень даже милый зверек…

Скарлетт нахмурилась.

– Милый?..

Он едва заметно кивнул.

– Конечно…

– Но ведь после появления в доме этого горностая все пошло прахом!.. – неожиданно громко воскликнула она. – Ничего себе – «милый»… Знаешь, я почему-то вспомнила свою детскую считалочку…

Ретт посмотрел на свою жену несколько удивленно и спросил:

– Считалочку?..

– Ну да… Ты, наверное, ее знаешь…

Овечки – маленькая раса, Но очень любят волчье мясо. Волк – волчья сила, волчья стать. Овечки – Божья благодать. Овечки блеют, волки – млеют, И мысль об ужине лелеют. Мясцом поужинав, овца Всегда благодарит Творца…

Ретт передернул плечами с деланным недоумением и спросил:

– А к чему ты это?..

– А все к тому же… Ведь все наши неприятности начались только после того, как ты принес в дом этого грызуна… такой милый и безобидный, как овечка… Только питается человечиной.

Ретт, пружинисто поднявшись, включил электрическое освещение. Скарлетт на мгновение зажмурилась – так сильно резанул ее зрение этот желтый яркий свет…

– Знаешь что, Скарлетт, – произнес он, усаживаясь на прежнее место, – твоя главная ошибка в том, что ты никогда не умела мыслить абстрактно… Ты ведь по своей натуре практик и циник… А практический склад ума не располагает к обобщениям…

Скарлетт напряженно посмотрела на него.

– То есть…

Ретт продолжал:

– Понимаешь, этот горностай, которого ты так возненавидела – это ведь не причина…

– Что же тогда?..

Улыбнувшись, Ретт произнес:

– Следствие… Да, я думал, что ты и без меня сможешь понять такие очевидные вещи… Я бы даже сказал, Скарлетт – слишком очевидные… Да, я не старый маразматик, каким, может быть, кажусь тебе иногда… Эти привычки к изысканному комфорту, эта страсть к благородным старинным вещам, страсть коллекционера…

Она осторожно перебила Ретта:

– И горностай?..

– Да, и этот горностай… Да, Скарлетт, я ведь неоднократно говорил тебе об этом – я старый человек… Слишком старый… А люди в моем возрасте очень часто выдумывают себе какую-нибудь игрушку… Когда чувствуют, что нити, которые связывали их с жизнью раньше, или перетерлись, или уже давно оборвались… Так вот я придумал сперва для себя всех этих старых итальянских мастеров, все эти коллекционные часы, все эти милые вещицы безвозвратно ушедшей эпохи… А потом, неожиданно для самого себя – и этого горностая. Да, Скарлетт, я не так глуп, каким, наверное, иногда кажусь тебе. Я ведь все прекрасно понимаю… все эти мои игрушки, Скарлетт, не прихоть, а нормальная отдушина человека, который, идя всю жизнь в каком-то одном направлении, под конец понял, что избрал неправильный путь… То, что я сошелся с тобой тогда, после твоей измены – моя роковая ошибка. О, как я тогда мучался, как переживал, как страдал!.. За ту памятную ночь я, наверное, выкурил десять сигарет. Как теперь помню – часы бьют три часа ночи. Я зажигаю настольную лампу, потому что никак не могу заснуть… Тянусь за очередной сигаретой… За окном – темно и холодно, этот самый недобрый предрассветный час, когда все вокруг кажется каким-то обманчивым и неверным. Над городом висит какая-то сырая, ватная тишина… А я, не в силах уйти от своих воспоминаний, представляю, что ты теперь, в этот самый момент, когда я так страдаю, крепко спишь в своей кровати, представляю твои рассыпавшиеся по подушке волосы, представляю твое гибкое и все еще стройное тело и чуть пульсирующую голубую жилку у левого виска… Я помню тот день, будто бы он произошел вчера…

Когда Ретт закончил, Скарлетт спросила:

– А теперь?..

– Что – теперь?.. – удивился Ретт. – Тогда я был совершенно другим человеком…

– Теперь ты уже не скучаешь по мне, ты не представляешь меня… как тогда?..

Ретт поморщился – до того неприятным показался ему этот вопрос.

– Теперь… Скарлетт, я же сказал тебе честно: я не люблю тебя.

Скарлетт после этих слов выпрямилась и негромко спросила:

– Тогда почему же ты жил со мной все это время?.. Почему не ушел?..

То, что она услышала, заставило ее на какой-то момент обезуметь от горя и невыносимого, пронзительно-острого отчаяния:

– Почему я до сих пор не ушел от тебя, Скарлетт?..

– Да, почему?

Он нахмурил брови.

– Знаешь, я ведь и сам часто задавал себе этот вопрос… Притом – очень часто… Я все время искал на него ответа и не находил…

– А теперь нашел?..

Передернув плечами, он ответил:

– Наверное… Во всяком случае, мне самому кажется, что нашел…

– Ну, и почему же?.. – спросила Скарлетт, стараясь выглядеть как можно более невозмутимой, равнодушной и независимой.

«Что бы он теперь мне не сказал, – подумала она, – я должна встретить сдержанно и спокойно… Даже с улыбкой… Сдержанно и спокойно…»

Она повторила свой вопрос:

– Почему ты не бросил меня раньше?

– Да потому, что все это время только и делал, что жалел тебя…

Не в силах более себя сдерживать, Скарлетт воскликнула:

– Жалел?..

Он наклонил голову в знак согласия.

– Да, жалел… Не удивляйся этому… И несколько месяцев назад, во время твоей болезни, когда ты была такой жалкой и беспомощной…

Скарлетт почему-то показалось, что Батлеру доставляет удовольствие называть ее так.

– … и потом, когда пригласил тебя на этот странный вечер к нашему соседу, мистеру Джонатану Коллинзу… Но теперь, когда я вижу, что ты плюешь на меня, на мои привычки и привязанности совершенно откровенно, когда за все ты платишь черной неблагодарностью, я, Скарлетт, могу сказать только одно: я не буду больше с тобой жить… Да, не буду!..

Скарлетт побледнела… То, что она теперь слышала, казалось ей страшным сном – еще похуже того, что приснился несколько месяцев. Ее все еще прекрасные глаза цвета темного изумруда увлажнились…

– Ретт…

Но он словно и не слышал ее:

– Да, Скарлетт, теперь я хочу от жизни только одного: полного одиночества и уединения. Теперь я не хочу ничего: ни тебя, ни твоей любви… Ни всех этих бестолковых, бесполезных разговоров…

– Ретт, одумайся, что ты говоришь?!.. – в отчаянии воскликнула Скарлетт.

Ретт даже не вздрогнул – он казался самой невозмутимостью.

– Я и без тебя прекрасно понимаю, что говорю, Скарлетт… – Он сделал небольшую паузу, после чего продолжил: – Да, даже слишком хорошо… На мое несчастье… Конечно, развод в нашем возрасте по крайней мере смешон… Ты ведь и сама это прекрасно понимаешь. Да. Кроме того, мне совсем не хочется травмировать Кэт. Представляю, как она будет переживать. Потому я хотел бы… Хотел бы, чтобы мы с тобой теперь раз и навсегда договорились: ты не вникаешь в мои проблемы, я – в твои… Скарлетт, мы с тобой немолодые уже люди, и нам не так уж и много осталось… Думаю, мы сможем дотерпеть друг друга до смерти… Скарлетт, ты принимаешь мое предложение?..

Она почему-то совершенно некстати вспомнила, что точно таким же голосом он когда-то спрашивал ее: «Ты хочешь быть моей женой?.. Ты принимаешь мое предложение?..»

Ретт испытывающе смотрел на Скарлетт.

– Ну, и что ты скажешь?..

Скарлетт молчала…

Ее вдруг вновь охватил приступ того сумасшедшего истерического гнева, который случился в последние дни все чаще и чаще – стало трудно дышать, захотелось его, Ретта, удавить, унизить, заставить кричать…

Кровь шибанула в виски, потемнело в глазах, и Скарлетт медленно, с усилиями стала преодолевать эту ярость, как обморок…

А он будто бы ничего и не замечал…

– Что ты скажешь – принимаешь ли ты мое предложение не вмешиваться в жизнь друг друга или же нет?.. – повторил свой вопрос Ретт.

Нет, слушать это было просто невыносимо!.. «О, Боже!..»

Скарлетт, резко поднявшись со своего места, бросилась к двери и, закрыв лицо руками, направилась в свою комнату…

Ретт не стал удерживать Скарлетт – он только проводил ее тяжелым долгим взглядом своих глубоко посаженных глаз…

 

ГЛАВА 8

Прошла еще неделя.

Скарлетт за это время как-то сникла, сгорбилась и внешне состарилась лет на двадцать..

Теперь вряд ли кто-нибудь узнал бы в этой сгорбленной старухе ту красивую гордую южанку, ту гордячку, от которой в свое время все юноши и мужчины Атланты просто сходили с ума…

Иногда она подходила к зеркалу…

Из полупрозрачного, слегка затуманенного квадрата, обрамленного золотисто-темным багетом, на Скарлетт смотрело не лицо, а какая-то посмертная маска – назойливо подробная копия черт, из которых почти уже ушла жизнь…

Она и узнавала, и не узнавала себя… Нет, это было не ее лицо…

Ретт, как ни странно, переменился к, ней – он стал не то, чтобы добрее, а как-то деликатнее – во всяком случае теперь, каждый раз за завтраком, он желал ей «доброго утра».

Скарлетт автоматически кивала в ответ, а Ретт, посчитав, что таким образом выполнил свой долг, углублялся в чтение утренней газеты…

Ретт скорее всего просто считал, что в создавшейся ситуации лучше всего имитировать если и не хорошие отношения друг к другу то, хотя бы, их видимость…

Впрочем, Скарлетт все это было уже совершенно безразлично; конечно же, в глубине души она не переставала любить Ретта, не переставала верить, что наступит день, когда они опять смогут посмотреть друг другу в глаза, но никогда не задумывалась, в отличие от последнего, что ей необходимо делать видимость чего-то там – пусть даже хороших отношений…

Так катился день за днем, неделя за неделей – вяло, без событий, без мыслей и чувств…

Иногда, правда, Скарлетт задавала себе один и тот же вопрос:

– Каждый мой день похож на предыдущий, как две капли воды… У меня не осталось никаких желаний: все оплевано, разрушено, разломано… Для чего же нужна такая ненормальная жизнь?..

Нет, мысли о самоубийстве никогда не приходили к ней в голову – для этого Скарлетт была слишком жизнелюбивой натурой…

Кроме того, ей было непреодолимо стыдно за тот свой поступок, когда она за один прием выпила целый флакон снотворного, едва не уйдя из жизни… Но и жить так, как теперь, ей совершенно не хотелось.

Но жить так, как теперь – без чувств и страстей, – Скарлетт не могла…

Впрочем, у нее-таки осталась одна страсть, которая в последнее время заслоняла собой все – дикая ненависть к этому горностаю, который, поселившись в доме, навсегда, как казалось Скарлетт, забрал из ее жизни самого близкого и любимого человека.

– Я убью тебя, – шептала она, ложась в кровать по вечерам и поднимаясь по утрам, – я убью тебя… Я отомщу тебе за своего Ретта!..

И иногда она с ужасом думала, что в этот момент, момент ее угроз и проклятий перед ней встает каким-то наплывом, точно, как в синематографе, лицо ее любимого – Ретта Батлера…

* * *

Скарлетт, часто проходя мимо запертого кабинета Ретта, иногда слышала доносившийся из-за двери монотонный бубнящий голос – Батлер беседовал со своим горностаем… Это ее уже не удивляло…

Скарлетт понимала, что Ретту надо хоть с кем-нибудь общаться. Ей тоже необходимо было перед кем-нибудь выговориться, поделиться всеми своими невзгодами, всем наболевшим, и однажды она решила написать письмо в Нью-Йорк, Кэт…

Кэт – ее дочь. Кто, как не она должна понять теперешнее состояние матери?..

Скарлетт уже сходила на почту, уже купила конверт и красивую бристольскую бумагу – точно такую, какую любил ее первенец, Уэдл… Но, собравшись с мыслями, она решила не беспокоить дочь…

Действительно – с какой стати?..

У нее, Кэт – своя жизнь, свои проблемы – почему же она должна примешивать к ним еще и беспокойство за судьбу матери?..

Правильно говорил когда-то Ретт: «Каждый живет той жизнью, которая ему нравится…»

Все дети – и Кэт, и «наш фермер Уэдл», и Бо были уверены, что Скарлетт доживает свой век в спокойствии и доброжелательности…

И она раздумала писать в Нью-Йорк…

* * *

Быстро миновал июль – самый жаркий за последние десять лет в Калифорнии, и наступил август…

Скарлетт почти не выходила из дому – лишь по вечерам она любовалась яркими закатами из своего настежь раскрытого окна – золото-багряное небо просвечивалось сквозь густые ветви старой смоковницы…

Да, за эти несколько месяцев она приобрела привычки, над которыми раньше всегда подтрунивала, называя их стариковскими: склонность к домоседству, привязанность к каким-нибудь домашним вещам, вроде любимых тапочек или читанной сотню раз книге, любовь к уединению…

Скарлетт даже в чем-то начинала понимать Ретта, его постоянное, неотступное желание никого не видеть и ничего не слышать…

По вечерам она, включив электрическую лампу, садилась под абажуром в кресле-качалке со сборником любимой, читанной-перечитанной поэзии…

Скарлетт затеяла сама с собой игру, своего рода гадание на книге – она, не глядя, открывала томик посредине и смотрела, куда же попала…

В томике было множество прекрасных стихов – преимущественно о любви, однако, всякий раз, раскрыв книгу на середине, попадала на одно и то же стихотворение с тягостным названием: «Дух смерти»…

Среди раздумья стылых плит Твоя душа себя узрит,— Никто не внидет в сумрак ложа, Твой сокровенный час тревожа. Молчи наедине с собой, Один ты будешь здесь едва ли, Ведь духи мертвых, что толпой, Тебя при жизни окружали, И в смерти вновь тебя найдут: Их воля явственнее тут. Погасит мрак сиянье ночи И звезды, затворяя очи, Не обронят с. престольных круч С надеждой нашей схожий луч. Но звезд померкших отсвет алый Покажется душе усталой Ожогом, мукой, дрожью век,— И он прильнет к тебе навек. Не сгонишь этих мыслей с круга, Круг образов замкнется туго,— Они, в душе найдя приют, Как росы с луга, не уйдут. Затих Зефир – дыханье Бога,— И дымка над холмом полого, Прозрачно, призрачно дрожит, Как знаменье, она лежит На деревах под небесами,— Таинственней, чем тайны сами…

И Скарлетт растерянно повторяла: «Ведь духи мертвых, что толпой, тебя при жизни окружали, и в смерти вновь тебя найдут…»

Да, жизнь кончается, наверняка это лето для нее – последнее…

Теперь она, как ничто другое, чувствовала это. А дальше…

Ей не хотелось об этом даже думать…

Нет, она никогда не боялась смерти – она подошла уже к той возрастной черте, когда боязнь сменяется равнодушием…

Она лишь иногда спрашивала себя: «Интересно, встречусь ли я там с Мамушкой?.. С мамой, с отцом, с его братьями?.. С Эшли?..»

Скарлетт никогда не боялась смерти – она боялась только короткого момента умирания; он всегда представлялся ей каким-то омерзительным падением в компостную яму. И если она о чем-нибудь и жалела, то только об одном – что в этот момент Ретта наверняка не будет рядом с ней…

Восприятие Скарлетт в эти жаркие августовские дни обострилось до последнего предела – по ночам ее неотступно преследовали тяжелые видения…

Но почти в каждом из них присутствовал Ретт – не тот, замкнутый, чужой и далекий, которого она видела каждый день, а тот, к которому она так привыкла, которого до сих пор любила всей душой…

Иногда ей грезился тот самый кошмар, который она видела за день до того, как примирилась с Реттом, – тогда ей казалось, что окончательно, на всю жизнь…

Она медленно идет по какому-то темному лесу, но теперь это уже не лес, а болото…

Скарлетт увязает в нем, медленно и неотвратимо – она знает, что сделав еще несколько шагов, погибнет, но тем не менее идет, идет и идет, все дальше и дальше… Вокруг нее нет ничего твердого, ничего устойчивого, на что можно было бы опереться. Будто бы кто-то невидимый тянет ее вниз за ноги…

О, как страшно, когда ты медленно погружаешься в эту густую жижу…

Наверняка, умирающий человек испытывает что-то такое же…

Боже, она сейчас погибнет!..

Тогда, в Атланте, ей приснилось, что ее спасает Ретт… Но теперь, сколько бы не искала Скарлетт глазами своего любимого, она нигде не находила его…

Иногда ей грезилось, что из ночной темноты на нее смотрят два блестящих бусинки-глаза, точно таких же, как у этого горностая…

Скарлетт просыпалась, судорожно вскакивала с постели и думала, что вновь осталась одна…

Одна, одна, одна…

Опять одна…

Одна вчера, одна сегодня… И завтра она наверняка будет одна…

Какое страшное слово!..

Наверное, это действительно ее судьба – всю жизнь быть одной.

Бесконечная череда одиноких вечеров и кошмарных ночей, проведенных среди смятых простыней, череда тягостных раздумий и разочарований…

Перед глазами проносятся какие-то образы, ослепительно яркие, безумные; они меркли оттого, что были ярки, и свинцовый мрак заволакивал память…

Да, скоро все это кончится..

* * *

Однажды, после обеда, проведенного вместе, когда Ретт, вопреки обыкновению последних недель, показался Скарлетт резковатым и даже грубым, на нее внезапно нахлынула волна гнева – настолько сильная, что Скарлетт просто не могла сдержать себя…

Ее рациональный ум внезапно восстал против тех мечтаний и пустых переживаний, которым она бесконтрольно предавалась вот уже несколько месяцев и опасность которую когда-то определила для себя – да, Скарлетт превосходно знала, что в ситуациях, подобной этой, ей ни в коем случае нельзя расслабляться…

Да и потом – для чего все это надо?..

Все эти бесполезные воспоминания, все эти мечтания, все эти слезы в ночную подушку…

Скарлетт знала, что приступы острой черной тоски находят на нее с наступлением темноты…

Долой ночь!..

И она бежала от взгляда огня, пылавшего в камине, от коварного нападения ночи, спускавшейся на Телеграфный холм…

Все, хватит!..

Надо, наконец, показать всем, и Ретту – прежде всего! – что она, Скарлетт О'Хара Гамильтон Кеннеди Батлер – не какая-то размазня, а настоящая женщина, такая, какой все ее привыкли знать!..

Да, надо показать, что у нее, наконец, есть гордость!..

Она подняла голову и посмотрела на часы, висевшие над дверью – половина восьмого вечера.

«Что ж, – подумала она, – самый раз… В такое время он обычно сидит в своем кабинете, дрессирует в своем горностае те качества, которые не смог выдрессировать во мне… Наверняка он не ожидает, что я приду сейчас к нему… Что ж, это и к лучшему…»

Скарлетт, подойдя к зеркалу, быстро причесалась, привела себя в порядок (она всегда была убеждена, что женщина должна оставаться женщиной в любых ситуациях) и пружинистым, решительным шагом направилась в сторону кабинета своего мужа…

Ретт, сидя за письменным столом, просматривал какие-то бумаги. Вид у него был озабоченный…

Дверь отворилась – Скарлетт буквально влетела в его кабинет. Ретт изумленно обернулся – его поразило даже не то, что она вошла без стука (Скарлетт стучалась даже тогда, когда их отношения с Реттом еще не дошли до такого критического положения), а то, что она вошла вообще…

Отложив бумаги, Ретт изумленно произнес:

– Скарлетт?..

Она безо всяких церемоний (а какие, собственно, могут быть церемонии с мужем, с человеком, с которым столько было пережито?!..), уселась напротив него, на кушетке… Горностай – с торчащими полупрозрачными усиками, сытый, откормленный за это время, – метнулся под шкаф, возмущенно махнув хвостом… Скарлетт не обратила на зверька никакого внимания…

Ретт немного пришел в себя.

– Скарлетт?..

Она улыбнулась.

– Да… На твоем месте я не стала бы задавать подобных вопросов – они звучат по крайней мере глупо… Ты что, уже забыл, как меня зовут?..

Ретт явно не ожидал такого поворота событий… Он с нескрываемым удивлением смотрел на свою жену.

Наконец, понемногу успокоившись, он небрежно улыбнулся и произнес:

– Я действительно удивлен, но…

Скарлетт не дала ему договорить – направляясь в этот кабинет, в это логово отшельника, она твердо решила сразу же взять инициативу в свои руки и не выпускать ее до самого конца разговора.

– Удивлен?..

Голос ее звучал непривычно резко.

– Да…

– Хотя, – продолжила Скарлетт, – хотя, если хорошо разобраться, удивляться должна я…

Ретт, сидевший до того вполоборота, обернулся к своей жене всем корпусом.

– Удивляться?..

Скарлетт с преувеличенно любезной усмешкой кивнула в ответ.

– Да…

Пожав плечами, Ретт, который все еще никак не мог понять, с какой это стати она появилась в такое время тут, в его кабинете, спросил:

– Я не совсем тебя понимаю…

– И чего же тут непонятного?.. – спросила Скарлетт почти таким же тоном, каким в последнее время так любил задавать этот вопрос Ретт. – Чего же тут непонятного, скажи мне?..

Ретт был оскорблен, обескуражен и, – что с ним случалось довольно редко, – растерян в одно и то же время…

Скарлетт, стараясь вызвать в своей душе гнев, повторила вопрос:

– Чего же тут непонятного?..

Ретт растерянно произнес:

– Ну, знаешь… Я сижу тут, занят своими делами, а ты врываешься… – Он на какую-то секунду запнулся, словно подумывая, что бы еще сказать Скарлетт, но не нашел ничего лучшего, чем произнести: – Ты даже не поздоровалась со мной…

Скарлетт это замечание только позабавило.

– Не поздоровалась?..

– Ну да…

– Это вполне объяснимо… Когда один человек говорит другому «добрый вечер», он, как правило, действительно желает, чтобы этот вечер был для другого добрым…

Ретт насторожился.

– Значит, ты не желаешь мне этого, Скарлетт… Я правильно тебя понял?..

Хмыкнув Ретту прямо в лицо, Скарлетт как бы между прочим произнесла:

– Нет, Ретт… То есть я боюсь, что этот вечер вряд ли будет добрым для тебя…

Батлер удивлялся все больше и больше он давно уже не видел ее в таком вот состоянии… Что с ней такое стряслось?..

Почему она, Скарлетт, которая, как казалось Батлеру, окончательно притихла, присмирела, которая (он просто был в этом уверен) сломила свою гордыню, вдруг превратилась в настоящую фурию?..

Может быть…

Скарлетт прервала его размышления фразой:

– Нам необходимо поговорить..

Ретт слабо улыбнулся.

– Для чего же?

– Я хотела бы кое-что выяснить для себя, Ретт… Для себя…

Она сознательно дважды повторила эти слова «для себя», давая таким образом понять что этот разговор нужен только ей одной…

– Выяснить?..

Она кивнула в этом жесте Ретт уловил непреклонную решимость человека, готового на все, даже на самые крайние меры…

Изобразив на своем лице нарочитое равнодушие, он произнес голосом, в который постарался вложить максимум отрешенности:

– Ну, пожалуйста… Выясняй… И что же ты хотела у меня выяснить?..

Скарлетт продолжала наступать.

– Я бы хотела окончательно выяснить с тобой наши отношения…

Он улыбнулся.

– Отношения?. Знаешь, когда-то очень давно в Чарлстоне, где я родился и вырос, один умный человек говорил: «Хорошие отношения не выясняют, а плохие не стоит…» И сейчас, с возрастом, я все более и более поражаюсь правильности такого решения.

Это был скрытый контрвыпад Ретт таким образом намекал своей жене, что их отношений не стоит выяснять коль они плохие.

Однако на Скарлетт этот афоризм неизвестного земляка Ретта не произвел ровным счетом никакого впечатления. Стараясь держаться все также независимо и подчеркнуто-вежливо, она сказала:

– И все-таки… Ретт, ты ведь всегда считал себя настоящим джентльменом…

Он едва заметно улыбнулся.

– Допустим… Более того, я всегда старался не только казаться таковым, но и быть им на самом деле…

– Вот и отлично. Надеюсь, не в твоих правилах отказывать даме, если она просит тебя о чем-то?..

Поразмыслив с минуту, Ретт ответил:

– Ну, допустим… Хотя, с другой стороны – просьба должна быть в разумных пределах…

Скарлетт не дала ему договорить и на этот раз:

– Даже если эта дама – твоя жена и мать твоих детей?..

Ретт передернул плечами и ничего не ответил – ему нечего было отвечать.

– Так вот, – продолжала Скарлетт, – я хотела бы кое-что выяснить…

– Да, да, ты только что сказала – тебя не устраивают наши отношения…

Она коротко кивнула.

– Вот именно… Надеюсь, ты и сам прекрасно понимаешь, что так дальше продолжаться не может…

Ретт неожиданно замахал руками:

– Ну, все, все, хватит, хватит… Я прекрасно знаю все, что ты дальше скажешь мне, знаю наперед слов за сто: сейчас ты начнешь говорить, что мы взрослые люди, что нас связывает много общего – биография, судьба, семья, дети и так далее… Ты будешь наседать на меня, не дашь вставить мне ни слова, будешь постоянно апеллировать к тому, что я считаю себя настоящим джентльменом, а настоящий джентльмен, как известно… Ну, и так далее… – он улыбнулся. – Ну, ты ведь это имела в виду?..

Скарлетт, которая на какое-то мгновение захлебнулась в своем наступательном порыве, осеклась и вопросительно посмотрела на Ретта.

– Ну, допустим… Надеюсь, ты не станешь этого отрицать?..

Он только передернул плечами.

– Чего именно?..

– Ну, того, что нас очень многое связывает в жизни, – Скарлетт невольно начала копировать интонации своего мужа, – что у нас общая судьба, семья, дети… Что ты – джентльмен, наконец…

Ретт на какое-то мгновение стал очень серьезным и произнес:

– Нет…

– Вот и хорошо… В таком случае, – продолжила она, – в таком случае, Ретт, тебе ничего не остается, как молча – понимаешь ли, молча, выслушать все, что я теперь тебе скажу…

Ретт изобразил на своем лице глубочайшее внимание. Он даже слегка нагнулся вперед – точно отличный ученик в воскресной школе.

– Ну, говори… Скарлетт начала так:

– Недавно, где-то с месяц назад, у нас с тобой произошел очень важный разговор… Не думаю, что ты его забыл…

Ретт кивнул.

– Отчего же?.. Я все прекрасно помню…

Она продолжала:

– Вот и отлично. Ты сказал, что мы с тобой очень изменились, изменились ли оба, ты один или только я – неважно; главное, что изменились…

– Ну да…

– Более того, – голос Скарлетт зазвучал напряженней, – более того, ты открытым, что называется, текстом, сказал, что больше… больше не любишь меня…

А теперь ее голос предательски дрогнул – что, кстати, не укрылось от внимания Ретта.

– Может быть, Скарлетт, – произнес он, немного помолчав, – может быть, я был с тобой несколько категоричен… Не то, что не люблю тебя… Нет, конечно, остались старые привязанности, остались какие-то чувства… Но не любви, а чего-то другого…

Скарлетт с надеждой посмотрела на своего мужа.

– Чувства?.. Ко мне?..

Улыбнувшись, он произнес:

– Ну да… Я ведь не бездушный истукан и не окончательно выживший из ума старик, каким ты иногда считаешь меня – не притворяйся, не отрицай этого – я ведь знаю…

– Ну, чувства…

Ретт, который уже перехватил инициативу разговора (ему для этого достаточно было упомянуть о «чувствах»), произнес:

– Ну да… Но не любви, нет, я не хочу ни обманывать, ни обнадеживать тебя…

Взгляд Скарлетт сразу померк.

– Какие чувства?..

Пожав плечами, он медленно, будто бы обращаясь к самому себе, произнес:

– Ну, даже не знаю, как тебе и сказать об этом… Даже и не представляю…

– Скажи, как есть… Не тяни, Ретт, – произнесла Скарлетт, – я все пойму…

С минуту помолчав, будто бы пытаясь сформулировать свою мысль, одеть ее в словесную оболочку, Ретт тихо, но выразительно произнес:

– Чувства… Наверное, прежде всего – чувство благодарности… За совместно прожитые годы… За детей… За Кэт…

«Вот и прекрасно, – подумала Скарлетт, – оказывается, он не окончательно окостенел в этой берлоге со своим облезлым хомяком… Да, чувство благодарности за совместно прожитые годы небольшая плата за то, что я ему сделала… Но, во всяком случае, я смогу из этого извлечь какую-то выгоду…»

Конечно же, Скарлетт в этой беседе рассчитывала на что-то совершенно иное едва только Ретт заговорил о своих «чувствах»…

Невесело усмехнувшись тому, что вновь так дешево купилась, она произнесла.

– Ну, спасибо хоть за это… «Чувство благодарности за совместно прожитые годы», – невольно процитировала она Ретта. Звучит-то как – благородно и высокопарно… Словно какая-то военная медаль… Ну, хорошо, разговор о чувствах пока оставим… Я хотела бы поговорить с тобой о другом…

Ретт напомнил:

– Выяснить отношения?..

– Ну да…

Передернув плечами, он произнес: – Что ж выясняй…

Фраза прозвучала как-то очень буднично, обыденно будто бы Скарлетт только что сказала «я хочу попить сельтерской», а Ретт коротким кивком головы дал понять, что это ее полное право… Мол – как хочешь, можешь пить, можешь не пить… Мне, мол, безразличны подобные мелочи, дорогая…

– Так вот, – сказала Скарлетт, – если ты действительно испытываешь ко мне, как ты только что выразился, «чувство привязанности, чувство благодарности за совместно прожитые годы», – она вновь невольно изобразила интонации своего собеседника, – если ты, Ретт, действительно остался тем самым Реттом Батлером, настоящим джентльменом, каким я тебя помнила еще по Атланте… Я хотела бы сказать тебе следующее…

Сказала – и выжидательно посмотрела на Ретта, стараясь предугадать его реакцию… Тот был совершенно спокоен; лицо его казалось непроницаемым.

– Я слушаю тебя внимательно, – произнес он совершенно голосом, начисто лишенным каких-либо эмоций.

– Так вот…

Скарлетт набрала в грудь побольше воздуха, понимая, что теперь приближается кульминационный момент этого разговора – она краем глаза посмотрела на Ретта и вновь заметила на его лице тупую непроницаемость маски из забытой театральной постановки.

«Боже, – мысленно прошептала она, – Боже, сделай так, чтобы он понял меня… Сделай так, чтобы вернулся ко мне снова… Сделай так, чтобы он вновь полюбил меня… Да он и так любит меня – я не верю ни одному его слову, что бы он там мне ни говорил…»

Ретт сидел молча, положив руки на колени – все с той же пугающей непроницаемостью во взоре…

– Так вот…

И вновь эта фраза зависла в воздухе…

Сколько раз за последние дни Скарлетт готовилась к этому разговору!..

Сколько раз мысленно репетировала его!..

Но почему она так устроена – почему не может теперь преодолеть какое-то волнение, собраться с мыслями и высказать все, что у нее наболело?!..

Ведь ей уже далеко за шестьдесят – она не маленькая девочка…

Откашлявшись, она произнесла в третий раз:

– Так вот… Я ставлю вопрос ребром… Я пришла к выводу, что живу какой-то непонятной, какой-то фантастической жизнью, и я понимаю, что такая жизнь не может больше так продолжаться…

Ретт, безучастно переведя взор со старинных часов, стоявших на шкафу, на Скарлетт, поинтересовался:

– Какая еще такая жизнь?..

Скарлетт вновь попыталась вызвать в себе ту злость, ту ярость, которые обычно в подобных ситуациях придавали ей уверенность в собственных силах, но у нее так ничего и не получалось…

Ретт, не меняя интонации, повторил:

– Какая еще такая жизнь?..

Склонив голову, Скарлетт произнесла:

– Моя жизнь, Ретт…

Он понимающе покачал головой.

– Да, так я и знал…

– Ты ведь обещал не перебивать меня, – напомнила Скарлетт.

– А я и не перебиваю… То, что я теперь говорю – не более, чем мысли вслух… Это я обращаюсь не к тебе, дорогая, – слово «дорогая» прозвучало в его устах даже без привычного в последнее время для Скарлетт сарказма, а, что самое страшное – совершенно равнодушно, как и все остальное, – да, дорогая, я ведь обращаюсь не к тебе, а к самому себе… Я не перебиваю тебя – если хочешь, можешь продолжать, я внимательно выслушаю все, чтобы ты мне только не сказала…

Скарлетт, с минуту подумав, произнесла:

– Ну, тогда говори ты… И что же ты знал?.. И она внимательно посмотрела на своего мужа.

– Я так и знал, что ты вновь начнешь мне диктовать свои условия – будто бы я нахожусь в осажденном городе, и ты, как генерал Шерман, выдвигаешь мне ультиматум… Ты ведь, кажется, только что сказала, что хочешь поставить какой-то там вопрос ребром?..

К Скарлетт при этом упоминании почему-то внезапно вернулась прежняя уверенность.

– Да…

Пожав плечами еще более равнодушно, чем до того, Ретт произнес:

– Хорошо… Ставь свой вопрос ребром…

Прищурившись, она произнесла:

– В общем, так, Ретт… Или я, или твой горностай… Выбирай сам.

Ретт мягко улыбнулся.

– Ну почему все вы, женщины, совершенно одинаковы?.. Почему ни от кого из вас нельзя ждать ну никаких неожиданностей?.. Конечно же, ну конечно же – ничего более интересного ты выдумать не могла… Да, только и всего: «или я, или горностай»…

– И все-таки… Он хмыкнул.

– Что – все-таки?..

– Я задала тебе вопрос, и теперь хотела бы получить на него ответ…

Неожиданно став очень серьезным, Ретт, в свою очередь, спросил:

– А если я скажу нет?..

Скарлетт в глубине души была готова ко всему, но только не к этому…

«Как, неужели он действительно выберет не меня, а это глупое животное?!.. – с ужасом подумала она. – Неужели я ошибалась в нем?.. Неужели… Нет, этого просто не может быть!.. Ретт, наверное, просто шутит!.. Боже, Боже, подскажи, что мне делать?!..»

Скарлетт смотрела на своего мужа, не мигая, как приговоренный к смерти смотрит на судью, в глубине души надеясь получить помилование…

Да, она никогда не думала, что на старости лет вопрос жизни и смерти будет зависеть от какого-то глупого зверька…

Немного поразмыслив, Ретт не нашел ничего лучшего, как сказать:

– Знаешь, Скарлетт, я не хотел бы оказываться перед этим выбором…

– И все-таки…

Он резко обернулся. В глазах его зажглись какие-то злобные огоньки.

– Ты настаиваешь?..

Медленно отведя глаза (она больше не в силах была выносить непроницаемый взгляд Ретта), Скарлетт твердо произнесла:

– Да. Настаиваю.

Тяжело вздохнув, словно человек, которому предстоит выполнить очень неприятную, но, тем не менее, какую-то обязательную процедуру, Ретт сказал:

– Что ж… Хорошо. Ты сама этого хотела, Скарлетт… Ты сама это выбрала. Да, я не начинал этого разговора… – он сделал небольшую, но весьма выразительную паузу и добавил: – Ты сама, слышишь?! – сама вынудила на это…

Скарлетт заметно побледнела и пересохшими от волнения губами спросила:

– И что?..

Ответ был тверд и категоричен:

– Он.

И Ретт кивнул в сторону зверька, который, взобравшись на шкаф, с интересом наблюдал за разыгравшейся драматической сценой…

И вновь Скарлетт охватил приступ бешенства… Ей захотелось вскочить, вцепиться этому ненавистному и любимому для нее человеку в горло, захотелось все рвать, сметать на своем пути…

Глаза ее налились кровью, лицо побледнело, а из груди вырвался какой-то сдавленный крик, более похожий на стон:

– О, Ретт…

Но тот по-прежнему был очень спокойным – во всяком случае, чисто внешне.

Посмотрев на Скарлетт, он молча поднялся и, выдвинув нижний ящик письменного стола, вытащил оттуда свой револьвер…

Заметив это, Скарлетт подумала со страхом «Боже, что же он собирается делать?..»

Это был старый, но надежный «Смит-Вессон» образца 1861 года – с таким оружием ковбои где-нибудь в Аризоне или в Нью-Мехико не расставались в свое время ни днем, ни ночью; такими вот тяжелыми револьверами в свое время были вооружены и янки генералов Шермана или Гранта и офицеры Конфедерации…

Скарлетт знала, что Ретт хранит пистолет у себя в столе – не для самообороны, а, скорее, как своеобразный сувенир, как напоминание о своей молодости…

Вынув барабан, Ретт внимательно осмотрел его – Скарлетт краем глаза успела заметить, что в барабане находится шесть патронов – как и положено. Вставив барабан на прежнее место, Ретт коротким жестом протянул оружие своей жене.

Та, вопросительно взглянув на него, несмело поинтересовалась:

– Что это?..

Ретт выглядел в этот момент очень серьезным. Не глядя на жену, он холодно произнес:

– Неужели ты не знаешь предназначение этого предмета?..

Скарлетт вновь спросила:

– А зачем мне этот револьвер?.. Я… Я не понимаю… Ты что – хочешь застрелить меня?.. Я буду тебе за это только благодарна…

Ретт улыбнулся.

– Боюсь, Скарлетт, что ты вряд ли смогла бы отблагодарить меня, если я действительно сделал бы это…

Взяв из рук Ретта оружие (Скарлетт сделала это чисто автоматически), она боязливо положила его себе на колени…

– Что я теперь должна делать?..

Батлер, осторожно усевшись на край письменного стола, очень серьезно сказал:

– Я хочу доказать тебе, пусть даже и не очень привычным способом, что я остаюсь тем самым джентльменом, которого ты привыкла видеть…

Скарлетт вопросительно посмотрела на него.

– Не понимаю…

Непринужденно улыбнувшись, Ретт ответил:

– Я хочу, чтобы ты убила меня… Из этого вот револьвера… Сейчас же…

Скарлетт смотрела на своего мужа во все глаза ей показалось, что она просто ослышалась… Что?..

Он, Ретт, ее Ретт, хочет, чтобы она, Скарлетт, убила его?..

Он сошел с ума – нет, он наверняка сошел с ума… Или же его просто подменили…

Боже – надо было пережить стольких близких людей, надо было дожить до седых волос, чтобы услышать подобное…

Уж не сошла ли с ума она?..

Может быть, это ей просто снится да, наверняка это сон, какой-нибудь очередной кошмар, которые все время, с такой неотступной навязчивостью посещают ее!..

А может быть…

Может быть, весь мир сошел с ума?.. Да, наверняка так и есть…

Скарлетт упрямо мотнула головой, будто бы хотела боднуть какого-то невидимого врага – так делают люди, которым кажется, что их все время преследуют какие-то наваждения… Она перевела взгляд своих глаз цвета темного изумруда на мужа – тот по-прежнему стоял в какой-то нелепой, как ей показалось, вызывающей позе, слегка опершись на письменный стол… Что, что ты сказал?..

Ретт, едва уловимо, одним только краешком рта, улыбнувшись, повторил:

– Да, ты не ослышалась… Я даю тебе этот револьвер с одной только просьбой – чтобы ты убила меня… И притом – немедленно…

Скарлетт откинулась на спинку кресла.

– Убила?!..

Он коротко кивнул.

– Да. Убила.

– Но за что?..

Ретт вновь улыбнулся – на этот раз более явственно.

– Да, да, Скарлетт, не удивляйся… Если ты боишься последствий, боишься суда и тюрьмы, мы все можем оформить… Сейчас я сяду за стол и напишу посмертную записку – так, мол, и так, в моей смерти прошу никого не винить… Я стал старый и никому ненужный… Из жизни ухожу добровольно… Ты выстрелишь мне в лоб или в висок – право выбора оставляю за тобой. После этого вложишь револьвер в мою руку и немедленно по телефону вызовешь полицейских… Не думаю, что кто-нибудь сильно опечалится моей смертью… Не считая, конечно, моего любимого горностая Флинта, – добавил Батлер, немного погрустнев.

«Боже, а я?.. А почему он сейчас так быстро сбрасывает со счетов детей?.. Кэт, свою любимицу?», – со страхом спросила сама у себя Скарлетт.

Скарлетт отвела револьвер дулом вниз – она боялась оружия и не любила его, ей всегда казалось, что револьвер может выстрелить непроизвольно, сам по себе…

– Но за что?..

– Неужели меня не за что убивать?.. – спросил Ретт. – Меня, человека, который сделал тебе столько неприятностей… Столько гадостей сделал – нет, Скарлетт, ты сама об этом подумай!.. И под конец, как заключительный аккорд – променял тебя, женщину, которую когда-то так горячо и беззаветно любил – на какого-то облезлого хомяка, с которым запираюсь в этом кабинете, с которым разговариваю даже больше, чем с тобой…

Скарлетт посмотрела на своего мужа с каким-то ужасом – так смотрят здоровые люди на больных какой-нибудь проказой, зная, что дни их сочтены…

– Ретт…

Но тот, казалось, не расслышал реплики своей жены – он продолжал:

– Не бойся, не бойся, Скарлетт… Застрели меня…

Ты не причинишь мне боли, если будешь целиться в лоб или в висок… В подобных случаях смерть, насколько мне известно, наступает мгновенно, я отойду в мир иной за какие-то доли секунды… Не бойся, Скарлетт, не бойся…

Скарлетт смотрела на Ретта с каким-то паническим страхом.

А тот продолжал все уверенней и уверенней:

– Скарлетт, ты не думай, что я шучу… Нет, я говорю совершенно серьезно… Да, я понимаю, я самый настоящий подлец… Я совершил бесчестный поступок перед женщиной, а бесчестье, как известно с давних пор, смывается только кровью…

Наконец Скарлетт нашла в себе силы заговорить:

– Ретт, не надо так… Не надо… Не говори мне таких странных вещей…

Ретт покачал головой.

– Какие же вещи ты находишь странными?.. Скажи мне, Скарлетт…

Та пожала плечами.

– Ну, все эти твои слова… Этот револьвер, – она боязливо кивнула на оружие, которое продолжала держать у себя на коленях. – Все твое поведение… Ретт, вспомни, ведь я начала разговор совершенно с другого… Я только сказала тебе, что надо как-то определиться, кого-нибудь выбрать: меня или своего горностая… А ты…

Ретт поспешил перебить ее возражением:

– Что я?.. Я определился, Скарлетт, я давно уже определился…

– Значит – горностай?..

Тяжело вздохнув с непонятливости Скарлетт, Ретт произнес:

– Да, горностай… Если хочешь, можешь называть это так… Да, Скарлетт, – добавил он после небольшой паузы, – мне нечего больше сказать… – Неожиданно он усмехнулся и, как показалось Скарлетт – немного добродушно: – Такой вот классический любовный треугольник… Ты любишь меня, а я люблю этого зверька… Выхода нет, кроме одного, – и он кивнул на тяжелый револьвер…

Скарлетт положила «Смит-Вессон» на стол – она сразу же почувствовала себя как-то легче.

– Ретт, я очень сожалею, что начала этот разговор, – произнесла она, – я не думала…

Неожиданно Ретт крикнул, да так громко, что Скарлетт вздрогнула:

– Не думала?.. Разумеется, ты не думала!.. Ты никогда ни о чем не думала – ни тогда, когда предпочла мне того сопляка, который показался тебе утонченным аристократом, этого Эшли, ни тогда, когда изменила мне с тем актеришкой… Ты никогда и ни о чем не думала… Не думала ты и теперь, когда ворвалась ко мне в кабинет со своими дурацкими вопросами… Нет, подумать только, «вопрос ребром» – я или горностай…

Скарлетт удрученно покачала головой.

– Ретт, я никогда не считала, что ты можешь быть таким… – Она сделала паузу, подыскивая нужное слово и, наконец, нашла: – Таким жестоким…

Ретт, даже не глядя на свою жену, молча взял с письменного стола револьвер и чуть ли не силой вложил его в руку Скарлетт.

– Делай, что я тебе говорю…

– Ретт, но я…

– Делай!.. Стреляй, Скарлетт!.. Я не хочу больше жить, мне все надоело!.. – страшным исступленным голосом выкрикнул Ретт.

Нет, это было просто невыносимо!..

В этот момент ей самой не хотелось жить…

И Скарлетт, не выдержав перенесенных потрясений, разрыдалась…

Ретт, окинув ее молчаливым взором, вышел из комнаты и тихо закрыл за собой дверь…

* * *

Скарлетт не заметила, как ушел Ретт…

Понемногу придя в себя, она, поминутно всхлипывая, утерла красные от слез глаза большим клетчатым платком, который с недавнего времени всегда лежал у нее в кармане…

Ретта не было…

Скарлетт, поднявшись, прошлась по кабинету, разминая отекшие за это время ноги…

Неожиданно взгляд ее упал на револьвер… Она взяла его. Оружие неприятно тяжелило руку, Скарлетт держала этот «Смит-Вессон», так же, как держит оружие большинство женщин – неуклюже, перед собой…

И тут…

Наверху, на самом шкафу послышался какой-то шорох… Она подняла голову.

– Ах, вот ты где!.. – прошептала она с нескрываемой злобой, – вот ты где… Ну, все, теперь ты от меня не уйдешь…

Да, конечно же, теперь Флинт получит за все – и за то, что она, Скарлетт, потеряла своего любимого, и за выплаканные и невыплаканные слезы, и за бессонные ночи, и за мигрени…

За все…

Она подняла руку и неуклюже прицелилась… Спусковой механизм был очень тугим – ей понадобилось приложить большие усилия, чтобы совладать с ним…

Выстрел!..

Он буквально оглушил Скарлетт – уши на какое-то мгновение заложило, будто бы ватой…

Руку со «Смит-Вессоном» с силой отбросило назад, но Скарлетт с удовольствием отметила, что попала – горностай свалился на пол… Но он еще не был убит, к сожалению, он был только ранен – оставляя за собой ярко-красную кровавую дорожку, зверек пополз в свое привычное убежище – под шкаф…

Ничего, там он тоже не спасется!..

Теперь ему не будет пощады – его никто не спасет, даже Ретт, появись он тут…

Теперь она, Скарлетт О'Хара Гамильтон Кеннеди Батлер хозяйка положения…

Она не смогла убить его сразу, одним выстрелом?.. Вот и прекрасно!..

Пусть теперь он помучается, этот любимчик Ретта Батлера…

О, сладостное чувство мести…

Скарлетт присела на корточки и заглянула под шкаф… Он сидел там, притаившись, свернувшись в клубочек… Заметив своего мучителя, он попытался подняться на перебитые задние лапы и зашипеть… Черные глаза-бусинки смотрели на Скарлетт с неприкрытой ненавистью – во всяком случае, так показалось ей самой…

Скарлетт вытянула руку с револьвером в сторону горностая и, отвернувшись, сделала несколько выстрелов… До зверька, притаившегося под шкафом, было совсем близко, не более трех футов, однако Скарлетт так волновалась, что вряд ли все пули достигли цели… Она нажимала на курок столько раз, сколько в барабане оставалось патронов, руку ее бросало из стороны в сторону, но когда патроны кончились, она, положив пистолет на пол, все-таки отважилась заглянуть под шкаф…

Там, где еще недавно сидел пушистый горностай с блестящей лоснящейся шерсткой, багровело какое-то жуткое кровавое месиво…

Она быстро отвернулась – ее едва не стошнило от этого ужасного зрелища…

И Скарлетт, едва найдя в себе силы добраться до кушетки, в изнеможении легла на нее и забылась тяжелым, мучительным сном…

* * *

После этой беседы со своей женой Ретт не нашел ничего более подходящего, как просто прогуляться по кварталу, может быть – зайти к кому-нибудь в гости…

На душе у него было очень тоскливо, и он не хотел оставаться в этом доме… Кроме того, Ретта начинали терзать какие-то смутные, забытые чувства, похожие на угрызения совести… Он гнал их от себя, но они только усиливались…

Надо было как-то сменить обстановку – прогуляться по вечерним улицам, куда-нибудь сходить – хотя бы на какой-нибудь дешевенький дрянной фильм в синематограф, или же в гости, на вечернюю рюмку аперитива к тому же сэру Джонатану…

Да, он действительно чувствовал в себе запоздалые угрызения совести… Но что-нибудь менять уже было поздно – он прекрасно понимал это…

Он уже выходил из дому, когда услышал резкий выстрел, тут же отозвавшийся эхом в глубине дома…

Выстрел этот прозвучал очень неожиданно – Ретт споткнулся и замер на месте…

Через несколько минут он услышал еще пять выстрелов, которые прозвучали очень гулко, резко и кучно – один за другим…

Ретт все понял… Не разворачиваясь, он закрыл калитку и направился в сторону дома отставного полковника Джонатана Коллинза…

 

ГЛАВА 9

А Скарлетт осталась одна…

Она проснулась от невыносимого холода во всем теле и поежилась.

Подняла голову, посмотрела в окно – там было темно, лишь в домах напротив желтыми электрическими пятнами горели окна… Она вдруг почувствовала, что ее знобит…

«Да, – подумала она, – и как это я не заметила, как заснула в этом кабинете?.. Ретт наверняка не одобрил бы такого».

Скарлетт поднялась с кушетки и, слегка пошатываясь, подошла к столу, включила настольную лампу с зеленым абажуром – ее подарок любимому Ретту на позапрошлое Рождество…

Свет был неяркий, но он, тем не менее, резанул глаза – Скарлетт на минуту зажмурилась… Она отвернулась от лампы и уже собралась было выйти из кабинета, как услышала где-то совсем рядом жалобный писк… Или, может быть, ей показалось, что она услышала его?.. И тут же ее взгляд упал на тяжелый черный «Смит-Вессон», валявшийся рядом с кушеткой, на ковре…

Боже, неужели она это сделала?..

Неужели она застрелила его?..

Скарлетт, подняв револьвер и бесцельно повертев его в руках, словно пытаясь таким образом убедиться, что совсем недавно это оружие было в ее руках, положила его на стол и тяжело опустилась в кресло…

Да, это не сон, это не кошмар – все, что случилось с ней несколько часов назад, вновь и вновь предстало перед глазами…

Маленький зверек с острой усатой мордочкой, стоящий на задних лапках в позе угрозы…

Злобное шипение…

А, вот и пистолет… Скарлетт стреляет, стреляет, она знает, что теперь, когда Ретт выбрал этого горностая, ей больше ничего другого не осталось…

Запах горелого мяса, пороховая гарь, ее руку отбрасывает назад…

Почему-то вкус крови на губах, во рту…

И – какое-то страшное кровавое месиво под шкафом…

Она убила его?..

Ведь действительно убила?..

Тогда откуда же этот странный писк?..

О, Боже…

Скарлетт прекрасно понимала, что должна подойти к шкафу, не спеша, подавляя в себе безотчетное волнение, и, наклонясь, убедиться, что горностай мертв…

Она сейчас так и сделает… Но что это?..

Боже! – руки и ноги не слушаются ее, будто бы они принадлежат не ей, а кому-то другому… Она двигается, точно во сне, как в каком-то подводном мире… Нет, этого просто не может быть…

Хотя…

Чего бояться – мертвого зверька?.. Разве она никогда не видела на улице кошку или собаку, задавленную автомобилем?.. Разве она в своей жизни, такой долгой, никогда не видела смерть?..

Страшным усилием воли Скарлетт заставила себя подойти к шкафу, взять со стола лампу и поставить ее на пол. Она посмотрела туда, в угол…

Да, Флинт был мертв.

Кровь зверька уже потемнела и запеклась, из ярко-алой она превратилась в какую-то, темно-коричневую… Так, во всяком случае, казалось ей при свете этой настольной лампы…

Скарлетт поставила лампу на место и, не оборачиваясь, несмело пошла к двери…

«Он мертв, он мертв, – все время убеждала Скарлетт саму себя, – я разрядила в этого грызуна весь барабан с патронами, я не могла промахнуться, я видела его кровь, запекшуюся на темной шкурке… Да, он мертв, я знаю это наверняка…»

Тогда откуда же этот странный писк?..

О, Боже, наверное это просто какая-то галлюцинация, наверное, она просто сошла с ума…

И, не находя в себе сил еще раз обернуться, Скарлетт тихо вышла из кабинета и, не закрывая за собой дверь, из последних сил дошла до спальни и в полнейшем изнеможении повалилась на кровать…

Ей казалось, что перед глазами плывут какие-то радужные пятна, она хотела остановить их, зацепиться за что-нибудь, она хотела вызвать из сознания какой-нибудь милый ее сердцу образ…

Но этого ей никак не удавалось – всякий раз, когда она пыталась это сделать, перед ее глазами появлялось или лицо Ретта Батлера, или перепачканная запекшейся темно-коричневой кровью шерстка горностая…

И Скарлетт впала в полное забытье…

Дойдя до ворот дома, где жил Джонатан Коллинз, Ретт остановился…

В нем боролись два противоположных чувства – с одной стороны он понимал, что все это время поступал со Скарлетт неоправданно жестоко, бесцельно унижая ее, он разбивал сердце этой беззаветно любившей его женщины, утверждая, что та ему больше не нужна…

А с другой стороны – явная обида; Ретт, поняв, что она застрелила-таки горностая, не хотел идти домой, он не хотел не то, чтобы беседовать со Скарлетт, но и даже смотреть на нее…

Надо было куда-нибудь пойти, разрядиться за душевной беседой…

И Ретт, стараясь подавить запоздалые угрызения совести, решил, что будет лучше, если этот вечер он проведет в обществе отставного полковника… Тем более, что он был уверен – сэр Джонатан примет его с распростертыми объятьями…

«Это – как раз тот человек, который мне теперь нужен, – подумал Ретт, – спокойная беседа, приятные воспоминания…»

Ретт позвонил в колокольчик, висевший у входной двери… Да, мистер Коллинз действительно был крепким орешком в отношении всего, что касалось «технического прогресса»; наверное, такой вот старомодный колокольчик был единственным не только на Телеграфном холме, но и во всем Сан-Франциско…

Дверь открыл чернокожий камердинер отставного полковника, Симон…

– Добрый вечер, сэр, – поприветствовал он гостя. – Вы, наверное, к полковнику?..

Симон был бывшим денщиком Коллинза, они провоевали вместе и Гражданскую войну, и Мексиканскую кампанию, и войну с Испанией 1896 года…

Джонатан когда-то с легкой улыбкой рассказал Батлеру, что Симон, который никак не мог смириться с тем, что его хозяин вышел на покой, до сих пор называет его «господин полковник», до сих пор надеется, что в случае какой-нибудь войны неблагодарное американское правительство обязательно вспомнит о мистере Коллинзе и призовет его под военные знамена…

Джонатан тогда еще сказал: «Такими беззаветно преданными могут быть или черные слуги с Юга, или любящие белые женщины…»

Тогда Ретт как-то не обратил внимания на эти парадоксальные аналогии мистера Коллинза, но теперь, увидев Симона и услышав «Господин полковник», он сразу же вспомнил слова своего соседа…

А с лестницы уже спускался и сам мистер Коллинз – подагрические тонкие ножки его при каждом шаге как-то странно подгибались…

Заметив вечернего гостя, он улыбнулся.

– Добрый вечер…

Ретт с полуулыбкой кивнул.

– Здравствуйте, полковник… Давно не видел вас… Извините, что не мог найти возможности нанести вам визит раньше и в более удобное время…

Полковник заулыбался.

– Ничего, ничего… Мы ведь все-таки соседи, а потому можем заходить друг к другу запросто, без каких-либо церемоний… Вы ведь не обиделись бы, если бы я зашел к вам в точно такое же время?..

Ретт склонил голову.

– Нет, что вы…

– Вот видите…

Подойдя к вошедшему, мистер Коллинз с чувством пожал ему руку.

– Знаете, – произнес он, несколько фамильярно приобняв Ретта за талию и увлекая в гостиную, – если бы кто-нибудь когда-нибудь сказал бы мне, что я, полковник армии генерала Шермана Джонатан Коллинз на старости буду так радоваться визиту в свой дом офицера армии генерала Ли… Простите, какое ваше воинское звание?..

Ретт улыбнулся.

– Капитан. Капитан войск Конфедерации Ретт Батлер, – произнес он.

Коллинз продолжал:

– …что на старости лет я буду так радоваться визиту в свой дом капитана армии противника… Армии Конфедерации… Нет, леди и джентльмены, – воскликнул Коллинз, – нет, я ни за что не поверил бы в это… Ни за что!..

Ретт ничуть не смутился тому обстоятельству, что полковник назвал его во множественном числе – «леди и джентльмены»…

Ведь у всякого могут быть свои странности, свои причуды…

Почему бы и нет?..

Улыбнувшись, Ретт произнес:

– Знаете, я бы тоже никогда ни за что не поверил в это… Впрочем, – добавил он после непродолжительного раздумья, – впрочем, когда еще лет сорок назад я жил в Атланте, многие не любили меня… Я говорю о тех людях, которые считали себя истинными патриотами Юга, и презирали все, что относилось к Северу, к янки… О, я никогда не забуду, как однажды летом, кажется, в году эдак шестьдесят втором, я сказал, что янки вольнее нас, южан… У меня были на это все основания – я родился в Чарлстоне, но несколько лет прожил на севере… Помнится, я еще тогда сказал: «Джентльмены, вы так мало путешествуете, вы так ограничены в своих взглядах!.. Да, джентльмены, живя на Севере, я видел многое такое, кто никто никогда из вас не видел… Я видел тысячи эмигрантов, готовых за кусок хлеба и несколько долларов сражаться на стороне янки, я видел заводы, фабрики, верфи, рудники и угольные копи – все, чего нет на юге…» Помнится, я тогда еще сказал: «У нас нету ничего, кроме Короля-Хлопка, рабов и спеси… И эти чертовы янки разобьют нас в один месяц…» Джонатан согласно покачал головой.

– Да, да, тогда вас погубила ваша самоуверенность…

Ретт продолжал – вспоминая тот давнишний разговор на барбекю, он все более и более воодушевлялся:

– Да, мистер Коллинз, вы совершенно правы… Именно так – нас погубила наша гордыня… Это уже потом родился миф, будто бы нашлись предатели, из-за которых правое дело было погублено… Так вот… – Он остановился и внимательно посмотрел в глаза собеседнику. – Так вот, мистер Коллинз, после тех моих слов многие из моих приятелей, и не только приятелей, но и просто людей, которые мне симпатизировали, отвернулись от меня… Они сочли меня предателем, ни больше, ни меньше…

Джонатан улыбнулся.

– Вот как?.. Мне кажется, они должны были быть вам только благодарны… Ведь правда иногда бывает и жестокой…

Тяжело вздохнув при этих словах, Ретт подумал, что генерал теперь попал в самую точку: да, правда действительно иногда бывает очень жестокой…

Правда, Ретт имел в виду не свой более чем сорокалетней давности импровизированный анализ возможностей Юга и Севера, а совсем другое…

Мистер Коллинз, едва заметно улыбнувшись, задумчиво произнес:

– Да, Ретт… И теперь вот… Когда я вижу вас тут, в своем доме, мое сердце переполняется самой что ни на есть искренней радостью… Боже, Боже, кто бы мог подумать об этом лет сорок назад?..

Они прошли в кабинет. Ретт обратил внимание, что откуда-то из соседней комнаты доносится негромкая музыка – он сразу же узнал старый, популярный когда-то мотив «Девушки из Алабамы»…

Обернувшись к полковнику, Ретт приличия ради поинтересовался:

– У вас там что – вновь домашнее музицирование?..

Полковник скривился, будто бы выпил залпом стакан уксуса.

Какое там!.. Мой племянник купил новый проигрыватель…

Ретт был целиком и полностью солидарен с полковником – ему тоже не всегда приходились по душе эти новомодные веяния эпохи, но особенно он не любил, как сам выражался, «электрической музыки»…

Вздохнув, Батлер произнес:

Да, понимаю… Лицо Коллинза выразило очевидную сконфуженность – словно этот аппарат для прослушивания музыки был куплен не его племянником, а им самим…

– Понимаете, – произнес он голосом, в котором сложно было без труда уловить неловкость и извинительные интонации, – понимаете… У меня никогда не было детей, я ведь так одинок… Нас только двое: я да Элизабет… Я просто души не чаю в своих племянниках бедные мальчики, они так рано лишились отца. Приходится иногда идти на уступки… Ретт понимающе произнес:

Конечно, конечно… Полковник продолжал, при этом он старался не встречаться взглядом с Реттом:

– А мой племянник просто помешан на всем, что связано с техникой… Он в этом году закончил технологический колледж, и теперь страшно гордится тем, что устроился в местное отделение «Дженерал Электрик»… Какая-то фирма, торгующая электричеством или какими-то электрическими приборами, вы ведь понимаете, я человек старый и не очень разбираюсь в подобных вещах…

Усевшись на стул, Ретт произнес:

– Ничего, ничего… Понимаете, полковник, – Батлер достал из кармана позолоченный массивный портсигар с какой-то полустершейся монограммой, – понимаете ли, мистер Коллинз, я тоже осуждаю все эти новшества… То есть, хотел сказать – осуждал раньше… Но недавно я понял, что это не моего ума дело: я старый человек, я многого не понимаю в теперешней жизни… Пусть молодые живут так, как им самим заблагорассудится, я не хочу ни вмешиваться в их жизнь, ни осуждать ее…

Коллинз, внимательно выслушав своего вечернего гостя, произнес:

– Да… Возможно, вы, мистер Батлер, по-своему и правы… Но только…

– Что – только?..

Коллинз произнес с тяжелым вздохом:

– Когда я слышу музыку не в живом исполнении, а на этой… – Он запнулся, подыскивая нужное слово, и не найдя его, сказал: – на этой адской машине… Мне почему-то становится очень печально… Да, конечно, я понимаю вас: к конке и к экипажу не будет возврата, также, как не будет возврата к газовым фонарям… Но почему, почему, когда я вспоминаю те времена, мне становится так тоскливо?..

Ретт очень серьезно посмотрел на мистера Коллинза и сказал:

– Я понимаю вас… Я понимаю вас, мистер Коллинз, как никто другой…

Полковник продолжал:

– Да, я все время невольно сравниваю: наше с вами время и теперешнее…

Ретт улыбнулся.

– Я тоже… И знаете, что я скажу вам?..

– Что?..

– Вы, конечно же, можете и не согласиться со мной, но мне почему-то кажется, что каждое время по-своему хорошо… Наверняка ваши племянники, беседуя между собой эдак лет через пятьдесят, тоже будут ругать современность и вспоминать «старую добрую Америку» – Америку сегодняшнюю…

Полковник как-то вяло согласился:

– Да, вполне возможно, вы правы, мистер Батлер… Но я…

Недоговорив, он горько махнул рукой – мол, чего нам с вами об этом судить?.. Мы ведь уже прожили свое, не так ли?..

С минуту помолчав, Коллинз совершенно неожиданно для Ретта спросил:

– А почему вы пришли ко мне без вашей очаровательной супруги?..

Тяжелая тень легла на лицо Ретта.

Он тут, сидит с этим человеком, беседует о разных ничего не значащих пустяках, соглашается, кивает, хотя по большому счету ни Коллинзу, ни ему, Ретту этот разговор не нужен, он ничего не дает… Они разговаривают тихо и спокойно, а его жена, его Скарлетт…

Что она теперь делает?..

Наверняка ей теперь плохо…

Она страдает – страдает из-за него, Ретта…

Боже, надо скорее идти домой!..

Но какая-то сила будто бы пригвоздила Ретта к стулу…

Полковник повторил свой вопрос немного громче – ему показалось, что Ретт просто не расслышал его:

– Извините, мистер Батлер… Я спросил у вас – почему вы пришли ко мне без вашей очаровательной Скарлетт?..

Ретт вздохнул.

– Она…

И – запнулся, не зная, что ответить.

– Она, – сказал он после небольшой паузы, – она… – И совершенно неожиданно для самого себя произнес: – Она только что застрелила моего горностая…

Полковник отпрянул.

– Какого горностая?..

– То есть как какого, – сказал Ретт таким голосом, будто бы все в Сан-Франциско знали его зверька, – как это какого… Моего горностая… Флинта.

Полковник пожал плечами.

– А у вас что – дома был горностай?..

Ретт посмотрел на него в полнейшем недоумении и произнес:

– Ну да…

– А позвольте полюбопытствовать – откуда?..

– То есть как это откуда?.. Вы ведь несколько месяцев назад сами мне его подарили… Вы еще, помнится, рассказывали, что этот грызун, который неизвестно как появился в вашем доме, принялся разорять птичьи гнезда… Мистер Коллинз, вспомните!..

– А-а-а!.. – воскликнул Джонатан. – Ну да, конечно же, я действительно вам его подарил… И как это я мог забыть?..

И он покачал головой – мол, ничего не поделаешь, возраст…

С минуту помолчав, он вопросительно посмотрел на своего собеседника.

– Значит, вы говорите, что она застрелила его?.. – сказал и словно не поверил сказанному. – То есть как это… Я не ослышался?..

Ретт отрицательно мотнул головой.

– Увы, это действительно так. Застрелила сегодня, из моего старого «Смит-Вессона»…

Джонатан почмокал губами.

– Не понимаю… Наверное, это произошло случайно, она была неосторожна с оружием… Я всегда говорил, – произнес он наставительным голосом, – всегда говорил, что женщина и оружие – вещи совершенно несовместимые… Хорошо еще, что она не попала в кого-нибудь из людей…

Ретт, обращаясь словно к самому себе, тихо-тихо прошептал:

– Попала…

Полковник как-то очень странно посмотрел на Батлера и спросил:

– Попала?.. Надеюсь, не в вас?.. Ретт отрицательно покачал головой.

– Нет, нет, мистер Коллинз, не обращайте на меня внимания… – он виновато улыбнулся. – Это я просто так, своим мыслям…

Поднявшись с кресла, Ретт как-то очень нервозно зашагал по комнате…

– Простите, – сказал он, – простите… Можно ли мне закурить?..

Полковник улыбнулся.

– Разумеется…

Ретт, вынув из портсигара папироску, закурил и, выпустив из легких сизую плотную струйку табачного дыма, произнес:

– Извините меня, иногда я бываю очень невнимателен… Приходится по несколько раз переспрашивать…

Коллинз понимающе закивал в ответ.

– Да, да, конечно… Честно говоря, у меня самого иногда бывает что-то подобное… У вас, мистер Батлер – невнимательность, рассеянность, а у меня – самые что ни на есть настоящие провалы в памяти… И как это я мог забыть, что подарил вам этого горностая?.. – С минуту помолчав, он спросил: – неужели ваша жена застрелила его при неосторожном обращении с револьвером?..

Ретт молча кивнул – распространяться о своих взаимоотношениях со Скарлетт ему по вполне объяснимым причинам не хотелось…

Причмокнув губами, полковник с сокрушением сказал Ретту:

– Да, понимаю… Наверное, вы очень привязались к этому зверьку, и теперь смерть… э-э-э… Простите, а как вы его назвали?..

Ретт, замешкавшись, ответил:

– Флинт… В честь небольшой речушки в Джорджии, которая протекала в поместье моей жены, в Таре… Я назвал его Флинт.

– … и теперь смерть Флинта выбила вас из колеи… Да, мы уже в таком возрасте, когда все нежные привязанности становятся опасными… – На секунду замолчав, Джонатан продолжил: – Знаете, почему я в последнее время не держу никаких домашних животных – о птицах говорить не буду, это особая тема?..

Ретт вопросительно посмотрел на него.

– Почему?..

Тяжело вздохнув, полковник изрек:

– Знаете, давно уже, лет десять назад у меня был пес… Отличный сенбернар, мне его еще щенком подарил один приятель в полку… Я к нему очень, очень привязался… И что вы думаете – он издох на моих глазах…

Ретт едва заметно кивнул.

– Да, понимаю… Полковник продолжал:

– После этого я, погоревав, завел себе другого пса, он прожил у меня лет шесть, после чего подавился костью и издох… И я вновь сильно переживал… А когда мне предложили в подарок еще одну собаку – кстати, предложил генерал Дейл Ганнибалл Сойер, вы ведь его прекрасно знаете, так вот, я отказался…

Ретт непонимающе посмотрел на своего собеседника и спросил:

– Почему?.. Вам не понравился щенок, которого вам предложили в подарок?..

Коллинз едва заметно покачал головой.

– Нет, совсем не то… Просто я не захотел привязываться к нему… А зачем – все равно я твердо знаю, что пережил бы и этого пса… – с минуту помолчав, он добавил, но на этот раз не очень уверенно: – Хотя…

Кто знает… Так вот, – голос отставного полковника внезапно окреп, – так вот, мистер Батлер… С той поры я понял одну простую истину…

– Какую же?..

– Никогда и ни к кому нельзя привязываться… Никогда и ни к кому…

Ретт хотел было поинтересоваться, имеет ли это утверждение смысл лишь по отношению к домашним животным, или же еще и к людям, но почему-то не сделал этого; однако отставной полковник, словно угадав направление мыслей Батлера, добавил:

– А теперь… Теперь я так сильно привязан к своим племянникам, а они – ко мне!.. Боже, что я… что они будут делать, когда меня не станет?!..

После этой фразы в гостиной зависла тяжелая томительная пауза. Ретт, выкурив папиросу, положил тлеющий окурок в малахитовую пепельницу и слегка притушил его.

Полковник вновь тяжело вздохнул.

– Такие вот дела, мистер Батлер… И вновь замолчал…

Ретту никак не давали покоя его мысли о Скарлетт – да, теперь он все больше и больше понимал, что поступил с ней просто омерзительно…

Он, Ретт Батлер, который всегда считал себя джентльменом…

Но почему так все время происходит между людьми, которые любят друг друга?..

Почему они должны терзать и терзаться, вместо того, чтобы любить?..

Ведь времени для взаимных чувств все меньше и меньше…

Скарлетт любит его, это очевидно, но Ретт…

Он ведь тоже не может без нее… Вот и теперь – сидит тут, перед мистером Коллинзом, беседует неизвестно о чем, и беседа эта, никому не интересная, тянется, как какая-то нитка из бесконечного клубка…

Но почему он так жестоко поступил с ней?..

К чему этот горностай?..

К чему все эти его старческие капризы – неужели он, старый человек и сам не может понять, что все эти картины, весь этот антиквариат ему не нужен, что это не более, чем игрушки?..

Да, он ведь и сам говорил об этом не раз, притом не только себе, мысленно, но и Скарлетт…

К чему тратить время на какие-то пустяки вместо того, чтобы посвятить его любимой – да, да, Ретт ни на минуту не сомневался в том, что теперь он любит Скарлетт еще сильнее прежнего, что эта стареющая женщина – то единственное, что, по сути, осталось у него в жизни…

Неожиданно его размышления перебил отставной полковник:

– Да, совсем забыл вам сказать, очень печальное известие…

Ретт насторожился.

– Что-то случилось?..

Тяжело вздохнув, Джонатан изрек:

– Я вот только что вспомнил отставного генерала, мистера Сойера…

– Что с ним?..

– Третьего дня он скончался… – Коллинз скорбно покачал головой. – Уснул и не проснулся. Многие находят, что это счастливая смерть, хотя сам Дейл Ганнибалл неоднократно говорил мне, что куда лучше умереть в тридцать лет на поле битвы, чем в восемьдесят – на чистых простынях своей постели…

Тяжело вздохнул и Ретт.

Боже, как у него мало времени!.. Как мало времени, чтобы любить друг друга!..

Ретт резко поднялся из-за стола.

– Полковник, – произнес он, – прошу извинить за мое нечаянное вторжение… Но я вынужден удалиться… Уже поздно, и Скарлетт ждет меня…

Полковник, поднявшись со своего места, проводил гостя до входной двери.

– Спокойной вам ночи, капитан Батлер, – произнес он. – Передайте привет вашей очаровательной жене Скарлетт… В ближайшие выходные обязательно приходите ко мне в гости… Думаю, нам будет что повспоминать. И, – Коллинз неожиданно улыбнулся, – и, мистер Батлер, запомните одну старую истину: никогда и ни к кому не привязывайтесь и не позволяйте делать этого другим… Даже по отношению к самому себе… Хорошо?.. Ну, не стану вас больше задерживать… Спокойной ночи.

Поблагодарив Колинза за теплый прием и еще раз извинившись за неожиданность своего визита, Ретт вышел на теплую, нагревшуюся за долгий августовский день булыжную мостовую…

Он шел, все время ускоряя шаг…

Ага, вот и тот самый фонарь, где несколько месяцев назад они беседовали со Скарлетт…

Боже, какие глупости тогда говорил ей Ретт!.. Он уже и сам точно не помнил – помнил только, что в его устах постоянно звучало слово «удовольствия»…

Батлер шел к своему дому, постоянно ускоряя шаг, будто бы боялся опоздать куда-то…

Ага, вот и их окна…

Сейчас он придет, обнимет жену, скажет ей, что по-прежнему любит ее и будет просить прощения за все муки, которые причинил ей за последнее время…

Она ведь тоже любит его, конечно же, любит – Ретт знает это наверняка…

И она простит его, пусть не сразу, пусть через некоторое время, но простит обязательно…

Только бы успеть, только бы…

Ретт и сам не мог отдать себе отчета, почему он так торопит время и что означает гвоздем засевшая в мозгу фраза: «Только бы… Только бы успеть…»

Может быть, он действительно так сильно хотел видеть Скарлетт?..

Окно в ее спальне не горело – также, как и в кабинете самого Ретта.

Это было довольно странно – в такое время она еще никогда не ложилась спать.

Он нащупал в кармане своего плаща связку ключей и привычным движением открыл дверь… В нос сразу же ударил запах пороховой гари, давно уже позабытый Батлером – еще со времен той войны.

Не раздеваясь, он направился в сторону спальни Скарлетт…

Он спешил…

* * *

Скарлетт лежала в полнейшей темноте, если не считать желтого электрического света, падавшего на подоконник и на пол из соседнего дома.

Ее знобило.

И вновь на нее нахлынули эти ужасные, невыносимые видения…

Ее родная Джорджия…

Безбрежные, недавно вспаханные поля.

Да, она узнает эти места, она прекрасно все помнит – это сразу же за речкой, неподалеку от наделов несговорчивых Макинтошей, которые никак не хотят продавать свой мизерный участок ее отцу…

На горизонте полыхает закат – такой же алый, как свежая кровь…

Свежая кровь?..

Но почему эти воспоминания преследуют ее так неотступно?..

Да, она знает, что имеет в виду – кровь этого мерзкого животного, на которое променял ее Ретт…

Но ведь тогда, в Таре, не было ни этого горностая, ни даже Ретта…

Тогда еще не было…

Огненно-красное солнце опускается за высокий холмистый берег реки Флинт, багряный закат окрашивает свежие борозды красной глины еще более густым багрянцем…

Она в полном одиночестве бредет по дороге, но почему-то не в Тару, а в обратном направлении… Почему она идет туда?..

Непонятно.

Рядом с дорогой растет большое дерево – в его тени свежо и прохладно…

Ей так хочется остановиться тут, присесть, но она знает, что надо дойти еще до захода солнца?..

Куда дойти?..

Для чего, с какой целью?..

Она и сама не знает ответа на эти вопросы… Она – одинокий путник, она в полном одиночестве идет в западном направлении, на заходящее солнце…

Одинокий…

О, какое страшное слово…

Но вдруг… Внезапно кто-то окликает ее – она резко оборачивается. Перед ней стоит Ретт, да, ее Ретт, не тот, с которым она теперь живет в этом пустом и холодном доме, а тот, которого она любила когда-то всем сердцем…

Впрочем, почему любила?.. Она ведь и теперь любит его – чтобы он ни сказал ей, она знает, что он обманывает ее или обманывается сам. Да, он прав: чувства, а особенно такие – действительно очень тонкая субстанция, они необъяснимы… Понятно только одно: она будет любить его до самого скончания дней…

«Скарлетт!..»

Это Ретт зовет ее…

О, мой любимый…

Скарлетт открыла глаза и увидела своего мужа… Нет, на этот раз это была не мечта, не видение – перед ней действительно стоял Ретт Батлер…

– Скарлетт, я, наверное, разбудил тебя?.. – спросил он.

Она попыталась поднять голову с подушки, но силы оставили ее. Ретт?..

О, Боже, неужели это действительно он?.. И он сам зашел в комнату, он хочет ей что-то сказать… Неужели это не сон?!

Ретт, не снимая плаща, подсел на кровать и, отвернувшись, произнес – голос его прозвучал как-то глухо:

– Скарлетт, я хочу поговорить с тобой… Я должен поговорить с тобой очень серьезно…

Она облизала пересохшие от волнения губы.

– Да… Ретт, не сердись на меня – я сделала это… Я сделала…

Он участливо наклонился к ней корпусом.

– Что, дорогая?.. За что я должен сердиться на тебя?..

Она закрыла глаза и произнесла:

– Я убила его…

Батлер мягко улыбнулся…

Какой-то там горностай?.. Она убила его?.. Правильно сделала!.. Какое, впрочем, все это теперь могло иметь значение?!…

Он продолжал:

– Ладно, ладно… Ты поступила так, как и следовало… – Он хотел добавить, что и сам заслуживает смерти, но вспомнив свой спектакль с пистолетом в кабинете, проникся к себе таким отвращением, что сразу же замолчал…

После небольшой паузы Скарлетт спросила:

– Ты не сердишься на меня?..

– Нет, нет, что ты!.. Это ты должна на меня сердиться!.. – Он тяжело вздохнул, после чего произнес: – Я хотел поговорить с тобой совершенно по иному поводу… Ты выслушаешь меня?..

Она едва заметно кивнула.

– Да, конечно же… Я выслушаю все, что ты только мне скажешь, мой любимый…

Ретт вновь вздохнул и, посмотрев на страдальческое лицо своей жены, сказал:

– Я сегодня почему-то подумал… Скарлетт, я ведь так виноват перед тобой… Ты даже представить себе не можешь!. О, я готов казнить себя ежечасно, ежесекундно, я не знаю, что это на меня такое нашло в последние месяцы… Я был груб с тобой, я вел себя, как настоящий мерзавец!.. О, Скарлетт, я теперь противен сам себе!..

Скарлетт слушала этот на редкость взволнованный монолог не зная что и думать..

Неужели этот человек тот самый Ретт Батлер, который все эти месяцы только и делал, что так утонченно измывался над ней?

Неужели… Неужели он осознал это сам?

Нет, в это просто невозможно поверить!.

А Ретт, стараясь не встречаться со Скарлетт глазами, продолжал:

– Да, я вел себя, как последний мерзавец, как последний негодяй… Я, Ретт Батлер, совершил такую низость, которую никогда себе не прошу!. Никогда!. Скарлетт слабо улыбнулась.

– Не надо так, Ретт… Не убивайся, не казни себя… Я ведь все понимаю, я понимаю твое теперешнее состояние… Не надо так..

Каждое слово давалось ей с неимоверными усилиями у нее начался сильный жар.

– Нет нет, – воскликнул Батлер, я не прошу тебя о прощении!.. Я никогда не заслужу этого… Скарлетт, любимая моя, я прошу тебя лишь только об одном чтобы ты… – тут на его глаза навернулись слезы. – Я только прошу, чтобы ты постаралась преодолеть в себе отвращение ко мне, чтобы ты не гнала меня отсюда..

Она сделала слабый жест мол, не надо больше слов, и гак все понятно..

– Я прощаю тебя, Ретт..

Только теперь Батлер заметил, что Скарлетт плохо… Он, измерив ей ладонью температуру, произнес: – Да у тебя жар..

Скарлетт действительно знобило. Она очень ослабла. Подвинувшись на кровати, Скарлетт уткнулась мокрым от слез лицом в ладонь Ретта и заснула тяжелым сном, на этот раз без видений и кошмаров, наверное, впервые за последние несколько месяцев…

Она уже и не слышала, как Ретт, осторожно поправив одеяло, вышел из комнаты, стараясь не будить ее скрипом двери.

Среди ночи она внезапно проснулась от щемящей боли в сердце… Боль была страшная, невыносимая, она заслоняла собой все и вся.

С трудом оторвав голову от подушки, Скарлетт попыталась позвать мужа..

Она хрипло прошептала. – Ретт!..

Но зов этот скорее напоминал стон… Болит сердце..

Боже, какая боль!. О, это просто невыносимо… Еще несколько секунд и какая-то тонкая ниточка, связывающая ее с этим миром, ниточка, которая удерживает ее над пропастью, перетрется, порвется, и она, Скарлетт, со всего размаху полетит в какую-то темную, такую страшную пропасть, откуда уже нет возврата..

Она знала, что ниточка эта давно уже перетерлась, знала, что ей осталось несколько минут, может быть, даже, несколько секунд..

Собрав в себе последние силы, она прохрипела. – Ретт!. Я люблю тебя!..

После чего с головокружительной скоростью полетела куда-то вниз..

Внезапно она увидела Эшли… Одетый в безукоризненный темно-синий смокинг, он подошел к ней, учтиво поклонился и, взяв за руку, увлек за собой..

* * *

Скарлетт О'Хара Кеннеди Батлер не оставила после себя завещания, но Ретт знал твердо, что она мечтала быть похороненной не тут, в Сан-Франциско, а на скромном сельском кладбище неподалеку от Тары или, на худой конец, на Оклендском кладбище в Атланте там, где столько уже десятилетий покоились останки ее родных и близких..

Перевезти прах Скарлетт было довольно сложно, но Ретт, приложив максимум усилий, добился-таки, чтобы пусть и невысказанное желание Скарлетт было исполнено…

Она лежала в гробу какая-то помолодевшая, несмотря на то, что ее несколько суток везли в морозильном вагоне, и все равно красивая…

На лице Скарлетт застыла какая-то трогательно беззащитная улыбка.

В уже осыпающихся кронах кладбищенских вязов ожесточенно кричали какие-то птицы, дрались между собой, галдели…

Старенький католический священник быстро прочитал молитву:

– Да покоится прах твой… Да пребудет он в мире до Страшного суда… Прах к праху, земля к земле…

Когда он закончил чтение, могильщики, подойдя к Ретту, вопросительно посмотрели на него.

– Все?..

Он коротко кивнул.

– Да…

Ретт буквально одеревенел от горя, он никак не мог найти в себе силы смотреть на свежевырытую могилу, на этот ящик с останками той, которую он любил, опускаемый в землю…

Но Ретт постоянно заставлял себя делать это: «Ты ведь сам во всем виноват… Ее смерть – на твоей совести… Так смотри же!..»

Почему-то явственно врезалась в память деталь – небольшие квадратные вмятинки, отметины молотков, которыми только что заколачивали крышку гроба над столько раз целованным им личиком Скарлетт…

«Боже, неужели сейчас ее закопают в землю… и все?.. А жизнь будет продолжаться, все также ожесточенно будут драться в ветвях вязов эти глупые птицы, все также будут ходить люди, разговаривать, смеяться… Нет, я не могу смотреть на все это, я не могу, – говорил в Ретте какой-то внутренний голос, – я не вынесу этого всего!.. Нет, я ни за что не поверю, что она ушла от нас, она и по-прежнему где-то тут, рядом, она незримо присутствует, она… она по-прежнему любит меня!..»

Но другой голос, более жестокий, говорил Ретту: «Смотри, смотри, не вздумай отворачиваться!.. Ты ведь сам этого добивался, ты ведь сам этого хотел!.. Да, ты и никто другой виновник ее смерти!..»

Ретт поднял воротник от холодного ветра, продувавшего все кладбище, и крепко сжал зубы, стучавшие то ли от холода, то ли от озноба…

«Нет, я никогда не поверю в это!.. Она не умерла, это не ее хоронят… Это хоронят какую-то совершенно другую женщину, лишь внешне похожую на Скарлетт… Я никогда не поверю, что она умерла!..»

Замелькали в глазах лица: набрякшее, тяжелое от слез лицо Уэдла, кукольный, восково-прозрачный лик Кэт, какое-то полустертое лицо Бо, проплыл невесомо гроб, опустилась тяжелая крышка, исчезло такое далекое теперь уже лицо Скарлетт…

Гулко застучал молоток, резанул слух последний крик Кэтрин, послышалось тяжелое сопение могильщика, неприятный скрип и стук опускаемого в яму гроба, дробный, как будто бы от града, стук глины…

Спустя пять минут яма сравнялась с землей, и на этом месте вырос ровный холмик…

Могильщики водрузили деревянный католический крест, а на холмик положили табличку: «Скарлетт О'Хара Гамильтон Кеннеди Батлер»…

Через несколько минут присутствовавшие на похоронах начали потихоньку расходиться…

Ретт, высоко подняв голову, пошел в сторону кладбищенских ворот, подставляя лицо порывам ветра… В его голове все время вертелась одна и та же мысль: «Это я убил ее… Я убил, я, и никто другой… Боже, но почему все так получилось?!..»

Уже у самого выхода его нагнал Уэдл.

Батлер, увидав своего пасынка, посмотрел не на него, а как будто бы сквозь этого человека…

Ретт не хотел разговаривать с ним; теперь Батлеру хотелось одного – полного одиночества…

Поравнявшись с Реттом, первый сын Скарлетт остановился и, вынув из кармана портсигар, вынул две папиросы: одну прикурил сам, другую дал Ретту тот как-то механически взял ее…

Они прикурили и, спрятавшись от ветра под арку ворот, несколько минут помолчали…

– Ретт, – наконец спросил его Уэдл, стряхивая пепел прямо себе на плащ, – Ретт… Я так и не понял, отчего умерла моя мать?..

Ретт, сделав несколько глубоких затяжек, выбросил папиросу и, стараясь не смотреть на Уэдла, очень тихо произнес:

– От одиночества…

Уэдл вопросительно посмотрел на своего отчима и тихо спросил:

– А разве все это время она была одна?..

Ничего не отвечая, Ретт наставил воротник плаща и пошел прочь.

 

ЧАСТЬ II

 

ГЛАВА 1

– Значит, как вы утверждаете, это подлинник?

Вопрос повис в воздухе. Два довольно молодых человека – продавцы антиквариата, пришедшие к Ретту Батлеру продать картину, промолчали. Ретт поднял голову и выразительно посмотрел на гостей. Те кивнули почти синхронно, однако, Ретту их кивания показались неуверенными.

– Могу вас обрадовать, господа! – сказал Батлер. – И мне кажется, это не подделка! Однако, сейчас посмотрим внимательнее!

Ретт Батлер выдвинул ящик стола, достал оттуда очки в золотой оправе, нацепил их на нос, а затем, вооружившись лупой, стал пристально разглядывать покрытую энергичными мазками поверхность холста.

– Так, так, – сквозь зубы проговорил он. – И даже подпись на месте…

Продавцы переминались с ноги на ногу, но ничего не отвечали, ожидая окончательного заключения состоятельного покупателя.

Ретт Батлер по-прежнему жил в Сан-Франциско, в своем большом трехэтажном доме в районе под названием Телеграфный Холм. После смерти Скарлетт он не завел новой жены: годы уже были не те, да и сам Ретт почувствовал, что ему никто не сможет заменить ушедшей миссис Батлер.

Правда, не раз симпатичные вдовушки, а также девушки из различных состоятельных семей просто прикладывали все свои силы, крутясь возле Ретта в надежде, что вдовец обратит на них хоть какое-то внимание. Однако, как бы там ни было, Батлер оставался один и не собирался менять привычный способ существования.

Одиночество не тяготило его. Что касается детей, то Кэт с мужем Джейсоном Келменом и сыном Филиппом давно перебрались в Нью-Йорк, где они осели прочно и основательно. Остальные молодые члены семьи Батлеров разъехались кто куда. Не сиделось на месте молодому поколению! Ретт их не осуждал, потому что сам когда-то любил бродяжничать и путешествовать и считал себя и жену гражданами Вселенной.

С течением времени дети все реже стали навещать престарелого Ретта. Все чаще они ограничивались открытками на праздники. Однако Батлер стойко переносил и это.

В последние годы одинокой жизни у Ретта, который всегда обладал изысканным вкусом и разбирался в искусстве, появилось желание заполнить опустевшее место в душе всем тем прекрасным, что создал человек за тысячелетия жизни на Земле. Он стал окружать себя лучшими картинами и другими предметами искусства. В результате его городской дом стал походить на музей. Картины занимали почти целиком все четыре стены кабинета Ретта Батлера. Несмотря на то, что Батлер хорошо разбирался в разных стилях живописи, он не отдавал предпочтения какому-нибудь из них, а покупал то, что ему особенно нравилось, вызывало приятные, волнующие воспоминания и ассоциации.

– Но она не такая старая! – Картина написана в первой половине девятнадцатого века! – наконец объявил Батлер. – Слышите, мистер Тректон?

– Да? – отозвался старший из продавцов.

– Я думаю, ей лет шестьдесят, от силы – семьдесят, – продолжал Ретт. – Она ничуть не старше меня самого, – добавил он с легкой и грустной улыбкой. – Однако, вы же продавцы антикварных вещей! Почему же предложение купить эту вещь приходит ко мне именно от вас?

При словах Батлера антиквары смущенно переглянулись и зашептались.

– Видите ли, мистер Батлер, – сказал молодой продавец, – в нашей практике случается всякое. Теперь у нас появилась эта картина. Но, я думаю, вещь не становится ценной только от того, что она старая. И, если вещь не такая древняя, но сделана искусно, разве она не достойна, чтобы к ней относились подобающим образом?

– И это мне говорит продавец антиквариата! – насмешливо воскликнул Батлер. – Но вы не будете отрицать, что эта картина – моя ровесница, дорогой мистер Генри Моринд?

Молодой человек утвердительно покачал головой.

Ретт Батлер снова уткнулся в картину.

– Как он точно определил дату! – тихо сказал Моринду его старший спутник. Тот согласно кивнул и произнес пару слов, после чего Тректон усмехнулся.

– А что думаете вы по этому поводу? – спросил Генри Моринд у высокой элегантно одетой дамы, которая примостилась на самом краешке дивана и смотрела в окно отрешенным взглядом.

От вопроса дама встрепенулась.

– Это вы мне? – с улыбкой промолвила она и посмотрела на молодого человека.

– Да, миссис, кому же еще? – ответил юноша.

– Я ничего не думаю, – спокойно сказала дама и снова уставилась в окно.

Молодой человек пожал плечами. Батлер взглянул на даму из-под очков. «А она недурна, – пронеслось у него в мозгу. – И чем-то похожа на мою Скарлетт…»

При мысли о покойной жене Батлер сдержанно вздохнул. Нет, вряд ли стоит сравнивать кого бы то ни было с ней. Что значит внешность? Она была неповторима душой, характером – всем тем, из чего складывается индивидуальность. И ни одну женщину Ретт так не любил и так долго не добивался взаимной любви. Как же давно это было, а память про счастье и муки так свежа… «Господи, ну почему я был к ней так несправедлив?! – В который раз мучил себя одним и тем же вопросом Батлер.

– Простите, – галантно произнес он и шаркнул ногой. – Я не заметил, что госпожа скучает… Если хотите, вы можете пока пройти на балкон.

– Благодарю вас, – отозвалась дама. – Уверяю, мне нисколько не скучно. Хотя… Я, пожалуй, пойду, взгляну на веранду…

– Пожалуйста, – учтиво произнес Батлер. – Только не обращайте внимания не беспорядок…

– Ха, беспорядок! – рассмеялась дама. – Что вы называете беспорядком? Это?

Дама подняла один из галстуков Батлера, который валялся на диване. Ретт про себя выругался. Вчера Саманта битых два часа разыскивала именно этот галстук буквально по всему дому, но никак не могла найти, поскольку он слишком гармонировал по цвету с обивкой дивана.

– Для одинокого человека это еще не беспорядок! – уверенно произнесла женщина. – Ведь вы не женаты?

– Я был женат, – ответил Батлер. – Но теперь я вдовец…

– Извините. Но куда же смотрит в таком случае ваша прислуга? – сказала дама.

Она грациозно встала, достала длинную тонкую сигарету, прикурила и, пуская колечки дыма, удалилась из комнаты, плавно покачивая бедрами. Батлер насмешливо посмотрел ей вслед. Неужели она не понимает, как опошляет женщину сигарета? Дурацкая мода!

Ретт с натяжкой мог назвать даму молодой, хотя ей было явно за сорок. Она выглядела значительно моложе, была стройной, с гладкой кожей, умелая косметика делала почти незаметными ее морщины. Как следствие, дама издали выглядела очень даже привлекательно, а относительно Ретта даже молодо.

– Погодите, я провожу вас! – крикнул Батлер женщине вдогонку.

– Не стоит, – бросила она через плечо и даже не стала останавливаться.

Батлер замер, потом протяжно вздохнул и снова глянул на картину.

– Ну как, мистер Батлер? – осторожно спросил молодой антиквар.

– Неплохо! – оценил картину Батлер. – Вы знаете, действительно неплохо. Но купить картину я не могу!

– Почему? – вскричал изумленный Генри Моринд. – Вы только что оценили картину, неужели при этом не хотите иметь ее у себя…

– Вы не понимаете, – мягко остановил его Батлер. – Я не могу купить эту прекрасную картину в силу целого ряда причин. Например, цена…

– Только не говорите, что цена высока! – антиквар поднял руки. – Уважаемый мистер Батлер, это неправда! Я просто не могу в это поверить! И знаете, почему? В прошлом году я присутствовал на одной распродаже, точнее, на аукционе… Да-да, я вас там и увидел в первый раз, и сразу запомнил… Так вот, вы тогда выложили за… кстати, вот за эту картину…

Молодой человек указал на одно из висевших на стене полотен. Батлер согласно и удовлетворенно кивнул.

– Вы выложили за нее примерно вдвое больше, чем мы сейчас просим…

– Втрое! – уточнил Батлер, довольный собой. – Втрое, молодой человек!

Ретт поднял вверх указательный палец. Тут открыл рот старший напарник мистера Моринда.

– Да что вы говорите, мистер Батлер? – протянул Тректон. – Никогда не поверю. Вы выложили за нее такие деньги?

Он выхватил из кармана очки и подскочил к картине.

– Именно такие, дорогой Клайв, – склонил голову Батлер. – Вы, кажется, не верите? Неужели вам нужны доказательства?..

– Не надо! – поспешно постарался успокоить Ретта Клайв Тректон.

– Вот видите!

Молодой антиквар стал прохаживаться по комнате. Полы его сюртука мотались из стороны в сторону. Наконец, он остановился и заговорил:

– Вам же сейчас здорово везет… такая дешевая картина!

– Дешевая-то дешевая, – вздохнул Батлер. – Да только я вам ясно сказал – у меня сейчас нет денег. Все мои средства в обороте!

– Даже наличные? – хитро прищурился Моринд.

– Наличные – в первую очередь! – отрезал Ретт.

– Ну, хорошо, – заговорил Клайв Тректон. – Я вот что предлагаю… Я предлагаю вам подумать, для чего мы сейчас оставим эту картину у вас…

– Я уже подумал! – твердо сказал Батлер. – Купить не могу. О цене спорить не берусь, хотя она и кажется мне завышенной… Нет, я не могу купить картину, мне сейчас просто не до нее. Налоги… Предстоящий ремонт дома… Нет! Забирайте ее, господа!

Старший антиквар прищурился. Нет, из упрямого старика не выжмешь ни цента! Он едва слышно скрипнул зубами, но тут же взял себя в руки.

– И все-таки мы вам ее оставим, – размеренно проговорил антиквар. – Вам нельзя упускать такой случай… Позвольте откланяться…

Все эти слова продавец произнес скороговоркой и поспешно поклонился, чтобы старик не успел передумать.

Молодой антиквар также нагнул голову, потом выпрямился и стал искать глазами свои перчатки и трость.

Однако Батлер не хотел, чтобы последнее слово оставалось за такими напористыми посетителями. Еще чего! Станет он уступать каким-то зеленым юнцам!

– Унесите ее! – показал Ретт на картину. – Я настоятельно прошу вас!

Его повелительный зычный бас загремел, как в былые годы.

– Зачем мне такая обуза? – продолжал Ретт. – Я не собираюсь покупать ее, она мне не нужна. К тому же, я часто покидаю дом. Вы хотите, чтобы картину украли, и мне пришлось заплатить за нее? Я – не хочу!

Повернувшиеся было к выходу антиквары остановились.

– Да вы не волнуйтесь так! – сказал молодой. – Мы сегодня же пришлем за этой картиной. Просто вы нам сделаете услугу. Дело в том, что мы должны еще зайти посмотреть несколько вещей на Мэллой-стрит. Мы же не можем оставить картину в автомобиле. Сами знаете, какие сейчас настали времена…

Батлер кивнул. Он регулярно читал газеты. Кражи предметов искусства участились. Видимо, в последнее время поубавилось проблем с продажей картин.

И все-таки Батлер решительно добавил:

– Если вы за ней не пришлете, господа, – Батлер показал на картину, – я сам отправлю вам ее. Все равно я ее не возьму, это решено!

Молодой антиквар улыбнулся широкой белозубой усмешкой:

– Надеемся, вы еще передумаете. Не провожайте нас, мистер Батлер, дорогу мы знаем…

– Я просто уверен, что вы передумаете! – добавил второй антиквар.

– Нет! – сказал Батлер и помотал головой. – Своих решений я никогда не меняю.

Посетители удалились. Но Ретт еще некоторое время ходил взад-вперед по комнате, возбужденный нахальством антикваров. «Каковы наглецы! – повторял себе Батлер. – Они, видимо, считают, что такой настырностью можно заработать большие деньги! Да, кажется, я действительно становлюсь стар, подумать только, капитан Батлер не смог справиться с какими-то антикварами!»

На лбу Ретта пролегла глубокая морщина, брови его сдвинулись на переносице. Однако, Ретт нет-нет, да и поглядывал на картину, стоящую у стены.

Хлопнула парадная дверь. Это антиквары вышли из дома. Батлер вздохнул с облегчением: наконец он опять один!

Но тут раздались легкие шаги. Ретт поднял голову. Из коридора показалась дама, которая, как ему казалось, должна была уйти вместе с антикварами.

– Как, вы еще тут? – вскричал Батлер. – Ваши продавцы ушли!

– С чего вы взяли, что это мои продавцы? – спокойно парировала дама.

– Но ведь вы же владелица картины? – сбитый с толку, уточнил Батлер.

Дама подняла брови.

– Я? Нет, нет… По совести говоря, она мне не очень и нравится…

Теперь поднял брови Батлер. Он удивился, как дама не рассмотрела, что перед ней настоящее произведение искусства, но потом вспомнил свою жену, которая вообще не разбиралась в искусстве, но это не мешало ей быть для него самой притягательной из всех женщин.

– Однако… – протянул он.

– А вы уверены, что эта картина столько стоит? – спросила дама. – А кто эти двое прощелыг? По виду они настоящие жулики, а не джентльмены. Скупщики краденого! Угадала?

Тут удивление Батлера сменилось плохо скрытой насмешкой.

– Скупщики краденого? Да это же знаменитые Клайв Тректон и Генри Моринд, владельцы художественного салона «Блу Арс», одного из самых престижных в Сан-Франциско. Простите, а разве вы не с ними пришли?

Дама помотала головой.

– Впервые в жизни их видела! – проговорила она. – Мы встретились на лестнице.

Ретт Батлер был слегка озадачен, но не подавал виду, что удивлен.

– В таком случае…

Он вскочил настолько галантно, насколько ему позволял возраст.

– Чему обязан честью?..

Дама снова достала сигарету, прикурила и выпустила в сторону тонкую струйку дыма.

– Ваша служанка только что подтвердила информацию, полученную мной от привратника, которого я спрашивала немного раньше. Но теперь я хочу спросить вас, как хозяина этого дома. Ведь у вас пустует мансарда?

– Мансарда? – удивился Батлер. – Да-да, мансарда, – кивнула дама. – Та, что наверху. Пока вы тут с господами обсуждали достоинства этого полотна, я прогулялась по вашему дому… Прекрасное здание, хотя и слегка запущенное, должна я вам сказать…

Батлеру внезапно захотелось рассказать этой незнакомке, как пуста стала его жизнь без яркой, непредсказуемой Скарлетт, как он пытался заполнить эту пустоту вином, как дети из-за этого стали навещать его все реже, как тяжело ему было вновь вернуться к реальной жизни и работе. Конечно, богатство Ретта не нуждалось в постоянном пополнении – ему осталось недолго жить, а наследства с лихвой хватило бы на беспечную жизнь детей. Но именно работа, постоянные визиты управляющего, который обязан был советоваться с хозяином, помогли Ретту не утонуть окончательно в омуте, в который его повергло одиночество. В настоящий же момент Ретту все больше хотелось уйти от дел, посвятив остаток жизни тому, на что нечасто находилось время в бурной молодости – книгам и искусству.

Был в последние годы в жизни Ретта и такой период, когда он весь отдавался музыке, и тогда в его доме, в длинной зале с решетчатыми окнами, где потолок был расписан золотом и киноварью, а стены покрыты оливково-зеленым лаком, устраивались необыкновенные концерты: величавые тунисцы в желтых шалях перебирали туго натянутые струны огромных лютней, негры, скаля зубы, монотонно ударяли в медные барабаны, стройные, худощавые индийцы в чалмах сидели, поджав под себя ноги, на красных циновках и, наигрывая на длинных дудках, камышовых и медных, зачаровывали (или делали вид, что зачаровывают) больших ядовитых кобр и отвратительных рогатых ехидн. Резкие переходы и пронзительные диссонансы этой варварской музыки волновали Ретта в эти моменты не менее, чем прелесть музыки Шуберта, дивные элегии Шопена и даже могучие симфонии Бетховена.

Он собирал музыкальные инструменты всех стран света, даже самые редкие и старинные, какие можно найти только в гробницах вымерших народов или у немногих еще существующих племен, уцелевших при столкновении с западной цивилизацией. Он любил пробовать все эти инструменты. В его коллекции был таинственный «джурупарис» индейцев Рио-Негро, на который женщинам смотреть запрещено, и даже юношам это дозволяется лишь после поста и бичевания плоти: были перуанские глиняные кувшины, издающие звуки, похожие на пронзительные крики птиц, и поющая зеленая яшма, находимая близ Куцко и звенящая удивительно приятно. Были в коллекции Батлера и раскрашенные тыквы, наполненные камешками, которые гремят при встряхивании, и длинный мексиканский кларнет, – в него музыкант не дует, а во время игры втягивает в себя воздух; и резко звучащий «туре» амазонских племен, – им подают сигналы часовые, сидящие весь день на высоких деревьях, и звук этого инструмента слышен за три мили; и «тепонацли» с двумя вибрирующими деревянными языками, по которому ударяют палочками, смазанными камедью из млечного сока растений; и колокольчики ацтеков, «иотли», подвешенные гроздьями наподобие винограда; и громадный барабан цилиндрической формы, обтянутый змеиной кожей, какой видел некогда в мексиканском храме спутник Кортеса, Бернал Диац, так живо описавший жалобные звуки этого барабана.

Ретта эти инструменты интересовали своей оригинальностью, и он испытывал своеобразное удовлетворение при мысли, что Искусство, как и Природа, создает иногда несуразных уродов, оскорбляющих глаз и слух человеческий своими формами и голосами.

Однако они скоро ему надоели, и вновь началось увлечение классической музыкой. Ретт объездил всю Европу, бывал во всех лучших операх, слышал лучшие голоса своего времени. И по вечерам, сидя в ложе, он снова с восторгом слушал «Тангейзера», и ему казалось, что в увертюре к этому великому произведению звучит трагедия его собственной души.

Но годы брали свое, Ретт все реже покидал свой опустевший дом, и последнее время, поскольку он серьезно увлекся живописью, покидал пределы города в основном только из-за знаменитых аукционов картин. Становясь поневоле домоседом, Ретт обратил внимание на запущенность своего дома, и как раз собирался заняться его ремонтом и новой обстановкой. Это было нужно и для того, чтобы не вспоминать года пьянства от тоски и не тосковать вновь. Чтобы такое не повторилось, он даже старался избегать держать в своем доме спиртное. Но одиночество оставалось одиночеством, и общество чернокожей служанки не нарушало его. И вот когда незнакомка сделала слегка неуважительное замечание о его доме, Батлера это неожиданно задело.

Только усилием воли Ретт сдержал себя и не проронил ни слова.

– Так вот, в коридоре я увидела лестницу, ведущую наверх. Там же убирала служанка. И она мне сказала, что мансарда пустует. Я хотела бы снять ее!

Батлер вдохнул и выдохнул воздух. Предложение показалось ему нахальным и неуместным. Очень нужны были ему соседи!

– Мансарда не сдается! – твердо проговорил он. – Она нужна мне самому!

– Можно узнать, зачем?

«Какое ей дело, для чего мне нужна собственная мансарда?» – подумал раздраженно Ретт, но вслух постарался быть вежливым:

– Извольте! Я собираюсь перенести туда часть моей библиотеки…

– Но где же ваша библиотека? – спросила дама.

– Как где? – удивился Батлер и развел руками. – Она везде! В каждой комнате. Вот, например, здесь, в кабинете! Разве вы не видите книжных шкафов? По-моему, их нельзя назвать незаметными!

– Но тут их немного! – сказала женщина. Батлер сжал губы, чтобы набраться терпения, потом сухо сказал:

– Шкафы с моими книгами разбросаны по всем комнатам. Я их хочу собрать на мансарде, чтобы наконец получилась библиотека!

Не станет же он рассказывать этой незнакомке, что собрать библиотеку было давним заветным желанием Ретта Батлера, одним из тех желаний, которые вдруг ни с того ни с сего одолевают старых людей и заставляют их выглядеть в глазах других настоящими чудаками! Желание это было продиктовано и личной потребностью Ретта читать лучшие из лучших произведений, которые только были созданы в мировой литературе. Он, получивший в молодости прекрасное образование, хотел наверстать упущенное за годы «неджентльменской» жизни, когда складывался его основной капитал. Теперь же Ретт хотел накопить капитал духовный, чтобы оставить его своим детям и внукам.

Немногие оставшиеся в живых родственники старика Батлера поговаривали, что первым чудачеством Ретта была страсть к коллекционированию денег. Надо заметить, их замечания имели под собой основания: к своим почтенным годам Ретт Батлер собрал просто уникальную на побережье Тихого океана коллекцию долларов! Она, эта коллекция, хранилась в нескольких банках, а также была вложена во многочисленные предприятия как в самом Сан-Франциско, так и окрестных городах.

Однако в последнее время, как уже говорилось, сам Батлер несколько удалился от дел, перепоручив их ведение молодому и толковому управляющему Джедду Николсону.

Джедд по нескольку раз на дню появлялся в доме своего шефа, ожидая от него распоряжений. Затем, когда в продаже появились первые телефонные аппараты, юноша настоял на приобретении этого новейшего устройства. Николсон утверждал, что теперь не будет так часто беспокоить Батлера по разным производственным пустякам. И действительно, Джедд стал реже бывать у Ретта. Однако вместо молодого управляющего появился тяжелый аппарат, который частенько сотрясал своим звоном весь дом от первого до третьего этажа, а также мансарду, чердачное помещение и подвал.

Этот ящик, как его называла Саманта, служанка Батлера, прекрасно заменил собой расторопного Джедда и со временем стал почти таким же надоедливым, как и сам управляющий Джедд.

Саманта была старой негритянкой, она недавно служила у Батлера, одновременно исполняя роль кухарки в доме. Женщина просто боялась подходить к аппарату.

Это ее, моющую пол в коридоре, заметила дама, пришедшая в дом вместе с антикварами.

Посетительница внимательно посмотрела на Ретта.

– Вы хотите добавить новые книжные шкафы? Ведь я сама видела, что в коридоре и во всех остальных комнатах полно свободного места!

Батлер бессильно помотал головой. Он не позволял себе прервать безостановочно тараторившую посетительницу только потому, что она была женщиной.

– И к тому же, – продолжала дама, – я бы посоветовала вам просто поменять книжные шкафы у вас в кабинете. Если вы замените их на глубокие шкафы последнего образца, то в них войдет вдвое – да-да, не удивляйтесь! – вдвое больше книг!

– Благодарю за совет! – раздраженно отозвался Батлер. Наконец-то дама остановилась, чтобы набрать новую порцию воздуха. – Но позвольте уж как-нибудь мне самому решать, что делать в собственном доме… Женщина, казалось, его не слушала.