Обретение смысла во второй половине жизни. Как наконец стать по-настоящему взрослым

Холлис Джеймс

Глава вторая

Как мы стали теми, кем стали

 

 

Но как мы вообще стали теми, кто мы есть сейчас, в том мире, в котором живем, такими, какими видят нас окружающие, по крайней мере, какими они нас считают? И вполне уместно будет спросить: кем же мы сами считаем себя? Что знает о себе Эго и чего не знает? И не может ли быть так, что этому неизвестному отведена немалая роль в том, как складывается наша повседневность? То, что остается бессознательным, обладает нами, отягощая настоящее грузом личной истории.

Наша жизнь все время висит на волоске. Первоначально этой тонкой ниточкой была пуповина, соединявшая с матерью, с самим источником жизни. И до того, как в нашем мире возникла любая из категорий сознания, мы плыли себе через время и пространство, самые насущные наши потребности немедленно удовлетворялись, а дом был надежен и прочен. И затем мы были безжалостно выброшены во внешний мир – и этот новый мир уже никогда не будет таким безопасным, как прежний. Фольклор всех народов земли повествует об этом событии и почти повсеместно – как о падении, отпадении, утрате более «высокого» состояния. Из истории об Эдеме, относящейся к иудео-христианской традиции, мы узнаём, что было два дерева: плод от одного дерева было позволено есть, а от другого – запрещено. Вкусить от Древа Жизни – значит вечно оставаться в мире инстинктов, то есть целостности, всеобщности взаимных связей и жить согласно глубочайшему из ритмов, без сознания. В плоде же от Древа Знания заключено такое двусмысленное благословение, как сознание. Феномен сознания приносит с собой боль и в то же время представляет величайший дар, и эти очевидные противоположности навеки остаются неразлучными спутниками. В отделении плода от материнского лона рождается сознание, неизменным основанием которого остаются расщепление и противоположности. Рождение жизни – это, так сказать, всегда и рождение невроза. Ведь с этого момента мы начинаем обслуживать двоичную программу – биологический и духовный порыв к развитию, движению вперед и архаическое стремление обратно – впасть в космическую спячку инстинктивного существования. Эти мотивы постоянно будут активны в каждом из нас, обращаем мы на них сознательное внимание или нет. (Если у вас есть ребенок-подросток, вы можете наблюдать эту титаническую драму ежедневно. Ну, а повнимательней приглядевшись к себе, заметите то же самое.)

И все же наше существование со всей неизбежностью зависит от вечно повторяющегося разделения, ухода от знакомого, без чего невозможно никакое развитие, все дальше и дальше от архаического, безопасного места. Увлеченные призрачным танцем жизни, мы однажды упадем в объятия ностальгии; первоначальный смысл этого слова означает «боль по дому». Следует помнить, что война этой двойной программы прогресса против регресса не прекращается внутри нас ни на день. Когда желание «не выходить за порог» преобладает, наш выбор – не делать никакого выбора, откинуться в кресле, окружив себя комфортом и уютом, даже когда это начинает идти нам во вред и заглушает требования души. Каждое утро ухмыляющиеся близнецы-домовые, страх и летаргия, устраиваются в ногах у кровати, поджидая нашего пробуждения. Страх слишком отдалиться от дома, страх неизвестного, страх столкновения с безбрежным пространством заставляет малодушно возвращаться к заученным ритуалам, традиционному мышлению и знакомому окружению. Раз за разом проявлять робость перед задачей жизни – это своего рода духовная аннигиляция. На другом фронте летаргия соблазняет льстивым шепотком: расслабься, не пори горячку, сбрось пар, дай себе чуть передохнуть… порой это «чуть» затягивается надолго, иногда и на всю жизнь, превращаясь в форму духовного забвения. (Как советовал мне один приятель в Цюрихе, «когда одолевают сомнения, пропиши себе шоколадку».) Но и путь вперед, как кажется, грозит смертью, как минимум всего привычного и знакомого, да и смертью того, кем мы были все это время.

То, как разворачивается эта изначальная двусмысленность, хорошо показано в стихотворении Д. Г. Лоуренса «Змея»: человек направляется к деревенскому колодцу, чтобы набрать воды, и натыкается на змею, которая спокойно греется на солнышке, словно не замечая подошедшего человека. Затем какое-то время они рассматривают друг друга. С одной стороны, рассказчика восхищает величественность этого создания, с другой стороны, он боится приближаться к змее. Наконец, не в силах перебороть свой страх, он швыряет пустое ведро в змею. Понимание того, что змея предпочитает обитать в тех самых глубинах, которые так пугают человека, – вот что побудило его к этому судорожному движению. Он пытается убить свой страх, напав на животное, как некоторые нападают на геев за то, что те невольно пробудили в них бессознательную озабоченность собственной сексуальной идентичностью, или на представителей этнических меньшинств просто потому, что они не вписываются в ограниченный кругозор Эго. Страх перед глубиной, который испытывает рассказчик, вполне объясним. Но, нещадно ругая себя за этот поступок, он понимает, что встретил не иначе как одного из повелителей жизни, а сама эта встреча – приглашение к новой, неведомой прежде свободе. Испуг же вызвал робость души, жить с которой придется до конца дней.

В ежедневном противостоянии этим домовым страха и летаргии мы вынуждены выбирать между тревогой и депрессией, поскольку и та, и другая порождается дилеммой повседневного выбора. Нашим спутником станет тревога, если мы решимся на следующий этап своего путешествия, а депрессия – если предпочтем оставаться на месте. Мы оказываемся словно бы перед указательным камнем из русских сказок, стоящим у развилки дорог, и ничего не остается делать, как выбрать какую-то из них, хочется нам этого или нет. (Как сказал Йоги Берра, наш замечательный американский философ: «Если ты оказался у развилки дорог – смело хватай эту вилку в руки».) Отказ от осознанного выбора пути почти гарантированно означает, что выбор за нас сделает психе с дальнейшей перспективой депрессии или той или иной формы болезни. Однако шаг на незнакомую территорию немедленно пробуждает другого неизменного нашего спутника – тревогу. Очевидно, что психологическое или духовное развитие всегда будет требовать от нас того, чтобы мы с большей терпимостью относились к тревоге и неоднозначности.

Способность принимать это непростое состояние, находиться в нем и не изменять своей жизни – вот нравственная мера нашей зрелости.

Эта архетипическая драма возобновляется с каждым новым днем, в каждом поколении, в каждом общественном институте и в каждый ответственный момент личной жизни. И если уж нужно делать выбор в такой ситуации, давайте выбирать тревогу и неоднозначность, потому что они – неизменные атрибуты развития и движения вперед, тогда как депрессия тянет в обратном направлении. Тревога – живая вода, а депрессия – вода забвения. Первая зовет к неизведанным рубежам жизни, а вторая, убаюкивая, возвращает к снам детства. Юнг как нельзя более красноречиво пишет о той роли, которую этот сдерживающий страх играет в нашей жизни:

Дух зла – это страх, отрицание… дух движения вспять, который грозит нам привязанностью к матери, растворением и исчезновением в бессознательном… Страх – это борьба и вызов, ибо одна только смелость и может вызволить нас от страха. И если риск кажется непомерным, этим попирается самый смысл жизни [12] .

«Мать», которую он здесь имеет в виду, некогда в прямом смысле дала ребенку жизнь, для взрослого же является символом безопасной и уютной гавани: знакомая работа, знакомые теплые объятия, нетребовательная и отупляющая система ценностей. Доминирование «материнского комплекса», который имеет мало общего с нашей настоящей матерью, означает, что мы продолжаем служить сну, а не задачам жизни, безопасности, а не развитию. Эта архетипическая драма разворачивается в каждый момент существования независимо от того, известно ли это нам или нет. Каждый выбор создает наши паттерны, повседневные ценности и такие несхожие между собой варианты будущего при всем том, что мы не всегда понимаем, что делаем выбор, и не отдаем себе отчета, происходит ли этот выбор из глубоких источников души или от обусловленного внешними обстоятельствами и многократно воспроизведенного психологического наследия. Мы боремся, чтобы расти, и не только ради себя; в росте нет ничего от эгоизма. Это наша обязанность, а еще служение тем, кто нас окружает. Ведь, расставаясь с привычным и уютным, мы отправляемся в путь, чтобы принести окружающим свой дар. А изменяя себе, изменяем и им тоже. Поэт-пражанин Р.М. Рильке выразил этот парадокс так:

За вечерею встанет кто-то вдруг и за порог, и дальше, и уйдет: там, на востоке, где-то церковь ждет. По нем поминки справят сын и внук. А тот, кто умер дома, тот в дому, в посуде, в мебели – все будет жить. Придется детям побрести во тьму — к той церкви, что успел он позабыть [13] .

Действительно, становится страшно от мысли, что нашим детям придется доделывать все то, что мы не смогли сделать в этом странствии, удивительном и полном приключений. Вдобавок наш печальный пример может обескуражить или оказаться неподъемной ношей, к тому же кому приятно доделывать чужую работу? Общаясь в последний раз со своим умирающим отцом, добрейшим и нежнейшим из людей, с которыми меня когда-либо сводила жизнь, я сказал ему совершенно неожиданно, сам того не ожидая: «Пап, знаешь, а я таки задал им жару, за себя и за тебя». Мне хотелось, чтобы эти слова прозвучали как благодарность и как ободрение. Он ответил мне озадаченным взглядом. И прежде, чем я успел что-то добавить, он понял, что я хотел сказать. Мне показалось, что в это мгновение он был по-настоящему горд за меня. Но теперь, когда я размышляю над этим спонтанным моментом, меня начинают мучить сомнения. Не вышло ли так, что значительная часть всего, что я успел сделать за эти годы, посещая дальние страны, пытаясь раздвинуть свой горизонт, по большому счету совершалось под влиянием его жизни или, точнее, оказалось сверхкомпенсацией, искуплением гнетущего давления непрожитой отцовской жизни?

Каким бы хорошим человеком он ни был, я обязан спросить себя: что в моей жизни я могу считать по-настоящему своим, а что представляет собой некую подспудную программу, производную от его программы. Мне вспоминается один случай того времени, когда я учился в колледже: во время футбольного матча я намеренно толкнул коленом крайнего игрока команды соперника, который пытался преградить мне путь. Падая, тот невольно ударил меня по голени. В тот момент, когда рефери выкинул желтый флажок и назначил сопернику пятнадцатиметровый, я был очень горд собой. И все же в какой степени извращенная гордость этим пенальти была обусловлена компенсацией за пассивную, лишенную всякой инициативы жизненную позицию отца? Всю свою жизнь, как преподаватель высшей школы, психотерапевт и автор книг, я посвятил психологической поддержке других людей, однако какая часть во всем этом приходится на сверхкомпенсацию за нереализованный потенциал моего отца? Возможно, мое детское Я не отождествилось бы с этой задачей, если бы в неком глубинном месте не был бы прежде сделан вывод о том, что исцелить окружающую меня среду критически важно и для моего исцеления в частности. Так сколько во всем этом природной одаренности, служащей природному призванию? В этом вопросе я так и не пришел к окончательному выводу. Четко различать, какие из уровней психе задействованы во всем, что мы делаем, потребует немалого времени, терпения, а порой и смелости. Вопросы, подобные этим, способны лишить покоя кого угодно. Но читателю все же от них никуда не деться. Только так можно отвоевать меру свободы на тот драгоценный миг, что зовется нашим «сейчас», пусть даже на такое короткое время.

 

Почему трагизм жизни так значим для нас

Такие слова, как трагический или миф, порядком обесценились в настоящее время. Стараясь привлечь наше внимание, авторы газетных заголовков типа «Трагедия в Вест-Сайде: столкновение такси и внедорожника на скоростной автомагистрали – пятеро погибших» трагедией называют нечто ужасное, некое злоключение. (У греков, между прочим, было слово и для обозначения такого рода происшествий – катастрофа.) Но мы сможем многое понять в своей жизни, если обратимся к опыту прошлого, к тому, что античность интуитивно подметила еще двадцать шесть столетий тому назад и облекла в такие понятия, как «трагическое видение» или «трагическое чувство жизни». Восприятие дилеммы, стоящей перед человечеством, в трагических образах как диалектической пьесы рока, судьбы, характера и выбора – это наилучший пример того, какую роль в нашем земном существовании играют всевозможные житейские обстоятельства.

Как подметили наши предшественники, мы часто стремимся к некоему ожидаемому результату, усердно трудимся ради его осуществления, но неожиданно кривая выводит совсем не туда, куда ожидалось. Но самое тревожное – это то, что отклонение курса в значительной степени становится следствием поступков, совершенных, как предполагается, вполне сознательным существом. Но почему так получается, ведь мы же не враги себе? В представлении древних существовали космические силы, которым были подчинены даже боги. Их называли мойра, или «судьба», софросине – здравомыслие, чувство меры, дике — «правый суд», немезис, или «воздаяние как прямое следствие содеянного». Эти силы можно охарактеризовать как организующие, уравновешивающие, структурирующие аспекты космоса, то есть «строя, порядка». Не осознавая работу этих сил, что нередко с нами бывает, мы с большой долей вероятности остановимся на выборе, который бросает вызов принципам и энергиям, исходящим из космических глубин, чтобы потом мучительно пытаться компенсировать и исправить содеянное.

Больше того, согласно верованиям предков, мы часто «оскорбляем богов», иначе говоря, грубо вторгаемся в работу энергетических структур, которые они персонифицируют. Как следствие, оскорбление, нанесенное Афродите, сказывается на интимной жизни обидчика, а беспричинный гнев становится движущим мотивом поступков одержимого Аресом со всеми вытекающими последствиями. Древние не сомневались и в том, что, «прочитав» рисунок жизни, можно установить игнорируемые или подавленные архетипические силы, выяснить, кто из богов был оскорблен, и предложить жертву и компенсаторное поведение, чтобы восстановить равновесие. (Эта стародавняя практика не ушла далеко от современной идеи психотерапии, пытающейся прочитать рисунок жизни, установить место травмы и обрисовать в общих чертах программу, которая призвана помочь эго-сознанию в коррекции, компенсации, исцелении и выстраивании правильных взаимоотношений с душой.)

Следует учитывать и неповторимый характер личности, который, по мнению древних, тоже играет немаловажную роль в том, как создаются и раз за разом воспроизводятся паттерны. То, что древние называли губрис, а мы зачастую переводим как «гордыня», с практической точки зрения представляет собой склонность к самообману, присущую всем нам. В первую очередь, это относится к той иллюзии, что в нашем распоряжении имеются все необходимые факты для принятия правильного решения. То, что они называли гамартия, порой переводимое как «трагический изъян», я бы скорей назвал «травмированное видение», изначальная погрешность, которую несут в себе наши поступки как результат психологической истории.

Предрасположенность к совершению неправильного выбора или к непредвиденным последствиям вырастает из следующих двух склонностей. Первая из них – соблазн поверить в то, во что хочется верить, убежденность, что известно все, что нужно знать о себе и о сложившейся ситуации, чтобы совершить по-настоящему мудрый поступок. (На самом деле, как мало мы знаем даже для того, чтобы знать, что недостаточно знаем. Любой, кто достиг возраста сорока или пятидесяти лет и не ужаснулся тому, что натворил за все минувшие десятилетия, то ли пребывает в блаженном неведении, то ли не способен видеть вещи в их реальном свете.)

Кроме того, есть и второй фактор, а именно искажение перспективы под глубоким влиянием личной и культурной историй. Наш опыт слегка изменяет, даже искривляет, настройку линзы, через которую мы видим мир. И выбор, который мы совершаем, основывается на этом искаженном видении. Каждый от рождения получает подобную линзу, от своей семьи происхождения, культуры и «духа времени», чтобы глядеть сквозь нее на окружающий мир. Поскольку эта линза – единственная из всех нам известных, мы привычно полагаем, что видим реальность прямо и непосредственно, в то время как в действительности она всегда бывает окрашена и искажена. Так откуда же ему взяться, этому мудрому выбору, когда информация искажена, даже неверна? Только коррективы со стороны других людей или ущемленной психе способны открыть глаза на то, что с нашим основополагающим способом видения и понимания не все в порядке. В молодости я воображал, что можно выучить все наперед, и тогда каждый шаг в жизни будет правильным. Теперь-то я знаю, что все просчитать невозможно, что в любой ситуации всегда оказываются задействованы бессознательные факторы, которые проявятся лишь по ходу дела, если вообще проявятся, и старые силы, «неприбранная постель памяти» куда сильней, чем вообще можно предполагать. Самоуверенный напор юности (по большому счету, больше похожий на блуждание в потемках) мне все больше видится теперь комбинацией губриса, гамартии и бессознательного. Но, набив шишек и убедившись на опыте в ограниченности своих сил, мы обретаем мудрость смирения, когда уже знаем, что не знаем даже того, что ничего не знаем. А ведь именно это непознанное зачастую делает выбор от нашего имени и для нас.

Софоклов Эдип – вот тот прообраз смиренного знания, каким его представляет классическая трагедия. Эдип умен, тем не менее ум не спасает его от исполнения темного пророчества. Другими словами, проявляющиеся тенденции личной истории берут верх над здравым смыслом в критической точке, когда нужно совершить решающий выбор. Как непохожа на тон классической трагедии полушутливая тональность фильма «Пегги Сью вышла замуж», появившегося на экранах не так давно. Героиня фильма, взрослая женщина, уже прекрасно знает, как сложится ее жизнь после замужества. Но, получив шанс вернуться в прошлое, она выходит замуж за такого же придурка, и умудряется наломать дров точно так же, как и в первый раз. Получается, что она снова укладывается спать в «неприбранную постель памяти». И все же при всем различии тональностей насколько сходны эти послания! (Другое дело – получить возможность раз за разом исправлять свой выбор, как в фильме «День сурка», заново переиграв не самый лучший день в своей жизни. Но даже в таком случае способность к проигрышным вариантам в каждый данный момент кажется неисчерпаемой. Возможно, двадцати четырех часов нам и не хватило бы для их реализации.)

В своей самонадеянности мы воспринимаем подобную отрезвляющую мудрость как поражение. Но она также облагораживает и исцеляет, поскольку снова возвращает нас к правильному положению перед богами. «Правильные взаимоотношения с богами» как психологический концепт означает, что мы гармонизируем свою сознательную жизнь с глубочайшими силами, которые управляют миром и видят свое отражение в нашей душе. Подобные моменты синергии мы ощущаем как благополучие, как новый импульс в понимании себя и мира, чувство «дома» посреди нашего путешествия. (Не является ли, в самом деле, это углубленное путешествие души нашим настоящим «домом»?) Ощущение трагичности жизни в таком случае – это не упадничество, но скорей героизм, ибо в нем – призыв к сознанию, переменам и благоговейному смирению перед силами природы и собственной разделенной психе. Тот, кто игнорирует этот призыв, пострадает от гнева богов – от расщепления души, которую мы зовем неврозом. Ощущение трагичности жизни – непрекращающееся приглашение к сознательности. И когда оно принимается, то каким-то непостижимым образом расширяет кругозор в смиренном восстановлении того места, что по праву принадлежит нам в более широком порядке вещей. Назидание поступать смиренно и в страхе перед богами, освященное традицией, как и в прежние века, сохраняет свое непреходящее значение для всех нас.

 

Экзистенциальная травма и программирование чувства Я

Вспомним, что наше странствие по жизни начинается с болезненного отделения, с основательной встряски, от которой так и не удается полностью оправиться. Корневое послание, которое мы получаем от этого события, называющегося рождением на свет, выглядит следующим образом: мы изгнаны из дома и блуждаем в незнакомом и пугающем мире, полном неизведанных сил. Все и каждый из нас слышат одно и то же послание: мир велик, а ты – нет; мир могуч, а ты – нет; мир непостижим, но, чтобы выжить, тебе все же придется постигать его пути. Любящие родители и надежная поддержка, если они есть у ребенка, значительно смягчают жесткость этого сигнала, активируя природный ресурс к выживанию, которым потенциально наделен каждый из нас. Те дети, которым не так посчастливилось, в полной мере воспринимают ослабляющую силу этого послания, и их чувство переполненности миром становится еще сильнее. И все мы в разной степени испытываем две категории экзистенциальной травмы, которая скажется на нашей жизни от самого начала и до конца.

Едва ли можно переоценить силу этих первичных переживаний, участвующих в формировании чувства Я, чувства «окружающего мира» и того, как должны выглядеть наши связи с миром. В самые первые годы жизни, не имея поддержки от Эго, которое постоянно развивается, изучает мир и его альтернативы, исследует параллельные возможности, учится различать причины и следствия, мы все ограничены модальностью восприятия, которую антропологи и психологи, изучающие архетипы, называют «магическим мышлением». Магическое мышление – производное от неразвитой еще способности проводить различие между Я и окружающим миром. Ребенок приходит к заключению: «Мир – это зашифрованное послание, адресованное мне, демонстрация того, насколько я ценим и как мне следует вести себя». Или вот еще как можно сформулировать это: «Я – все то, что происходит или уже произошло со мной». Пройдут, может быть, десятилетия, прежде чем мы научимся отличать одно от другого. Мы поймем, что мамин гнев или папина отчужденность, или ограниченность воображения – отличительная черта нашего племени, все это представляло собой ограниченность другого и уж никоим образом не нашу. Но мы поймем это, если вообще поймем, лишь значительно позже, после многих проб и ошибок. Еще долго в корневом чувстве Я парадигмой будет служить первичная интернализация зашифрованных посланий жизни, эта самоидентификация с непредсказуемым миром завышенных требований.

Вполне естественно, что ребенок, которому недостает других «прочтений» мира, сделает вывод: «Я таков, как ко мне относятся». Одна женщина, вспоминая свое детство и своих на редкость недалеких родителей, безразличных к ее нуждам, призналась мне: «Меня никогда не любили. Но все дело в том, что мне самой всегда казалось, что меня не за что любить». Она крепко усвоила это отношение к себе. То, как с ней обращались окружающие, стало для нее неким самоочевидным фактов, что вообще свойственно всем детям. Дети как губка впитывают психологическую атмосферу и родительской семьи, и внешних условий. Динамика семьи в целом, социально-экономическая составляющая и прочие культурные условия лишь подкрепляют это первичное послание о Я и мире. И лишь спустя десятилетия мы можем, если вообще сможем, научиться отличать этого властного «другого» от себя самого.

Ребенок, кроме всего прочего, наблюдает за поведением больших людей, за их способами приспосабливаться и выживать, чтобы выяснить для себя характерные черты окружающего мира. Каков он, мой мир: безопасный, заботливый, надежный или безразличный, враждебный, полный проблем? (Мое детство пришлось на годы Второй мировой войны. И, хотя лично мне ничего не угрожало, я не без основания пришел к выводу, что мир – беспокойное и опасное место. Невозможно было чувствовать себя иначе в атмосфере всеобщей тревоги, что царила тогда.) Вот так, таким примитивным образом формируются базовые ценности. Будучи усвоены, даже десятилетия спустя они заставляют обслуживать себя в совершенно разных контекстах: доверие/недоверие; сближение/уклончивость, близость/дистанция, жизнерадостность/депрессия и т. д.

Полезно бывает задуматься о том, насколько случайными могут оказаться причины, приводящие к такому результату. Словно круги на воде, расходясь в разные стороны от первоначального импульса судьбы, они не имеют ничего общего с внутренним миром данного ребенка. И все же нередко они прочно усваиваются как комплекс представлений о Я и другом, оказывая доминирующее влияние на взаимоотношения уже взрослого человека с миром. Спору нет, Я активно реагирует симптоматическими протестами на свое подчинение подобной участи. Однако же противостоять силе наиболее ранних посланий исключительно трудно, особенно когда они проявляют себя на бессознательном уровне. То, чего мы не знаем, все равно будет причинять боль нам и другим, обладая способностью направлять выбор в сторону, совершенно противоположную той, которую желает душа.

Давайте рассмотрим общие категории экзистенциальной травмы и взглянем, какими способами психе отвечает на них. Каждую из этих бессознательных стратегий в тот или иной период жизни задействовал каждый из нас, хотя одни могут показаться более знакомыми, чем другие. Возможно, мы пока не замечаем, как они проявляются в нашей жизни, возможно, потому, что не осознаем всего многообразия тех путей, которыми эти стратегии и по сей день ткут наши истории. И все же не помешает поразмыслить над возможностью того, что в основе столь многих наших поступков и сопутствующих им последствий может лежать что-то столь первичное, оказывающее глубокое влияние на исход всего того, что мы делаем.

 

Травма переполнения

Первую категорию неизбежной экзистенциальной травмы детства можно назвать переполнением, а именно переживанием основополагающей беспомощности в столкновении с окружением. Это переполняющее окружение может состоять из инвазивного родительского присутствия, социально-экономического давления, биологической неадекватности, событий в международном масштабе и т. д. При этом центральное послание остается все тем же: бессилие изменить положение дел внешнего мира. Это послание может быть интернализировано и распространено на стратегии адаптации почти бесконечным разнообразием способов. И все же можно выделить три основные категории рефлективной реакции.

Здесь важно помнить: все, что мы делаем как взрослые, логически обосновано, если мы понимаем бессознательную психологическую предпосылку, из которой вытекает сам поступок. Рефлективное поведение или отношение – это выражение состояния, которое является предсознательным, деривативным и представляет собой причину наших реакций. Таким образом, мы никогда не делаем ничего внезапно, мы негласно выражаем логику внутреннего опыта, даже если посыл является глубоко ущербным, неправильным, порождением другого времени и места и всецело игнорирует то, что сам взрослый человек считает истинным и правильным.

Так каковы же эти три категории рефлективной реакции на экзистенциальную травму переполнения? Обратите внимание на то, что покажется уже знакомым, поскольку все мы так или иначе обращались к этим логическим стратегиям, а многие из нас продолжают и сегодня пользоваться ими.

Учитывая послание, что мир больше, сильнее, мы, во-первых, можем постараться логически избежать его потенциально карающего воздействия, отступая, избегая, откладывая, прячась, отрицая и диссоциируя. Кто не избегал того, что казалось болезненным или подавляло? Кому не случалось забывать, откладывать, отмежевываться, вытеснять или просто-напросто спасаться бегством? Всем и каждому из нас. А для некоторых эти примитивные защиты становятся глубоким запрограммированным паттерном неприятия масштабных требований жизни. Для ребенка, который глубоко пережил переполнение миром, испытал не на словах, а на деле всю сокрушительность психологической инвазии, мотив уклонения может со временем стать доминирующим в таком личностном расстройстве, как аутизм, который еще называют синдромом «неконтактной личности». Уклонение, диссоциация, подавление становятся первой линией обороны для тех, кому не хватило ресурсов другим образом защитить уязвимость своего состояния. Однако ситуация становится проблематичной, когда подобные рефлективные реакции начинают принимать решения за нас и узурпируют сознание с его более широким спектром альтернатив. Мне довелось видеть немало тех, кто связал свою жизнь с нелюбимым человеком, и все потому, что они, как им представлялось, были не способны первыми заговорить с тем, кто казался им по-настоящему привлекательным. Они рефлективно напитали этого другого такой перенесенной мощью, что просто боялись подойти к этому человеку. Еще для кого-то уклонение проявляется в отказе поступать в колледж, или обратиться к сфере деятельности, предъявляющей большие требования, или рискнуть раскрыть свои таланты миру, требования которого кажутся неподъемно тяжелыми.

Вторая логическая реакция на переполнение обнаруживается в наших многократных попытках взять ситуацию под контроль. В наиболее примитивной форме она может проявиться тогда, когда ребенок, которому была нанесена глубокая травма, вырастает в социопатичную личность, обслуживающую прочно усвоенное корневое послание: «Мир жесток и бесцеремонен. Поэтому бей и хватай первым, иначе тебя побьют и оставят ни с чем». В большинстве своем мы усваиваем другие, менее экстремальные механизмы разрешения проблем. Скажем, можно обратить свой взор на образование как способ лучше понять окружающий мир, ибо понимать – значит контролировать… хочется верить, что это так и есть. К примеру, по утверждению некоторых специалистов, страх смерти и умирания сильнее у профессиональных медиков, чем у обычных людей. Если дело действительно обстоит так, тогда остается предположить, что врачи – люди, которые прикладывают «героические усилия» для спасения жизни и воспринимают смерть скорей как врага, чем как природный процесс, – могут служить примером рефлективной реакции на экзистенциальное послание переполнения.

Все мы с большим или меньшим успехом пытались добиться контроля над окружением, чтобы не дать ему возможности контролировать нас. К откровенному насилию прибегают многие, от мелких диктаторов до домашних тиранов, неуравновешенных и агрессивных. Неукротимое желание власти – прямое свидетельство внутреннего бессилия. Едва ли они способны понять, что своим поведением упорно демонстрируют лишь то, что напуганы и не уверены в своем положении. Один из моих пациентов решил стать офицером полиции, потому что пистолет и полицейский жетон, в его представлении, означали непререкаемый авторитет, чего ему так недоставало в детские годы, когда он сталкивался с проявлением физического насилия со стороны эмоционально неуравновешенной матери. Женившись не один раз, он неизменно скатывался к словесному и физическому насилию в отношениях с каждой из своих жен. Другие, отказавшись от идеи добиться открытого контроля, находят выход в том, что мы обычно определяем как «пассивно/агрессивное» поведение. Такой человек, на первый взгляд, всегда готов прийти на помощь, но неприметно будет саботировать общие усилия, в самый неподходящий момент вставлять едкое, критическое замечание, никогда не доводить до конца начатое, тем самым занимая позицию силы, замаскированную под кажущееся бессилие. Сомерсет Моэм в рассказе «Луиза» показывает такую женщину: притворяясь тяжело больной, она пытается контролировать других людей. Ее болезни начинают резко обостряться всякий раз, когда те поступают по-своему, и Луиза тут же одергивает и без того короткий поводок, на котором держит своих ближних.

Эта тонкая и ранимая душа отправила двух мужей могилу. Когда же долготерпению ее дочери пришел конец, и та решила выйти замуж и жить самостоятельно, Луиза и здесь оставила за собой последнее слово и в этот раз умерла по-настоящему. Можно лишь догадываться, во что превратится дальнейшая жизнь ее дочери, теперь уже с психологическим доминированием этого пассивно-агрессивного, контролирующего призрака. Подобные контролирующие типы поведения, основанные на ранних и чрезмерно обобщенных заключениях, могут не только управлять нашей жизнью, но и больно ранить тех, кто нас окружает.

Не следует также сбрасывать со счетов силу мира, которая также оставляет на нас свой глубокий отпечаток. Отсюда еще одна, уже третья категория логической реакции и уж точно наиболее распространенная: «Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало!» Большинство детей приучаются получать любовь, взамен выполняя то, что от них требуют, ожидают или просто предполагают другие, начиная с мамы и папы. Приспособление – это приобретенная реакция, а временами и просто необходимая для того, чтобы цивилизация могла выжить. Но когда повторяемая аккомодация начинает попирать желания внутренней жизни и превращается в насилие над цельностью личности, последствия могут оказаться весьма неприглядными. Заметьте, как много вежливых слов мы выучили, приспосабливаясь к своему приспособленчеству. Характеризуя кого-то, мы можем сказать о человеке, что он «приятный», «дружелюбный», «обаятельный», «обходительный» – а чаще всего просто «хороший». Но когда человеку достаточно долго навязывают эти ярлыки, принуждая к определенному типу поведения, его внутренняя жизнь может оказаться под ударом. Нам ставят условие, что мы должны вести себя хорошо – но постоянно, некритично продолжая вести себя только хорошо, мы рискуем не только потерять цельность через рефлективные реакции; так можно потерять власть над собственной жизнью, право жить так, как считаешь нужным. (На самом деле ставки здесь, конечно же, еще выше. Изучение тоталитарных систем или любого общества с сильным коллективным давлением показывает, что через запугивание большинство, если не все, становятся «хорошими гражданами», иначе говоря, покорными, угодливыми и, в конечном итоге, пособниками злодеяний таких режимов.)

Эта адаптивная реакция стала столь распространенной в последние годы, что была даже внесена в разряд психологических патологий, получив название «созависимость». Совсем недавно Американская психиатрическая ассоциация, выпускающая справочник-перечень «Психологические расстройства и их диагнозы», всерьез рассматривала вопрос о включении созависимости в число диагностируемых расстройств. В конечном итоге, созависимость все же не попала в этот список, по крайней мене, пока. В противном случае, учитывая распространенность этого типа адаптивного поведения, страховые компании оказались бы завалены исками с требованием страховых выплат. Да и сама ее повсеместность заставляет с подозрением относиться к ней именно как к умственному расстройству. Но, независимо от того, является ли созависимость психиатрической категорией, вне всякого сомнения, ее можно считать формой отчуждения от души.

Созависимость основывается на рефлективном положении о собственном бессилии и непомерной силе другого. Всякий раз, когда ослабляющая линза искажает взгляд, реальность настоящего времени ниспровергается динамикой прошлого, а человек в очередной раз оказывается пленником судьбы. Научиться открывать свою правду, держаться ее и строить на ее основе отношения с другими людьми – все это выглядит просто на бумаге. На деле же это означает, что нужно подмечать рефлективные поступки в момент их совершения, переносить мучительную тревогу, возникающую всякий раз, когда поступаешь более цельно и сознательно, и уметь впоследствии нивелировать приступ «вины», спровоцированный этой тревогой. (Вина такого рода не является настоящей, это форма тревоги, вызванная ожидаемо негативной реакцией со стороны другого человека. Для ребенка подобные реакции оказываются огромным стрессом, да и во взрослом возрасте они остаются все такими же ослабляющими. Один человек подметил за собой такую особенность: он не был способен сразу ответить по телефону на поступающие вопросы и требования. Должно было пройти какое-то время, порой целые сутки, чтобы улегся присущий его поведению стереотип угождать другому. Ему оставалось только записывать входящие звонки на автоответчик, чтобы можно было обдумать, что же действительно выгодно ему самому.) Оставаться сознательным в момент подобного психического рефлекса – задача не из простых. Куда вероятнее, что в очередной раз окажутся подкреплены старые паттерны бессилия. С течением времени мы начинаем верить, что эта старая, привычная система представляет наши интересы. По большому счету она так часто демонстрировала себя миру, что убедила других в том, что она и есть мы. Получается так, что быть хорошим – вовсе не так уж хорошо.

 

Травма недостаточности

Психологическая травма недостаточности создает представление, что не стоит рассчитывать на окружающий мир, когда речь идет о восполнении эмоциональных нужд. Возможно, началом всему послужил постоянный недостаток внимания с родительской стороны. Может быть, родитель был слишком поглощен проблемами внутрисемейной жизни, депрессией, развлечениями, привязанностями или реальными заботами и тяготами повседневной жизни. Даже недостаточность, находящаяся вне сферы родительского влияния, например бедность, может сыграть немалую роль в возникновении чувства нехватки. В худшем случае ребенка могут бросить в буквальном смысле. Те дети, которые в самом деле оказались оставленными, страдают от так называемой «анаклитической депрессии». Она может проявляться в физиологических, эмоциональных, умственных и психологических проблемах, включая более высокую степень уязвимость перед патогенными микроорганизмами и преждевременную смерть. Парадигма «неспособности к преуспеванию» опирается на тот факт, что ресурсы, генетически отведенные при рождении, требуют позитивного отражения для своего дальнейшего развития. То, что не кормят, обречено на истощение. Ребенок, прошедший через опыт отсутствия, подлинного или психологического, будет загонять внутрь неосуществленное желание эмоциональной поддержки, утешения и привязанности со стороны другого или просто повернется лицом к стене и умрет. Да и кто из нас, даже получивших свою толику заботы и внимания, кто порой не ощущал себя, как поется в старом спиричуэле, «словно дитя без матери»?

Снова же из этого предсознательного опыта к каждому из нас поступают травмирующий и искажающий сигналы, и мы вырабатываем как минимум три основные категории реакции, чтобы защитить хрупкую психе.

Первая категория реагирования на недостаточность заботы происходит от магического мышления ребенка («Я то, как ко мне относятся»). Отсутствие поддерживающего другого у некоторых интернализируется как «Мои психологические потребности не учитываются даже наполовину, потому что я не стою того, чтобы обращать на меня внимание». Подобная личность имеет склонность прятаться от жизни, ограничивать личностные возможности, избегать риска и даже делать выбор, идущий во вред себе. Человек в таком случае выбирает более скромную из возможностей, которая лишний раз подтверждает его незначительность в собственных глазах. Из всех имеющихся вариантов выбора наиболее привлекательным неизбежно оказывается самый безопасный, будь то на работе или в межличностных отношениях, а совсем не тот, который требует риска, но и сулит новые возможности. Такой человек в силу внутренней программы раз за разом делает выбор во вред себе, всякий раз в полной уверенности, что имеет дело с неким внешним стечением обстоятельств, лишний раз подтверждающих его заниженную самооценку.

Эти и им подобные повторения, несущие в себе немалый вред, могут служить примером тревожного прозрения Юнга: то, что мы отвергаем внутри, так или иначе придет к нам извне, из рук судьбы. Можно сколько угодно проклинать свою судьбу, отказываться признавать очевидный факт: выйдя из детского возраста, мы и только мы принимаем решения и обслуживаем старую программу. Один из моих пациентов, Грегори, выросший в крайней нищете и почти не знавший родительского внимания, постоянно принижал свои способности. Несколько неудачных инвестиций стоили ему едва ли не всех сбережений, однако он отреагировал на эту потерю так: «Ну что ж, это ведь всего лишь деньги. А у меня их, видно, как не было, так и не будет. Уж мне-то это известно как никому другому». Узкий, но тщательно подобранный круг друзей еще больше укреплял его в этом мнении, тем более что и поступки его работали на старую, привычную самоуничижительную модель. В детские годы ему ничего не оставалось, как принимать незавидное социальное положение своей семьи, ее ограниченный спектр возможностей и отождествлять себя с ним. Да, в свое время бедность досталась Грегори в наследство от безликой судьбы, однако всякий последующий выбор уже во взрослом возрасте неявно подкреплял эту ограниченность как непреложное положение дел, как единственно верную «историю» его жизни. Но еще более неприглядный пример этого явления открывается всякий раз, когда человек подвергается унизительному воздействию нетерпимости. В этом случае его будет переполнять ненависть к другим людям и компульсивный порыв к сверхкомпенсации или же он будет мириться со своей приниженностью и жить с ненавистью к себе и самоунижением. Скорбный перечень унижений и боли, причиненной тем, кто страдает от дискриминации, включает не только первоначальную травму, но нередко и бессознательный сговор с этим ущербным представлением о себе. Снова же в бессознательном плане мы неизменно видим здесь знак равенства: «Я таков, как ко мне относятся другие».

Совсем недавно один мой пациент сообщил мне о своем сне. Его детские годы уже не один десяток лет назад прошли в Арканзасе, в обстановке крайней нищеты, физической и эмоциональной. Еще подростком он сбежал от своего унылого окружения и поступил на торговое судно. Неоднократно обогнув мир, в плавании он не забывал и о самообразовании. Наконец, сошел на берег, осел в Хьюстоне, начал свой бизнес и добился определенного материального благополучия. Но что самое невероятное, впоследствии он подал документы в Гарвард на последипломную программу по бизнесу, был принят и успешно ее завершил, несмотря на то, что не имел даже среднего образования. И все же, несмотря на все свои очевидные достижения, он никак не мог отделаться от чувства, что ему чего-то недостает в жизни:

Я в «Гарвардском клубе», пришел пообедать. Но вокруг – странная вещь – никто не может есть, потому что галстуки у них завязаны непонятным тугим узлом. Мне удается дотронуться до своего узла, и тот распускается. Теперь все могут приняться за еду. Я понимаю, что клуб находится на горе, на полдороге к ее вершине. Я проделываю остаток пути до вершины, поднимаюсь на самый верх и, перейдя через вершину, начинаю спускаться. Оказавшись на обратной стороне горы, я бодро сбегаю вниз и оказываюсь у подножья. Здесь я встречаю крестьянина с тележкой и вижу, что его тележка пуста.

В этом сне «Гарвардский клуб» воплощает чувство лишения и потребность «прийти куда-то», которое сохранялось у него на протяжении всех этих лет. И вот он оказывается в клубе, совсем как в реальной жизни, но не может насытиться, пока не будет развязан некий узел. Однако психе уже готова освободиться от прежней стесняющей истории. Он способен развязать свой узел, при этом понимая, что уже долгое время продолжает карабкаться вверх к самой вершине горы. Психе показывает ему, что вершина уже покорена, и тогда у него получается вприпрыжку, теперь уже не прикладывая усилий, сбежать по склону горы вниз. Ассоциация с крестьянином возвращает его к корням, ведь он родом из аграрного региона. Но теперь уже в тележке нет «груза».

Вся жизнь Гарольда оказалась отмечена отождествлением с нищетой и нехваткой самого необходимого. Ему оставалось либо подчиниться, либо отдаться во власть ненасытной потребности компенсировать прошлое через приобретение. Уже разменяв седьмой десяток, он все же смог перевалить через горный хребет личной истории, научившись принимать свое жизненное путешествие. Да, порой оно заставляло его помучаться, но в то же время открыло не один интересный пункт назначения и дало возможность узнать себе цену, как путешественнику, которому по силам оказалось проделать такой непростой путь. Тогда он впервые смог по достоинству оценить свои корни, без прежнего багажа. И снова хочется спросить: разве можно сознательно выдумать что-то подобное? Однако нечто такое в нас создает подобные сны, призывая сознание согласиться на риск более полного воплощения своего Я.

Второй паттерн, на котором мы можем остановить выбор, реагируя на эмоциональный или материальный дефицит своих ранних лет, – сверхкомпенсация – стремление к власти, богатству, выгодному супружеству, славе или какой-то форме владычества над другими. В этом случае то, чего недостает внутри, мы будем искать во внешнем мире. Комплекс власти, наверное, можно найти в каждом из нас. Он может заставить шагать к вершинам, не особо церемонясь с соперниками, но также привести и к тому, что человек попутно будет выстраивать для себя именно те условия, которые приведут к воссозданию прежнего дефицита. Взглянем хотя бы на жизненный путь Ричарда Никсона. От детства, проведенного в нищете в ничем не примечательном калифорнийском городке Уиттиер, до наивысшего в мире поста его движущим мотивом оставалось желание брать верх над другими. Но затем, когда соперники остались далеко позади, он окружил себя весьма сомнительными личностями, и вместе они привели в движение все те компенсаторные факторы, итогом которых стала его вынужденная отставка. Не случайно он не преминул упомянуть о своей одинокой матери и трудностях былых времен, когда с дрожью в голосе произносил прощальную речь в Восточной комнате Белого Дома. В другую эпоху Никсон, пожалуй, мог бы стать персонажем софокловской драмы. Одаренный, целеустремленный до самозабвения, мнительный до одержимости, он взбирается на трон, а затем вынужденно возвращается к своему прежнему незавидному положению, в край забвения.

Комплекс власти можно обнаружить во многих, если не во всех проявлениях человеческих взаимоотношений. Разве мало найдется семей, где один из супругов обслуживает скрытую программу другого, менее зрелого психологически? Еще один, пожалуй, самый печальный и наиболее деструктивный пример властных стратегий – те, которые пускает в ход самовлюбленный нарцисс. Нарциссы стараются изо всех сил, чтобы их внутреннее убожество не стало очевидным другим людям. Они могут бахвалиться, превозносить себя и принижать других или же сникать при малейшем намеке на отвержение и критику, внушая другим вину за боль, якобы причиненную им. Все эти типы поведения создаются с целью отвлечь от той непреложной истины, что чувство Я нарцисса зиждется на пустоте и происходит от недостатка внимания в ранние детские годы или недостаточного отражения. Впрочем, воля к власти у нарциссической личности – это нечто действительно страшное. Их психологическое давление на своих детей может натворить немалых бед, чему обычно способствует уступчивая позиция супруга или супруги. На рабочем месте с начальником-нарциссом подчиненным ничего не остается, как подчиняться и угождать. В известной песенке Пёрл Бейли есть такая строка: «Ты о себе большого мнения, а приглядеться – полный ноль». Но их жизнь уходит на то, чтобы обмануть вас, да и самих себя, и заставить поверить, что они представляют собой нечто особенное. Если же нарцисс в чем-то подведет вас или разочарует, то, учитывая ущербность силы их Эго, в любом случае вы будете виноваты. Они же, как всегда, ни за что не отвечают.

Я повидал немало взрослых детей, разрывавшихся в конфликте между давлением со стороны родителей, которые настаивали на браке с тем, кто усилил бы нарциссизм родителей, и желанием сделать выбор спутника жизни самому. Проще всего сказать (ведь это и в самом деле так), что человек, не способный на такой важный выбор, вообще не готов к созданию семьи. Эта прописная истина находится в противоречии с тем фактом, что такому человеку довелось детские годы провести в нарциссическом энергетическом поле. Корневое послание этого поля было следующим: твое спокойствие и благополучие прямо пропорционально угодливости неадекватному родителю. Как следствие, возможность уже в настоящем свободно выбирать нередко вызывает обезоруживающую/блокирующую тревогу у взрослого ребенка. (Раз уж даже Библия говорит, что наилучший вариант для брака – оставить отца и мать, значит, решение этой дилеммы во все времена было затруднительным.) Как правило, такие взрослые дети или сбегают из дому и связывают свою судьбу с любимым человеком, и страдают потом от вины и утраты родительского одобрения, или уступают желанию родителей и живут в браке, полном депрессии и гнева. Кое-кто даже мечтает о том моменте, когда их родитель умрет, – так сильна внутренняя тревога. Вред, наносимый нарциссическими родителями, просто огромен. Как правило, он потом отражается на внуках, которым передается это давление, причинившее столько несчастий родителям.

Третий и чаще всего встречающийся реактивный паттерн переживания этого дефицита выражается в тревожной, обсессивной потребности искать одобрения других. Этот паттерн проявляется, к примеру, в так называемой безнадежной любви. Такие страдальцы вечно жалуются, что их постоянно бросают, как правило, в результате того, что они сами дают «зеленый свет» скрытой программе удовлетворения своих потребностей за счет другого, тем самым отталкивая от себя любимого человека. Как ни парадоксально, такие люди довольно часто притягиваются к таким же ущербным личностям, находя утешение пусть и в несчастье, но зато привычном и хорошо знакомом. Мы по обыкновению получаем то, чего бессознательно ожидаем, и порой даже способны проделать немалый путь, чтобы получить желаемое. Вот почему более широкое сознание так критически важно для исцеления и для новых жизненных перспектив.

Любой психотерапевт подтвердит, как много клиентов обращается с жалобами на незаладившиеся взаимоотношения. Порядочных мужчин, уверены они, на свете больше не осталось, а что касается женщин, то у них только одно на уме. Такие люди знакомятся, создают семью и немедля начинают «наезжать» на партнера, постоянно требуя одобрения и поддержки. Со временем семейная жизнь просто надоедает, поскольку, как выясняется, супругу оказывается не по силам заполнять их обширную внутреннюю пустоту. Такие люди быстро подмечают любой недостаток в супруге и безжалостно критикуют его за то, что он не участвует в их отношениях. Даже в нормальных семьях время от времени возникает подобного рода разочарование. У каждого есть своя жизненная потребность в самореализации, которую не в состоянии осуществить ни один другой человек. Более зрелая личность воспринимает это несовершенство жизни как ее характерную черту, но уж совсем не как недостаток спутника жизни. Но у людей, личностная история которых особенно заряжена недостаточностью, такая трудноизлечимая психологическая травма выходит за рамки сознательного. Как следствие, они попадают в заколдованный круг вечного разочарования, досады и неудовлетворенности и желания поскорей броситься на поиск в новом направлении с надеждой на лучший результат с «магическим другим», который, несомненно, уже ждет за ближайшим поворотом.

Сьюзен – школьная учительница, всегда активная и жизнерадостная, постоянно окружена учениками, которые буквально влюблены в нее… а еще сидит на кокаине и каждые выходные отправляется на поиски нового сексуального партнера. Все как один множество ее талантов брошены на то, чтобы развлекать других. Ей же самой остается лишь острая тоска. Дочь двух нарциссических родителей, Сьюзен еще с раннего возраста поняла, что ей нечего рассчитывать на родительское внимание или поощрение своих успехов. Поначалу идеализируя каждого нового бой-френда, она быстро начинает презирать его, ведь никто из них даже отчасти не способен соответствовать необъятности ее эмоциональных нужд. Ее архаический эмоциональный дефицит кажется просто всепоглощающим. И точно так же она переходит от одного психотерапевта к другому: «Вот вы-то меня понимаете! – уже на первой встрече спешит излить свои чувства Сьюзен. – Не то, что тот, мой прежний». Но скоро выясняется, что на волшебную палочку надеяться не стоит, что травма будет повсюду сопровождать ее, и только она, и никто другой, в состоянии ответственно проработать эту травму и заполнить душевную пустоту. И тогда Сьюзен быстренько устремляется к следующему консультанту. Дружков, правда, она меняет в два раза быстрее, чем психотерапевтов, но динамика здесь одна и та же – на «другого», от которого она зависела в детские годы, теперь возлагается неподъемная ноша ответственности за эмоциональное благополучие. Однако не бывает отношений настолько близких, чтобы выдержать такую напряженную программу. Тем, кому небезразлична судьба Сьюзен, остается лишь переживать, как ее трагическая драма с каждым разом повторяется снова и снова. Предопределение господствует над судьбой, история диктует будущее – то, что Фрейд называл «компульсивным повторением», продолжает играть главенствующую роль в ее жизни. Печально, что эта внутренняя опустошенность никак не дает Сьюзен усвоить те проблески понимания сути своей проблемы, которые все же приходят к ней на психотерапевтических сеансах. Как следствие, все в ее судьбе остается по-прежнему.

В придачу ко всему в обстановке эмоционального дефицита можно наблюдать и психосоматическую обусловленность зависимого поведения. Пример Сьюзен показывает, что большинство аддиктивных надежд в полную силу разворачиваются именно в близких отношениях, поскольку близость может предложить куда больше и на бессознательном уровне куда значительней реактивировать первоначальную родительскую динамику. Но эмоциональный голод близости нередко направляется и в другое русло. Пище, к примеру, чаще всего достаются проекции того, что понимается как потеря и приобретение. Здесь не может быть двух мнений: мы должны питаться каждый день, и никто не станет спорить с тем, что без полноценного питания нечего рассчитывать на полноценную работу организма. Однако эмоциональный груз, возлагаемый на еду, – это нечто совсем другое. Ни в одной стране мира ожирение не стало такой проблемой, как в Соединенных Штатах. И дело не только в том, что еды у нас с избытком и она более чем доступна. Факт массовости ожирения указывает на нечто гораздо более глубокое: среди изобилия психологический голод ничуть не стихает. Сьюзен голодает при всем том, что ее постоянно окружают те, кому она по-настоящему небезразлична. Неудивительно, что в ранней юности она страдала булимией. Прочие поведенческие паттерны: работа, стремление к власти ради самоутверждения, обсессивно-компульсивные повторения, даже личностные ритуалы, вроде компульсивной молитвы, привязанность к теленовостям или судорожное переключение телеканалов – все они представляют собой аддиктивные стратегии, призванные заполнить внутреннюю пустоту.

Почти у каждого есть тот или иной аддиктивный паттерн. Любая рефлективная реакция на стресс и тревогу, сознательная или нет, – это форма зависимости. И, конечно же, основной мотив любого зависимого поведения – притупить боль, по возможности не чувствовать того, что уже чувствуешь. Чтобы справиться с тиранией зависимости, надо пройти через боль, защитой от которой является аддиктивная привычка. Стоит ли удивляться в таком случае, что аддиктивные паттерны – эта непрочная, ненадежная защита от психологических травм раннего возраста – оказываются так живучи и трудноискоренимы.

* * *

Не помешает запомнить, что каждый из этих шести паттернов, представляющих собой реакцию на переполнение и недостаточность, можно найти в каждом из нас, пусть не всегда явно и с различной степенью автономности. Каждый из них в свой черед нередко вызывается различными внешними стимулами. Возможно, на каком-то этапе жизни они проявлялись отчетливей, чем теперь, но, как и прежде, лежат под самой поверхностью нашей сознательной жизни.

Находимся ли мы в стрессовой ситуации или просто устали – всякий раз, когда сознательный контроль ослабевает, старые паттерны становятся особенно склонны к реактивации. (Если читатель на примерах из собственной жизни не может увидеть то множество вариантов, в которых проявляется каждая из этих шести адаптаций к могуществу внешнего мира, значит, он попал в «серую зону». Рано или поздно эта нечувствительность дает о себе знать во внешней жизни.)

И дело не только в том, что все шесть паттернов можно обнаружить на различных стадиях нашей эмоциональной истории. Скорее всего, одна или более из числа этих стратегий и сейчас направляет наше поведение в повседневной жизни. К примеру, мы принадлежим к тем хорошим людям, которые всегда готовы прийти на выручку, а в «награду» за эту стратегию получить еще одно общественное поручение. Но что психе скажет в ответ на это непрекращающееся насилие в виде бесконечных просьб сделать то-то и то-то? Мало того, что на нас оказывают давление, мы покорно уступаем этому давлению! Или, возможно, чья-то жизнь оказалась в ловушке стремления к власти или внешнему признанию. Но, когда желаемое достигнуто, с особой остротой начинает ощущаться пустота и отсутствие по-настоящему надежных ценностей. И кто только из нас не пытался спрятаться от жизни в надежде, что удастся избежать призыва к росту и развитию, оставаясь в своем безопасном, но маленьком мирке? Но наша душа прекрасно знает, что в этом мире ее интересы являются разменной монетой.

Это сказано не для того, чтобы осуждать стратегии, которые мы успели выработать, хотя все равно на нас лежит ответственность за их последствия и для нас, и для других, особенно во второй половине жизни. Каждый неизбежно склонен к излишним обобщениям, ведь все, что некогда принесло мощные переживания, усваивается, по-своему интерпретируется и наделяется определенным статусом. И тогда динамика раннего окружения, доставшегося волей судьбы, будет воссоздаваться снова и снова. Как можно пояснить наши паттерны, самоуничижительное поведение, ощущение, что мы продолжаем «бежать по кругу», иначе как работой этих бессознательных программ, этих архаических излишних обобщений? Редко когда бывает так, что мы безраздельно присутствуем в настоящем моменте, в этой вечно новой реальности, не испытывая вторжений со стороны прошлого. Тот, кто отрицает силу и навязчивость истории, живет бессознательно и продолжает спать в «неприбранной постели памяти». Ну, а смиренное признание этого факта открывает дверь для возможности подлинных перемен.

В конце концов эти адаптивные стратегии были выработаны опытным путем, чтобы помочь нам выжить. Без них, возможно, у нас не получилось бы выбраться из детства. Но готовы ли мы и дальше оставаться в полной власти этих приобретенных рефлексов, – теперь, когда уже известно, что они собой представляют? Согласны ли мы отказаться от права на взрослую жизнь лишь по той причине, что сохранили архаическое детское видение себя и мира, которое нужно оберегать изо всех сил? О чем речь – давайте, оберегайте этого ребенка, как и положено, только не давайте ему распоряжаться вашей взрослой жизнью. Помните, что место происхождения всех этих паттернов – это: 1) травматическое прошлое, 2) бессильный мир детства и 3) привязанность к узкому спектру вариантов выбора и ценностей этого мира. Вполне понятно, что в свое время имело смысл усвоить эти ценности, роли и сценарии как рефлективный способ вести предсказуемую, безопасную жизнь. Но теперь они лишь приковывают нас к железному колесу повторения. Не стоит осуждать эту историю: она такова, какая есть, какой и следовало ей быть, однако не отказывайте себе и в возможности настоящего. Изучайте рефлективные паттерны, подмечайте, где и как они проявляются, что приводит их в движение, какой ущерб они приносят вам или другим людям. И заново открывайте для себя, что взрослый в силах совладать с куда большим, чем ребенок. Тирания прошлого никогда не бывает столь сильной, как в момент, когда мы забываем, что прошлое не мертво, как однажды высказался Фолкнер, оно даже не прошлое. Забывая о присутствии прошлого, мы и дальше будем сидеть взаперти в той самой темнице бессознательного, о которой говорил Шекспир.

Задавая вопрос «Как получилось, что я стал тем, кем стал?», значительную часть ответа стоит искать в сознательном воздействии семьи и условий, которые окружали нас в детстве. Но несравненно большая часть жизни управляется тем, что идет из глубин, теми мощными паттернами, которые мы переняли и усвоили, чтобы выстоять в этом непростом мире взрослых. Да, они действительно помогли нам выжить, эти инструменты адаптации, и мы благодарны им за это, однако их автономия мешает разглядеть обессиливающее влияние прошлого и его постоянное возвращение. Ничего не остается, как оставить прошлое прошлому и выдержать тревогу, которая всегда была и остается спутником выхода за пределы предсказуемо безопасного прошлого.

Невозможна никакая свобода, никакой подлинный выбор там, где недостает сознания. Парадоксально, но сознательность обыкновенно приходит с опытом страдания; ну, а бегство от страдания и есть та причина, почему мы нередко предпочитаем оставаться в тесных, но таких привычных старых башмаках. Но голос психе никогда не умолкает, и страдание – первая из подсказок, что нечто взывает к нашему вниманию, ища исцеления.