Их первая брачная ночь ничем не отличается от других ночей, которые они уже провели в этой постели: Саффи лежит, Рафаэль любит ее и засыпает. Он спит безмятежным сном ребенка – поистине трогателен контраст между ангельским выражением его лица и лысиной взрослого мужчины. Его красивая волосатая грудь, обнаженная в эту теплую июньскую ночь, тихонько вздымается и опускается в такт бесперебойной работе легких. В числе многочисленных достоинств Рафаэля есть и редчайшее: он не храпит во сне, ибо благодаря мастерски поставленному дыханию его носоглотка всегда чиста.

Саффи же, по своему обыкновению, смотрит в потолок. Засыпает она только около четырех утра – и спит беспокойно, вздрагивая всем телом, что, однако, ничуть не тревожит сон ее новоиспеченного мужа.

Она только не знает, что Рафаэль завел будильник на шесть часов утра. Он специально поставил его поближе к кровати, на ночной столик: выключит мигом, Саффи не успеет проснуться. Он задумал сделать ей сюрприз, сбегать за рогаликами в булочную напротив, – сегодня не она ему, а он ей подаст завтрак в постель. Ему хочется увидеть, как просияет ее лицо, ощутить, как оживет ее тело под его руками… Он знает, что она не любит его – пока еще не любит; но всему свое время. Это как с музыкой, говорит он себе: страсть страстью, а главное – терпение, упорство, труд… и мало-помалу все приходит. Придет и в их браке. До сих пор, ставя перед собой цель, он всегда добивался своего, всегда, без исключения. Потому он и спит так крепко.

Ночь, хорошо ли, плохо ли, проходит, и первые лучи утреннего солнца пробиваются сквозь шторы в их спальню на улице Сены. (Шторы опущены, но, если их поднять, вы увидите, что окно выходит во внутренний дворик: цветочные клумбы, жардиньерки на окнах, плющ и дикий виноград; услышите воркование голубей, щебет синиц, зарянок и ласточек… вот уж поистине, в центре старого Парижа, у реки да с деньгами можно жить все равно что за городом.)

Будильник звонит.

И в тот же миг – хаос.

Саффи визжит и бьется в постели, не открывая глаз.

Рафаэль поспешно тянется к ночному столику и смахивает будильник, тот летит через всю комнату и падает на пол у двери, продолжая истошно звонить, а Саффи все визжит, пронзительно, на высокой ноте, как маленькая девочка.

Перепуганный, еще плохо соображая спросонья, Рафаэль шарит в потемках, на ощупь ищет проклятый будильник, наконец находит его, выключает – и оборачивается.

Саффи сжалась в комок под простыней.

А Рафаэль сам не свой. Совсем растерялся, бедняга. Подходит к кровати, нерешительно дотрагивается до комка рукой.

Комок вздрогнул, отбросил простыню, вдруг распрямился, превратившись в обнаженное женское тело, метнулся в смежную со спальней ванную – и там Саффи рвет, рвет, рвет.

А-а… Глаза Рафаэля светлеют. Он, кажется, наконец что-то понял (но будильник? но визг?). Так, значит, его жена, его дорогая Саффи, его обожаемая новобрачная уже ждет от него ребенка?

С гудящей от счастья головой он садится на кровать. Слушает тиканье будильника. Это метроном, сто двадцать ударов в минуту; Рафаэль сверяет с ним биение собственного сердца. Он будет отцом, точно. Спокойно и в то же время пребывая во власти эйфории, он считает: сердце стучит почти так же часто, как будильник. Он будет отцом.

Возвращается Саффи, одетая в одну из двенадцати ночных сорочек, подаренных им к свадьбе. Лицо ее на фоне желтого шелка зеленоватое.

Но она уже взяла себя в руки; она даже улыбается и говорит:

– Мне что-то приснилось. Прости. Я не хотела тебя пугать.

– Не извиняйся. – Рафаэль ерошит ее волосы. – Страху натерпеться – это я всегда обожал! Знаешь, вроде как проснуться посреди дома с привидениями на ярмарке в Троне. Нет, серьезно… тебе нехорошо?

– Да нет, только… живот немного болит.

– Знаешь что, Саффи моя маленькая? – Рука Рафаэля, скользнув под желтый шелк, гладит ее живот.

– Что?..

– Я вот думаю… эта твоя рвота… а что, если у тебя там, внутри, маленький Рафаэль, а?

Из зеленоватого лицо Саффи становится белым как простыня.

– Ох нет, – еле слышно выдыхает она, и ясно, что ее “нет” означает не “я не верю”, а “это конец света”.

– Любовь моя, любовь моя, – шепчет Рафаэль. И крепко прижимает ее к себе.

Женщины счастливы, когда они беременны, думает он. Правда, в первые недели, из-за перестройки гормональной системы, их иногда сильно тошнит, зато потом – потом они расцветают, сияют, блаженствуют… Как он горд, Рафаэль! Горд не только тем, что зачал дитя, но и тем, что нашел (и ведь не искал даже) гениальное решение проблем Саффи – материнство.

Ну да, он знает, что у Саффи проблемы. Он не глуп и не слеп. С самого начала, с той минуты, когда молодая женщина появилась на его пороге, он угадал в ней какую-то рану и инстинктивно почувствовал, что об этом не стоит говорить в лоб. Поэтому никогда не расспрашивал ее о детстве: если не считать смерти родителей, он понятия не имеет, что пережила его жена до того, как почти полтора месяца назад отметила галочкой в “Фигаро” объявление “Треб. пом. хоз.”. Но Рафаэль – оптимист. И не привык отступать. К тому же он по-настоящему влюблен. Он верит, что благодаря ему и его любви таинственная рана затянется и Саффи вновь обретет радость жизни, для него, Рафаэля, такую естественную. А найдется ли способ добиться этого вернее, чем выносить в себе и самой подарить… жизнь?

– Я завел будильник, – объясняет Рафаэль и, улыбаясь, выпускает Саффи из объятий. – Хотел купить нам рогалики, сделать тебе сюрприз.

– Не стоит, – говорит Саффи. – Мне не хочется есть.

Пряча от мужа глаза, она отворачивается и начинает одеваться.

– Да, действительно, – соглашается Рафаэль. – Но, любовь моя… давай я запишу тебя к врачу?

– Подожди немного, – чуть помедлив, отвечает Саффи. – Подожди несколько дней… чтобы знать наверняка.

– Хорошо, сердце мое. Как хочешь. Но я… не знаю почему, но я уже уверен. Должно быть, мужская интуиция! Я это чувствую… здесь!

Взяв Саффи за руку, он кладет ее ладонь на свои тестикулы (голые). Хочет ее рассмешить. Но она не смеется.

* * *

Молодожены не едут в свадебное путешествие, потому что в июле Рафаэль приглашен на гастроли в США. Он пропустил несколько репетиций, пока вел неравный бой с гидрой французской бюрократии, и теперь, чтобы наверстать упущенное, должен работать как каторжный, и один, и с оркестром. Но он справится.

А Саффи, выпросив у мужа отсрочку, в эти “несколько дней”, пока ее беременность не стала свершившимся фактом, набрасывается, как одержимая, на домашнюю работу. Не спросив мужа, решает сделать ремонт в комнате прислуги. Бегает, только Рафаэль за порог, по лестнице с третьего этажа на седьмой и обратно, таская тяжелые банки с краской. Соседи косятся, хмурятся и закрывают дверные глазки. А вот мадемуазель Бланш чует беду.

Она сама стала бесплодной от химикатов – поневоле наглоталась этой дряни в самом начале пятидесятых годов, когда, работая на заводе гальванических элементов Вондера в Сент-Уане, провела пятнадцать месяцев в знаменитом цеху, называемым “адским”. Немудрено, что эта новая жиличка, которая бегает по лестницам вместо того, чтобы пользоваться лифтом, и надрывается, в такую-то жару, в крошечной комнатушке с закрытыми окнами, дыша скипидаром и масляной краской… внушает ей опасения.

Догадливая мадемуазель Бланш предполагает беременность, и на душе у нее неспокойно. Интересно, знает ли господин Лепаж, что делает его молодая жена, когда его нет дома?

А уж когда – краснея, с немецко-французским словарем в руках – Саффи спрашивает у нее, где поблизости можно купить спицы для вязанья, мадемуазель Бланш, содрогнувшись с головы до ног, перестает строить догадки: теперь она знает, чем дело пахнет. У женщины на первых месяцах беременности могут быть две причины покупать вязальные спицы: или ей безумно не терпится стать матерью, или она не хочет этого вообще. А эта молоденькая женщина… Не в осуждение будь сказано, с таким лицом не спешат готовить приданое за восемь месяцев.

Как быть? Эта мадам Лепаж держится такой букой. Видно, мое уродство, думает мадемуазель Бланш, ее отпугивает. Может, все-таки пригласить ее зайти на минутку, когда она спускается в полдень за дневной почтой? Предложить стаканчик пастиса? Попытка – не пытка… А! Ну вот! Ничего не вышло, она вся ощетинилась, нашла какую-то отговорку – и только ее и видели. Кто-нибудь другой даст ей адрес галантереи. Не поговорить ли с месье Лепажем? Еще нарвешься – мол, консьержки суют нос не в свое дело. Все-таки надо бы ему сказать… но что? Что его супруга беременна? Он наверняка и так в курсе. Что она ищет вязальные спицы? Ну и что такого, это не преступление… Что я подметила в глазах его молодой жены то же выражение затравленного зверька, которое видела у других таких же молоденьких девчонок, когда они возвращались на завод после поездки в Бордо с хозяином, месье Засади его звали; кроме шуток, тот еще был потаскун, ни одной не пропустил, самых хорошеньких даже по нескольку раз оприходовал, а потом некоторым из них…

Пусть мадемуазель Бланш, наливая себе второй стаканчик пастиса, предается воспоминаниям, а мы с вами на цыпочках покинем ее оранжевую и безвкусно обставленную кухоньку, где каждый квадратный сантиметр поверхности занят какой-нибудь безделушкой, финтифлюшкой, керамической тарелочкой с изображением французского архитектурного памятника, комнатным растением, клеткой с канарейкой, кулинарным рецептом, вырезанным из журнала “Элль”, программой радиопередач…

За то время, пока мы задержались у мадемуазель Бланш, потягивающей пастис, разыгралась настоящая драма: Саффи, ванная комната, разогнутая металлическая вешалка, белый кафель, красная кровь, Рафаэль, крик, телефон, “скорая помощь”, больница, приемный покой, медсестры, каталка, осмотры, консилиум…

* * *

Щеки Рафаэля мокры; щеки Саффи сухи.

Ничего не получилось: ребенок жив. Саффи будет мамой, хочет она того или нет.

Она зла на себя, что сделала это, не дождавшись отъезда мужа в Америку; бессонница, она это сознает, порой мешает ей соображать.

Рафаэль препоручает бледную, едва стоящую на ногах жену своим добрым друзьям из Клиши. Они от души ему сочувствуют, и Мартен, и Мишель. Они позаботятся о Саффи. Их старшая дочь уехала с родными к морю, Саффи может спать в ее комнате. Все обойдется, говорят они Рафаэлю. Будешь звонить нам. Не тревожься ни о чем. Езжай играть на своей флейте, играй как бог.

* * *

Рафаэль в самолете с коллегами-оркестрантами. В растрепанных чувствах. Почему она это сделала? Почему, согласившись выйти за него замуж, хотела убить зачатого ими ребенка? Боялась увидеть свое тело бесформенным и расплывшимся? Или, сама еще почти ребенок, испугалась, не чувствуя себя достаточно зрелой для материнских обязанностей? Он закрывает лицо ладонями и пытается сосредоточиться на хроматических легато из “Полета шмеля” Римского-Корсакова.

* * *

Саффи смотрит в потолок. Она лежит на кровати маленькой девочки, в комнате маленькой девочки с неумелыми детскими рисунками на стенах и куклами в креслах. Ей восемь лет, этой девочке, что уехала к морю. Восемь лет, как Саффи, но не так. Как Саффи, но не как Саффи теперь. Как Саффи, когда ей было восемь лет. Но не так.

Она просит, чтобы шторы оставались опущенными весь день.

А внутри у нее растет день ото дня.